Нацуо Кирино

Нежные щечки

Август 1994 г.

Унесенная призраками

ЗАГАДКА ОСТАЕТСЯ НЕРАЗГАДАННОЙ. ИСЧЕЗНОВЕНИЕ ЮКИ МОРИВАКИ

Утром одиннадцатого августа на пульт экстренной полицейской службы «110» поступило сообщение о том, что из дома, принадлежащего Ёхэю Исияме, в дачном поселке Идзумикё, расположенном у озера Сикоцу в окрестностях города Титосэ, ушла на прогулку и бесследно исчезла пятилетняя дошкольница Юка Мориваки, старшая дочь господина Митихиро Мориваки, сорока четырех лет, владельца компании по производству печатных форм. Поиски ребенка, продолжающиеся к настоящему моменту уже неделю, никаких результатов не принесли. Постоянно проживающий в Токио господин Мориваки проводил на даче своего друга, господина Исиямы, летний отпуск.

Дачный поселок Идзумикё располагается на высоте пятисот метров над уровнем моря. Исходя из соображений, что малолетний ребенок не мог далеко уйти от дома, расположенного в гористой местности, радиус поиска решено было ограничить двумя километрами. Поисковая группа с пятью полицейскими собаками обследовала лесной массив. Были опрошены владельцы близлежащих дач.

Особое беспокойство вызывало то обстоятельство, что, даже если девочка просто заблудилась, выжить пятилетнему ребенку без пропитания в течение нескольких дней в лесу, где температура летом опускается ниже десяти градусов, практически невозможно. По мнению вовлеченных в поиски людей, ситуация была безнадежной. Местные жители судачили, что ребенок мог стать жертвой извращенца или же попал под колеса автомобиля, и водитель решил скрыть следы преступления.

Сотрудники полицейского отделения Энивы выдвигали следующие возражения: «Первое. Дом господина Исиямы находится ближе других дач к вершине горы, и посторонние туда практически никогда не заходят. Второе. В момент исчезновения ребенка мимо офиса поселковой администрации, расположенного у подножия горы, посторонние машины не проезжали. Третье. Владельцы близлежащих дач подозрительных личностей в окрестностях не заметили. Четвертое. Следов автомобильной аварии не обнаружено. Из всего вышеперечисленного был сделан вывод, что авария или похищение представляются маловероятными».

Глава 1

Последний рейс

1

У Исиямы на ноге с детства остался глубокий коричневатый шрам от колючей проволоки. Он тогда споткнулся и упал. Удар пришелся на переднюю область голени. Острие проволоки вонзилось так глубоко, что ему с трудом удалось вытащить его из ноги. Касуми любила нежно поглаживать шрам, приговаривая: «Бедненький, представляю, как тебе было больно!» «Наверное, не удержался, расплакался у всех на глазах? Или храбрился, чтобы никто из друзей не догадался, как тебе больно? Полюбив мужчину, пытаешься представить, каким он был в том или ином возрасте, как вел себя в той или иной ситуации. Как бы мне хотелось встретить его тогда, в детстве, и защитить, как родное дитя», — размышляла про себя Касуми.

А вот Исияме Касуми была интересна только в настоящем. «Я люблю тебя такой, какая ты есть сейчас», — говорил он. Касуми не переставала недоумевать по этому поводу: «Может, ему не хотелось бы встречаться с той Касуми, какой я была до нашей встречи? А может, он не хочет знать, как я стала такой, какой стала? Возможно, он догадывается, что в глубине души я сама не принимаю себя ту, прошлую, или, скорее, не принимаю свое прошлое? Может, любовь бывает и такой?» Когда Касуми чего-то не понимала, она начинала допытываться.

А почему ты не хотел бы встретиться со мной прошлой?

— Потому что люблю тебя такой, какая ты сейчас, — все время одинаково отвечал Исияма.

— А ты не думаешь, что в прошлом я была такой же, как сейчас?

— Не думаю. Когда ты была моложе, я не находил тебя привлекательной.

— Да нет же! Я говорю про еще раньше, до того, как мы встретились.

— Разве это не одно и то же?

— Ну ладно, а сейчас почему любишь?

— Потому что хорошо тебя знаю.

Касуми злилась, не получая ответ на свой вопрос.

— А вот если бы ты узнал меня получше тогда, в прошлом, ты бы меня, может, тоже полюбил, как сейчас? — не унималась Касуми, хотя знала, что это неправда.

Они познакомились больше десяти лет назад на работе. Тогда она и подумать не могла, что когда-нибудь их отношения зайдут так далеко. Еще совсем недавно она понятия не имела об этом шраме на ноге Исиямы. Возможно, им еще многое предстояло узнать друг о друге. А шрамов, о которых понятия не имел Исияма, у Касуми было более чем достаточно.

Касуми легонько прикоснулась губами к шраму. Исияма отдернул ногу, будто ему было щекотно, и обеими руками притянул Касуми к себе. От прикосновения накрахмаленного постельного белья спине стало жарко. Его начинающее обрастать жирком тело еще не потеряло своей упругости. Зажатая в его объятиях, она чувствовала себя завернутой в это тело. Касуми нравилось это ощущение. Между тем приближалось время расставания. С откровенным сожалением и смутным чувством вины Касуми произнесла:

— Мне пора.

Она уткнулась лицом ему в грудь, и от этого ее обычно звонкий голос прозвучал глухо. Исияма слегка пошевелился.

— Я знаю. — (Ей показалось, что его низкий голос доносится прямо из груди.)

— Когда увидимся в следующий раз?

Исияма молчал. Его молчание казалось ей вечностью. Она боялась одного: что когда-то следующего раза не будет.

— Я решил купить дачу.

Почему именно сейчас он заговорил с ней об этом? Касуми оторвала щеку от его груди. Свет от маленькой лампочки окрашивал половину белого потолка в оранжеватый цвет. С потолка она медленно перевела взгляд на еще замутненную от пара стеклянную дверь ванной. Время от времени за дверью раздавалось бульканье поды — не иначе как пробка неплотно закрывала сливное отверстие ванны. Все эти малюсенькие комнатенки были угнетающе печальными. Их миром была кровать. Над головой у них не было неба, они никогда не видели, что там, за окном, за тяжелыми пожелтевшими шторами. Касуми вдруг заметила, что Исияма пристально смотрит на нее.

— Ты куда смотришь? — спросил он.

— На потолок.

— Почему не на меня? — попытался перевести на себя ее внимание Исияма.

— А с чего это ты заговорил про дачу?

Там мы смогли бы с тобой спокойно встречаться.

В черной радужке его глаз ничего не отражалось. Касуми пыталась понять, что за всем этим стоит.

Где же ты собрался покупать дачу?

На Хоккайдо, рядом с Сикоду. Там рек много, можно рыбачить.

— Ой, так далеко! Туда же так просто не доберешься.

Исияма слегка отстранил Касуми, потянулся за сигаретой. Закурил, будто вместе с табачным дымом хотел выдохнуть тяжесть, лежащую на душе.

Так в том-то и дело. Далеко от моей жены и твоего Мориваки.

Касуми вздохнула. Как же далеко все зашло! На душе было радостно. Это из-за нее, из-за Касуми, Исияма хочет купить дом! Их отношения начались неожиданно. Они то сходились, то отдалялись. Так прошло больше двух лет. А теперь вот как все обернулось: только и хочется, что сжать друг друга в объятиях и не разжимать их. Никогда. Ей показалось, что решением купить дом они будто отрезали все пути к отступлению. Назад дороги нет. Касуми почувствовала смутное беспокойство.

— Удастся ли?

— Что?

— Рискованная это затея.

Исияма крепко сжал Касуми за предплечье, будто пытаясь унять дрожь в ее душе.

— Я хочу видеться с тобой чаще.

— Я тоже, — прошептала она.

— Ведь твои родители живут на Хоккайдо. Ты сможешь под этим предлогом иногда ездить туда. А я буду ездить на рыбалку. Что скажешь?

— Да, пожалуй.

Она предпочла отвернуться, чтобы Исияма не смог прочитать смущение на ее лице. Действительно, Касуми родилась на Хоккайдо. Об этом она как-то упоминала. Когда ей было восемнадцать, Касуми покинула деревню, где жила вместе с родителями. Она больше никогда не возвращалась туда и не поддерживала ни с кем связь. Вряд ли Исияма, выросший в Токио в обеспеченной семье, смог бы понять ее поступок, даже если бы она и попыталась объяснить. Еще один изгиб ее души, неизвестный Исияме. Ему никогда не приходилось принимать решения, подобные тем, что принимала она. Иногда Касуми казалось, что именно поэтому она сильнее его.

Неожиданно перед ее взором предстало пепельно-серое море, таким, каким она видела его со школьного двора, неровно поросшего травой.

В преддверии зимы море штормило. Слева — мы с Офую. Вправо уходила прямая береговая линия, тянущаяся до городишки Вакканай. Желтый песок с примесью мелкой гальки. Откуда море приносило ее? Поднимешь такой камешек, а он рассыпается у тебя в руках, как слежавшийся песок. В детстве у нее не было друзей, разве что бродячие собаки. Она развлекалась тем, что собирала камешки — у нее в руках они распадались на песчинки. Еще ребенком она думала, что если вот так и суждено ей провести жизнь, глядя на это море, то уж лучше умереть прямо сейчас.

Здание средней школы располагалось на округлом холме. Посторонние туда никогда не заходили. На футбольном поле у ворот собирались стаи птиц. Они и не думали разлетаться, даже когда ученики пытались их спугнуть, а лишь со щебетом разбегались по школьному двору, искусно лавируя и подпрыгивая. Золотарник колыхался от прикосновения морского бриза. Низко над головой нависали плотные облака. За старым зданием двухэтажной школы на вершине холма находилось кладбище животных. Иногда мимо проезжали легковушки с саппоровскими номерами. Там, на кладбище, откуда открывался вид на заброшенный пустырь, кремировали и хоронили собак и кошек. Может, оттого, что кладбище появилось не так давно, гранитные могильные камни были редко рассеяны по его территории. Глубоко воткнутые в землю сбоку от могилок красные и розовые вертушки из целлулоида, треща, бешено вращались на ветру.

Одноклассники проносились мимо Касуми на своих велосипедах, и никто никогда не окликал ее. Она всегда возвращалась домой в одиночестве. Холодный ветер с моря трепал подол ее темно-синего плаща.

Касуми была не такой, как все. Она выглядела по-другому Плащ, который ей достался от двоюродной младшей сестры, был как у всех. Но вот длина… Она сама укоротила плащ, впрочем, как и юбку школьной формы. На шее — шарф в сине-зеленую шотландскую клетку, повязанный узлом, подсмотренным в каком-то журнале. Стриглась она сама: каре с длинной прямой челкой, по бокам самодельные заколки из старых ленточек. Вместо школьного ранца старая дедовская сумка через плечо. Ее выдумка и старания выглядеть модной оставались незамеченными окружающими. Зайти по пути домой было некуда — ни одного магазина с дешевыми сладостями и другой мелочовкой, ни фастфуда. Медленно спустишься по хорошо утрамбованной дороге с вершины отлогого холма, пересечешь шоссе, и вот он дом, где живет Касуми. Маленькая точка на абсолютно пустынном побережье — забегаловка «Кирайсо». Единственная закусочная в деревне была ее домом. Когда наступало короткое лето и начинался туристический сезон, отдыхающие могли перекусить здесь и воспользоваться туалетом. Когда приходила зима с ее вьюгами, «Кирайсо» превращалась в трактир для местных жителей.

По правде говоря, Касуми даже нравилось, что в доме часто собирались незнакомые люди. Но она старалась держаться подальше от трактира, чтобы не видеть вечно унылое лицо матери, варящей лапшу или поливающей домбури[1] сладковатой подливой, и хмурую физиономию отца, неизменно подсчитывающего деньги на кассе. Попасть к себе в комнату на втором этаже она могла, только пройдя через трактир, поэтому каждый день, прежде чем открыть раздвижную решетчатую дверь, она пыталась представить, кто сегодня заглянул в трактир. Если посетители оказывались ей незнакомы, то по пути на второй этаж она усаживалась на ступеньке и прислушивалась к беседе за столом. Там же она делала домашнее задание, подкрепляясь всякой всячиной. Если же это был деревенский завсегдатай, зашедший выпить с ее отцом и обменяться местными сплетнями, то она уходила к себе. Касуми не любила слушать гадости о старших братьях и сестрах своих одноклассников. Как чья-то там дочь от кого-то там залетела и где сделала аборт или как чей-то там сын загремел в тюрьму. Она была уверена, что когда-нибудь так же будут сплетничать про нее. Ей казалось, что жизнь взрослых в деревне пустая и никчемная, что они только и ждут, когда подрастут их дети и выкинут что-нибудь этакое, о чем потом можно будет посудачить.

Однажды у дома она увидела красную машину иностранной марки с саппоровскими номерами. У Касуми появилось предчувствие, что происходит что-то особенное. Когда она с грохотом открыла раздвижную дверь, из комнаты с татами для посетителей до нее донесся звук включенного телевизора. Голос ведущего разносился по всему дому. Отец был в прекрасном расположении духа: он то присаживался на стул, то вскакивал, чтобы заменить гостю пепельницу. На татами, спиной к окну, потягивая пиво, сидел молодой человек. Рядом с мужчиной, время от времени наполняя его бокал, скромно сидела ярко накрашенная девица — по моде подведенные густые брови, на губах алая помада. В остальном же, кроме, пожалуй, молодости, в ее облике не было ничего примечательного. Полные ноги, выглядывающие из-под розовой короткой юбки, напоминали формой и цветом дайкон[2] и выглядели отталкивающе. Касуми непроизвольно отвела взгляд. Отца же вид гостьи нисколько не смущал, физиономия его сияла от радости.

Мать, как всегда с недовольным выражением лица, что-то сосредоточенно шинковала на кухне. Похоже, она не заметила возвращения дочери. В глубине души Касуми презирала мать, ей казалось, что та где-то по пути растеряла свою жизнь. Отец, видимо, ждал возвращения Касуми, он обернулся и радостно воскликнул:

— А вот и моя дочка!

— Да она у вас красавица! Совсем на вас не похожа.

Касуми краем глаза заметила во взгляде молодого человека вспыхнувший интерес.

— Дочка, поздоровайся с гостями.

Касуми еле заметно кивнула.

Мужчина, рассмеявшись, помахал ей рукой. Одет он был в черный костюм с красным галстуком. «Что за безвкусица! Костюм с атласным блеском и эта химия “под барашка”», — подумала Касуми. Правда, взгляд у него был веселым и живым, как у молодого рыбака-щеголя. Девица рассматривала Касуми с безразличным лицом. Касуми взбежала по лестнице к себе в комнату, скинула школьную форму и натянула джинсы, затем села на лестнице, подперев щеки руками, и стала прислушиваться к разговору за столом. Молодой человек низким голосом рассказывал отцу подноготную о заключении какого-то удачного контракта. «Я даже и не ожидал, но эти учителя, они совсем не прочь пройтись по женщинам. И начинает этот извращенец перед каким-нибудь страшилищем лебезить, ему так даже легче», — говорил он, видимо тыкая пальцем в девицу. Отец смеялся незнакомым Касуми вульгарным смехом. Гость перешел на сакэ — в нос ударил резкий запах теплого алкоголя, смешанный с ароматом жареного сушеного кальмара. Касуми открыла учебник по английскому и стала переводить текст, заглядывая в словарь, когда встречались незнакомые слова.

— Эй, сестренка! — раздался где-то совсем рядом голос.

Касуми в удивлении захлопнула словарь и подняла глаза. Мужчина стоял несколькими ступеньками ниже.

— Это ты что же, так занимаешься?

— Да.

Прямо рядом с лестницей на первом этаже находился туалет, которым пользовались и гости трактира, и домочадцы. По всей видимости, парень решил сходить в туалет и заметил сидящую на лестнице Касуми. Касуми вскочила и бросилась наверх, но парень успел схватить ее за запястье. Рука у него была горячей.

— Ты, сестренка, кем хочешь стать?

— Дизайнером.

— Одежды?

— Нет, графическим дизайнером.

— Хм, вот оно как. А ты ведь единственный ребенок в семье?

— Да.

Парень ухмыльнулся с пониманием, как сообщник. Внизу отец о чем-то любезничал с девицей, та в ответ отмалчивалась. Парень на секунду оглянулся, а потом, повернувшись к Касуми, прошептал:

— Когда захочешь отсюда удрать, дай мне знать. Я тебе денег подкину, да и сбежать помогу. Не бойся, я тебе плохого не сделаю.

— Правда?

Касуми посмотрела мужчине в глаза. Было видно, что тот немного пьян, но явно не шутит. Он кивнул с серьезным лицом.

— Уж я-то тебя хорошо понимаю.

Мужчина достал из кармана и вложил Касуми в ладонь визитку. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять: визитка, отпечатанная на японской бумаге ручной работы, — из дорогих. Увидев реакцию Касуми, мужчина засмеялся явно с облегчением и, сбежав по лестнице, направился в туалет. Выйдя из туалета и даже не взглянув в ее сторону, он окликнул свою спутницу:

— Нам пора, поехали. Я выпил, может, сядешь за руль?

— Ну конечно, сейчас! — впервые за весь вечер каким-то фальшивым голосом вскрикнула девица.

Парочка расхохоталась, заплатила по счету и укатила. Касуми вернулась в свою комнату, достала визитку и положила ее на стол. Фамилия мужчины была Фуруути, он владел строительной компанией в северной части Саппоро. Касуми спрятала визитку в кошелек. Она никогда так и не позвонила ему, никогда ни о чем его не попросила. Тем не менее именно эта встреча стала поворотным моментом, когда в ее голове окончательно сформировалось «решение».

Ты о чем думаешь? Что по поводу моей идеи? — Исияма нежно прикоснулся ладонями к ее щекам.

— Я очень рада.

Несмотря на такой ответ, ее пугало, что по стечению обстоятельств дача, где они смогут видеться, будет находиться поблизости от родительского дома, из которого она сбежала много лет назад. Касуми показалось, что насколько сильной была ее радость, настолько же глубоким было чувство ее вины.

— Ну так что? — еще раз спросил Исияма. — Если ты согласна, я завтра же подпишу договор.

— Я правда рада. Только, возможно, я не смогу прямо сейчас поехать. И дома дел много, да и дети еще маленькие. Так далеко я вряд ли смогу поехать в ближайшее время.

— Вот как. Ну, тогда давай поступим так. Этим летом приезжайте всей семьей, — предложил Исияма, стараясь скрыть разочарование. — Приезжай вместе с Юкой и Рисой. Я тоже возьму семью с собой — вот и решение всех проблем. Я сам позвоню Митихиро и приглашу вас.

— Тебе он отказать не сможет, это точно.

Исияма промолчал в ответ. Муж Касуми, Митихиро Мориваки, владел маленькой фирмой «Мориваки-сэй-хан», изготавливающей печатные формы. Исияма же занимался графическим дизайном в крупном рекламном агентстве. Он всегда высоко отзывался о работе Митихиро, когда дело доходило до заказа печатных клише. По рекомендации Исиямы фирма Митихиро часто получала заказы от агентства. Исияма был постоянным заказчиком и хорошим приятелем Митихиро, а Касуми работала директором-распорядителем на фирме мужа.

— С Норико я тоже поговорю.

— А она ни о чем не догадается?

— Да нет, она на тебя не подумает.

В памяти Касуми всплыло красивое, с большим, открытым лбом лицо Норико. Они виделись лишь несколько раз. Жена Исиямы была полной противоположностью Касуми. Касуми знала, что Исияма с женой одногодки, им было по сорок, Норико тоже занималась дизайном. Оба выросли в одной среде. Жена Исиямы была уравновешенной, никогда не совершающей ошибок, безупречной и утонченной женщиной. На фоне изысканной Норико Касуми чувствовала себя ужасной деревенщиной. Ее раздражало, что ни она сама, ни ее муж Митихиро не были интересны Норико. Может, они были для нее просто подрядчиками и она их ни во что не ставила. Узнай Норико про близкие отношения, связывающие Касуми и Исияму, для нее это стало бы настоящим ударом. Гонору бы у нее точно поубавилось. Но она ничего и заподозрить не могла, будучи уверенной, что Касуми не соответствует критериям ее мужа. Касуми помрачнела. Порой ее охватывало острое желание рассказать обо всем Норико, несмотря на то что такое признание грозило уничтожить ее саму. Лишь то, что после такой откровенности она не сможет больше видеться с Исиямой, ее сдерживало. Но возможно, на то была и другая причина. Чувство собственного превосходства, та сила, которой обладала она и которой не было у Исиямы, мешали ей пойти на такой шаг.

Касуми познакомилась с Исиямой почти сразу после того, как пришла работать в «Мориваки-сэйхан». После окончания школы дизайна она потратила некоторое время на поиски работы по специальности, но ничего стоящего не подворачивалось. Время от времени Касуми подрабатывала то тут то там и в конце концов устроилась в компанию Митихиро, состоящую всего из четырех сотрудников. В основном приходилось заниматься фотонабором и изготовлением печатных форм. Освоившись с рабочими обязанностями, Касуми надеялась свободное время посвятить дальнейшему изучению дизайна, но, чтобы управиться со всеми заказами, приходилось работать сверхурочно, так что об учебе пришлось забыть. Сверхурочные часы в компании не оплачивались, да и сама зарплата была невелика. Без всякой поддержки со стороны родителей Касуми только-только хватало на жизнь, и ее желание заниматься заметно поослабло. Ну, значит, так тому и быть. На тот момент главным для Касуми было самостоятельно выжить в Токио. По выходным она стала подрабатывать в маленьком баре недалеко от дома. Этих денег впритык хватало на одежду и мелкие развлечения вроде кино. Исияма начал делать заказы в компании Мориваки еще за несколько лет до появления в ней Касуми. Он часто сам приходил в «Мориваки-сэйхан», чтобы дать указания. Исияма, стоя с серьезным видом рядом с рабочим местом Митихиро, любил приговаривать, наблюдая за четкими движениями рейсфедера в руках приятеля: «Большие компании делают эту работу грубо, а ты, Митихиро, прямо мастер!» От одного только появления Исиямы в накинутой светлой куртке на плечах по унылой и тесной мастерской будто проносился свежий ветер. Вместе с этим самым ветром к Касуми пришло понимание того, что где-то есть другой, незнакомый ей мир. Мир очарования и возможностей, порожденный роскошью и излишеством. Для нее, которой побег из деревни стоил большого труда, стало настоящим открытием, что есть люди с другой, отличной от ее, стартовой точкой. Исияма, старше ее лишь на шесть лет, был человеком, мир которого уже устоялся. Касуми он был неинтересен.

— Когда мы с тобой только познакомились, у тебя все время был какой-то отсутствующий вид.

— У меня было неважно с деньгами. Я все время чувствовала себя уставшей.

— При этом вела ты себя очень непринужденно.

— Молодая была. Бедная, но счастливая оттого, что свободная.

Исияма кивнул.

— А помнишь, как-то зимой, в воскресенье, мы столкнулись на «Синдзюку». Вроде бы ты ходила за покупками. Ты мне тогда показалась такой милой, что я и решил пригласить тебя перекусить, но разговор у нас что-то не заладился.

Касуми помнила тот вечер, помнила запах выхлопных газов автомобилей и шершавый бумажный пакет с обновкой. Исияма неожиданно вырос перед ней в подземном переходе книжного магазина «Кинокуния»[3]. В тот день настроение у нее, надо признаться, было не самым приподнятым. Она пошла с приятельницей по магазинам, и произошло нечто, что изрядно подпортило ей настроение. На подруге было небесно-голубого цвета пальто грубоватого мужского покроя, полы которого почти волочились по земле. Увидев недоуменный взгляд Касуми, подруга рассмеялась.

— Да тут неожиданно нагрянул отец с Окинавы. В Токио он никогда не был, ну и приехал в этом чудном пальтеце. — (Отец подруги работал водителем такси в Наха[4].) — «Как бы ни было в Токио холодно, второго такого цвета пальто во всем городе не сыщешь», — посмеялась я, а он, когда уезжал, сказал, что специально купил голубого цвета, чтобы оставить его мне… Пальто, конечно, то еще, но не отказываться же, если отец отдает. Вечно эти родители что-нибудь да выкинут.

Вроде бы и рассказывала она это с издевкой, но при этом чувствовалось, что подруга довольна. Касуми еще раз посмотрела на пальто. Оно было красивого пронзительно-голубого цвета, точь-в-точь как прозрачное небо в начале осени. Пальто подруге было велико. Касуми некоторое время как завороженная не могла отвести от него глаз. Впервые после приезда в Токио она пожалела о том, что сбежала из дома, бросив семью. Думала, что все это уже в прошлом, так ведь нет, где-то в глубине души таилось сожаление о своем поступке. Касуми рассердилась на себя, но вместе с тем почувствовала себя ужасно одинокой.

Именно в этот момент и появился Исияма. «По магазинам ходила? Похоже, день не прошел зря». Она возненавидела Исияму за его нечуткость, за неспособность уловить настроение другого человека и излишнюю жизнерадостность. Касуми понимала, что ее придирки несправедливы, Исияма просто появился в неподходящий момент, и тем не менее про себя решила, что такому, как Исияма, — человеку, у которого все хорошо, — не дано понять ее запутанных чувств и проблем. Исияма с беззаботным видом поведал ей, что был в кино, и пригласил поесть карри в «Накамурая». Касуми не помнила, о чем они говорили. В памяти остались только чувство дискомфорта, которое она испытывала, и желание побыстрее отвязаться от него. После этой встречи Исияма еще несколько раз приглашал ее поужинать, но Касуми его компания так ни разу и не показалась интересной, возможно, именно из-за той истории с голубым пальто.

— А ты за Мориваки по любви вышла? — не прекращая ласково поглаживать Касуми правой рукой, вдруг без обиняков спросил Исияма. Когда приближалось время расставания, он любил изводить ее подобными вопросами.

— Он мне очень помог, — честно ответила Касуми, осознавая, как нехорошо это звучит по отношению к мужу.

Иногда, когда у Касуми не было мелочи даже на электричку, она доставала запрятанную в кошельке визитку. Уголки ее изрядно обтрепались. Она поднимала трубку телефона, но всегда, сделав над собой усилие, опускала. И так по нескольку раз. Прошло почти десять лет с тех пор, как они встретились. После стольких лет странно было бы просить о помощи малознакомого мужчину, да еще живущего в Саппоро. Да и бизнес у этого Фуруути был сомнительным. Скорее всего, тот приторговывал симпатичными девчонками, и, позвони она сейчас, ей было бы трудно притворяться ничего не понимающей школьницей. Касуми было далеко за двадцать.

Руку помощи протянул Касуми ее работодатель Митихиро. Он был старше ее на десять лет. Вечно склоненный над печатными формами молодой человек мало чем отличался от трех престарелых сотрудников его фирмы. Он молчаливо шел по жизни, довольствуясь работой в крохотной компании. Его будущее, казалось, было расписано на много-много лет вперед. Митихиро гордился своим мастерством. Касуми уважала его, но совершенно не воспринимала как мужчину. Чего нельзя было сказать про Митихиро, так это того, что он был безучастным или нечувствительным.

Однажды, увидев, что Касуми не принесла ничего на обед, он отозвал ее в угол комнаты и тихо поинтересовался:

— Касуми-тян[5] что это ты не обедаешь? Денег не хватает?

— Да нет.

— Если какие проблемы, ты скажи. Я могу тебе авансом выдать зарплату, — смущенно предложил Митихиро. — Только ты это… Может, бросишь работу в баре?

— Это причиняет вам какие-то неудобства?

Нет-нет. Просто я подумал, что тебе физически тяжело работать каждый день.

Митихиро пообещал к тому же компенсировать половину ее арендной платы за жилье. К тому времени, когда между ними случился этот разговор, Касуми проработала в «Мориваки-сэйхан» уже пять лет и даже помогала Митихиро с бухгалтерией. Поэтому Касуми решила, что она стала незаменимым для компании сотрудником и Митихиро просто не хочет, чтобы она уволилась.

— Спасибо. Но может, это не очень справедливо по отношению к другим сотрудникам?

— Об этом не беспокойся.

Почему? — без обиняков спросила Касуми, не удовлетворенная подобным ответом.

Потому что ты мне нравишься, — выпалил Митихиро и тут же потупился, удивившись самому себе, и замолчал.

Касуми, сдерживая сердцебиение, бессмысленным взглядом разглядывала их старый офис: три рабочих стола для сотрудников, два фотонаборных аппарата, старый и новый. Косые лучи послеобеденного солнца мягко освещали помещение, тихонько играло радио, три пожилых сотрудника с серьезным видом корпели на своих рабочих местах. Все было как всегда, размеренно и тихо. Касуми пришла в голову мысль, что это Фуруути предстал перед ней в облике Митихиро. А может, во всем было виновато пальто небесно-голубого цвета? Через полгода Митихиро сделал ей предложение. Касуми подумала и дала согласие. О замужестве она раньше не задумывалась, но почему бы не попробовать, решила она.

Исияма к тому времени уже давно был женат на своей сокурснице Норико. После замужества Касуми с удивлением узнала, что Митихиро и Исияма близки и вне работы. Теперь Касуми общалась с Исиямой не только как сотрудник компании, но и как жена его хорошего друга. Исияма был частым гостем в их новой квартире в Накано, но ни разу ни Касуми, ни Митихиро не получили приглашения в гости от Норико. Поэтому для них семейная жизнь Исиямы оставалась загадкой. И только появление одного за другим детей говорило о том, что у него в семейной жизни все нормально.

— Вот уж никогда бы не подумала, что так все обернется, — прошептала Касуми из сладостной темницы его объятий.

Время уже поджимало, а ей хотелось бесконечно оставаться в плену его рук.

— Да неужели? — Исияма еще крепче обнял Касуми, так что она почувствовала себя запертой в клетке. — Я вот думаю, что ты знала.

— О чем?

— Может, нехорошо с моей стороны так говорить, но тебя ведь все не устраивало.

— Что именно?

— Да все, — сказал Исияма и замолчал.

Все? Это он о Митихиро? О работе? Или о том выборе, который она сделала? И если он прав, то как ей надо было поступить? И почему Исияма, который ничего не хотел знать о ее прошлом, так говорит? Касуми уставилась в темный угол комнаты.

Дело было позапрошлой весной. Касуми в сумерках возвращалась в их офис в районе Канда из Хати-одзи, куда отвозила клиенту печатные формы. После рождения Рисы прошло только полгода. Она была так измотана, что задремала в электричке, ухватившись рукой за висячий поручень. Ей хотелось домой, но нужно было заказать ужин с доставкой в офис для Митихиро и сотрудников, которые работали всю ночь напролет, да к тому же остались кое-какие дела по бухгалтерии.

Заказов было немного. Приходилось браться за любую срочную работу, иначе компании было не выжить. По мере распространения компьютеров спрос на печатные формы, изготовленные с помощью фотонабора, стремительно падал. Для Касуми возвращение в офис было пыткой. Завидев ее, сотрудники демонстративно отводили взгляд.

Незадолго до этого Касуми уволила старейшего работника компании и вынашивала план со временем уволить и остальных. Митихиро мог справиться и один. На сэкономленные за счет сокращения персонала средства она собиралась закупить компьютеры и нанять молодых специалистов. Возможно, сотрудники узнали о ее планах — атмосфера в офисе стала тяжелой. Время от времени она даже ловила на себе осуждающий взгляд Митихиро. Она смутно догадывалась, что мужа подавляют ее решительность и деловитость. В такие моменты Касуми казалось, что ее предали. Причем предал тот, кто должен был быть ее единомышленником и опорой. Она чувствовала себя одинокой. Что и говорить, принимать решения и делать все самой — дело непростое. Но ведь если кто-то в семье не будет действовать решительно, то вся семья может оказаться без средств к существованию. Ну уж нет — деятельная натура Касуми не собиралась сдаваться, в то время как Митихиро предпочитал молчаливо покоряться ударам судьбы.

Из окна электрички линии «Тюо» Касуми смотрела на цветущую сакуру, растущую на насыпи вдоль железнодорожного полотна. Деревья красиво вырисовывались на фоне подернутого дымкой белесого неба, — от такой красоты у Касуми даже мурашки пробежали по коже. Вскоре сакура исчезла из виду. Поезд прибыл на станцию «Канда». Когда Касуми вышла из электрички, уже вечерело и холодный пыльный ветер начал задувать за пазуху. Касуми пробила дрожь, она поплотнее запахнула кардиган. «Что я делаю в этом грязном, холодном городе?!» — подумала она.

Тогда, в детстве, почему она старалась делать вид, что не такая, как все, даже если для этого нужно было прикладывать усилия, шить или мастерить своими руками? Будто старалась отчаянно доказать, что она — это она. Сейчас у Касуми не было сил, ни физических, ни духовных. Теперь она выглядела как одна из тех женщин, что измучены материальными проблемами и воспитанием детей: свитер и брюки, купленные на распродаже и совсем ей не подходящие, волосы, перетянутые черной резинкой, на лице ни грамма косметики. У нее не было сил ни что-то сделать со своим внешним видом, ни даже задуматься об этом. Не было и времени спокойно полюбоваться сакурой. Касуми вдруг стало ужасно жалко себя. Неужели это и была та самая жизнь, которую она представляла себе в мечтах, сбегая из деревни? И не происходит ли все это с ней потому, что в тот день она покорно приняла благосклонность Митихиро?

Фуруути стал для Касуми человеком-символом. Благодаря ему жидкая глиняная кашица ее желания приобрела очертания сосуда. Фуруути за доли секунды сумел разглядеть в ней это стремление, порожденное ее железной решимостью, доказать всем, что она, Касуми, не такая, как все. Митихиро не был Фуруути. Интересы мужа не выходили за рамки производства печатных форм. Он и не пытался понять Касуми, он просто втиснул ее в свой мир, мир «Мориваки-сэйхан». Касуми вдруг отчетливо осознала, что, приняв предложение Митихиро стать его женой, она совершила ошибку. В полной растерянности она остановилась как вкопанная. Город, казавшийся ей переполненным свободой, в котором все выглядело свежим и полным неожиданностей, вдруг стал другим. Сейчас город сжимал обессиленную Касуми кольцом своей враждебности. Она неожиданно почувствовала, что ей некуда идти. Касуми в недоумении озиралась по сторонам. Смеркалось.

На улице, где был расположен офис «Мориваки-сэйхан», находилось множество маленьких забегаловок. Время было как раз перед открытием, и на улице не было ни души. Касуми, идущая нетвердою походкой, посадила синяк на голени, ударившись о стоявшую на пути вывеску магазина с намотанным на нее проводом. Нагнувшись, она потерла ушибленную ногу, и взгляд ее наткнулся на корзинку с использованными влажными полотенчиками, бесхозно стоящую у входа в забегаловку. Касуми представила прикосновение холодной ткани, и по телу пробежали мурашки. Ей стало ужасно противно. Нужно было возвращаться в офис, к Митихиро, пройти по этой захламленной, безлюдной улице. Закусив губу, Касуми направилась на работу.

Дверь лифта начала закрываться прямо в тот момент, когда Касуми зашла в здание, где располагался офис «Мориваки-сэйхан». Она остановилась в нерешительности, не зная, стоит ли ей попробовать заскочить в лифт. До чего же ей не хотелось обратно в офис! Уже почти закрывшиеся дверцы лифта неожиданно снова открылись. В лифте, одетый в темно-синюю куртку и красную рубашку поло, стоял, не давая закрыться дверям, Исияма. Касуми неожиданно для себя самой стояла и смотрела на него как завороженная, не в силах сдвинуться с места.

— Давай заходи! — рассмеялся Исияма.

Касуми вбежала внутрь и со всей силы прижалась к Исияме. Ей захотелось проникнуть в незнакомый и такой непохожий на ее собственный мир.

— Что случилось? — удивленно прошептал ей на ухо Исияма, прижимая Касуми к груди.

Касуми запрокинула голову, приблизилась губами к его губам и, глядя ему прямо в глаза, поцеловала. Она помнила, что движения ее были медленными и настойчивыми. Оторвавшись от его губ, она произнесла:

— Не хочешь пойти посмотреть на сакуру?

Исияма заглянул ей в глаза, будто пытаясь разглядеть, серьезно ли она. Касуми смотрела на него, не отводя взгляда. В его глазах она вдруг увидела странное голубоватое мерцание, пришедшее на смену удивлению.

— Ну, можно и пойти. Только неожиданно как-то.

— Мне только что в голову пришло.

Исияма мягко засмеялся. Лифт, ни разу не остановившись, поднял их на шестой этаж. Двери открылись. Прямо напротив лифта была видна стеклянная дверь в офис. К ней был приклеен лист бумаги с названием фирмы, напечатанным на фотонаборном аппарате. «Мориваки-сэйхан». Шрифт NAR, 120 пунктов. Через стеклянную дверь пробивался голубоватый свет флуоресцентных ламп. Слышался приглушенный шум работающих фотонаборных аппаратов. Касуми торопливо ткнула кнопку лифта, и дверь закрылась.

— Куда бы лучше пойти? — только и пробормотал Исияма за все то время, что лифт спускал их вниз.

Касуми, не промолвив ни слова, вышла на улицу, увлекая Исияму за собой. Освещение на улице все еще не зажгли. Взгляд Касуми метался в полумраке. Она плохо понимала, чего она хочет, плохо понимала, куда она направляется и почему держит за руку Исияму.

— Куда ты хочешь пойти? — Исияма переложил пакет с печатной формой в другую руку и с беспокойством посмотрел на Касуми.

— В love-отель, — ответила она.

Исияма поймал проезжающее мимо такси, сказал водителю адрес и, будто боясь, что Касуми может передумать, сжал ее закоченевшую руку в своих ладонях. Руки были теплыми. Касуми захотелось согреться, и она юркнула к нему под куртку Машина остановилась перед гостиницей у станции «Юсима». Им достался малюсенький номер с двойной кроватью. Она никак не могла избавиться от чувства нереальности происходящего. Как вышло так, что она оказалась здесь с Исиямой? Неужели это крошечное пространство и есть тот другой мир, в который она так стремилась?! Ее не мучили сомнения. Она решила, что ей позволено поиграть на чувствах того, кто безмятежно живет в своем сытом и красивом мире. Странное у нее было ощущение: его мир притягивал ее и в то же время отталкивал. В этот момент она ненавидела и себя за то, что соблазнила Исияму. Стоя в тесном пространстве между окном и кроватью, она сняла кофту и небрежно бросила ее на заляпанное ковровое покрытие.

— У тебя что-то случилось?

Ничего не говори, просто обними меня.

— Как?

— Как обнимешь.

Горячей еды в комнате не было. Касуми поймала себя на мысли, что ужасно проголодалась. Некоторое время назад, лежа в постели с Исиямой, она дрожала от прикосновения холодных простыней. Кутаясь в них, она нашептывала: «Холодно, как же холодно!» Исияма грубо сорвал с нее простыню и, схватив удивленную Касуми за руки, прижал к кровати. Касуми, которая почему-то надеялась, что Исияма будет с ней ласков, почувствовала себя обманутой. Так же грубо он овладел ею. Пытаясь сопротивляться, Касуми кричала и кусалась в отместку. То, что произошло между ними, было далеко от наслаждения. Когда все закончилось, Исияма, поглаживая Касуми по волосам, произнес:

— Обещаю в следующий раз быть понежнее. Ты уж тоже постарайся.

То есть будет следующий раз? Значило ли это, что, несмотря на взаимную грубость, Исияма хотел продолжения? Удивленная, Касуми подняла на него взгляд.

— Почему?

— Тебе ведь было все равно с кем, так ведь?

Касуми, не найдясь, что ответить, задумалась. А действительно, мог бы на месте Исиямы оказаться кто-то другой?

Ну что? Задумалась? Все равно ведь, да?

— Думаю, что ты ошибаешься.

Касуми вспомнила, как завороженно уставилась на Исияму в лифте.

— Рад, если это так. Я буду заботиться о тебе.

— Это как?

— Я потом подумаю.

Если Фуруути укрепил решимость Касуми во что бы то ни стало бежать из дома, то Митихиро дал испробовать ей горечь реальности. Что же до Исиямы, то Касуми казалось, что с ним она может перенестись в новый, незнакомый ей мир. Ее уверенность в том, что Исияма жил в мире, где все уже давно устоялось, была ошибочной. Скорее она сама и Митихиро были его обитателями.

В тот вечер она вернулась в офис, опоздав на два часа. Митихиро и двое сотрудников как раз ужинали готовым бэнто. Во флуоресцентном свете рис с красными следами от маринованных слив выглядел остывшим и неаппетитным. Митихиро отложил палочки и недовольно посмотрел на вошедшую Касуми.

— Извините, что задержалась.

— Из детсада звонили.

— Что сказали?

— Что сказали?! Понятное дело — что! Что ты не пришла вовремя за ребенком и не позвонила.

— Конечно, мне ведь надо было вернуться в офис. Естественно, я не успела, — парировала Касуми, наливая чай.

— Я тебе не об этом говорю. Ты где была? Тут столько дел, а мне пришлось идти покупать ужин.

Ставшие свидетелями их то ли семейной, то ли рабочей перебранки сотрудники молча поглощали содержимое бэнто. Один из них, пожилой мужчина, с которым у Касуми были особенно натянутые отношения, бросил на нее сочувственный взгляд. Ее это задело. Она аккуратно положила на стол печатную форму, которую передал Исияма.

— Это Исияма передал. Я с ним внизу столкнулась.

— Он не сказал, это срочно надо править?

— Понятия не имею. Сам уточни.

— Да уж придется. Конечно, легче всего сделать вид, что с тебя взятки гладки. Ты вообще в последнее время какая-то несобранная.

Она и в самом деле была несобранной. Двое маленьких детей на руках, работа, которая, как бы она ни старалась сосредоточиться, никак не ладилась. В душе Касуми раздался невольный вопль. А тут еще и от мужа нет ни понимания, ни заботы. Только минуту назад она раскаивалась в том, что была в отеле с Исиямой, в то время как Митихиро вынужден был есть свой остывший ужин. И вдруг она поймала себя на мысли, что Митихиро напоминает ей серое море из ее детства. Бежать! Она с трудом сдерживала растущее возбуждение. Единственным спасением были слова Исиямы «в следующий раз».

Ты правда согласна? Тогда я покупаю.

Исияма склонился над Касуми и посмотрел ей в глаза, пытаясь заглянуть внутрь, пытаясь угадать ее мысли. Сейчас он напоминал ей того Исияму, из лифта.

— Хорошо.

— Я знаю, что поступаю ужасно, но… знаешь, я просто хочу поехать с тобой туда, где никого больше не будет.

— Я понимаю.

— Поедем!

— Хорошо.

Они поцеловались, и Касуми снова уставилась в потолок. Решение, только что принятое ими, разбудило в ней одно воспоминание.

Случилось это, когда она наконец-то решила убежать из дома. После того как она окончила школу, родители стали более бдительными, беспокоясь, что Касуми может сбежать. Они были согласны отпустить дочь в училище в Саппоро, но никак не в Токио. Касуми же хотела в Токио. До Саппоро можно было добраться за три часа. Прямо скажем, не бог весть какой дальний свет, и, случись что, родители могли спокойно приехать и забрать ее домой или же просто все время наведываться, проверять, все ли нормально. На подаренные ей деньги тайком от родителей она отправила заявление в токийскую школу дизайна.

Но чтобы добраться до Токио, сначала нужно было оказаться в Саппоро. Автобусы в Саппоро ходили шесть раз в день: два рейса утром, один в час дня, два до наступления темноты и один в восемь часов вечера. В расписании рядом с восьмичасовым рейсом стояла пометка «последний рейс». Касуми решила, что этот автобус — ее единственный шанс. Вечерами родители либо прибирались в забегаловке, если никого не было, или же были загружены работой, обслуживая клиентов. К тому же она заметила, что к вечеру родители теряли бдительность, по-видимому не ожидая, что дочь может остановить свой выбор на рейсе, прибывающем в Саппоро ночью. Ну что ж, Касуми собиралась перехитрить их.

С каждым разом, когда Касуми смотрела на пометку «последний рейс», ее решимость сесть в автобус, уехать из этой деревни и никогда не возвращаться обратно все крепла. И все же от самой надписи веяло какой-то печалью. Мысль о том, что она может никогда не вернуться домой, приводила ее в уныние. Касуми хотела уехать и одновременно боялась этого. Неужели она решится на такой дерзкий побег?! Визитка Фуруути стала ее талисманом. Зажав бумажку в руке, она ежедневно рисовала в своем воображении, как сядет на «последний рейс».

После выпускного родители стали ежедневно по утрам заглядывать в комнату Касуми. Стоило ей ненадолго выпасть из поля их зрения, как они начинали по очереди дежурить у автобусной остановки. Касуми попросила подружку, и та частями перетащила и спрятала в зарослях сухой травы за остановкой ее вещи. В решающий вечер Касуми постаралась вести себя как можно более непринужденно: искупалась, посмотрела с родителями телевизор. Примерно в семь тридцать она сделала громче звук, тихонько переоделась и вылезла через маленькое окошко с двойной рамой на крышу, крытую гофрированным железом. Звук шагов по крыше оказался неожиданно громким — сердце замерло в груди, Касуми остановилась и прислушалась. Мать на кухне мыла посуду, явно уверенная, что сегодня все обошлось. Изредка раздавалось треньканье кассы отец подсчитывал дневную выручку. Касуми вздохнула с облегчением и посмотрела на небо. Оттуда на нее глядел тонкий серп луны. Был уже конец марта, но вечера были по-прежнему морозными, и еще влажные после ванной волосы неприятно холодили щеки. Касуми тяжело и неуклюже спрыгнула с крыши — под шерстяным пальто с капюшоном на ней было несколько пар нижнего белья и свитеров. Бум! — удар об землю прозвучал ужасно громко. От страха у нее похолодело в груди, но ничего не произошло. Она изо всех сил бросилась в сторону автобусной остановки, расположенной в десяти минутах ходьбы от дома.

По автотрассе изредка проносились машины. Совсем близко рокотало море. Тревожно завывая, ветер гулял по степи. Справа от Касуми лежала кромешная тьма огромного водного пространства, слева — такая же черная и бескрайняя пустынная степь. Касуми бежала что есть мочи, бежала от этого моря и от этой степи. Сейчас она боялась только одного: что, если автобус уйдет и она останется одна, окруженная темнотой? Добежав до остановки, Касуми включила карманный фонарик и стала искать свои вещи. Черный полиэтиленовый мешок для мусора с ее вещами внутри лежал нетронутым в зарослях позади остановки. Касуми поспешно взвалила сумку на спину. Через некоторое время она увидела приближающийся со стороны трассы яркий свет фар. Касуми изо всех сил стала размахивать фонариком, сигналя водителю, чтобы остановился.

Открывшаяся дверь автобуса ударила волной воздуха, и Касуми еле устояла на ногах. «Последний рейс в Саппоро», — объявил водитель. Игнорируя его удивленный взгляд, Касуми направилась в самый хвост. Она была единственным пассажиром. Автобус тронулся. Боязливо обернувшись, Касуми увидела отдаляющиеся огоньки деревни. Она ощущала радость, что наконец-то удалось совершить задуманное, и беспокойство от того, что ждет ее в новой жизни. Надежда и отчаяние. Никогда раньше не терзали Касуми столь противоречивые чувства.

Не было ли предложение Исиямы о поездке на дачу таким же «последним рейсом»? Эта мысль снова и снова приходила ей на ум. Убежав из дома, Касуми чувствовала радость свершения и надежду. Свидания с Исиямой не давали ей надежды, а лишь радость от обладания им в настоящем. «Последний рейс» был для нее чем-то, к чему нет возврата, но в какой бы тупик ни зашла ее жизнь, Касуми и подумать не могла о том, чтобы бросить своих дочерей.

— Ой, мне пора!

Покосившись на часы, Касуми встала с постели и стала поспешно одеваться, пытаясь нащупать в темноте скинутое на пол нижнее белье и рубашку, которую расстегнул и бросил куда-то Исияма. Похоже, чем-то разочарованный, Исияма оставался в постели.

— Береги себя, и до встречи на Хоккайдо, — ласково произнес он.

— Хорошо.

Улыбнувшись и махнув на прощание рукой, Касуми, поправляя волосы, вышла из комнаты. Вполне возможно, что ее внешний вид хранил следы произошедшего, но времени удостовериться у нее уже не было. Касуми дотянула до последнего момента, пытаясь как можно дольше остаться в объятиях Исиямы.

Касуми на велосипеде, оставленном у станции «Накано», добралась домой. Будучи секретарем попечительского совета в детском саду, она смогла под предлогом того, что у нее назначено собрание, на пару часов улизнуть из дома. С недавних пор Исияма, подлаживаясь под график Касуми, старался устраивать их встречи недалеко от ее дома.

Из ванной доносились плеск воды и радостный визг Рисы — Митихиро купал дочку. Касуми постучала в дверь ванной, давая понять мужу, что она вернулась.

— Я пришла.

В предбаннике, глядя в замутненное от пара зеркало, она поправила растрепавшуюся прическу, внимательно посмотрела на свое раскрасневшееся лицо. Ей всегда казалось, что в те дни, когда она встречалась с Исиямой, глаза ее сияли ярче обычного.

— Мамочка, ты куда ходила?

Рядом с Касуми, задрав голову, стояла пятилетняя Юка. Дочь была не по годам проницательным ребенком. Касуми, немного смущенная ее взглядом, ответила заготовленной ложью:

— В кафе. Встречалась с другими мамами, с мамой Мии-тян и Юкито-куна.

— А вы что, выпивали?

— С чего ты взяла?

— У тебя лицо красное, — презрительно бросила Юка и побежала к телевизору.

Посмотрев дочери вслед, на ее розовую пижаму, Касуми двумя руками оперлась на раковину. До чего же она дошла — врет малому ребенку. Вот до чего доводит жизнь, когда есть что скрывать. Дверь ванной распахнулась, и в дверном проеме показался Митихиро с раскрасневшейся Рисой на руках.

— Чего-то ты припозднилась, — промолвил Митихиро, кутая Рису в банное полотенце.

— Извини, заболтались.

Волос у Митихиро, которому исполнилось сорок четыре, заметно поубавилось, и сквозь прилипшие влажные пряди просвечивала кожа головы. «Господи, вот если бы на его месте мог оказаться Исияма», — защемило у Касуми в груди. Она тут же содрогнулась от тяжести своего греха. Но радость от свиданий с Исиямой превосходила чувство вины. Остановиться она не могла. Остановившись, она не смогла бы жить. Встречи с ним были ее единственно возможным «побегом».

2

Исияма лениво валялся на разобранной, смятой постели, затягиваясь сигаретой. Свидания с Касуми, имевшей на руках двух малышек и оттого вечно ограниченной во времени, всегда заканчивались слишком быстро. После того как, торопливо собравшись, Касуми покинула отель, Исияма принял душ, прибрался и заплатил за комнату. Так продолжалось уже два года, но он до сих пор не мог привыкнуть к тому, что в какой-то момент оставался в одиночестве.

Ему хотелось больше времени проводить с Касуми, хотелось смотреть на нее, на ее растерянный вид, вглядываться в смену эмоций на ее лице — то замешательство, то гнев. Исияма с тоской подумал о красивом разрезе ее раскосых глаз и крупных, пухлых губах. Прошло всего ничего с тех пор, как он очерчивал пальцами их контур, притрагивался к ним, а ему уже казалось, что миновала целая вечность. Если присмотреться, все на ее лице было крупным и резко очерченным, но в целом, как ни странно, выглядело изысканно и женственно. Вспоминая форму ее глаз, носа, губ, он пытался сделать воображаемой кистью набросок ее лица, как его учили в художественном институте. Вместо этого перед глазами стояла другая картина: распластавшаяся Касуми шарит руками по полу в поисках разбросанной одежды; или вспоминалась радость на ее лице в момент их встречи. Он уже не мог разложить ее на отдельные части. Для него Касуми была тем редкостным типом женщины, рядом с которой он чувствовал себя по-настоящему мужчиной и с которой он связывал свои надежды на счастливое будущее. Исияма затушил сигарету, он злился на себя за то, что не мог заполучить Касуми.

Надо признаться, сам Исияма совсем не был уверен, что покупка дачи на Хоккайдо такая уж хорошая затея. И дело было не в деньгах. Все-таки это была дача на Хоккайдо, а не где-нибудь в Каруидзаве[6]. Он вполне мог потянуть эту покупку на свою зарплату служащего. По наследству ему перешел дом в Комабе, в районе Мэгуро, площадью почти двести квадратных метров. В его жизни не было чего-то, в чем бы он был вынужден себя ограничивать. Возьмем, к примеру, гольф — он никогда не стремился вступить в гольф-клуб; никогда не был одержим идеей купить иномарку, как многие его друзья-дизайнеры, а в свободное время, если оно у него было, не путешествовал с семьей за границу. Деньги ему требовались лишь на образование двоих детей, но и тут поводов для волнения не было. Исияма любил рыбалку. Он запросто мог в выходной проснуться засветло, отправиться в Окутаму или Тандзаву, найти удачное место и в одиночку рыбачить. Проведя с удочкой в руках полдня, он довольный возвращался домой. Это хобби ему почти ничего не стоило.

Когда он поделился с Касуми идеей покупки дачи, «рискованная затея» — только и произнесла она в ответ. Исияма прекрасно понимал, что она чувствовала. Ее встревожили его слова о том, что он покупает этот дом для того, чтобы они могли там встречаться. И все же ему хотелось, чтобы она была скорее рада его предложению. Или же это было слишком эгоистично с его стороны ожидать, что она обрадуется?

Его тоже мучили сомнения: после покупки дачи не получится ли так, что Касуми станет для него просто любовницей, а их отношения — банальными отношениями, какие бывают между любовниками, — вот что тревожило его.

Его решение изменило их еще невидимое будущее. Видимо, Касуми думала так же. Может быть, в своих мечтах он строил планы на годы вперед? Когда-нибудь он бросит работу, разведется, отдаст Норико дом в Мэгуро. Касуми тоже расстанется с мужем, и они будут жить в доме на Хоккайдо. Исияма в глубине души пестовал эту фантазию, но смелости рассказать все Касуми у него не хватило. Так она и ушла сегодня от него встревоженной. Его мечта и в самом деле была несерьезной, ребяческой. Но с другой стороны, она не была неосуществимой. Если только пожертвовать всеми разом: Норико, его детьми, детьми Касуми, Мориваки. Он прекрасно отдавал себе отчет, до чего эгоистично это звучало. Однако, чтобы стать этим самым эгоистом, нужна была та еще смелость. Стряхнув с себя всех и вся, ему хотелось остаться самим собой. До сегодняшнего дня он не задумывался об этом. Если же он не сможет быть собой, то жизнь, ждущая его впереди, была подобна смерти.

Исияма достал из холодильника бутылочку пива. Пиво было теплым. Размышляя, стоит ли ему пить, он поигрывал бутылкой и думал о жизни без Касуми. «Нет, только не это!» Исияма замотал головой. Встреча с Касуми совершенно изменила его. Теперь он знал, что в любви есть глубокие пропасти и высокие вершины, что можно радоваться оттого, что понимаешь другого человека, что для стабильных и наполненных отношений требуется большое напряжение душевных сил. Раньше он был безразличен к таким вещам. Будет успех в работе, так и остальное приложится, — считал он, а об остальном его представления были крайне смутными. Касуми по натуре была взбалмошной, но при этом честной и прямолинейной в своих чувствах, как собака; она целиком отдавалась своим желаниям. Вот и хорошо, что она такая! Чего еще желать? Больше ничего и не надо.

Касуми была для Исиямы неизведанным миром. Даже сейчас, после стольких лет знакомства, он всегда находил в ней что-то новое. Загляни тот, прежний Исияма в ее мир, задерживаться бы там он точно не стал. Теперь же, путешествуя по этому миру, он даже подумывал о том, чтобы вдвоем с Касуми прокопать тоннель на обратную сторону земли.

Исияма поднял брошенные на кровать часы и надел их на руку. Было одиннадцать вечера. Ему хотелось поскорей выбраться из этой пустой комнаты, но надо было дождаться, когда Норико заснет. Исияма откупорил пиво. Из бутылки брызнула пена, намочив часы на руке. Исияма схватил лежащее рядом банное полотенце и вытер им руку. Не наливая в стакан, стал пить прямо из горлышка. Заметив, что именно этим полотенцем только недавно пользовалась Касуми, он вспомнил, как впервые увидел ее в офисе «Мориваки-сэйхан». Было это двенадцать лет назад.

В компании «Мориваки-сэйхан» работали профессионалы. Покоренный их мастерством, Исияма не пользовался услугами ни посыльных, ни торгового агента компании, ему нравилось самому относить рукописи в офис, объяснять детали Митихиро, а затем, давая указания, наблюдать за всем процессом создания печатной формы. Работать так было интересней, да и результат был отличным. Честолюбие не давало ему покоя — он стремился быть лучшим дизайнером в отделе разработки рекламы, и ему уже начинало воздаваться за его усилия. Исияма твердо верил, что вскоре наступит его час в мире рекламы.

В последние жаркие дни, в начале сентября, Исияма без определенной цели заглянул в офис Мориваки. Просто был неподалеку и решил зайти узнать, не готова ли заказанная им печатная форма газетной рекламы. За рабочим столом в майке оливкового цвета и форменных штанах цвета хаки сидела незнакомая молодая женщина. Приговаривая «Ну и жара!», она обмахивалась веером. На улице было градусов тридцать пять, а в офисе сломался кондиционер. Несмотря на это, все сотрудники офиса усердно трудились на своих рабочих местах. Было так душно, что Исияма снял пиджак и вытер носовым платком выступивший пот.

Заметив Исияму, девушка, с интересом посмотрев на него, приподнялась со стула. В этот момент из-под короткого топа выглянул глубокий пупок. И хотя одета она была как-то по-военному, кожа у девушки была белой, линия рук плавной и женственной. Свободного покроя штаны хорошо сидели на идеальной формы попе. Правда, похоже, девушка не осознавала своей сексуальной привлекательности. Хотя ее движения были чересчур резкими, в этом чувствовалось что-то милое. Забавная девчушка, подумал Исияма.

А вы кто будете? — звонким голосом как-то неуклюже осведомилась она.

— Меня зовут Исияма.

В этот момент со своего рабочего места обернулся Митихиро. Сначала его взгляд остановился на девушке, а затем он заметил Исияму и поднял руку в приветствии.

— А, хорошо, что зашел. Все уже готово.

Девушка приветливо заулыбалась, поняв, что все уладилось само собой. Улыбка была какой-то беззаботной и слегка дерзкой, если учитывать, что перед ней был клиент фирмы. В этом офисе — что было ясно как божий день — девушка была существом инородным среди всех этих добросовестных и честных трудяг. Даже немолодые сотрудники, скинувшие из-за жары рубашки и оставшиеся в майках, время от времени поглядывали на нее. Все мужчины, работающие в этой компании, были средних лет — самым молодым был парень, отвечающий за сбыт, за ним следовал сам начальник фирмы Мориваки. Когда Митихиро и Исияма расположились в приемной для посетителей, обустроенной в углу офиса, Исияма, показывая на девушку, поинтересовался:

— Новенькая?

— Ага. Взял на обучение. Эй, Касуми-тян! Подойди сюда, познакомлю тебя с нашим постоянным клиентом.

Девушка положила веер и направилась к ним танцующей походкой.

— Познакомься, это господин Исияма из компании «Кёкося». А это наша новая сотрудница Касуми Хама-гути.

Визиток, похоже, Касуми еще не сделали, и она стояла в растерянности, не зная, как поступить. Девушка была плотного телосложения, с длинными ногами и руками, которыми она двигала, будто не зная, куда их приткнуть. Не сказать, что было в ней что-то детское, скорее она выглядела какой-то рассеянной. Исияма поприветствовал ее, Касуми в ответ вежливо поклонилась и поспешно ретировалась на свое рабочее место. Девушке и в голову не пришло предложить им чего-нибудь прохладительного. Митихиро с горькой усмешкой сам достал из холодильника ячменный чай и предложил Исияме.

— Девчонка мечтает стать дизайнером.

— Неужели?

Исияме стало жаль Касуми. Слишком сильна конкуренция. Чтобы выжить в этом бизнесе, нужен был не только талант, но и удача. Некоторые компании, подобные компании Митихиро, содержали и дизайнерский отдел, но компания его друга занималась исключительно фотонабором и изготовлением печатных форм. Вряд ли у девушки был хоть малейший шанс, будучи загруженной заказами на работе, шлифовать свое мастерство. Будто почувствовав, о чем подумал Исияма, Митихиро добавил:

— Если у нее будут какие вопросы, уж не обессудь, помоги, пожалуйста.

— Чем смогу.

Исияма бросил взгляд в сторону Касуми. Короткая стрижка, волосы с коричневатым оттенком. Девушка что-то усердно выводила рейсфедером — практиковалась. От пота челка прилипла ко лбу. Пот наверняка скопился и в ложбинке ее пупка, мелькнуло в голове у Исиямы.

— А с печатными формами как? Справляется?

Мориваки украдкой, под столом, показал ему сжатый кулак большим пальцем вниз.

— С этим совсем беда. Возможно, конечно, со временем наловчится, но способностей у нее особых нет, может, просто это не ее. Идеи у нее неординарные, странная она немного. Но при этом на удивление серьезная. Девушек у нас в офисе не было, вот я и подумал, может, со временем поручу ей вести бухгалтерию.

Так ведь она дизайнером хочет стать?

— Знаешь, думается мне, это у нее быстро пройдет.

Это замечание вызвало у Исиямы внутренний протест. Митихиро, прищурившись, с явным умилением смотрел на девушку. Исияме же в Касуми понравилось то, что вокруг нее какая-то совсем другая атмосфера, и он почувствовал легкое разочарование, что все может сложиться так, как сказал Митихиро.

В тот вечер Митихиро пригласил Исияму выпить в Синдзюку. Подвыпив, он без умолку говорил о Касуми.

— Девчонка эта ну прям какой-то дикий звереныш. Будто только и ждет, когда ее поймают и приручат. Я-то для нее староват, да и не подходим мы друг другу.

Несмотря на эти слова, у Исиямы было странное чувство, что намерения у его друга совсем иные. В тот момент Митихиро было тридцать два. Он уже три года как имел свой бизнес, после того как ушел из большой полиграфической компании. Бизнес его шел по накатанной, и он наконец мог вздохнуть с облегчением.

— С чего ты взял, что вы друг другу не пара? Ей сколько лет?

— Думаю, двадцать два. — Митихиро поправил дужку сползших на переносицу очков в металлической оправе. Внешне худощавый и гибкий, он напоминал ученого-технаря. — Прежде чем попасть к нам, она вроде бы подрабатывала в разных местах дизайнером.

— Похоже, девица с характером.

— По выходным подрабатывает в баре хостес, но с клиентами никуда не ходит, только работа, — стал заступаться за Касуми Митихиро, видимо задетый за живое словами приятеля.

Исияма снова вспомнил глубокую впадинку на ее животе. Он и сам был бы не прочь немного поразвлечься, но, увидев, что Митихиро всерьез увлечен, решил отказаться от этой идеи. Глядя на Касуми, все мужчины, похоже, думали об одном и том же. Исияма не сомневался, что в один прекрасный день девушка найдет более выгодную работу и уйдет.

Через несколько месяцев, вернувшись однажды с коллегами с ланча, Исияма увидел в приемной ожидающую его Касуми. Девушка прижимала к груди большой пакет с печатной формой и с удивлением, как школьница на экскурсии, таращилась на мраморную отделку приемной. В белой футболке, черном кардигане и хлопчатобумажных брюках мужского покроя, она сама походила на школьницу.

— Мориваки-сан! — официально обратился Исияма к Касуми как к представителю компании.

Девушка обернулась, на ее лице он прочитал разочарование. Похоже, ей хотелось еще немного оглядеться вокруг. Исияма пригласил Касуми присесть на диван, стоящий тут же, в приемной, и взял у нее из рук печатную форму. Пока он рассматривал форму, достав ее из пакета, Касуми с интересом наблюдала, как по просторному вестибюлю агентства туда-сюда шмыгают фотографы и модели. Исияма вспомнил, что Касуми мечтает стать дизайнером, и забеспокоился, что увиденное может расстроить девушку, но Касуми с явным наслаждением следила горящим взором за снующей перед ней разношерстной публикой, будто дело происходило в зоопарке.

— Непривычно?

— Да, забавно, — повернувшись к нему, ответила она с абсолютно серьезным видом.

Волосы у нее отросли и доставали теперь до плеч. Блестящие гладкие волосы — волосок к волоску. Прилипшая колбу челка, глубокий пупок — все это на мгновение промелькнуло в памяти Исиямы. Он невольно бросил взгляд на ее живот, туда, где сейчас проходила линия черного кардигана. Отводя взгляд, он успел заметить в том месте, где расходился кардиган, крепкую грудь, обтянутую футболкой. Исияма мысленно сочувствовал Митихиро — жаль, мол, что Касуми не осознает своей привлекательности.

— Как работа? Привыкла?

— Да, привыкла.

Мориваки-сан тебя обучает? — памятуя об увлечении Митихиро, полюбопытствовал Исияма.

Касуми, потупившись, задумалась и через какое-то время ответила:

Да, обучает. Только, похоже, сколько бы я ни училась, такой, как Мориваки-сан, мне никогда не стать.

Исияма смутился, не ожидая столь серьезного ответа.

Так ведь ты же мечтала стать дизайнером, разве нет?

«И не надо тебе становиться как Митихиро», — хотел было продолжить Исияма, но Касуми отвела растерянный взгляд.

Это так, но… — Похоже, она не находила нужных слов.

— Ты что ж, совсем забросила? Если у тебя по-прежнему есть интерес, может, у нас какие подработки будут. Только Мориваки-сан ни слова.

— Тогда не надо, — категорически отказалась Касуми.

— Ты что ж, такая преданная?

— Да нет, просто к чему эти сложности.

— Так ведь ты приехала в Токио, чтобы стать дизайнером.

— Да, но моя цель — выжить здесь самостоятельно.

Исияма был удивлен. Он только понял: дело совсем не в том, что Касуми отказалась от своей мечты, и не в том, что она примирилась с ситуацией, — просто у Касуми был совсем другой замысел. Исияма, которому жизнь в Токио не казалась привлекательной до такой степени, чтобы для кого-то это могло стать самоцелью, задумался. Он припомнил, как Митихиро сравнил девушку с диким зверенышем, и почувствовал, что тот попал в самую точку. Касуми просто пыталась выжить в этом городе. «Удастся ли Митихиро и в самом деле приручить ее?» — с любопытством стороннего наблюдателя подумал Исияма.

В один из воскресных вечеров, года за два-три до того, как Касуми вышла замуж за Митихиро, он случайно встретил ее в районе Синдзюку. К тому времени, вопреки предсказаниям большинства сотрудников, Касуми стала незаменимым человеком в «Мориваки-сэйхан». Она занималась учетом печатных форм, вела бухгалтерию, в которой Митихиро не был силен, занималась всеми административными вопросами. В те редкие моменты, когда Исияма заглядывал в офис к приятелю, Касуми с неизменным усердием писала что-то за своим рабочим столом, отвечала на бесконечные телефонные звонки, была вечно занята, загружена ворохом дел. Ну что ж, похоже, девушка преуспела в «выживании» — Исияма внезапно потерял к ней всякий интерес.

Однажды Исияма столкнулся с ней на улице в толчее, и его поразило ее безжизненное лицо. Он даже на секунду засомневался, стоит ли ему окликать девушку.

— Касуми-тян!

Девушка непроизвольно, будто пытаясь спрятаться, заслонила лицо бумажным пакетом с покупками. Исияма сделал вид, что не заметил ее замешательства оттого, что он застал ее витающей в облаках. Неожиданно для него самого Исияму тронула печаль на ее лице.

— Делала покупки?

— Да, вот свитер купила.

«Интересно, какого цвета?» Исияма постарался представить содержимое ее пакета. Ему всегда нравилось, как она одевается — скромно, но изящно. Вот и сейчас на ней было черное пальтишко строгого мужского покроя и красный шарф, при этом шарф был повязан как-то по-модному, нарядно. Что-то в ней говорило: она не такая, как окружающие.

— Какого цвета?

— Такого приятного небесно-голубого. Совсем я дурочка! Денег нет, а я вот… покупки делаю.

— Небесно-голубого, говоришь? Тебе подойдет.

Ну, посмотрим, — поникшим, вовсе не характерным для нее голосом произнесла Касуми, и Исияма едва сдержался, чтобы не сказать: он готов купить ей столько свитеров, сколько она пожелает. Ему не стоило большого труда догадаться, что предложи он это девушке, она бы стала презирать его. Но и уйти просто так он не смог.

Может, поужинаешь со мной? — пригласил он.

Случилось это как раз тогда, когда его свадьба с Норико, сокурсницей по художественному институту, была уже делом решенным. Тем не менее Исияма вдруг почувствовал неожиданный интерес к Касуми. Она не вписывалась в его представление о женщинах. Он смутно догадывался, что она совсем другая, не такая, как все те женщины, которых он знал.

Касуми с готовностью последовала за ним, но разговор не клеился. Что-то, видно, было не так. Исияме хотелось понять, что творится у Касуми в душе, он пытался разговорить ее, но девушка не была склонна к откровениям. После этого случая они еще несколько раз встречались, но каждый раз попытки Исиямы понять ее лишь отскакивали от непробиваемой стены скрытности. Похоже, ему не дано было узнать секрет ее очарования. Оставив эту затею, Исияма через полгода, как и планировал, женился на Норико. Началась семейная жизнь, обещающая быть благополучной и стабильной.

Теперь он видел Касуми, только когда бывал в «Мориваки-сэйхан». Услышав, что она выходит замуж за Митихиро, Исияма засомневался, сможет ли тот понять ее. При этом он чувствовал необъяснимую радость от того, что был единственным человеком, который видел тревогу на ее лице. Но скоро в потоке дней он забыл и об этом.

Два года назад, в апреле, Касуми сама неожиданно бросилась в лифте ему на грудь. Исияме никогда в жизни не забыть удивления, которое он испытал в то мгновение. Цвет глаз у нее был точь-в-точь таким же, как восемь лет назад на «Синдзюку». Неприкаянный, тревожный взгляд. Женщина, которая замкнула от него свою душу, теперь сама протягивала ему ключи. Исияма пришел в замешательство. Он и сам не ожидал, но его сожаление от невозможности разгадать секрет Касуми стремительно переполнило душу, как подземные воды, вырвавшиеся наружу.

Пожалуй, он соврал, сказав, что та Касуми, которой она была до знакомства с ним, не интересовала его, что в молодости она не казалась ему привлекательной. Она понравилась ему с их первой встречи. Он не мог признаться ей в этом, возможно, потому, что ее скрытность в их памятную встречу в Синдзюку задела его за живое. И еще потому, что из-за этого им пришлось сделать большой крюк на пути друг к другу. Да, он не был до конца откровенен с Касуми.

Опустошив бутылку пива, Исияма направился в душ. В руках у него было банное полотенце, которым пользовалась Касуми. Он пустил воду и, сдерживая зевоту, стал размышлять о рабочих планах на завтра — эти мысли нагоняли на него тоску. Его работа не казалась ему интересной. Рекламный бизнес, которого тоже коснулся экономический кризис, не допускал рискованных идей. Новое поколение дизайнеров теснило стариков. Он хотел заниматься дизайном, а новое время требовало от него выполнять и функции менеджера по работе с клиентами — полностью координировать рекламный проект. Для Исиямы такое смешение обязанностей было мучительным. Где-то в глубине души он уже начал подумывать, не бросить ли работу. Признайся он в этом Касуми, она могла бы усомниться в его любви, решив, что их отношения лишь предлог для покупки дачи, а на самом деле он просто хочет уйти с работы. Он вдруг почувствовал неуверенность. Может быть, причина в том, что он не до конца доверяет Касуми? А Касуми — доверяет ли она ему? «Рискованная затея», — вспомнил он ее слова. Разве это не было доказательством того, что идея ей не по вкусу? У страха глаза велики. Должно быть, это очередная западня любви. Сомнения рождаются от невозможности безраздельно владеть любимым человеком. Это одна из разновидностей ревности, заключил Исияма. Именно поэтому при встрече с любимым сомнения растворяются, и чем глубже страхи, тем больше радость, которая приходит им на смену. Исияма мысленно вообразил себе мостик, перекинутый между ним и Касуми. Тот был прочнее и упруже, чем они сами осознавали. И если их любовь не дрогнула, пройдя сквозь испытания, то чего же он боится? Так размышлял Исияма.

Такси остановилось у его дома. В темноте сладко пахла гардения, посаженная по желанию Норико вдоль ограды. В их районе, где раньше было много особняков, новое поколение владельцев постепенно уничтожило просторные сады и на их месте строило небольшие дома на продажу. Дом Исиямы, перешедший ему по наследству от родителей, сохранил свой изначальный вид.

Исияма открыл ключом запертую дверь. В прихожей горел свет, но весь остальной дом был погружен в темноту. Потянув время в гостинице, ему, похоже, удалось избежать разговоров с Норико. Исияма поднялся по лестнице — деревянный пол еле слышно поскрипывал под ногами. Тихонько приоткрыл дверь спальни, расположенной на втором этаже в конце коридора, и услышал, как скрипнула кровать, стоящая у окна.

— Свет не включай, а то в глаза будет бить, — заворочалась в постели Норико.

Почти в полной темноте Исияма стал переодеваться. Норико втянула носом воздух, принюхиваясь.

— От тебя каким-то незнакомым мылом пахнет.

— Да в баре, наверное, руки мыл, — опешил Исияма и, нахмурившись, повернулся к жене спиной.

Норико не на что было пожаловаться в этой жизни.

Они стали встречаться еще в студенчестве, развлекались вместе, были неразлучны.

У его жены был хороший вкус, да и с домашними делами она справлялась прекрасно. Когда младший сын пошел в детский сад, она вернулась на прежнюю работу в небольшую дизайнерскую компанию. Всегда ухоженная и молодящаяся, она была из разряда тех женщин, которых легко можно представить на обложке какого-нибудь женского журнала. Любой мужчина был бы счастлив, обзаведись он такой женой, как Норико. По выходным детей всегда ждала вкусная еда, да и домашняя выпечка была не редкостью, как у всякой хорошей матери. В течение недели она с удовольствием ходила на работу, по дороге заскакивала за продуктами, заодно могла купить себе что-то из одежды или книги. Одним словом, Норико могла распоряжаться своей жизнью по своему усмотрению. За Норико можно было не беспокоиться. В отличие от Касуми она никогда не могла просто взять и исчезнуть. У нее не было скрытого, незнакомого ему мира. Мир Норико был точь-в-точь таким, как и мир людей, окружающих Исияму. Другими словами, таким, о котором можно прочитать в журнале или увидеть в кино, — понятный ему мир. С Норико его ждала жизнь, которую он мог предсказать, — жизнь, которая читалась на много лет вперед.

Есть ли прелесть в жизни, где нет места глупостям? Что могло связывать «ситроен» — выбор Норико — и метро, в котором вечно приходилось, стоя, трястись Касуми. Белизну модного офиса Норико и тени от жалюзи в «Мориваки-сэйхан», где окна выходили на запад и потому во второй половине дня в них било солнце. Почему второе ему казалось более наполненным, значительным?

Их нельзя сравнивать — сколько ни одергивал себя Исияма, все эти мелкие сравнения, клокотавшие в нем, заставляли его страдать.

— Вечером звонил какой-то Идзуми, — кутаясь в одеяло, приглушенно пробормотала Норико.

Идзуми был застройщиком дачных участков у озера Сикоцу. Вспомнив, что во время их последнего разговора он обещал сам позвонить Идзуми, когда примет решение, Исияма почувствовал, что тот пытается немного надавить на него.

— Ты что, дачу собрался покупать? Этот господин сказал, что завтра будет ждать твоего звонка. — В голосе Норико послышался упрек.

Наверняка она злилась, что он ни словом не обмолвился о своих планах, не спросил ее совета.

— Я как раз собирался посоветоваться с тобой… Рядом с Сикоцу дом выставлен на продажу. Земля эта раньше принадлежала железнодорожной госкорпорации. В горах, недалеко от самого озера… Там рек много, можно на рыбалку ходить, — стягивая рубашку поло, оправдывался Исияма.

Не слишком ли далеко? — равнодушно поинтересовалась Норико.

— Минут тридцать от Титосэ. Близко.

— Да и дорога недешевая.

Мы же не часто будем ездить. Я эту покупку больше как капиталовложение рассматриваю.

Ну, если как капиталовложение, тогда ладно. Хочешь, с отцом поговори.

Слово «капиталовложение», похоже, убедило Норико. Ее отец работал в банке.

— Да нет, не стоит.

Исияма переоделся в чистое нижнее белье и футболку и лег в постель. Норико слегка пошевелилась.

— Мыться не будешь? Ты что, пьян?

Чувствуя себя виноватым, Исияма вместе с тем еле сдержался, чтобы не заорать: «А тебе-то не все ли равно?» Раньше, когда Исияма чувствовал, что жена в чем-то подозревает его, он изо всех сил начинал оправдываться. В последнее время это стало его тяготить. Ну и пусть догадается, в отчаянии думал он. Такой сильной была его любовь к Касуми. Без нее жизнь стала казаться ему невозможной. Покупаю дачу, принял решение Исияма.

— Если купим дачу, летом поедем туда все вместе?

— Ну, можно, — сонным голосом ответила Норико.

— Пригласим семью Мориваки.

— Зачем?

Мориваки давно меня просит научить его рыбачить.

В ответ на эту ложь он услышал сонное дыхание жены. Исияма вздохнул с облегчением и крепко зажмурил глаза. Он попытался вспомнить, как выглядит Масаёси Идзуми — человек, позвонивший ему сегодня по поводу дачи.

Дело было так. В прошлом месяце во время командировки в Саппоро Исияма увидел объявление о продаже дачи и поехал посмотреть участок. Господин Идзуми сам взялся отвезти его на своем внедорожнике и показать дачный поселок Идзумикё. Семидесятилетний Идзуми был его владельцем. Он рассказал, что вместе с женой живет в этом поселке. Волосы у него были седыми, но спина прямой, а в резких, порывистых движениях чувствовалась решимость. Стариком назвать его не поворачивался язык, ему скорее подошло бы «мужчина в годах».

Когда пришло время Исияме возвращаться в Токио, Идзуми повез его в аэропорт в Титосэ.

Говорите, рыбной ловлей увлекаетесь? Спиннер-бейт?

— Да, мне больше нравится на спиннербейт.

— Я обычно вот на этой машине еду, смотрю, где будет ловиться, ставлю там палатку и ночую. Палатка у меня всегда с собой.

— Здорово. О таком только мечтать приходится.

— Да уж, это точно, — рассмеялся Идзуми и посмотрел на Исияму. — Кстати, а вы как насчет охоты? Если есть интерес, могу в следующий раз пригласить.

Исияма отрицательно покачал головой, на что Идзуми продолжал:

— Я на пятнистого оленя охочусь. Еще до того, как запрет на его отстрел сняли, я знал места, где можно было на него охотиться. Такой городишко есть — Сиранукатё. Олень ведь считается вредителем. Отстреливай — не хочу. Охотники в свои внедорожники по нескольку штук загружали. Там вся дорога красная была от крови.

«Неужели он в этой машине перевозил мертвых животных?» Исияма невольно оглянулся и бросил взгляд на заднее сиденье.

— И вам это нравится?

— Конечно, нравится.

— Так ведь живое убиваете.

Исияма стал смотреть на обочину асфальтовой дороги, бегущей по невозделанным полям. Со странным чувством он рассматривал березовую лесопосадку, тянущуюся метров двести вдоль дороги, — неестественно прямые деревья напоминали колоннаду. «Рассказ Идзуми о дикой природе как-то не вяжется с искусственностью этих лесонасаждений», — размышлял Исияма.

А вы что же, пойманную рыбу отпускаете? — поинтересовался Идзуми глубоким, хриплым голосом.

— Отпускаю.

— Так израненная рыба все равно не жилец. То же самое убийство выходит. Мужчины на Хоккайдо таким самообманом не занимаются. В нас, верно, течет кровь охотничьих племен.

Исияма промолчал. Старик ткнул пальцем в реку под мостом, по которому они ехали. Река спокойно несла свои полные воды — здесь наверняка водилась сима[7].

Попробуй приди сюда часов в пять. И стар и млад, и мужики и бабы — полно людей собирается. Ловят закуску на ужин.

Поживи такой жизнью — может, и вправду любой изменится. Слова Идзуми об «охотничьих племенах» привлекли внимание Исиямы. Где-то в дальнем углу его памяти засел их разговор с Митихиро о Касуми, когда тот назвал девушку «диким зверенышем». В Касуми было что-то ему неведомое. Что-то, чего он и не мог знать, так как не принадлежал к «племени». У него будет свой дом на земле, где родилась Касуми. Это было одной из причин, по которой он так ухватился за свою идею. «Вот дурак!» — лежа в темноте, сам над собой засмеялся Исияма.

Глава 2

Предчувствие воды

1

Она там, где должна была когда-то очутиться? Она вернулась на Хоккайдо по своей собственной воле, так почему же у нее такое чувство, будто что-то заставило ее сюда приехать? И этим «чем-то» не был Исияма. Исияма обладал магнетизмом, но не относился к категории мужчин, способных подчинять других своей воле. Если бы она сказала «нет», он никогда бы не стал настаивать. Может быть, ее привела сюда страстная потребность видеться с ним? Но это было так непохоже на нее. И хотя она все решила сама, Касуми чувствовала беспокойство, как бывает, когда сидишь на неудобном стуле. В такие моменты, как правило, и происходило что-то плохое. Чем-чем, а интуицией Касуми обладала с самого рождения. Она внимательно оглядывалась по сторонам.

В отличие от Хонсю леса здесь были буйными: казалось, они так и растут с первобытных времен. Дуб курчавый, липа японская, пихта сахалинская. Это была территория национального парка, и на деревьях, растущих вдоль дороги, были добросовестно прикреплены таблички с названиями. Юка, только недавно выучившая катакану[8], вслух одну за другой читала надписи, пока это занятие ей не наскучило и она не заснула. В глубине леса было сумрачно. Деревья сливались в одну темную массу цвета мха и черной, влажной земли.

Исияма за рулем «паджеро» молча показывал пальцем на что-то впереди. Внезапно их взору открылось озеро Сикоцу. Касуми и Митихиро почти одновременно увидели водную гладь. Небо абсолютно не отражалось в мутной, серой воде. Поверхность озера была настолько гладкой, что казалось, это и не вода вовсе, а какое-то другое вещество, чья огромная масса вот-вот хлынет через край. Подавленная огромным, превосходящим человеческое воображение количеством воды, Касуми тяжело дышала, как тогда в детстве. Она отчетливо вспомнила, как правой щекой ощущала надвигающееся на нее пространство темной воды. Касуми, стараясь не смотреть на озерную гладь, перевела взгляд на береговую линию, усыпанную круглыми гладкими камнями.

«Паджеро», пристроившись за машиной с туристами, медленно обогнул озеро. Затем они снова выехали на горную дорогу. Немного спустя справа появилась узкая дорожка с потрескавшимся асфальтовым покрытием. Над ней висела белая вывеска в форме арки, с выступившей на ней ржавчиной. На вывеске большими буквами было написано: «Дачный поселок Идзумикё», ниже — «Вход только для домовладельцев». Крохотный дачный поселок на горе.

— Отсюда до дома надо подниматься в гору, а если по этой дороге поехать прямо, попадешь к горячим источникам Оодзаки. Раньше, говорят, этой дороги не было, и сюда добирались с противоположного берега на корабле, — объяснил Исияма Митихиро.

— Как это так получилось, что на территории национального парка построили дачный поселок? — без особого интереса спросил Митихиро.

— Правда странно. Говорят, земля эта принадлежала железнодорожной госкорпорации. Потом, по рассказам, земли распродали частным лицам, но это единственный дачный поселок рядом с Сикоцу.

— Да что ты говоришь, — с ноткой сарказма в голосе вторил ему Митихиро, всем своим видом показывая, что ему-то такая покупка не по карману.

Юка и Риса крепко спали вповалку, прильнув друг к другу. Когда впереди возникло большое горное озеро, атмосфера в машине немного разрядилась — наконец-то конечная цель путешествия была близка. Взгляд Касуми встретился в зеркале заднего вида с глазами Исиямы. «Я соскучился. — Его поспешный взгляд сказал то, чего он не мог позволить себе произнести вслух. — Так хочется тебя обнять!»

Чувствуешь ностальгию? — повернулся к ней Митихиро.

Касуми с недоумением посмотрела на мужа. Она так тосковала по Исияме, что ей ошибочно послышался какой-то намек в словах мужа.

— По чему?

По чему? Ну, по Хоккайдо, разумеется!

— Да, конечно, — сдерживая биение сердца, уклончиво ответила Касуми и снова уставилась в окно.

Касуми-сан, а где ты родилась на Хоккайдо? — На этот раз вопрос был задан Исиямой.

— Есть такой округ Румой. Там — маленькая деревушка на берегу моря.

— Я бы не отказался туда съездить. Хорошее, наверное, место, — не оглядываясь, произнес Исияма.

— Да Токио получше будет, — засмеялась Касуми.

Она уже смирилась, что никому не понять ее чувств.

И что же хорошего в Токио? — Исияма снизил скорость. — Полно народу, воздух грязный…

— О, кстати, сегодня утром ужас что было, — вставил Митихиро.

И правда, такое утро, как сегодня, когда казалось, что нечем дышать, случалось нечасто. Смог стоял стеной плюс духотища — даже при плотно закрытых окнах и включенном кондиционере казалось, что выхлопные газы все равно просачиваются в помещение. Окна в машине были открыты, и Касуми вдохнула влажный, прохладный воздух с гор. Она вспомнила утренний разговор с Митихиро.

— Это все вещи? — спросил Митихиро, показывая на собранный Касуми с вечера чемодан.

Касуми кивнула. На самом дне чемодана вперемешку с детскими вещами были спрятаны несколько пар нового нижнего белья. То, что Митихиро должен был нести этот багаж, снова заставило ее терзаться мыслью о собственном предательстве. Ничего не подозревавший Митихиро отнес чемодан и бумажный пакет в прихожую. В пакете — две бутылки вина, которые Митихиро лично выбрал в подарок для Норико.

— Ничего не понимаю в вине, купил какое-то дорогое. Честно говоря, мне неудобно. По-хорошему, это мы должны были пригласить его куда-нибудь. Он наш клиент как-никак.

С тех пор как они получили приглашение от Исиямы, Митихиро был в замешательстве и все беспокоился о том, как к этому отнесется Норико.

— Да ладно тебе. Исияма-сан тоже чувствовал себя неловко. Проезд все-таки недешевый.

— А зачем тогда приглашал? — недоумевал Митихиро. — Ну зачем? Как думаешь? Обычно наоборот бывает.

— Ты думаешь?

В последнее время Митихиро брюзжал по поводу и без повода.

— Пригласил просто потому, что он твой приятель, — отводя взгляд, ответила Касуми.

— Может, и так. Исияма последнее время как-то необычайно внимателен ко мне.

— Ты же все время как на иголках, тут любой забеспокоится.

В такие моменты Касуми сама удивлялась, откуда только в ней берется эта холодность. Хотя причина была в ней, она ненавидела Митихиро за его толстокожесть, за то, что он не замечал, что с ней что-то происходит.

— Кризис и все такое.

Экономический спад был лишь одной из причин, проблема была еще и в складе характера Митихиро, который оставался упертым ремесленником, не способным меняться, как того требует время. Но Касуми предпочитала об этом молчать.

— Кстати, о Хоккайдо, — посмотрев на Касуми, произнес Митихиро. — Ты ведь давно там не была.

— С тех пор, как окончила школу.

— Иногда не помешало бы навещать родных.

— Да уж, — отделалась смешком Касуми.

В свое время она рассказала Митихиро, что с родителями отношения у нее не сложились, она сбежала в Токио и потом не связывалась с ними. Непонятно, убедило ли Митихиро подобное объяснение, но, похоже, он понял, что были какие-то обстоятельства, и расспрашивать не стал. Когда они поженились, ей пришлось отправить запрос по месту рождения о предоставлении выписки из книги посемейной записи. При желании, зная, откуда поступил запрос, родители могли установить место проживания Касуми, но ничего не произошло. Порадовавшись, Касуми продолжала жить, выбросив это из головы. Заботила ее лишь она сама. И если с кем-то она действительно хотела бы встретиться, так это были не родители, а Фуруути. Визитку его она давно выкинула, но сожалеть об этом перестала только по прошествии времени. Сейчас ее душу переполняла тоска по Исияме и сочилась из нее капля за каплей.

— А ты, мамочка, раньше была на Хоккайдо? — Юка, слышавшая разговор родителей, легонько похлопала Касуми по руке.

Эта манера перетягивать на себя материнское внимание была такой очаровательной — Касуми сжала обеими ладонями нежные щечки дочурки. Довольная Юка рассмеялась, делая вид, что ей щекотно. Пятилетняя Юка была любимицей Касуми.

— Нет, не была.

— Неправда, была.

— Сказала же тебе, не была.

Она смотрела на Юку — короткая стрижка каре, заколочки с обеих сторон — и видела себя в детстве. Касуми всматривалась в лицо дочери. Дети возвращают нас в то время, о котором мы забываем. Юка, не удовлетворенная ответом матери, пошла к отцу, который обувался в прихожей.

— Папа, а мамочка была на Хоккайдо?

— Хм, я не знаю, — слукавил Митихиро.

— У нас бабушка и дедушка только твои мама и папа, так ведь?

— Мама у нас одна-одинешенька. — Только это было правдой в словах Митихиро.

Брошенная родина, куда она никогда не собиралась возвращаться, перестала ощущаться как нечто реально существующее. Даже сама ее жизнь на Хоккайдо теперь казалась ей чем-то происшедшим с ней во сне. Чтобы положить конец этому разговору, Касуми стала поторапливать детей на выход.

В самолете настроение у Юки испортилось. Касуми было неудобно сидеть, обняв Рису, обмякшую во сне, как тяжелая резиновая кукла, она старалась развлечь Юку, обсуждая с ней происходящее за бортом самолета. За иллюминатором виднелись голубое небо и белоснежное море облаков.

— Посмотри! Море из облаков. Ну посмотри же, как красиво! Ты же так хотела полететь на самолете.

Сколько Касуми ни старалась, Юка лишь мельком бросила взгляд на вид за окном и весь полет сидела потупившись, вжав в кресло свое не по годам маленькое тело. Митихиро, обещавший дочери снимать в дороге видео, заснул, как только они оказались на борту, — чтобы взять длинный отпуск, ему в последнее время приходилось работать по ночам. «Наверное, поэтому девочка расстроена», — подумала Касуми.

— Папа устал. Видео мы попозже обязательно поснимаем.

— Мне все равно, — как взрослая, отреагировала Юка.

— Тогда что не так? — спросила Касуми, хотя ей уже порядком поднадоело заискивать перед дочерью.

Ее душа, опережая время, уже была вместе с Исиямой. В салоне было холодно, и тело Касуми покрылось гусиной кожей.

— Сказала, не поэтому, — мотнула головой Юка. — Просто не хочется ехать, и все.

— Тебе понравится. Рядом с дачей большое озеро, Сикоцу называется. Можно на лодке кататься. Там тебя ждут Рурико-тян и Рюхэй-кун. Рурико — семь, а Рюхэю — четыре годика. Почти твои ровесники.

Юка сжала губы, показывая всем своим видом, что провести ее не удастся, и ничего не ответила. Куда только подевалась ее утренняя веселость? И что так испортило ей настроение? Может, то, что она соврала дочери о своей родине? Или дочка догадывается об их с Исиямой тайном плане? Нет, это невозможно. Касуми зябко потирала плечи, пытаясь утихомирить свою страсть и порожденные ею сомнения. Касуми снова посмотрела и иллюминатор: в разрыве облаков неожиданно близко выглядывал черный пик горы. У Касуми по спине пробежал холодок. Под яркими облаками притаилась черная гора — это открытие заставило Касуми содрогнуться. Внезапно в памяти всплыли мощные звуки прибоя и завывание ветра, гулявшего по полям в тот день, когда она убежала из дома. Может быть, она ошибалась, думая, что это было последней попыткой мира, который она покидала, оказать ей сопротивление, а на самом деле все это лишь предвестие грядущих бед? Но ее ждал Исияма. И разве само свидание с ним не было ее «побегом»?

Спина Исиямы была прямо у нее перед глазами. Касуми представила его тело, скрытое под серой футболкой. Потом себя, придавленную тяжестью этого тела. В этом мире есть единственная неопровержимая истина — одно тело в объятиях другого. Истина, которую можно понять, только когда два тела сливаются в одно. И только ради нее стоит преодолевать все трудности, ждущие тебя впереди, размышляла Касуми. Ее подавленное состояние объяснялось предстоящей встречей с Норико.

«Паджеро» проехал под аркой и стал взбираться по горной дороге, настолько узкой, что двум машинам на ней было явно не разъехаться. Вскоре появилось одноэтажное здание офиса. На нем — маленькая табличка «Администрация дачного поселка Идзумикё», вокруг заросли ярко-желтого золотарника, высоченного тысячелистника и посконника, который легко спутать с патринией. Касуми вспомнила холм, на котором стояла ее средняя школа, — вид знакомых до слез цветов Хоккайдо завораживал. Митихиро заметил, что на заднем дворе на специальных шестах для сушки аккуратно развешаны вещи — простыни, полотенца, — и поинтересовался у Исиямы:

— Здесь что же, все время кто-то живет?

— Да, управляющий Мидзусима-сан. Он раньше служил в силах самообороны. Просто кладезь знаний. Он мне рассказал, где тут хорошие места для рыбалки.

От здания администрации дорога пошла резко в гору. Вдоль дороги с обеих сторон тянулся густой девственный лес. Чем выше машина поднималась в гору, тем сильнее становились ароматы леса и запах горной сырости. Запах был таким густым и насыщенным, что в машине стало тяжело дышать.

— А сколько в поселке дач?

— Всего семь. А сейчас здесь только мы и еще одни жильцы. А вот, кстати, дом застройщика, господина Идзуми. Поэтому поселок и называется Идзумикё.

Большой дом с красной крышей находился метрах в ста от офиса. Вдоль склона дороги отлогие газоны, вокруг пышно цвели подсолнухи и космеи. Дом был построен добротно, как строят в северных широтах: с двойной дверью на входе и двойными рамами окон, но при этом выглядел элегантно, будто на открытке с видами Швейцарии. Сбоку от дома — гараж, в нем — старый, солидного вида внедорожник.

— Интересно, как они зимой здесь живут? Без машины тут смерть, — безучастным тоном проворчал Митихиро.

— Да, говорят, все замерзает. Зимой сюда дорога заказана.

— В таком месте дачу иметь не роскошь ли? — озадаченным тоном спросил Митихиро, но Исияма совершенно серьезно ответил:

— Ну, не то чтобы совсем невозможно жить. Вон, Идзуми-сан живет же.

— А как же работа?

— Работать можно по свободному графику.

— Да, дизайнером быть хорошо. Больше свободы, — завистливо рассмеялся Митихиро.

В ответ Исияма лишь загадочно улыбнулся и посмотрел в зеркало на Касуми. Возможно, он только что озвучил план, который припас себе на будущее. Касуми это радовало, но, с другой стороны, для нее, не понаслышке знающей, насколько суровы зимы на Хоккайдо, этот план звучал наивной волшебной сказкой. Ее не отпускала смутная тревога, которую рождала в ней эта земля. «Не иначе как из-за близости большого озера», — размышляла она. Здесь, как и в родной деревне, ее не покидало ощущение близкого присутствия воды. Для Касуми водное пространство не было чем-то успокаивающим. Для нее это был символ суровой дикой природы, которой человек не в силах противостоять. Исияме, похоже, беспокойство Касуми не передавалось. Крошечное несовпадение между двумя людьми, которые должны были быть друг другу вторым «я». «Не надо было уезжать из Токио, не надо было возвращаться сюда», — досадовала и раскаивалась Касуми.

Когда они проехали мимо дома некоего Тоёкавы — владельца сети питейных заведений в развлекательном районе Сусукино, — дорога резко оборвалась. Они добрались до вершины горы. Отсюда до офиса управляющего было чуть больше двухсот метров. На открытом пространстве, где спокойно могли разместиться несколько машин, стоял темно-синий джип.

— Это что, парковка? — спросил Митихиро.

— Здесь разворачиваются. Дорога-то узкая, двум машинам иначе не разъехаться.

По правую руку вверх под углом шла крутая бетонная лестница. Наверху располагался дом Исиямы. Двухэтажное здание из толстых бревен, выстроенное по подобию домов Северной Европы. Перед домом — небольшой садик, засеянный травой, такой же, как перед домом Идзуми. На качелях, выкрашенных в белый цвет, качалась, разглядывая прибывших, девочка. Видимо, старший ребенок Исиямы — Рурико. Касуми помахала ей рукой, и девчушка радостно соскочила с качелей и подбежала к лестнице.

— С приездом. Не стесняйтесь, будьте как дома. — В сопровождении двух детей вниз по лестнице спускалась Норико.

Она была изящно одета в длинную юбку из индийского ситца и футболку в тон. Они не виделись несколько лет. Касуми нервно сглотнула. Нельзя было допустить, чтобы Норико о чем-нибудь догадалась. Касуми вовсе не хотелось ощутить свое поражение, но в присутствии Норико она чувствовала себя очень неловко. На нее вдруг навалилась ужасная усталость от всех этих переживаний, смешавшихся в ее душе в одну кучу. Больше всего Касуми не любила, когда стесняется. Душа ее начинала рваться на свободу. Исияма с сияющей улыбкой стоял рядом с женой. Пытаясь брать с него пример, Касуми натянуто улыбнулась. Норико же держалась приветливо и непринужденно. Касуми показалось, что жена Исиямы взяла инициативу в свои руки.

— Добро пожаловать! Давно не виделись.

— Большое спасибо за приглашение, — церемонно поблагодарил Митихиро. — Мы и так многим обязаны Исияме-сан, а теперь еще и вас дерзнули потревожить.

— Ну что вы, что вы! Это Исияма-сан вам обязан. Здесь, конечно, глухомань, но вы располагайтесь, пожалуйста, чувствуйте себя как дома. Дети тоже ожидали вас всех с нетерпением.

Слова из уст Норико лились как музыка, лаская слух. Дети Исиямы молча разглядывали прибывших гостей. Семилетняя Рурико — большие глаза, коренастое телосложение. Чертами лица она походила на Исияму. Четырехлетний Рюхэй, в противоположность сестре, был белокожим и хрупким. Лицо спокойное, как у матери.

— Хорошее место.

Касуми взяла немного напрягшихся детей за руки и поднялась по крутой каменной лестнице.

— Вы так считаете? С покупками здесь тяжело, ужасно неудобно. Я, конечно, сдалась, но только потому, что Исияма может здесь своей любимой рыбалкой заниматься, а сама я сюда больше приезжать не собираюсь. Но если вам здесь понравится, приезжайте в любое время, не стесняйтесь, — полушутя произнесла Норико, делая вид, что сердится на Исияму.

Ну что вы, что вы, — подыгрывая ей, в тон ответил Митихиро.

Здесь тропы нигде не проложены, ни в горы не сходить, ни в лес. Без машины — никуда. Я прямо в растерянности, заняться совершенно нечем. Мне Саппоро больше по душе.

«Ни моя жена, ни Мориваки-сан туда ездить не будут», — пришли Касуми на память слова Исиямы. Ей даже стало как-то не по себе оттого, что все шло, как они и задумали.

— Зато детям здесь раздолье, — вмешался Митихиро.

— Это правда. И все же хотелось бы иметь под рукой теннисный корт, бассейн, небольшой продуктовый магазинчик, как это обычно бывает в дачных поселках.

Исияма горько усмехнулся.

— Да ладно вам! Ну нет тут ничего, ну и что. Лично мне здесь нравится.

Тебе тут нравится, потому что есть рыбалка.

— А почему бы и тебе не попробовать? Интересное занятие, между прочим.

Ну конечно. Что я ловить буду?! Закуску на ужин? Каждый вечер есть одну нерку тебе быстро надоест.

— Так много тебе не поймать. Ты явно себя переоцениваешь!

Это был разговор двух живущих в мире супругов. Касуми почувствовала себя неловко. Митихиро тоже, смутившись, стоял, глядя в сторону озера. Сикоцу за высокими деревьями видно не было. Юка и Риса сразу же побежали в сад. Дети Исиямы обиженно наблюдали за девочками, занявшими их качели. Периодически они протестующе поглядывали на мать, ища ее поддержки. Касуми вздохнула с облегчением, когда у нее появился повод отойти, чтобы сделать девочкам замечание.

— Кстати, Мориваки-сан, вы пообедали?

— Да так, немного, — соврал Митихиро, стесняясь сказать правду.

До ближайшей забегаловки, рассчитанной на туристов, нужно было спускаться к озеру, а готовить обед на чужой кухне дело хлопотное. Дети ели мало и, несомненно, предпочитали развлечения еде. Услышав ответ Митихиро, Касуми почувствовала облегчение.

— Особо угостить вас нечем, но на всякий случай я приготовила бутерброды. Если захотите, можете перекусить, — тактично предложила Норико.

— Да нет, спасибо.

Исияма, как ни в чем не бывало, проигнорировав стеснение Митихиро, заговорил про ужин.

— Вечером поедем в ресторанчик на берегу поесть чингисхан[9]. А сейчас немного передохнем.

— Так и поступим, — не стал возражать Митихиро и бросил взгляд на Касуми. — Хорошо?

— Да.

— А потом по пиву?

Услышав ответ Касуми, мужчины подхватили вещи и направились к дому. Касуми не знала, как ей поступить. По-прежнему чувствуя себя неловко, она продолжала стоять рядом с Норико. В нерешительности переминаясь с ноги на ногу, Касуми размышляла, стоит ли ей присоединиться к детям, которые развлекались в саду, или это будет невежливо по отношению к хозяйке. Собственная неловкость казалась ей смешной. Касуми никак не ожидала, что Норико окажется такой приветливой и дружелюбной. Прозрачные лучи послеобеденного солнца слепили глаза. Норико, прищурившись от яркого света, посмотрела на Касуми и рассмеялась.

— А ведь мы и правда давно не виделись. У вас все нормально?

— Да. Вы тоже бы иногда к нам заглядывали.

— Похоже, Исияма и так вас часто тревожит своими визитами.

Норико вежливо поклонилась. Касуми хранила неловкое молчание.

На мгновение улыбка исчезла с лица Норико, и она отрешенным взглядом посмотрела на лес. Касуми интуитивно догадалась, что это было связано с Исиямой. Ей было мучительно осознавать, что она, возможно, и была причиной, по которой страдала Норико.

Между тем, встретившись с Норико, она почувствовала зависть оттого, что у них с Исиямой общие дети, что они живут под одной крышей, но вместе с завистью в ней росло странное чувство солидарности с этой женщиной — они любили одного мужчину.

— Касуми-сан, а вы на Хоккайдо раньше бывали? — неожиданно спросила Норико.

— Да, бывала. — Она не смогла признаться, что родилась и выросла здесь.

— Знаете, мне здесь как-то не по себе.

— В каком смысле?

— Даже не знаю, как объяснить. Есть что-то зловещее в этой огромной листве. Такое чувство, что попал в первобытную эпоху, так и кажется, что из леса вот-вот высунется голова динозавра. — Норико смущенно засмеялась, осознавая, как глупо это звучит. — А еще это озеро, Сикоцу. Разговаривала тут с Мидзусимой-сан, и он сказал, что Сикоцу — вулканическое озеро и поэтому его дно усыпано ветками всякими, корягами, так что когда вода прозрачная, то кажется, что по дну раскиданы белые кости. А еще говорят, что это останки животных, которые зацепились за коряги и потому не всплыли на поверхность. Как-то не по себе мне от всего этого.

Выходит, что Норико чувствовала то же самое, что и Касуми. Ни Исияма, ни Митихиро не замечали ничего особенного в окружающей природе, и только у них с Норико ощущения странно совпадали.

— Ой, ну что-то я разболталась. Касуми-сан, много приходится работать? В вашем бизнесе тоже сейчас не лучшие времена, — умело перевела разговор на другую тему Норико.

— Да уж, работы почти нет.

— Что поделаешь, сейчас везде кризис, — уклончиво ответила Норико.

Ей, похоже, совсем не хотелось ввязываться в серьезный разговор. А может быть, просто не было никакого дела до производства печатных форм.

— Касуми-сан, если надумаете что-нибудь приготовить, не стесняйтесь, используйте наши продукты. У нас и риса, и яиц достаточно. Если же не побрезгуете, можете есть то, что я приготовила.

— Простите, что причиняем вам столько хлопот, — потупилась Касуми, как нищий студент.

Касуми, сама мать двоих детей, в присутствии Норико чувствовала себя незрелой, ни на что не способной девчонкой. Касуми с Исиямой приехали сюда, держа за пазухой тайну измены, а его жена была так обходительна и вежлива с ней. Понимает ли Исияма ее замешательство? Скорее всего, это было еще одно несовпадение между ними.

Во второй половине дня дети, перестав стесняться друг друга, развлекались в саду, позабыв обо всем на свете. Так как дача находилась в самой глубине поселка, опасаться машин не приходилось. Лес вокруг был таким густым, что в нем не было даже тропинок, где можно заблудиться. Только каменная лестница представляла опасность, а в остальном за детей можно было не беспокоиться.

Внутри дома на первом этаже располагались ванная, кухня, сбоку от входа — комнатенка в четыре с половиной дзё[10], которая использовалась под гардеробную, и большая гостиная с высотой потолка в два этажа, на втором этаже — три большие спальни. В одной из них расположилась Касуми с семьей. Немного передохнув, взрослые собрались в гостиной. Обстановка была незатейливой, но имелись камин и мягкий диван с матерчатой обшивкой. На камине стоял большой горшок, в нем букет белых полевых цветов, сам камин был украшен красивыми ветками деревьев и листвой. Норико предложила им клаб-сэндвичи, разложила по тарелкам салат с орехами. Касуми не вмешивалась.

— А здесь медведи из леса не выходят? — посмотрев на играющих в саду детей, озабоченно поинтересовался Митихиро, впервые приехавший на Хоккайдо.

Исияма открыл банку пива и протянул ее Митихиро.

Я интересовался у Мидзусимы-сан. Говорит, бывает, что и выходят, только сюда не доходят. Не беспокойся.

«Местные жители в горах всегда больше всего боялись встретиться с медведем», — рассеянно размышляла Касуми, когда поймала на себе взгляд Исиямы, сидящего напротив за столом. Она подняла взгляд, и глаза их лишь на секунду встретились. Этого было достаточно, чтобы у нее от радости сердце чуть не выскочило из груди. Когда Исияма смотрел на нее, его взгляд становился не таким, каким он смотрел на других людей, более мягким, более мужским. Вероятно, то же самое происходило и с ней. Касуми заволновалась, не замечают ли окружающие горячие, плотные волны, исходящие от них, и украдкой бросила взгляд на мужа и Норико. Эти двое продолжали обсуждать медведей.

— Медведи ведь плавать умеют.

— Не хотелось бы мне плыть на лодке по Сикоцу и встретить медведя.

— Это уж точно.

Норико весело рассмеялась. Митихиро, похоже, расслабился, увидев, что жена Исиямы оказалась такой приятной в общении. Он, не скрывая своей симпатии, без умолку говорил, обращаясь только к ней. Норико, похоже, тоже была не против поболтать с ним. Изредка она обеими руками собирала рассыпавшиеся по скатерти хлебные крошки и старательно стряхивала их в пепельницу. Когда мужчины тушили окурки, крошки загорались и комната на какое-то мгновение наполнялась запахом поджаренных ломтиков хлеба. Норико относилась к разряду женщин, знающих цену тепла семейных сборищ. Более того, ее, судя по всему, не тяготило общение с друзьями мужа. Несмотря на очевидные различия — возраст, окружение, стиль жизни, — у нее хватало мудрости не дать почувствовать эту разницу гостям. Она искренне обрадовалась вину, которое преподнес ей Митихиро.

— Я сама такое дорогое вино ни разу не покупала. Спасибо, очень тронута.

Касуми вспомнила утонченных, изящных друзей Норико, которых она видела у нее на свадьбе. Вкусы и наряды, говорящие о времени и средствах, затраченных на них. Это была жизнь, которую она рисовала в своем воображении в молодости. «Если бы у меня был богатый муж…» — так начинались все ее детские фантазии. Например, если бы у меня был богатый муж, у меня в саду росли бы мои любимые цветы и лежали камни, собранные на морском берегу. И это был бы не хрупкий песчаник, разбросанный по побережью в ее родной деревне, а твердые камни из белых кораллов с южных островов. Дом был бы украшен цветами из сада. Она бы выбрала мебель, которая ей нравилась: стулья, обтянутые дорогой выделанной кожей, деревянный полированный стол. На полу — восточный ковер ручной работы. Машина того цвета и той модели, которые ей нравились. Такими были ее мечты.

Как и сама жизнь на Хоккайдо, сейчас казавшаяся сном, так и все, что рисовало ей воображение, оставалось миром грез. Реальность, в которой она жила, застряла где-то посередине. Но в этом мире были люди, у которых реальная жизнь совпадала с ее мечтами. Были ее родители, живущие в деревушке на берегу моря, и были такие, как Норико. У Касуми это вызывало искреннее недоумение. Может быть, она слишком наивна? Касуми смотрела на скромный серебряный браслет на руке Норико, на ее ухоженную, красивую кожу.

С точки зрения Норико, и она сама, и Митихиро не особо отличались вкусом. Вот возьмем, к примеру, любую из их вещей — дешевые брюки и скромная рубашка поло на Митихиро, на Касуми мужская рубашка, купленная еще до свадьбы, и штаны чино, — в такой одежде люди обычно ходят за покупками в супермаркет. В их жизни не было ни опер, ни картин, ни книг; все, что их заботило, — выплаты по счетам. Даже по одежде детей можно было заметить разницу. На Юке и Рисе были футболки, перешедшие по наследству от соседских детей, между тем как Рурико была со вкусом одета в скромный сарафан из того же индийского ситца, что и у Норико. «Родись ты в моей деревне, — размышляла Касуми, — наверняка была бы такой же, как я». Уверенная в своей правоте, Касуми разглядывала аккуратный профиль Норико. При этом она не чувствовала абсолютно никакой ревности к Норико, никакой зависти к среде, в которой та жила. И только в закоулках ее души, как летнее кучевое облако, клубилось одно сомнение. Почему при такой распрекрасной жене Исияма полюбил такую, как она, Касуми? Это не было угрызениями совести, не было чувством неполноценности. Ее лишь не отпускала мысль о непостижимости человеческой души. Норико поймала на себе рассеянный взгляд Касуми и ласково улыбнулась в ответ.

— Касуми-сан, что случилось? Устали?

Нет-нет. Все в порядке, — покачала головой Касуми.

— Вы какая-то задумчивая. Может, водички холодненькой хотите? — сказала Норико, вставая и подливая воду со льдом в стакан Касуми.

В саду послышался шум. Выглянув в окно, они увидели, как дети всей гурьбой направляются к дому с каким-то стариком.

— А к нам гости, к нам гости! — кричала детвора.

— Здравствуйте. Меня зовут Идзуми.

Седой мужчина в выцветшей жилетке для рыбалки без тени улыбки на лице положил руки на колени и торжественно поклонился. При этом было такое чувство, будто что-то свербит у него внутри, не дает ему покоя и мысли его где-то далеко. Его присутствие подействовало на всех угнетающе, на мгновение в комнате наступила мертвая тишина. У старика была абсолютно прямая осанка, крепкая, загорелая шея изрезана глубокими морщинами — всем своим видом он напоминал несгибаемое дерево.

— Спасибо, что нашли время зайти к нам. Я тоже все собирался заглянуть. — Исияма смущенно приподнялся со своего места, но старик большой, узловатой рукой остановил его.

— У Тоёкавы собака в саду сдохла, мы с Мидзусимой-сан ходили посмотреть. Я, раз уж все равно сюда поднялся, решил зайти всех поприветствовать.

— Здесь что же, в округе бродячие собаки водятся? — удивленно спросил Митихиро.

— Нет. Не водятся, — качнув головой, сухо отрезал Идзуми.

Затем посмотрел Касуми в глаза и, вежливо поклонившись, произнес:

— Госпожа, позвольте выразить свою признательность за то, что вы купили этот дом.

Касуми не сразу смогла отреагировать. Рядом с Исиямой, как и полагается, сидела Норико, сама Касуми сидела рядом с Митихиро — ошибиться тут было трудно.

«Неужели старик сделал это с каким-то умыслом?» — подумала она. Исияма в смятении на мгновение потерял дар речи. Норико непринужденно рассмеялась.

— Идзуми-сан, я жена Исиямы.

— Вот оно как!

Даже и не подумав извиниться, он перевел взгляд с одной женщины на другую и еле заметно склонил набок голову. Выражение лица у него было такое, будто он сам не мог поверить в то, что обознался. Исияма торопливо произнес:

— Это моя жена Норико. Это господин и госпожа Мориваки.

— Очень приятно.

Идзуми лишь слегка кивнул Митихиро в знак приветствия.

Митихиро стоял, хлопая в недоумении глазами. Атмосфера в комнате еле заметно изменилась. Норико, пытаясь разрядить обстановку, спросила:

— Идзуми-сан, а откуда же все-таки собака появилась?

— Охотничья. Сезон-то охоты закончился, вот кто-то и бросил пса. А может, просто собака заблудилась. Только глупо было так высоко в гору забираться. Внизу, на побережье, всегда можно найти объедки. А бывает, что туристы подбирают таких собак.

— А почему же она умерла?

— Да с голоду.

— Жалость какая.

— Да уж, печально.

Норико и Митихиро поморщились, Касуми ничего не почувствовала. У этих собак такая участь. Она вспомнила, как в детстве играла с бродячими псами на берегу моря. Собаки жили, таская объедки из дома Касуми. Именно поэтому она была единственной, на кого они не лаяли.

Идзуми-сан, может, присоединитесь? — предложил Исияма.

— Да нет, спасибо.

Идзуми решительно махнул рукой, отказываясь от предложения, повернулся в сторону сада и крикнул:

— Эй, Мидзусима! Иди поздоровайся.

Перед ними предстал неизвестно с какого времени ждущий в саду мужчина. Он держал за руку Рюхэя — видно, был неравнодушен к детям.

— Здравствуйте! Мидзусима.

Исияма-сан. Вы уже, наверное, познакомились. Это наш управляющий. Если какие проблемы, обращайтесь.

Мидзусима — лысый мужчина средних лет плотного телосложения — был одет в рабочий комбинезон, на ногах — резиновые сапоги. У него были красивые, выразительные, как у артиста, черты лица, звучный, раскатистый голос. И только мягкий взгляд как-то не вязался с остальным обликом. По лицу Норико пробежала тень. Видимо, ей было неприятно, что Мидзусима дотрагивался до ее сына руками, которыми некоторое время назад убирал труп собаки.

— Позвольте на этом откланяться.

Когда Идзуми и Мидзусима ушли, Норико с облегчением вздохнула.

— Извините, что-то я устала. Пойду немного передохну.

— Я посмотрю за детьми.

— А я пока помою посуду, — сказала Касуми.

Продолжая извиняться, Норико тяжелой походкой поднялась на второй этаж. Касуми дотронулась до руки мужа.

Ты, наверное, тоже устал. Все эти ночные переработки. Может, приляжешь?

— Пожалуй, что и прилягу. — Митихиро поднялся со стула и потянулся.

Касуми и Исияма с нетерпением выжидали, когда уйдет Митихиро. «Какие же мы подлецы! — подумала Касуми. — Предаем близких людей, презираем их, причиняем им боль». Но и сопротивляться своим чувствам они не могли. Некоторое время Касуми и Исияма сидели, будто окаменев, друг напротив друга.

— А где мама? — неожиданно в комнату заглянула Рурико.

Исияма судорожно сглотнул и зажег сигарету.

— Мама спит.

— Опять? — равнодушно бросила Рурико и побежала обратно в сад.

Дети развлекались, копая яму и набирая в нее воду. Исияма посмотрел на Касуми.

— Пойдем в гардеробную.

— Чуть попозже.

— У меня терпение на исходе.

— Иди ты сначала.

То, что гардеробная будет местом их встреч, они решили еще до приезда. Исияма, как ни в чем не бывало, направился в маленькую комнату. Касуми быстренько перемыла на кухне всю посуду, прислушалась, не раздаются ли звуки на втором этаже, и, удостоверившись, что ничто не нарушает тишину в доме, последовала за Исиямой. От собственной дерзости ноги ее мелко дрожали. Тихонько постучала в дверь гардеробной. Исияма открыл дверь и тут же стиснул ее в объятиях. Гардеробная была небольшим помещением в европейском стиле, без татами, с единственным окном под потолком, через которое свет в комнату практически не попадал. Повсюду беспорядочной кучей валялись пропахшие плесенью матрасы-футоны и подушки. В глубине комнаты стояла узкая кровать, на которой не было ничего, кроме матраса.

— Как же я соскучился!

Касуми с беспокойством посматривала на дверь, ведущую в коридор. Исияма сгорал от нетерпения. Он отстранил от себя Касуми и стал расстегивать ширинку на джинсах.

— Прекрати. Мне как-то неспокойно.

Но Касуми продолжала тянуть его руку к своей груди, под рубашку. Она была возбуждена. Может, оттого, что все происходит в доме, под крышей которого находится вся ее семья? Или после того, как Идзуми по ошибке принял ее за жену Исиямы, ей стало казаться, что у нее это написано на лбу? В сущности, ей было все равно. В голове у Касуми был полный сумбур. Дыхание ее участилось. Она льнула к Исияме, сдерживаясь, чтобы не закричать от наслаждения. Ее возбуждение передалось и ему, он сильнее обычного укусил ее за губу.

— Извини, — хриплым голосом попросил прощения Исияма. — Дай посмотрю, не пошла ли кровь.

«Плевать, растерзай меня», — пронеслось у нее в голове. В такие моменты она больше всего боялась самой себя.

— Пойдем, — попросила Касуми, отрываясь от поцелуя.

Разочарованный тем, что Касуми передумала, Исияма отпустил ее.

— Хорошо. Я выйду первым.

Он тыльной стороной руки вытер губы, открыл дверь и вышел в коридор. Услышав шепот Исиямы, что все в порядке, Касуми последовала за ним. Еще перед отъездом они договорились, что после свиданий один из них будет выбираться из дома и делать вид, что ходил на прогулку. Выйдя в коридор, Касуми бросила взгляд на второй этаж. Ни Митихиро, ни Норико не было видно. Исияма, наскоро сунув ноги в сандалии, уже вышел на улицу. Касуми направилась на кухню. В стекле шкафчика для посуды она увидела свое отражение: укушенная губа немного распухла. Касуми наполнила стакан водой из крана и приложила его к губам. Жар постепенно отхлынул от лица. Еще бы сердце перестало так учащенно биться, молила Касуми. Дети по-прежнему, радостно визжа, резвились в саду. Наступил вечер, безмятежный, как грезы наяву.

2

Было около девяти утра, когда она проснулась. В теле приятная тяжесть, несмотря на недосыпание. Не только душа, но, казалось, все ее тело от кончиков пальцев на ногах до кончиков волос хранило память об объятиях Исиямы. От этого воспоминания, переполнившего ее, кровь у Касуми стала потихоньку закипать. Рядом, явно принявший с вечера лишнего, храпел Митихиро. Чувствуя себя виноватой перед мужем, она тем не менее не смогла удержаться от сравнения. С Исиямой ей все время хотелось касаться его, чувствовать своим телом прикосновения его тела. Они будто были придуманы друг для друга, каждая частичка его тела была создана для нее. Как же ей хотелось проспать в его объятиях до утра, хотя бы одну ночь! Поначалу, во время свиданий в love-отелях, она мечтала о том, чтобы продлить те два коротких часа и побыть еще немножко вместе — даже необязательно в постели. Но ее желания росли не по дням, а по часам. Стоило одному желанию исполниться, хотелось еще чуть-чуть, потом еще чуть-чуть. Касуми тихонько вздохнула и потянулась под легким пуховым одеялом. Подняв взгляд, в просвете между занавесками она увидела белесое небо, каким оно бывает в северных широтах. Сейчас все мрачные опасения, охватившие ее по приезде на Хоккайдо, показались ей просто смехотворными. Торжествуя, она снова посмотрела на небо. И тут впервые после пробуждения заметила, что в комнате как-то по-особенному тихо. Похоже, дети уже проснулись и без разрешения встали — кровать их была пуста. Касуми, поспешно одевшись, спустилась вниз. В гостиной, освещенной косыми лучами утреннего солнца, пахло спиртным, в широких лучах света висела мелкая пыль. Эффект Тиндаля. Это понятие объяснил ей Исияма. На столе стояли пустая винная бутылка и пивные банки, беспорядочно валялись надорванные пакетики с закуской. Утренний прилив бодрости стал улетучиваться. А ведь это они сами отложили уборку на утро. Вчера вечером Митихиро напился до чертиков, а Норико рано ушла в спальню. Радуясь такой удаче, сгоравшие от нетерпения Касуми и Исияма провели остаток вечера, предаваясь любви на диване в гостиной. Здесь пахнет грехом, думала Касуми, обводя взглядом комнату. При этом у нее хватило дерзости и самообладания, чтобы удостовериться, не оставили ли они каких-нибудь улик.

Касуми решила поискать детей: их было не видно и не слышно. Волноваться, что они могли попасть под машину, здесь не приходилось. Безмолвные горы вокруг — вот что вызывало в ней тревогу. И не только это. Потакая своим желаниям, они с Исиямой опустились до предательства близких. Оно тяжелым камнем лежало у нее на душе. Не поглотила ли ее энергия этого леса, как тот ветхий дом, который она приметила по дороге сюда? Внутри ее притаился страх.

У порога она не увидела ни одной пары детской обуви. Сомнений быть не могло — все четверо удрали, никого не предупредив. Когда Касуми, присев на бетонное покрытие у входа, завязывала шнурки на кроссовках, вниз, видимо проснувшись по малой нужде, спустился Митихиро. От него еще попахивало спиртным.

— Вчера поздно легла?

— Часов до трех сидели.

— И посуду не помыли. Нехорошо, не дома все-таки. — Митихиро обвел неодобрительным взглядом гостиную.

— Исияма-сан велел оставить все как есть, я вперед него ушла спать. Ты тоже хорош, напился, — запротестовала Касуми, пытаясь скрыть угрызения совести. «Ну и пройдоха!» — подумала она про себя.

Между тем Митихиро стал искренне извиняться.

— Извини. Все работа виновата, устал я.

Остановившись на полуслове, он, будто вспомнив о чем-то неприятном, стал обеими руками тереть помятое лицо.

— А где дети? — спросил Митихиро и, прищурившись от яркого света, посмотрел в сад.

— Похоже, ушли куда-то без разрешения. Я пойду поищу их.

— Я с тобой.

Они вышли наружу. На улице было свежо, одетая в футболку с короткими рукавами Касуми продрогла. Белый туман, висевший у подножия гор, окружающих озеро, постепенно рассеивался над его поверхностью. Голубое небо, напротив, делалось все насыщеннее голубым. Было красивое летнее утро. Касуми спустилась по каменной лестнице и вышла на дорогу.

— Куда они могли уйти?

Вдвоем они направились вниз по черной асфальтированной дороге. Касуми была подавлена — ее тяготило собственное открытие: она больше не чувствует вины от того, что обманывает мужа. Они с Исиямой рушили свои супружеские отношения и на их месте старательно строили новые… С устрашающей быстротой. Оба понимали, что в какой-то момент крах неизбежен. Если у одного все рухнет, то и у другого все развалится; шагавшая по обочине Касуми разглядывала канаву, тянущуюся вдоль дороги. В канаве — ворохи сухих листьев и мертвые насекомые. Если скатиться туда, будешь жить, погребенная под всем этим. Касуми подумала, что согласна и на это.

Метров через пятьдесят по правой стороне появился дом Тоёкавы. Касуми вспомнила вчерашний рассказ Идзуми о том, как они убирали труп собаки из его сада. В этот момент у подножия склона раздались звонкие детские голоса. Не сговариваясь, они бросились вниз. Перед домом Тоёкавы они увидели детей. Посреди дороги сидел юноша, а вокруг него дети, галдя, собирали листья.

— Мамочка!

Заметив Касуми, Юка и Риса бросились ей навстречу. Склон был довольно крутым, и девочкам стоило немалых усилий добежать до нее.

— Это, наверное, сын Тоёкавы.

Молодой человек медленно поднялся с земли и, отряхивая шорты, ждал приближения Касуми и Митихиро. Юка со всего размаху прильнула к Касуми, уткнувшись ей в живот. Она запыхалась от бега, отчего плечи ее ходили ходуном. Юка умудрилась одеться в свою любимую зеленую футболку. Касуми с вечера постирала ее и повесила сушить: дочка расстраивалась, если ей не давали надевать эту футболку ежедневно.

— Вы разве не знаете, что нельзя уходить гулять, не предупредив родителей?

Прости, мамочка.

— Куда вы ходили?

К дому внизу, но там все спали, и закрыто было.

— Что за дом внизу?

Ну, к дому Идзуми-сан, — пояснила Рурико.

Дети снова все разом загалдели. Судя по всему, они вчетвером спустились к дому Идзуми и вернулись обратно. Касуми и Митихиро обменялись ошеломленными взглядами.

Здрасте! — поприветствовал их юноша, кивнув и странно вытягивая шею.

— Вы сын Тоёкавы-сан?

Ага. — Парнишка, видимо смущаясь, отвел взгляд.

Узкий разрез глаз, худощавый, рослый, рыжеватые волосы собраны сзади в хвост. Касуми вспомнила пария, который одно лето жил на берегу в их деревушке. Парню было чуть больше двадцати. Он рассказал Касуми, учившейся тогда в старших классах, что уже больше Двух лет живет в палатке.

— Я два года путешествовал по Индии и Пакистану. Возвращаться не собирался, да вот виза кончилась, пришлось вернуться. Стал смотреть билеты, увидел, что можно выбрать или Нариту, или Саппоро. Сначала сомневался, куда лететь, возвращаться-то не хотелось, ну и выбрал Саппоро. Но город — это не по мне, я стал ходить по разным пляжам, ну и в итоге здесь поселился. Мне почему-то тут больше всего понравилось.

— А что здесь хорошего?

— Хм. — Парень склонил голову, похоже не зная ответа на этот вопрос, и стал рассматривать темно-серый песок.

— А Индия и Пакистан — там как?

Парень некоторое время размышлял над вопросом Касуми, подняв взгляд на небо, затянутое тучами.

— Там не чувствуешь течения времени. Начинаешь думать, что вот так и жил, наверное, Таро[11], — усмехнулся парнишка.

Касуми никак не могла понять, что человеку, который побывал за границей, могло понравиться в их деревушке. Она каждый день заглядывала к нему в гости.

Парень поставил маленькую оранжевую палатку в скальном углублении и практически все время отсыпался внутри. У него был плохонький магнитофончик, на котором он слушал одну и ту же кассету. Когда доходила очередь до песни Джимми Клиффа «The Harder They Come», взгляд его становился будто хмельным и он каждый раз начинал блаженно улыбаться. Набирать питьевую воду в пластмассовую канистру он приходил в дом к Касуми. «Кто не работает, тот не ест», — приговаривал отец, не скрывая своего недовольства. На это парень ничего не отвечал, а лишь ухмылялся. Однажды вечером, когда стало штормить, он свернул палатку и куда-то исчез.

Сын Тоёкавы был похож на того парнишку. Она пристально смотрела на него — уж не реинкарнация ли это?!

— Тетя, тетя, а мальчик нам сказал, что собака умерла. — Рюхэй специально подбежал к Касуми, чтобы сообщить ей об этом.

С Рисой на плечах, собравшийся уходить Митихиро заинтересованно обернулся.

— А где она умерла? — спросила Касуми у парня; тот кивнул в сторону дома.

В саду. Мать сказала, что-то воняет. Отец пошел посмотреть и увидел труп собаки, поднял шум.

— Получается, давно она там лежала. — Митихиро скривился, лицо парня оставалось бесстрастным.

По всей видимости, сын Тоёкавы был из тех людей, кто не попадает под влияние чужих эмоций, и этим он тоже походил на знакомого Касуми.

— Ага, похоже на то. Никто ж в сад не заходит, так что никто и не знал.

— Как же Мидзусима-сан убрал труп?

— Ну, принес полиэтиленовый пакет. Потом они с Идзуми-сан, приговаривая «ну и вонища», засунули труп в пакет.

— Ну и вонища, ну и вонища! — прыснул со смеху Рюхэй.

— Ну и вонища, ну и вонища! — с удовольствием вторила Юка.

Парень посмотрел на развеселившихся детей и сам как-то по-детски рассмеялся.

— Эй, прекратите! — попыталась угомонить малышей самая старшая по возрасту Рурико. В ее тоне Касуми уловила нотки Норико.

— В саду, наверное, все провоняло. Такой запах надолго остается.

— Так в сад никто не ходит. Мамаша моя сказала: «Все равно ведь снег пойдет».

— Невероятно! Мне бы было ужасно неприятно.

Всю дорогу назад Митихиро был мрачен. Его, по-видимому, не удовлетворила эта логика — «все равно снег пойдет». Касуми в душе посмеивалась: «Да уж, если бы такое случилось у Митихиро, он бы все продезинфицировал и землю с того места выкинул». Когда наступит зима, почва промерзнет и полгода все будет запорошено снегом. А весной обо всем забудется.

Проснувшегося позже десяти Исияму рассказ об утреннем приключении детей, похоже, позабавил. С сигаретой в зубах он гладил Рюхэя по голове и смеялся, когда тот горделиво докладывал ему подробности прогулки. Лицо Исиямы покрылось щетиной, голос был хриплым. Заношенная футболка подчеркивала крупные лопатки и ложбинку позвоночника. Касуми с трудом сдержала побуждение броситься к Исияме. Ей хотелось вдохнуть запах его кожи, пробежаться пальцами по контурам позвонков.

Ей казалось, что это гладкое мужское тело вырублено из мрамора. Всегда подтянутый, Исияма, с его аккуратным круглым почерком, с его неприятием грубости и небрежности в работе, сегодня выглядел неотесанным и шероховатым. В этом было свое очарование, и Касуми попала в его плен. Ей хотелось узнать и принять его всего во всем его разнообразии. Касуми чувствовала, что душевный подъем, который она испытывала с утра, постепенно улетучился, будто смытый отливом. Она хотела Исияму прямо сейчас и страдала от невозможности удовлетворить свое страстное желание. Это было ее чистилищем. Пытаясь совладать с собой, она сделала глубокой вздох и опустила взгляд. Краем глаза Касуми поймала на себе ледяной взгляд Норико, лицо ее окаменело.

— Так, завтра постучишься и разбудишь Идзуми-сан, — послышался голос Исиямы; лицо Рюхэя озарила торжествующая улыбка.

Окрашенные в коричневатый цвет волосы Норико сегодня выглядели совершенно иначе, сухими и безжизненными. Она приглаживала их обеими руками, будто пытаясь унять раздражение.

— Не кажется ли тебе, что человеку это может быть неприятно?

— Да пошутил я. Не воспринимай все так серьезно! — огрызнулся Исияма.

Норико нахмурилась. Они оба были на взводе, еще когда вышли из своей комнаты на втором этаже. Даже их шаги по лестнице звучали как-то по-особенному громко. «Может, Норико знает, что произошло вчера вечером?» Касуми не на шутку встревожилась.

- Пойдем-ка в сад, — сказала Норико детям, беря Рюхэя и Рису за руки.

Детвора радостно бросилась на улицу, только Юка осталась стоять как вкопанная, с подозрением глядя на раздраженных супругов, — что-то было не так, как обычно. Митихиро, который терпеть не мог ссор, сразу оценил ситуацию и, сказав, что пойдет еще поспит, спешно ретировался на второй этаж.

Дети все воспринимают серьезно, так что не стоит подбрасывать им такие странные идеи.

Глядя в сад, Касуми прислушивалась к их разговору, делала вид, что занята своим кофе. Ей, конечно, стоило последовать примеру Митихиро и уйти, но не хотелось выпускать Исияму из поля своего зрения.

— Да ничего такого дети не почувствовали. Не выдумывай!

Я и не выдумываю. Это ты, чуть что не так, сердишься.

— Не начинай перед гостями.

Понимая, что Исияма имеет в виду ее, Касуми не удержалась и оглянулась на Норико. Взгляд у той был колючим. Касуми смиренно посмотрела в ответ. Она больше не чувствовала себя виноватой, теперь Касуми точно знала, что любит Исияму всем сердцем. Сейчас ей было все равно — рухни все хоть сию минуту.

— Это ты перед Касуми-сан стараешься? — тихо спросила Норико.

— Что ты имеешь в виду?

— Ничего я не имею в виду! — с негодованием воскликнула Норико, но перед Касуми извинилась: — Извините, Касуми-сан, что устраиваем семейные сцены У всех на виду.

— Да ну что вы.

Юка растерянно наблюдала за перебранкой взрослых. Касуми взяла ее за руку и насильно вывела на веранду. Девочка все время хмурилась. Возможно, ей взбрело в голову, что Исияма и Норико ругаются, потому что она сама или ее семья сделали что-то плохое.

— Юка! Когда вы решите опять пойти погулять без взрослых, обязательно скажи об этом маме.

При упоминании об утренней прогулке Юка покорно кивнула. Настроение у нее улучшилось, и она наконец-то присоединилась к детским играм. Касуми вернулась в гостиную. Исияма исчез, а Норико на кухне, стоя к ней спиной, собиралась варить на обед лапшу. Касуми стала подниматься по лестнице, решив вернуться в спальню, полежать под боком у мужа и почитать книгу. Без машины до города было не добраться, мест для прогулок поблизости тоже нет. Перед глазами только одна дорога, ведущая вниз. У нее было чувство, что она заперта в этом непроходимом первобытном лесу.

— Касуми-сан! — позвала Норико, обернувшись.

Касуми остановилась посредине лестницы.

— Да?

— Довольно, остановитесь!

Касуми остолбенела. Взгляды их встретились. Касуми бы еще перенесла, если бы в глазах Норико прочитала гнев и ненависть. Но в них она увидела только презрение.

— О чем это вы? — с трудом выдавила из себя Касуми.

— Я знаю. Не говорите больше ничего, — резко оборвала ее Норико и отвернулась.

Норико бросила в кастрюлю с кипящей водой пучок лапши. Такая лапша сварится моментально. Касуми представила себе, как Норико резко откидывает лапшу, чтобы слить кипяток, и стала подниматься по лестнице. С каждой ступенькой вверх Касуми все сильнее стискивала зубы, и все сильнее крепла ее решимость. Она не размышляла, как же поступить. Норико, вероятно, будет вести себя как и прежде по отношению к Митихиро, детям и самой Касуми. А если это так, то и им с Исиямой остается только вести себя как и прежде. Она отдавала себе отчет в том, что это предательство, но она приехала сюда, чтобы встречаться с Исиямой.

Митихиро безмятежно спал с открытым ртом. Их комната находилась прямо над входом в дом, и отсюда был виден сад. Касуми раздвинула тюлевые занавески. Опершись на подоконник и подперев щеку рукой, она невидящим взглядом уставилась в окно. Дети играли на лужайке в салочки. Она невольно залюбовалась детской беззаботностью. Они уже, наверное, и думать забыли о ссоре взрослых. Хотя иногда ее удивляло, насколько долго в детской памяти жили какие-то совершенно неожиданные подробности давних событий. Вспомнив испуганное лицо Юки, Касуми задумалась о том, что останется у дочери в памяти о сегодняшнем дне. Если вдруг однажды Юка догадается, что это произошло по ее, Касуми, вине, возненавидит ли она мать? Касуми было все равно. Сейчас ей казалось, что она идет по пустыне и в лицо ей бьет встречный ветер. Касуми закрыла лицо руками.

В углу сада стоял Исияма. Он курил, делал вид, что наблюдает за детьми. «Два» — он жестом показал Касуми на часы. В два часа дня. Касуми кивнула.

Крадущейся походкой, двигаясь в темноте, она уловила его запах. Запах мыла и реки, впитавшийся в его тело. Касуми бросилась ему на грудь. Как тогда, в лифте.

— Молодец, что пришла.

— Ты тоже. Норико обо всем догадалась.

— Я знаю. Моя вина.

— Но я же…

— Не говори ничего.

Перешептываясь, крепко прижимаясь друг к другу, держась за руки, поспешили в боковую комнатенку. Внутри была кромешная тьма и пахло плесенью. Ну и что с того! Нетерпеливо сдернув с себя одежду, они рухнули, не разжимая объятий, на холодный матрас. Лежа в кромешной темноте, подмятая его тяжестью, Касуми прикасалась руками к его телу, водила по контуру любимого лица. Пальцами ног касалась шрама на голени, будто пытаясь удостовериться, что это и вправду Исияма.

— Хочется лежать и лежать так вечно.

— Давай так и сделаем.

— Как долго?

Уже спросив, Касуми задумалась, чего же она, собственно, хочет. Все уже и так было на грани краха. Смогут ли они после того, как все разрушится, создать новый мир, где будут только они вдвоем? Но сейчас, в это самое мгновение, отсыревшая, темная комнатушка была их миром, миром только для них двоих. Когда Исияма овладел ею, Касуми громко вскрикнула. В голове промелькнула мысль, что она готова отказаться даже от детей ради того, чтобы быть с Исиямой.

Одиннадцатое августа. Утро. Касуми проснулась, потревоженная возней у изголовья. Юка и Риса, рано проснувшись, натягивали на себя одежду: одинаковые зеленые футболки и белые шорты.

— Уже встали?

— Мамочка, доброе утро! — Юка, наклонившись, заглянула ей в лицо. Прямая челка растрепана после сна.

Касуми поправила дочери волосы и спросила:

— Сколько времени?

— Не знаю. — У пятилетней Юки чувство времени еще отсутствовало.

Ей ответил проснувшийся Митихиро, бросив взгляд на часы:

— Еще нет семи.

— Можно, я еще посплю? Пожалуйста.

Митихиро слегка пошевелился, вроде бы готовый встать.

— Хорошо, сегодня я встану первым.

— Спасибо. Юка, на улице холодно, надень кофту. И Риса тоже.

Она убедились, что дочери накинули поверх футболок черные хлопчатобумажные кофты, и закрыла глаза. В лицо ей опять заглянула Юка:

— Мамочка, ты не выспалась?

— Я скоро встану. Извини.

Касуми взяла лицо дочери в руки и нежно погладила. Увидев это, Риса тоже, требуя ласки, подползла к матери, Касуми приласкала и ее. Прислушиваясь к удаляющимся шагам мужа и дочерей, она закрыла глаза. В постели Касуми провела только последние три часа. Кутаясь в тепло пухового одеяла, подумала, что тело Исиямы горячее. Какое же счастье возвращаться в памяти вновь и вновь к этим ощущениям. Все ее тело помнило Исияму. Если открыть глаза, вокруг ее ждет реальность. Реальность противостояния с Норико. Ей хотелось еще хотя бы немножко побыть в объятиях сна.

Трудно сказать, сколько она спала. Проснулась оттого, что Митихиро тряс ее за плечо. Перед пробуждением Касуми видела сон. Во сне она, Исияма и Юка катались на лодке по Сикоцу. Горы были совсем рядом, почти нависали над ними, озеро казалось невероятно глубоким, и везде была вода, много воды. Лодка невесомо качалась на водной глади. Весел у Исиямы не было, он смотрел на горы. Поверхность озера подернуло рябью, лодка мягко раскачивается. Касуми гложет тревога, но Исияма и Юка смеются, оба в хорошем настроении, оба не сводят с нее глаз. Странный сон, в котором они, все трое, будто одна семья.

— Эй, проснись! Юка пропала.

Касуми испуганно вскакивает. Смотрит на часы. Семь сорок пять. Плохо понимая, что произошло, торопливо одевается.

— Что, что случилось?

Мы все вместе вышли на прогулку. Риса захотела по-маленькому; пока я был с ней в туалете, Юка, видимо, одна снова вышла из дома. Я тут же побежал искать, но ее нигде нет.

— Господи, что за нелепость! — произносит она, но го-юс ее предательски дрожит.

«Да никуда она не денется! Ну что я дергаюсь?» — думает Касуми, но где-то глубоко в подсознании не дает покоя мысль, что еще вчера вечером она была готова бросить детей, и еще эти картинки из утреннего сна… В голову лезут только дурные мысли, гонят ее на поиск дочери.

— В доме проверил?

Проверил. Не смотрел только в… — недоговаривает Митихиро.

— В комнате Исиямы?

— Да. Но там ее быть не может.

На секунду Касуми думает о том, что нужно проверить и комнату Исиямы с Норико, разбудить их, но потом колеблется: может, это все пустые страхи и неудобно будить людей в такую рань. Похоже, Митихиро думает о том же самом.

— Да она точно где-то на улице, — уверенно говорит он.

Внизу дети тихонько пьют молоко. Убедившись собственными глазами, что Юки с ними нет, Касуми чувствует, как ее захлестывает черная тревога.

— Никуда не уходите. Мама и папа идут искать Юку.

Дети все одновременно кивают, лица у них мрачные. С Юкой что-то произошло — даже малышам это понятно.

Касуми и Митихиро, пытаясь скрыть разочарование, обыскали каждый кустик в округе. Заглянули даже в подпол пустующих дач. Юки нигде не было. Возле дачи дорога заканчивалась тупиком, ребенок мог пойти только вниз. Забраться в гору, заросшую непроходимым лесом, без единой тропинки, было бы не под силу даже взрослому. Но на дороге Юки тоже не было.

— Расскажи подробнее, как все произошло! — допытывалась Касуми, почти бегом спускаясь вниз по дороге.

Шнурки у нее на кроссовках развязались — она все время спотыкалась. Митихиро, видимо паникуя, не мог ничего толком объяснить.

— Значит, так. Мы впятером пошли на прогулку, дошли до дома Тоёкавы. Потом Риса сказала, что хочет писать, мы все вместе вернулись на дачу. Юка была недовольна — хотела гулять еще. Я велел детям чуть-чуть подождать, а сам побежал с Рисой в туалет. Когда вернулся, Юки не было. Я спросил у Рюхэя и Рурико, где Юка, они сказали, что она вроде спустилась по лестнице и вышла на дорогу. Я бросил детей на даче, а сам побежал ее искать. Стал спускаться вниз по дороге, но ее нигде не было. Дошел до дома Идзуми, но он сказал, что никого не видел. Я за детей на даче забеспокоился, решил вернуться. Потом тебя разбудил.

— Сколько ты с Рисой был в туалете?

— Три-четыре минуты.

— За это время она не могла дойти до дома Идзуми, ты что, не понимаешь? Чтобы туда дойти, ребенку надо минут семь-восемь. — Поймав себя на том, что в голосе ее звучит укор, она чуть не расплакалась. — Извини.

Я к Тоёкаве тоже заходил, они еще спали. Вышла жена с недовольным видом и сказала: «Ничего не знаю. Не приходила. Дочку вашу ни разу не видела».

— Какая она из себя?

— Такая тетка, на мужчину похожая.

— А парнишка вчерашний был?

— Был. Сказал, что спал, ничего не знает.

— Слушай, как же нам быть?

Позади послышались легкие торопливые шаги. В надежде, что это Юка, Касуми обернулась. Это была Рурико. Видимо, забеспокоившись, девочка решила их догнать. Узкие плечики ребенка ходили ходуном, она тяжело дышала.

— Тетенька Касуми!

— Рурико-тян, пойдем домой.

Касуми обняла девочку. Глаза той наполнились слезами, когда она увидела, что Касуми плачет.

— Тетя Касуми, что случилось с Юкой?

— Я не знаю. Послушай, ты никого не видела? Не проезжала машина?

— Не знаю, — затрясла головой Рурико, готовая разрыдаться.

Если бы Юку кто-то увез на машине, они бы услышали. Спуститься же вниз пешком — недостаточно времени. Получалось, что Юка могла быть только где-то здесь, на этой горной дороге, — но ее нигде не было. Куда же она могла подеваться? Касуми даже бросила взгляд на небо — уж не там ли она? Вдалеке, у подножия гор, стлались белые облака, небо было пронзительно-голубым, каким оно бывает только ранней осенью. В небе — ничего. Юки нигде не было. Касуми казалось, что она сходит с ума.

Разделившись с Митихиро, они еще некоторое время продолжали поиски на горной дороге, но все было тщетно. Когда они, обессиленные, вернулись в дом, часы показывали больше девяти. Митихиро сказал, что пойдет поищет еще, а Касуми зашла в дом. Норико уже проснулась. Взволнованная, она повернула к Касуми бледное лицо. Притихшие дети ели кукурузные хлопья и сосиски — завтрак, приготовленный Норико.

— Юка нашлась?

— Нет.

Касуми подумала, что от волнения лицо у нее, наверное, уродливо дергается. Выдержав паузу, будто решаясь на что-то, Норико произнесла:

— Касуми-сан, я хочу просто сразу сказать…

— Что?

— Какое бы отвращение я к вам ни испытывала, такого я бы никогда не сделала.

— Я знаю.

— Детей это не касается.

— Да.

— Скорей бы уж она нашлась, — сказала Норико и отвела взгляд.

Норико не была лишена чувства собственного достоинства. Касуми понимала это. Норико посмотрела на часы.

— Как можно спать так долго? Пойду разбужу его, — раздраженно сказала она.

Я сама, — перебила ее Касуми. — Мне надо попросить его связаться с полицией.

Сделав вид, что не замечает недовольства Норико, Касуми вбежала вверх по лестнице и громко постучала в дверь комнаты. Исияма занимал одну из трех спален.

— Исияма-сан! Извините! Проснитесь, пожалуйста!

— Да? — раздался глухой голос Исиямы, и дверь тут же открылась. Волосы взъерошены, футболка задралась. Увидев Касуми, он было заулыбался, но неожиданно, будто почувствовав что-то неладное, изменился в лице. — Что случилось?

— Юка пропала, не мог бы ты связаться с полицией?

— Да она где-то здесь, наверное, — спокойно ответил Исияма, но, увидев блеснувшие в ее глазах слезы, засуетился.

Касуми кратко рассказала ему о произошедшем. Тревога не покидала ее — пока она говорит с Исиямой, Юка может уйти еще дальше от дома. Или же свалиться в какую-нибудь яму, где нечем дышать, — от страха Касуми не находила себе места. Выслушав ее рассказ, Исияма решительно заявил:

— Исчезнуть она не могла.

— Но мы же все обыскали! Ну как ты не понимаешь?

Голос Касуми сорвался на крик. Исияма окаменел, будто его ударили. Касуми моментально пожалела, что зашла слишком далеко, но ей казалось, что сердце может выпрыгнуть у нее из груди, и она ничего не могла с этим поделать.

— Извини. Я сейчас же тоже пойду ее искать.

Исияма, пытаясь успокоить Касуми, обнял ее за плечи и торопливо поцеловал в губы. Касуми боролась с желанием остаться стоять вот так, припав к его груди. Оставив неподвижную Касуми, Исияма сбежал по лестнице. Когда наконец она спустилась за ним следом, Исияма уже начал обзванивать соседей, позвонил Идзуми, Тоёкаве, потом управляющему Мидзусиме. Идзуми он попросил позвонить на стоянку машин, находящуюся рядом с Сикоцу.

— Ее нигде нет. Что же могло случиться? — вернулся Митихиро, весь облик которого говорил о тщетности его стараний.

Вместо него на поиски отправился Исияма. Дети тихо, как мышки, забились в угол комнаты, видя, что взрослые мечутся с почерневшими от тревоги лицами. Робкая по характеру Риса всхлипывала. Когда стрелка часов перевалила за десять, Касуми вдруг закричала:

— Она в доме у Тоёкавы. Они ее там прячут.

Митихиро попытался обнять Касуми за плечи, но она с непонятно откуда взявшейся силой вырвалась из его объятий. Почему-то ее не покидала уверенность, что дочь в руках злоумышленников. Удивительное исчезновение Юки поставило ее в тупик — она просто не знала, как быть.

— Я абсолютно уверена, что ее кто-то прячет! Ну что смотришь? Рада, что с твоими детьми все в порядке? — сорвалась Касуми на Норико, кружащую в беспокойстве по кухне.

Норико, прижав к себе Рису, грустно покачала головой и поднялась на второй этаж. Рурико и Рюхэй последовали за ней — утешить мать. Касуми ощутила резкий укол в груди. Ее семья, потеряв одного члена, рушилась на глазах, а в семье этой женщины — мир и покой. В голове у Касуми был сумбур, и она прекрасно осознавала это, но дикое животное внутри ее, ища виновного, рычало, требуя добычи.

— Уймись! Возьми себя в руки! — Митихиро крепко схватил жену за плечи и встряхнул; голова Касуми безвольно мотнулась, как у тряпичной куклы.

— Если бы ты лучше за ней смотрел, этого бы не произошло! — не в силах сопротивляться, зарычала она на Митихиро.

У входа в гостиную неловко застыли трое: Идзуми, Мидзусима и полицейский. Наверняка они видели всю сцену от начала до конца. Идзуми и Мидзусима были одеты один в один как пару дней назад, и выражения лиц у них были такими же. Касуми с досадой подумала, что для этих двоих ее дочь и труп собаки одно и то же.

— Что вам? Что вам нужно?

Идзуми такое откровенно нелюбезное приветствие нисколько не смутило:

— Госпожа! Пожалуйста, успокойтесь. — Идзуми потрепал Касуми по плечу.

На мгновение она уловила запах реки, такой же, как у Исиямы. Неожиданно силы покинули ее. Она впервые за все утро подумала, как бы ей хотелось, чтобы Исияма был рядом.

— Это местный патрульный Вакита.

Вакита был молод. Видимо, от жизни в холодном климате щеки его были покрыты сеточкой мелких красных капилляров. Из-за этого лицо его выглядело простодушным, как у полицейского, которому можно довериться. Вакита отсалютовал в знак приветствия и бойко обратился к Митихиро:

— Расскажите, как это случилось.

Мидзусима, стоявший в углу комнаты, стянул с головы кепку и с жалостью смотрел на Касуми.

— Госпожа, вы, верно, беспокоитесь, — сказал он и опустил глаза.

Идзуми закурил и, показывая Ваките карту, которую принес с собой, заявил:

— Вот здесь, ну да ты знаешь… Тут абсолютно невозможно заблудиться. Странно, да?

— Да уж.

— Запросил бы ты, Вакита-сан, собак.

— Говорят, из Саппоро привезут.

«Собаки? Это, наверное, они о собаках-ищейках», — размышляла Касуми. Митихиро, водя пальцем по карте, объяснял, что произошло утром. Касуми тяжело вздохнула. Видимо услышав ее вздох, молодой полицейский обернулся. Форменную фуражку Вакита снял, и Касуми рассеянным взглядом смотрела на капли пота, выступившие у него на лбу.

— Госпожа, скоро прибудет поддержка, успокойтесь, пожалуйста.

Митихиро по повторному требованию Вакиты и Идзуми начал свой рассказ с самого начала.

С налившимися кровью глазами вернулся Исияма:

— И в самом деле, нигде нет.

Касуми поднялась со своего места и пристально посмотрела Исияме в лицо. Он бросился к ней и обнял за плечи.

— С ней все будет хорошо, не волнуйся!

Тень подозрения мелькнула во взглядах мужчин, смотревших на Исияму и Касуми. Взаимное доверие между этими двоими почувствовали все, будто его сквозняком разнесло по комнате. Касуми бросила в ответ вызывающий взгляд: «Разве вам понять?! Что вы можете о нас знать?» Глаза ее встретились с глазами Митихиро. В его пристальном взгляде читалось недоумение. Исияма, не обращая внимания на присутствующих, гладил ее по спине.

— Все будет в порядке. Жди здесь. Она обязательно найдется.

Исияма был так нежен с ней, потому что ее грех был и его грехом. И в том, что произошло, виноваты они оба. У обоих проскальзывала мысль, что они готовы бросить своих детей. Они оба знали об этом, а потому пытались сейчас успокоить друг друга. Они страшились своего греха.

Супруги Тоёкава, полицейские из участка Энивы, местные пожарные, зашедшие посоветоваться о том, как лучше прочесывать лес в горах, — люди шли вереницей, сменяя друг друга. Касуми сидела уронив голову. Митихиро и Исияма взяли на себя заботу обо всем.

Прошла неделя. Юка так и не обнаружилась. Ни следов, ни единой зацепки. Девочка исчезла так внезапно, будто не обошлось без сверхъестественных сил. Норико с детьми вскоре вернулась в Токио. Митихиро и Исияма, которым нужно было возвращаться на работу, вместе с Рисой тоже были вынуждены уехать.

В день их отъезда Касуми сидела на бетонной лестнице перед домом, когда почувствовала, как сзади к ней приблизился Исияма. С тех пор как тот прекратил рыбачить, тело его перестало пахнуть рекой.

— Касуми!

Посмотрев Исияме прямо в лицо, Касуми произнесла:

— Что же делать? Куда она могла уйти? Что же мне делать?

— Будем искать. Я не сомневаюсь, что она жива. — Исияма взял ледяные ладони Касуми в свои руки.

— Да, будем искать.

Касуми обвела девственный лес усталым взглядом. Она чувствовала, что природа теряет энергию. Горы готовились к зиме. Вечерами температура резко падала. И каждый раз Касуми терзала мысль, что где-то замерзает Юка. Исияма был подавлен, видя, до какого изнеможения дошла Касуми.

— Послушай, что я хочу тебе сказать. Только не сердись.

— «Не сердись»?

Сил, чтобы сердиться, у Касуми не осталось. Она посмотрела на Исияму так, будто видела его впервые.

— На мне лежит ответственность за то, что Юка пропала. Я купил эту дачу и настоял на твоем приезде. Этого я вынести не могу.

— Не можешь?

Касуми посмотрела на изможденное лицо Исиямы.

— Да. Я не могу смотреть, как ты страдаешь. И мне невыносимо, что Норико таскают на допросы.

— О чем это ты?

— На наш счет есть… подозрения. Норико об этом дали понять в полиции. Норико настаивает, что ей ничего не известно, но если что-то просочится про наши отношения, ее заподозрят. Могут подумать, она из ревности что-то сделала с Юкой. Даже более того, все мы без малейших оснований попадем под подозрение. Поэтому я тебя прошу никому не говорить о нас с тобой. Норико тоже поклялась, что будет молчать.

Касуми подняла взгляд на Исияму:

— То есть притвориться, будто ничего не было?

— Я не говорил, что надо притвориться, будто ничего не было. Потому что — было. Я лишь прошу не говорить об этом посторонним. Иначе Норико попадет под подозрение. Мориваки-сан тоже может оказаться под подозрением. Начнется неразбериха, от которой все пострадают. Мне этого не вынести.

Касуми почувствовала, что Исияма уже все для себя решил. Она смотрела на месяц, висевший средь бела дня над вершиной вулкана Энива.

— То есть всему конец?

— Да не конец, сказал же тебе. Потому что я тебя люблю, — произнес Исияма, покосившись на дорогу — не идет ли кто.

Митихиро, взяв с собой Рису, ушел попрощаться с Идзуми.

— Что же делать? То есть мы не будем больше встречаться?

— Некоторое время мы не сможем видеться, — выдавил из себя Исияма. — Сама подумай, что я буду чувствовать при встрече с тобой, осознавая каждый раз, что это по моей вине ты потеряла ребенка? Ну, сама посуди. Мне этого не пережить. Пожалуйста, подожди немного!

— Подождать?! Как долго?

— Пока не найдем Юку. И я со своими делами не разберусь.

— С чем ты собрался разбираться?

— Я о Норико. Это займет какое-то время. Прости.

Исияма закурил и стал разглядывать маленький садик справа. Рядом с качелями валялась желтая пластиковая лопатка — игрушка Рюхэя. Яркая расцветка резала глаза.

— Ну что, подождешь? — спросил Исияма.

Касуми молчала, разглядывая свои кроссовки.

— Касуми-сан, подождешь? — снова взмолился Исияма.

— А чего ждать? — Касуми заглянула в ошарашенное лицо Исиямы.

— Как чего? Меня подождешь?

— А что будет со мной, пока я буду ждать? Ты не можешь мне помочь сейчас, так какой смысл ждать? — пробормотала Касуми, качнув головой. — Я не могу ждать, пока что-то, возможно, как-то да сложится в будущем. Я и раньше не ждала и впредь ждать не буду. У меня есть только «сегодня».

— Да уж, — вздохнул Исияма. — Ты такая.

— Если ты сейчас не можешь быть со мной, то мне остается только искать Юку.

— Не могу. Извини. У меня еще есть семья.

Ей показалось, что он всхлипнул, но она не посмотрела на него. Послышались звуки шагов и голоса. Митихиро с Рисой возвращались обратно. Исияма, не произнеся ни слова, зашел в дом.

Мужчины и Риса во второй половине дня улетели. Касуми осталась одна на опустевшей даче. Она планировала пробыть здесь еще месяц. «Бедная Юка, — думала Касуми, — вернется, а меня тут нет». С наступлением сумерек она обошла все комнаты, одну за другой. Из темных углов ей слышался шепот дочки: «Мамочка, мама!» Неужто девочка вздумала поиграть с ней в прятки? Несколько раз Касуми, не сдержавшись, засмеялась, окликая дочь: «Скорее выходи!» Последней была комната в четыре с половиной дзё, та самая, сбоку в прихожей. Касуми не заходила сюда с того самого вечера. Она прислонила ухо к двери. Из комнаты доносилось тяжелое дыхание Исиямы и ее собственное. В тот момент она подумала, что это их мир, новый мир, принадлежащий только им двоим. Она ведь жила только ради этого. Оторвавшись от двери, Касуми застонала. Как же она любит Исияму! Как же она любит Юку!

Зазвонил домофон. Очнувшись и заметив, что стоит в прихожей одна, Касуми решила, что вернулась Юка. Она утерла слезы — в душе теплилась крохотная надежда — и широко открыла дверь. На фоне темно-синего сумеречного неба стояло семейство Тоёкавы. Его жена — с короткой, как у мужчины, стрижкой, в пиджаке грубого мужского покроя, на лице ни грамма косметики, бесцеремонная на вид — произнесла низким сочувственным голосом:

Все ваши разъехались. Мы подумали, что вам тут одиноко, вот и зашли.

— Спасибо, — ответила Касуми с нескрываемым разочарованием.

- Может, поужинаете с нами? — пригласил Тоёкава — мужчина с глазами, как у сына.

Тоёкава явно был не дурак выпить — судя по его иссиня-черной, толстой, как у кабана, шее. Позади них, покорно склонив голову, стоял их сын.

— Большое спасибо, но я не в настроении.

— Да, мы понимаем. Ну ладно, мы вам что-нибудь принесем.

Касуми решительно отказалась.

— По правде говоря, мы завтра уезжаем. Сейчас как раз сезон, мы решили дачу продать. Конечно, после того как Юка-тян пропала, это будет сделать труднее, но мы все равно настроены продать, вы уж не обижайтесь, — выдавил из себя Тоёкава.

— С какой стати?

— Ну как же, Юка-тян вернется, а тут никого из знакомых нет, жалко же.

Лицо парнишки исказила печальная гримаса. Неожиданно на глаза Касуми навернулись слезы. Вот почему им было все равно, когда в саду нашли труп собаки, — потому что они думали продавать дачу. Потому что они не собирались оставаться здесь, когда выпадет снег. С наступлением зимы здесь останутся лишь несколько заброшенных домов. Ей удалось сбежать из своей деревни, но она потеряла Юку в этом пустынном месте. От жалости к дочери слезы все лились и лились из ее глаз. Она впервые рыдала на людях. Семейство Тоёкава, переглядываясь между собой, продолжало стоять в нерешительности, не зная, как поступить. В конце концов они ушли.

Вечером после того, как она поговорила с Митихиро, позвонил Исияма. Звонил он, видимо, с общественного телефона — из трубки доносились посторонние мужские и женские голоса, слышался шум машин. Касуми с ностальгией вслушивалась в звуки Токио.

— Тебе там не одиноко?

— Все в порядке, — соврала Касуми.

— Я ужасно подавлен. Чувствую свою ответственность перед Юкой. И перед тобой. Не знаю, как с этим быть. Бросил рыбачить и курить. Решил, что должен сделать что-то, что мне сделать непросто. Дурак я?

— Да нет. Как Норико?

— Ходит как в воду опущенная. Со мной почти не разговаривает. Она тоже по-своему зла на меня за то, что ты по моей вине так страдаешь.

— Думаешь?

— Уверен. Никто не может меня простить, — печально сказал Исияма.

— Я об этом даже не думала.

Касуми и в голову не приходило прощать другого или быть прощенной. Для нее единственным напарником была она сама.

— Спасибо и на этом. В любом случае я буду ждать, когда найдется Юка-тян и когда тебе станет лучше.

Касуми сказала «спасибо» и повесила трубку. Она снова подумала, что в словах нет никакого смысла, если Исияма не собирается искать Юку вместе с ней.

Ежедневно у Касуми был один и тот же график: она ходила на поиски Юки в близлежащие горы и ездила в полицейский участок Энивы узнать, нет ли какой-нибудь новой информации. В отделение ее отвозил и привозил обратно Мидзусима на своем «джимни». Так прошла неделя. Однажды прохладным утром Касуми стояла на дороге перед дачей, ожидая машину. Мидзусима появился позже обычного. Рядом с ним в машине сидела жена Идзуми, Цутаэ, одетая в ярко-красную блузку. Женщина вежливо поприветствовала ее, не выходя из машины. Касуми несколько раз встречалась с женой Идзуми и каждый раз думала, что, мол, за странная женщина. Было ей за шестьдесят, но выглядела она обворожительно. Ей, похоже, было абсолютно все равно, что происходит в окружающем мире. Из интересов — уход за садом и стряпня. Зимой она все свое время посвящала рукоделию, никуда не выходя из дома. Цутаэ привела Митихиро в ярость, когда при нем, будто о совершенно постороннем человеке, пробормотала: «Интересно, где ее закопали?» И это было сказано о девочке, которая исчезла из дачного поселка, где она сама жила! Касуми была в недоумении, увидев эту самую Цутаэ-сан. Мидзусима вышел из машины и учтиво извинился.

— Касуми-сан, вы уж простите, пожалуйста. Тут такое дело. Я должен отвезти госпожу Цутаэ в Саппоро. Босс за вами приедет. Вы не против, если он вас отвезет?

Она кивнула, и машина с двумя пассажирами, на большой скорости развернувшись на сто восемьдесят градусов, уехала. Цутаэ радостно улыбалась и кланялась на прощанье. «Можно было бы и по телефону все уладить. Подбросили бы ее к берегу, а там бы уж она как-нибудь сама разобралась», — занервничала Касуми, не понимая, что происходит. Ей даже пришло в голову, что, возможно, Цутаэ просто захотела с ней повидаться, вот и приехала. Касуми недоуменно склонила голову набок: «До чего же странно ведет себя эта женщина». Она вернулась в дом, переоделась потеплее. Снова раздался звук приближающегося автомобиля. На этот раз за рулем сидел Идзуми. На нем была черная куртка-пуховик, и выглядел он сегодня моложе обычного.

— Садитесь, Касуми-сан! — крикнул Идзуми, открывая дверь своего внедорожника.

— Извините за хлопоты.

Касуми забралась на переднее сиденье. Идзуми, не трогаясь с места, посмотрел на профиль Касуми.

— У вас есть водительские права?

— Нет, нету.

— Ну, на мопеде, если потренируетесь, думаю, сможете ездить. Я в полицию докладывать не буду.

— О чем это вы?

— Я вам дам свой старый мопед «Каб». Вы, пока здесь, сможете на нем ездить.

— Спасибо, но почему?

— Жена ревнует. Боится — переманите. Так что теперь никак не получится вас отвозить.

Потрясенная Касуми смотрела на Идзуми. У нее пропала дочь, а Цутаэ ревнует ее к мужу? Это что же такое происходит?

— Но меня же возит Мидзусима-сан! — произнесла Касуми, и только тут до нее дошло, что речь шла вовсе не об Идзуми: Цутаэ ревновала ее к Мидзусиме.

Со страдальческой миной на лице Идзуми тронулся с места. Когда они проехали мимо опустевшей дачи Тоёкавы, Идзуми снова обратился к ней:

— Я что хочу сказать, Касуми-сан… Для меня это такой шок, что ваша дочка исчезла. Мне правда очень жаль, что это произошло в моем дачном поселке. Я готов взять на себя ответственность за произошедшее.

Касуми плохо представляла, каким образом Идзуми собирался брать на себя ответственность. К тому же она не понимала, почему вообще он чувствует свою ответственность. Она лишь осознавала, что исчезновение Юки доставляет Идзуми как владельцу дачного поселка столько же хлопот, сколько и труп собаки, найденный в саду у Тоёкавы. Машина спустилась с горы и выехала на дорогу. Когда они приблизились к побережью, Идзуми со вздохом спросил:

— Интересно, Исияма-сан будет продавать дачу?

— Посмотрим. Я не знаю.

Идзуми бросил на Касуми взгляд, говорящий: «Да не может быть, чтобы ты да не знала». Лицо Касуми оставалось невозмутимым. Идзуми, похоже, обладал каким-то особым чутьем. Весь оставшийся путь до полицейского участка Касуми сидела, повернувшись к окну. Больше в том году случая поговорить с Идзуми так и не представилось.

После того как к ней в руки попал мопед, Касуми показалось, что она освободилась. Она ежедневно наматывала километры по горным дорогам, объезжала дома в округе, чтобы поговорить с жильцами, не переставая удивляться, откуда только у нее берутся на все силы. Иногда она бросала мопед и бродила в поисках Юки по лесным тропам, которые природа, готовясь к зиме, стремительно заносила осенней листвой, под ногами похрустывала подмерзшая земля. Дикие леса Хоккайдо, его морозный воздух — все это было ненавистно Касуми, и эта земля мстила ей.

В один из дней Касуми, как обычно, заехала в полицейский участок Энивы. Следователь по имени Асанума, отвечающий за расследование, окликнул ее, приглашая зайти в его маленький кабинет:

— Мориваки-сан, можно вас на минутку?

— Какие-то новости?

Асанума, поняв, что дал Касуми надежду, сконфуженно поскреб щеку, но при этом в его взгляде сквозило любопытство.

— Тут такое дело. Один человек утверждает, что знает девочку на Хоккайдо, точь-в-точь похожую на Юку-тян.

— Где? — воодушевилась Касуми.

— В округе Румой есть такая деревушка, Кирай…

Глядя на остолбеневшую Касуми, Асанума продолжал:

— Только было это тридцать лет назад.

Это же она сама! Она ведь тоже, глядя на Юку, не раз ловила себя на мысли, что дочка похожа на нее в детстве как две капли воды, что дети поворачивают время вспять. Вот и теперь давно прошедшее время вернулось к ней. Касуми стояла в полной растерянности.

— Это же вы, не так ли?

— Да.

— Вы оттуда родом? Прописка-то у вас в Нагано, поэтому я был уверен, что вы оттуда.

— Я после замужества там зарегистрировалась, по месту прописки мужа, а родилась я в округе Румой.

— Вот оно что! Человек, который нам позвонил, сказал, что много лет назад из деревни пропала девушка, похожая на исчезнувшую девочку.

— Не сложилось у меня там… — запинаясь, пробормотала Касуми; уж не ее ли родители позвонили, занервничала она. — Я ни разу там не была с тех пор, как окончила школу.

— Конечно, конечно. Да вы и не такой человек, чтобы сбегать из дома.

— Это не совсем так. А как звали того, кто вам позвонил?

Асанума назвал какое-то обычное, ни о чем не говорящее Касуми имя. Она вздохнула с облегчением, что звонок был не от родителей, но вместе с тем почувствовала досаду, что родина, брошенная ею много лет назад, дала о себе знать таким неожиданным образом.

— Вы, пожалуйста, не говорите ему обо мне.

— Конечно, конечно. А вот с родителями вы нехорошо поступили, я так думаю. А то ведь как аукнется, так и откликнется.

Касуми впервые задумалась о том, что для родителей она была как исчезнувшая Юка для нее. Как аукнется, так и откликнется. Вот что, оказывается, люди думают о таких, как она. Это открытие далось ей тяжело.

Через несколько дней, перед отъездом в Токио, Касуми ехала на мопеде по дороге, идущей вдоль берега Сикоцу. Неожиданно она будто кожей ощутила присутствие воды и обернулась в сторону озера. Все было как всегда: тишь да гладь, ни единой волны. Возможно, среди останков леса, что лежат на дне озера, живет теперь и ее Юка. Как рыбка, которую ловил Исияма. Эти неожиданные образы раньше не приходили ей в голову. Она знала, что полицейские из Энивы тралили дно, но Касуми все время была уверена, что Юку кто-то похитил и удерживает силой.

Касуми остановилась на обочине дороги и, стараясь унять сердцебиение, смотрела на озерную гладь. Чем дольше она смотрела на воду, подернутую мелкой рябью, тем страшнее становилось ей от огромности этого водного пространства. Невыразимый словами гнев, будто тошнота, подкатил к горлу. Неожиданно для самой себя Касуми бросилась вниз по склону к берегу и стала яростно топтать мокрый песок. Ну почему это должно было случиться с ее Юкой?! Неужели потому, что, как сказал Асанума, она бросила в свое время родителей? Или потому, что тайно встречалась с Исиямой? И если дочь отняли у нее за ее собственные грехи, то ей ничего не остается, как биться до последнего.

Касуми подобрала камень у самой кромки воды и швырнула его в озеро. Камень улетел недалеко, и почти беззвучно вода поглотила его. Касуми показалось, что это говорит о ее бессилии, и она стала кидать камни один за другим, один за другим…

Я здесь совсем одна. Юка где-то тоже совсем одна.

В конце концов гнев уступил место огромной печали. Касуми упала ничком на землю, усеянную галькой, и горько зарыдала. Этот момент стал началом ее скитаний.

Глава 3

Скитания

1

Касуми с облегчением подняла взгляд, когда они вынырнули из темноты и грохота тоннеля. Поезд приближался к станции «Накано» на ветке метро «Тодзай». Появившееся в окне небо было таким пасмурным, что можно было легко ошибиться, решив, что уже наступил вечер. Дождь молотил в окно крупными каплями и ручьями стекал по стеклу. Казалось, все кругом с треском лопается под ударами дождя — такой он был силы. Поезд проскользнул к платформе, стряхивая с себя дождевые капли. Летний ливень застал Касуми врасплох. Пробираясь к выходу, она размышляла о том, что надо бы купить зонт. Хотя от такого дождя никакой зонт не спасет — промокнешь до нитки. На станции, сбежав по лестнице, она бросила взгляд на часы. Было уже больше пяти. Как бы ей ни хотелось переждать дождь под навесом, но время не позволяло. Сначала нужно было уладить кое-какие дела, а потом ехать за Рисой в клуб продленного дня в Мусасисакаи. В такие моменты ей становилось жалко себя: щемящее чувство, что в ее жизни нет ни времени, ни покоя.

Касуми купила в киоске голубой виниловый зонт. На ладони, что держала зонт, поблескивала белая пыльца. Касуми потерла одну руку о другую, пытаясь стряхнуть пыльцу — та поскрипывала, как, бывает, поскрипывает рисовая мука. С дешевым зонтиком в руке она нерешительно мялась под навесом станции. Ливень был таким сильным, что брызги долетали и сюда — вокруг были лужи. Прохожие с криками забегали под навес, промокшие с головы до пят, будто их окатили ушатом воды. «Лучше переждите!» — посоветовал мужчина средних лет, заметив сомнение на лице Касуми. Лишь на мгновение лицо ее смягчилось, но тут же снова напряглось, как у канатоходца. С тех пор как пропала Юка, это странное выражение, начисто лишенное радости, будто приклеилось к ее лицу.

Вытянув шею, Касуми посмотрела на небо. Дождь, похоже, не собирался униматься. Можно было бы легко все уладить, просто взяв такси. Увы, в деньгах она была ограничена так же сильно, как и во времени. Правда, сегодня было одиннадцатое число, и это окончательно разрешило ее сомнения. Именно потому, что сегодня одиннадцатое, нужно было, даже взяв такси, пошевеливаться. Именно потому, что сегодня одиннадцатое, поскупившись сейчас, она, возможно, будет раскаиваться позднее. Именно потому, что сегодня было одиннадцатое, она решила сама поехать за Рисой в клуб продленного дня, хотя в этом не было никакой необходимости — острая потребность души, причина которой лежала в том непоправимом, что случилось много лет назад. Раскрыв только что купленный зонт, Касуми направилась к стоянке такси, и с каждым шагом уверенность, что она приняла правильное решение, крепла.

Через несколько минут такси остановилось перед зданием с надписью «Накано коопорасу» — домом, где раньше жила Касуми. Она попросила водителя подождать и зашла в подъезд. Все в этом доме, где она прожила восемь лет после замужества и откуда переехала лишь два года назад, было до боли знакомым. Всего восемьдесят четыре квартиры. Она до сих пор помнила не только код почтового ящика, но и код отсека, где стояли мусорные баки. Трехкомнатная квартира не была такой уж просторной, но зато сам дом находился близко от станции «Накано», и ей с Митихиро было удобно добираться до работы.

Касуми бросила взгляд на почтовый ящик с номером квартиры, где она когда-то жила. Ей нестерпимо захотелось заглянуть внутрь: не пришло ли чего-нибудь важного. Знакомый консьерж, видимо, уже ушел домой: его окошко было занавешено выцветшей белой хлопчатобумажной шторкой. Быстренько убедившись, что никого нет, Касуми набрала код и приоткрыла металлическую дверцу ящика. Внутри лежали только рекламные буклеты и листовки. Разочарованная, она закрыла ящик.

Рядом с комнатенкой консьержа висела доска из пробкового дерева, на которой жильцы вывешивали объявления. Касуми посмотрела на маленький кусочек бумажки, приклеенный в самом углу. Лаконичный текст, набранный на фотонаборном аппарате и откопированный. Как это бывает с объявлениями о похоронах, будто говорящих «тронешь — будешь наказан», никто не рискнул сорвать его или подписать что-нибудь неприличное. Ни грязи, ни пятен — объявление выглядело точь-в-точь как месяц назад. Вид бумажки, прочно приклеенной к доске и не претерпевшей никаких изменений, привел Касуми в уныние. Каждый месяц одиннадцатого числа она приходила сюда поменять объявление и справиться у консьержа, нет ли новостей. Консьерж, раньше из жалости частенько беседовавший с ней, в последнее время стал ее избегать. Люди ко всему привыкают. Касуми размышляла о человеческом равнодушии то ли с печалью, то ли с чувством неизбежности.

Юка-тян!

Папа и мама переехали по адресу, указанному ниже.

Мы тебя очень ждем, обязательно свяжись с нами.

Мусасино, Сакаимати 6-3-6

Телефон: 0422-36-00XX

Мориваки Митихиро

Касуми

Риса

Хлопнула входная дверь. Шум ливня и запах сырости заполнили подъезд. Касуми обернулась. Женщина в красном плаще, с маленьким мальчиком за руку, слегка поклонилась ей в знак приветствия.

— Ну и ливень! — обратилась она к Касуми, складывая зонт.

— Да уж.

Капли дождя стекали с ее зонта — на кафельном полу моментально образовалась лужа. Капало даже с плаща.

— Извините, это ваше? — раздался шепот за спиной у Касуми; та поправляла кнопки, на которых держалось объявление.

— Да. Моя фамилия Мориваки. — Касуми повернулась к женщине.

Та разглядывала ее с нескрываемым любопытством.

— А как это случилось? Я переехала сюда в прошлом году и все время обращаю внимание на ваше объявление.

— Моя дочка пропала без вести на Хоккайдо.

Ахнув, женщина схватилась за грудь.

— На Хоккайдо?

Бесстрастным голосом Касуми произнесла, как заученный, текст:

— На Хоккайдо. Мы гостили у знакомых на даче неподалеку от Сикоцу. Однажды утром дочка неожиданно исчезла.

— Какая жалость! А сколько было вашей девочке?

— Пять лет.

— А что же полиция?

— Естественно, объявили в розыск. Даже привозили собак-ищеек, но так и не нашли.

— Может, несчастный случай?

— Так и не выяснили — несчастный случай или преступление.

— А… — женщина запнулась, — а когда это случилось?

— Четыре года назад. Мы в этом доме жили, но потом, в позапрошлом году, решили переехать. Вот повесили объявление — подумали, бедная девочка вернется, а нас никого нет.

— Да уж. — Молодая женщина крепче сжала детскую ладошку, будто испугавшись, что сын может вот прямо сейчас исчезнуть; в глазах у нее стояли слезы.

— Консьерж — очень хороший человек. Разрешил нам повесить объявление. Так что я каждый месяц одиннадцатого числа прихожу проверить, висит или нет.

— Одиннадцатого? — Женщина озадаченно посмотрела на нее.

— Да, дочка исчезла одиннадцатого августа. Сегодня одиннадцатое июля, так ведь? То есть через месяц, одиннадцатого августа, будет ровно четыре года. Дочке уже исполнилось девять.

Женщина, не промолвив ни слова, кивнула с горечью на лице. «Если бы была жива». Касуми прекрасно знала, о чем она подумала. «Если бы была жива». Касуми понимала — эти слова запретны в общении между людьми. Никто не верил, что Юка жива. Только Касуми верила. Теперь, как никогда, она не просто была уверена, она почти веровала в это. И эта вера определяла все ее поступки, придавала ей силы. Сначала, после исчезновения Юки, в дни скорби, Касуми жила только надеждой, но надежда была чем-то эфемерным, готовым исчезнуть во тьме беспросветного отчаяния.

— Не знаю, где она сейчас, но уж буквы читать наверняка может. Все-таки третий класс.

Слова Касуми привели женщину в замешательство, и она как-то неопределенно кивнула.

— Дай бог, найдется.

— Если что-то узнаете, позвоните, пожалуйста, по этому телефону.

— Да-да, конечно.

На лице женщины отразилось облегчение, будто она освободилась от какого-то груза. Касуми, сделав вид, что не заметила, вышла из подъезда. Струи дождя стали размеренно-спокойными, но вместе с утраченной мощью исчезло и предчувствие, что он вот-вот может прекратиться. Вечер обещал быть дождливым.

Касуми нырнула в ожидающее ее такси.

— На светофоре налево, — попросила она.

Машина тронулась с места. Касуми прислонилась лбом к стеклу и стала смотреть на темную, мокрую от дождя дорогу, полную воспоминаний: вот она сажает Юку на велосипед и они едут в детский сад, вот она едет забирать Юку из сада. Было и еще одно воспоминание. По этой дороге, сев на велосипед, она мчалась на короткие свидания с Исиямой.

— Подождите здесь, пожалуйста! — попросила остановиться Касуми перед кирпичным зданием, какие обычно сдаются в аренду под небольшие бизнесы.

Не раскрывая зонта, она вбежала внутрь. В небольшом холле с лифтом стены были увешаны вывесками разнообразных питейных заведений и парикмахерских. Сбоку скромно висело объявление, идентичное объявлению в их доме в Накано. Без единого пятнышка. Среди всех этих вывесок бумажка выглядела как инородное тело — от нее веяло одиночеством.

В этом здании на самом верхнем этаже находился детский садик. Юка ходила сюда три года. «Ребенка нельзя расстраивать. Что, если Юка по детской своей памяти вздумает прийти сюда?» — размышляла Касуми. Вернувшись в такси, она прочла на лице водителя, видимо наблюдавшего за ней, немой вопрос:

— Потеряли что-то?

— Можно и так сказать, — неопределенно ответила Касуми, а про себя подумала, что так оно и есть.

Она все это время искала потерянное четыре года назад. И случилось это потому, что, пытаясь жить мимолетным настоящим, она допустила мысль, будто можно забыть о своих детях, отречься от них. Почувствовав тяжелый комок в груди, она вздохнула. Любой незначительный предлог — и ее мысли начинали тщетно вертеться по одному и тому же кругу.

— Или кошка сбежала? — беззаботно встрял в ее размышления водитель.

Касуми уставилась на непрерывно двигающиеся дворники на лобовом стекле. Она сама уже не очень осознавала, кто и что потерял и что она ищет. Определенно, она искала свою дочку по имени Юка. Но сейчас, четыре года спустя после исчезновения девочки, она понимала, что потеряла что-то еще, не только Юку. А что — не знала.

— Я поеду по шоссе Ицукаити, — быстро пробормотал водитель, почувствовав, что спросил что-то лишнее, и погрузился в молчание; в наступившей тишине Касуми закрыла глаза. — Вас к какому выходу станции подвезти?

Похоже, усталость дала о себе знать, и она задремала. Такси уже подъезжало к Мусасисакаи. Она поднесла часы к лицу, так чтобы на них падал свет уличных фонарей, — было уже больше шести. Касуми объяснила, где находится здание клуба продленного дня, и попросила таксиста подождать ее. Касуми корила себя: доехала в комфорте, раскошелившись на такси, а из-за пробок все равно опоздала. Она часто ругала себя за то, что Риса была для нее второстепенной, не главной, и все ее мысли — о Юке.

Касуми торопливым шагом зашла в здание. Риса с ранцем за спиной ждала ее в прихожей, раздраженно переминаясь с ноги на ногу. Все дети уже разошлись, она осталась одна. Касуми коснулась коротко постриженных волос дочки. Риса ходила в первый класс. Она была худенькой и по-мальчишески резвой. В ней не было Юкиной проницательности. Да, Касуми украдкой сравнивала их и ничего не могла с собой поделать. В такие минуты она думала, как бы все было гармонично, если бы Юка была с ними. От Рисы исходил какой-то молочный запах, словно от молочного супа-рагу, которым часто кормят детей в садах и школах. Это был почти забытый ею запах. Касуми замерла, охваченная воспоминаниями. Дети, по утрам пахнувшие так по-домашнему, к вечеру пропитывались запахами детского сада. Юка, ходившая в эту же группу продленного дня, не была исключением. Правда, от Юки зачастую пахло сладостями, которые дети получали на полдник. Это было еще одним мучительным воспоминанием.

— Мамочка, там дождь. Где зонт? — надула губы Риса.

— Не волнуйся, я на такси. Иди в машину.

— Почему? — Риса бросила на мать беспокойный взгляд. — Почему я должна идти в машину без тебя?

— Мне надо поговорить с учительницей.

— О чем?

— Сегодня одиннадцатое число. Ты знаешь, о чем.

— А, про Юку-тян?

Одиннадцатое число было для их семьи особенным днем. Риса, перегнавшая по возрасту старшую сестру на момент ее исчезновения, стала звать ее Юка-тян. Касуми иногда не находила слов, настолько все это было странным. Риса с покорным видом направилась к такси. С тех пор как Риса стала осознавать окружающую действительность, она научилась понимать: в их жизни все, что касалось исчезнувшей сестры, было на первом месте.

Все в детском корпусе клуба было маленького размера: и шкафчики для обуви, и деревянные настилы. Касуми разулась, чувствуя себя великаном в детском царстве. Надела тапочки для посетителей и направилась в учительскую, расположенную в глубине помещения. В комнате оставались только два преподавателя. Касуми обратилась к работающей здесь не на полную ставку старшей преподавательнице, которую знала в лицо.

— Сэнсэй[12], сегодня одиннадцатое число. Новостей ведь нет никаких, так?

— Одиннадцатое? — Одетая в спортивный костюм молодая учительница лет тридцати в растерянности бросила взгляд на расписание, вывешенное на доске, и перевела взгляд на коллегу. — Что там у нас одиннадцатого?

Касуми увидела, как коллега стала подавать старшей преподавательнице знаки глазами.

— Сегодня день, когда исчезла моя старшая дочка Юка.

Юка исчезла, когда еще ходила в детский сад, так что она не имела никакого отношения к этому корпусу, где была расположена группа продленного дня. И все же Касуми не могла удержаться от того, чтобы каждый месяц не спрашивать, нет ли каких новостей.

— А! Нет, ничего не было. За этот месяц ничего. Извините, что я не сразу поняла, о чем вы.

— Ничего, ничего. Я так, на всякий случай. До свидания.

— До свидания.

Ну отчего все вздыхают с облегчением, даже голос и выражение лица меняются, стоит закончить разговор о Юке, будто они освободились от чего-то мрачного? Радуются, что могут вернуться из тьмы безнадежности, которую увидели краешком глаза, к понятной им обыденности, светлой и спокойной? И значит ли это, что обыденность Касуми и ее семьи состоит из тьмы?

— Мама, а ты первый раз за мной на такси приехала! Почему? Потому что одиннадцатое число?

— Потому что дождь пошел, — ответила Касуми, сама на мгновение забыв, что не стала бы брать такси, не будь сегодня одиннадцатое число; она была погружена в размышления о том, когда же и они будут жить как все остальные, когда и их жизнь станет светлой и спокойной.

В тот вечер Митихиро задерживался на работе позже обычного. «Наверное, срочный заказ», — беспокоилась Касуми, промывая рис. Чтобы успеть приготовить ужин, Касуми ушла из офиса пораньше.

Выставив на стол палочки и пиалу для Юки, Касуми и Риса съели свой незатейливый ужин. Касуми всегда готовила на одну порцию больше, чем требовалось, чтобы хватило Юке, когда бы та ни вернулась. Помыв за собой посуду, Касуми позвонила на Хоккайдо. Первый звонок был Мидзусиме.

— Алло, говорит Мориваки…

— А, здравствуйте-здравствуйте!

Касуми не успела даже закончить фразу, когда раздался громкий голос Мидзусимы. Отчетливо звучащие согласные — Касуми так и видела перед глазами его красивую осанку.

— Как дела, все здоровы?

— Да, все здоровы. Я вот…

Еще до того, как Касуми задала вопрос, Мидзусима перебил:

— Сегодня одиннадцатое. У меня в календаре помечено. Я всегда с нетерпением жду вашего звонка. Знаю, что «с нетерпением» звучит неуместно, но…

— Как у вас с погодой?

— Сегодня прекрасная. Градусов двадцать шесть, и влажность восемнадцать процентов. Ни облачка на небе, по-настоящему летняя погода.

Касуми на мгновение представила себе Юку, идущую в одиночестве под этим ясным небом. В ее воображении Юка всегда выглядела счастливой и довольной.

— Никаких изменений?

— Да все по-прежнему, — печально произнес Мидзусима извиняющимся тоном. — Я вот по поводу фотографии, что здесь в дачном поселке висит. Это ведь фотография Юки, когда ей было пять. До чего же она на ней милая. Только сейчас она, должно быть, уже подросла, я вот и думаю, как быть с фотографией.

— Да уж. Возможно, выглядит она теперь иначе.

Касуми сделала пометку Перед дачей Исиямы, где исчезла Юка, Идзуми повесил табличку с надписью «Если встретите в окрестностях маленькую девочку, пожалуйста, позвоните».

Да. Тут неожиданно Тоёкава-сан в гости пожаловал. Я даже удивился.

— Тоёкава-сан?

В памяти Касуми всплыла яркая картинка: семейство Тоёкава на фоне пронзительно-синего неба. Сын ведь, наверное, уже институт окончил. Интересно, он по-прежнему улыбается той своей полуулыбкой?

— Да. Бизнес у него по-прежнему идет хорошо, он влиятельный человек в определенных кругах. Сын устроился на работу в кооперативный банк «Синкин», волосы, говорят, пришлось отстричь. Тоёкава-сан, похоже, тоже все переживает: что же случилось с Юкой-тян? Для всех это такая травма!

— Да, я понимаю.

— Извините меня. Конечно, для вашей семьи это самое тяжелое испытание. А я тут такое говорю.

— Ничего. Кстати, как поживает жена Идзуми-сан?

— Все нормально. Вчера вот снова изъявила желание съездить в Саппоро посмотреть кино. Я ее отвозил. В декабре уж два года исполнится, как его нет. Как же время быстро бежит!

Масаёси Идзуми, пройдя через тяготы банкротства, в позапрошлом году покончил жизнь самоубийством в охотничьем угодье в Кусиро. Когда Касуми получила это известие, она вспомнила слова Идзуми, произнесенные им на прощание: «Я готов взять на себя ответственность за произошедшее». Считалось, что банкротство стало причиной его самоубийства, но Касуми иногда думала, не исчезновение ли Юки толкнуло его на этот шаг.

— Такое несчастье.

— Босс был очень ответственным человеком, — проникновенным голосом произнес Мидзусима.

Управление в дачном поселке сменилось, но Мидзусима продолжал работать в администрации. Желающих купить дома не находилось, и поселок превратился в «призрак», где только один дом, дом Идзуми, оставался жилым. Мидзусима фактически превратился в слугу Цутаэ, оставшейся без мужа. А возможно, он даже стал жить вместе с обворожительной вдовой?

— Тут такое дело… — запнулся Мидзусима. — Вы ведь сейчас будете звонить супруге Идзуми-сан?

— Да, я собиралась.

— Вы уж на меня не обижайтесь, — Мидзусима старался подобрать слова. — Тут такое дело, госпожа Цутаэ не очень себя хорошо чувствует. Могу я вас попросить не звонить ей больше?

— Что вы имеете в виду?

— Я буду со всей ответственностью продолжать поиски Юки-тян. Вы уж не трогайте, пожалуйста, госпожу Цутаэ.

— Неужели мои звонки так обременительны для нее?

— Да вы не подумайте чего. Госпожа очень уж переживает, чувствуя свою ответственность каждый раз, когда вы звоните.

— Я же просто узнать, нет ли чего нового.

— Я-то понимаю. Я до боли вас хорошо понимаю. Но ведь, знаете, бывают люди, когда им вот так звонишь каждый месяц в один и тот же день, они расстраиваются.

Цутаэ было наплевать на исчезновение Юки — вот в чем было дело. Касуми смутно понимала это, но сейчас почувствовала какое-то бессилие — будто соскальзывает в темное ущелье, где не за что уцепиться. Если так пойдет и дальше, Юка будет всеми забыта! Когда Касуми чувствовала, что другим нет дела до ее беды, одиночество, какое и словами не выразишь, становилось невыносимым.

— Извините меня, пожалуйста, — полным отчаяния голосом произнес Мидзусима, как будто пал ниц на том конце провода, моля о прощении. — Простите, что причинил вам боль.

— Нет, все нормально.

Простите. Но я… Я обязательно найду Юку-тян, будьте уверены. Кстати, вы планируете приехать в следующем месяце?

— Да, собираюсь.

Касуми взяла за правило каждый год в августе ездить на Хоккайдо.

— Понятно. Ну что ж, буду рад повидаться с вами.

Рад? Это что же получается? Будто она едет на какую-то увеселительную прогулку! Касуми не могла прогнать странное ощущение, какое бывает, когда тело не может избавиться от жара, — она никому не могла о нем сказать, и даже вздумай она сказать, ее бы не поняли: она чувствовала, что люди, оказавшиеся вовлеченными в историю исчезновения Юки, все как один хотели похоронить это происшествие в прошлом.

Перед ней стоял Митихиро — она даже не заметила, когда он вернулся домой. Митихиро выглядел еще более поникшим, чем когда она видела его сегодня перед уходом из офиса. Митихиро было уже под пятьдесят. На его лице тяжелые трудовые будни оставили глубокие, нестираемые борозды. Его некогда стройное тело будто стало усыхать. К переживаниям о Юке в последнее время прибавились и проблемы на работе. Среди его клиентов не осталось таких, каким был когда-то Исияма, вечно расхваливавший его работу. Да и сам спрос на работу такого рода постепенно исчезал. Даже просто удержаться на плаву было сложно — многие подобные компании одна за другой уходили из бизнеса. Касуми поувольняла сотрудников, внедрила компьютеры, и одно время дела шли получше, но потом, после исчезновения Юки, стало ни до чего, и «тихая» реформа увяла, не успев начаться. Последний сотрудник компании уволился в этом году, и Митихиро работал в одиночку, перебиваясь мелкими заказами.

— С возвращением, — сказала Касуми, положив трубку. — Я тоже только недавно пришла.

— Тут неожиданно срочный заказ, сегодня вечером придется опять идти в офис.

Единственным способом выжить было, выступая субподрядчиком крупных компаний, браться за экстренные заказы. И большей частью такие заказы приходилось выполнять в ночное время, что не пользовалось популярностью среди молодежи.

— Ужас какой! Я бы пошла помочь, но мне сегодня вечером надо к Огате-сэнсэю.

— Опять?

Митихиро скривился, но Касуми сделала вид, что не заметила этого.

— Кстати, ты Исияме-сан позвонил? Сегодня одиннадцатое.

Обязанностью Митихиро было связываться с Исиямой и местной полицией.

— Сегодня утром позвонил. — Митихиро стоял с поникшей головой, будто придавленный какой-то тяжестью. — Позвонил, но никто не подошел.

— Ну, тогда я попробую дозвониться.

— Нет, не надо. Если честно, я тебе не говорил, но я уже несколько месяцев не могу с ним связаться. Думаю, он куда-то переехал.

Касуми не сводила с мужа глаз.

— А домашний телефон?

— Звонил, но последнее время там тоже никто не подходит. Мне неохота было разбираться, вот я и не говорил тебе правду.

Нужно было срочно связаться с Исиямой. Она знала, что не успокоится, пока не узнает, не случилось ли чего. Касуми нервно кусала ногти. Она знала о своей странной зацикленности на одиннадцатом числе, но, казалось, она не сможет двигаться вперед, пока все кусочки головоломки не встанут по местам.

— Наверное, переехал куда-то.

— И ты не знаешь, как с ним связаться?

— Угу.

И у кого мы теперь будем спрашивать про Юку?

— Да прекрати уже, — тихо огрызнулся Митихиро. — Давай оставим его в покое.

— Почему?

— Думаешь, ему приятно постоянно чувствовать, что его в чем-то обвиняют?

— Но ведь просто ответить на телефонный звонок ему ничего не стоит, правда? — непроизвольно повысила голос Касуми.

Риса, смотревшая в углу телевизор, не выдержав, вышла из комнаты. Касуми почувствовала, как оболочка лопнула и душа ее стала вытекать, будто сукровица из лопнувшего волдыря. Одиннадцатого числа оболочка рвалась особенно легко.

— Я позвонил Асануме. Он сказал, что новостей нет, — сменил тему Митихиро.

Асанума был полицейским из Энивы, ответственным за дело Юки.

— Он только и делает, что в гольф играет.

Митихиро горько усмехнулся, но Касуми, похоже, разозлилась не на шутку Она считала, что Асанума недостаточно ревностно занимается расследованием.

Из ванной послышался звук льющейся воды. Наверное, Митихиро решил освежиться перед тем, как вернуться обратно в офис. Воспользовавшись моментом, Касуми взяла трубку и нажала одну из кнопок быстрого набора номера. Это был рабочий телефон Исиямы. После исчезновения Юки Исияма ушел из рекламного агентства и стал заниматься закупками товаров для туризма и активного отдыха. Поговаривали, что дела у него идут хорошо. Касуми несколько раз набрала номер и каждый раз слышала одно и то же: «Набранный вами номер не используется». Она попробовала позвонить по домашнему телефону, но и там никто не подходил. Касуми почуяла неладное. Она заглянула в записную книжку и решительно набрала номер офиса Норико.

— Офис компании «К-дизайн».

Было уже начало девятого, но Норико сама подошла к телефону — видимо, работала сверхурочно.

— Норико-сан, это Касуми.

Это был их первый разговор после того, что произошло на Хоккайдо. Касуми почувствовала, как Норико затаила дыхание.

— А, Касуми-сан! Сколько лет, сколько зим. Как с Юкой-тян?

— Не нашли.

— Вот как. Жалость какая, — удрученно произнесла Норико.

На той стороне провода слышался оживленный разговор коллег Норико.

— А что случилось с Исиямой-сан? Сегодня одиннадцатое число, я ему позвонила, но никто не подходит.

— А, так вы не в курсе! — устало сказала Норико, понизив голос. — Мы развелись год назад.

— Я не знала, — оторопела Касуми.

— Так между вами все кончено? — шепотом, но без обиняков спросила Норико.

Касуми с горечью осознала, что развод сделал Норико жестче.

— Да. И я очень раскаиваюсь в том, что произошло.

— Ничего, ничего. Вам тоже нелегко после того, что случилось с Юкой.

Касуми промолчала. Последний довод Норико прозвучал так, будто она хотела сказать: «Теперь мы квиты». Касуми не была готова к тому, что озлобленность Норико прорвется по прошествии времени.

— И чем же занимается Исияма-сан?

— Он мне не звонит, так что я не в курсе. Думаю, нелегко ему со всеми его долгами.

— С долгами?

Естественно. С бизнесом у него в конечном итоге не заладилось. Я еще до того, как все это началось, получила дом в Мэгуро, но недавно мы оттуда переехали. Теперь и до школы, и до работы примерно одинаково по времени добираться.

Куда они переехали, Норико не уточнила. Касуми поблагодарила и повесила трубку. Тогда на лестнице перед дачей Исияма молил ее подождать, пока он все уладит. Вот, похоже, и уладил. Потерял работу, семью и сам исчез. Где он и что делает сейчас? Так же она думала и о Юке. Что случилось с этими двоими? Касуми вспомнила собственное чувство одиночества тем летом, четыре года назад.

— Кому звонила?

Перед ней в футболке и семейных трусах стоял с мокрой головой Митихиро.

— Жене Идзуми-сан, — соврала она.

— Ну и что она сказала?

Попросила больше не звонить, — только тут не соврала Касуми.

Не обращай внимания. Все привыкли.

— Привыкли? К чему привыкли? — Касуми подняла голову и уставилась на мужа.

Митихиро закурил и, выпуская дым, с иронией в голосе ответил:

— К ситуации. Не для всех же это так серьезно, как для нас. Вот и все. В этом мире всегда так. Давай прекращай каждый месяц всем подряд звонить.

— Почему?

— В этом году будет уже четыре года. Ты всех утомила своими звонками. Понятно же: если что-то случится, с нам и обязательно свяжутся. Поэтому давай прекратим эти звонки. И еще, я думаю, тебе же будет легче, если хоть немного примиришься с действительностью.

Касуми абсолютно не понимала, что Митихиро пытается сказать.

— По-моему, я примирилась с действительностью. С той действительностью, что Юки нет. Именно так я и живу, разве нет? Когда Юка исчезла, мне было так тяжело, что хотелось умереть. Разве то, что я еще жива, не доказывает, что я примирилась с действительностью?

— Но ведь мы не можем позволить себе умереть еще и потому, что есть Риса. И потому, что Юка пропала без вести. Так ведь? И пока мы не будем точно знать, жива она или нет, мы ведь не можем умереть. Разве не так?

— Так.

— Но это не значит, что мы по-настоящему живем. Ты ведь абсолютно уверена, что Юка жива. Поэтому никогда не сможешь смириться со своей судьбой. Другими словами, на самом деле ты не примирилась с действительностью. Ты живешь во сне. И если так будет продолжаться, этому никогда не будет конца. Нужно научиться терять надежду.

— Но ведь потерять надежду — значит признать, что наша девочка умерла?

Я понимаю, как тяжело это признать. И что теперь? Ты собираешься всю жизнь продолжать искать? — утомленно потер веки Митихиро. — Я, по правде сказать, немного устал. Мне жаль Юку, но иногда я думаю, что с этим ничего уже не поделаешь.

Ты что, сдался? — Касуми нахмурилась, чувствуя, что муж ее предал. Ее охватила глубокая печаль.

Митихиро с жалостью смотрел на изменившуюся в лице жену.

— В какой-то мере. Мы столько сил тратим, чтобы найти ее, и никаких результатов. Мне иногда даже кажется, что тут замешаны какие-то сверхъестественные силы. И к тому же, если ты будешь продолжать в том же духе, подумай, что будет со мной и Рисой. Пока ты живешь в своем сне, хватаясь за надежду, люди, живые люди вокруг тебя вынуждены постоянно страдать.

— О чем ты?

— Послушай, пора простить меня и Рису. И Исияму с его женой.

— Простить? — Касуми побледнела.

Митихиро продолжал:

— Ты никого не прощаешь. Никогда. Поэтому тебе так тяжело.

Я тебя не понимаю. Объясни, я тебя не понимаю!

— Ты не можешь мне простить, что я упустил Юку из виду и она в этот момент исчезла. Ты не можешь простить Рисе, что она именно в этот момент попросилась в туалет. Исияма виноват в том, что пригласил нас на дачу. Разве не так? — скороговоркой выпалил Митихиро, стоя с опущенной головой.

— Это не так, — отрезала Касуми.

Обвинения Митихиро были далеки от истины. Это ее собственный поступок и поступок Исиямы были непростительны. И вместе с тем их можно было простить. Поскольку то, что в глазах окружающих было предательством, для них было тем, ради чего они с Исиямой жили. Так что Касуми простила всех, включая саму себя.

Что значит «не так»? А, ладно, в другой раз поговорим. — Митихиро со вздохом вышел из комнаты.

Касуми столбом замерла посреди гостиной. И хотя комната была ярко освещена, ей казалось, что она дрейфует во мраке, беспомощная и одинокая. Даже Исияма, который раньше делил с ней все невзгоды, отдаляется от нее, уплывает в сторону берега.

После того как Митихиро снова ушел в офис, Касуми уложила Рису спать, а сама вышла из дома. Дождь еще продолжался. Она раскрыла зонт и зашагала по темному жилому кварталу. Прошла мимо аккуратных типовых домиков, через улицу, мимо старого многоквартирного муниципального дома. Наконец подошла к ветхому одноэтажному строению. На табличке надпись: «Огата». Касуми ходила к старцу Огате так часто, что им пришлось переехать из Накано в Мусасисакаи. Рядом с домом, втиснутый в узкое пространство, выпятил заднюю часть большой автобус, явно не новый и без колес. Дом был погружен в темноту, но в автобусе, подключенном к генератору, ярко горел голубоватый свет, как в торговых киосках по вечерам.

— Добрый вечер! — Касуми положила мокрый зонт на ступеньки автобуса и постучала в дверь.

На двери была наклеена пластиковая табличка, на ней фломастером написано: «Общество “Парадайз”».

— Кто там? — спросил мужской голос.

— Сэнсэй, это я, Мориваки.

— А, Касуми-сан, заходите-заходите.

Щуплого вида пожилой мужчина, ниже Касуми ростом, открыл складную дверь-гармошку. Все окна в автобусе были закрыты, и оттого внутри стояла духота. Вентилятор, покачиваясь из стороны в сторону, гонял по автобусу тепловатый воздух.

— Жарко, наверное. Пришлось окна задвинуть от комаров.

— Извините, сэнсэй, что беспокою в такое позднее время.

Касуми, озабоченно посмотрев на рукав футболки, промокший под дождем, зашла внутрь. У старика были посетители: две женщины средних лет, расположившись в углу автобуса, в тишине читали Библию. Касуми поклонилась женщинам и, поджав под себя ноги, присела перед стариком. Огата, в белой рубашке с отложным воротником и серых брюках, спокойно сидел на небольшой подушечке. Его скромный наряд оставался неизменным круглый год. Зимой он надевал куртку, протертую на локтях, или накидывал свалявшийся свитер. Огате было чуть за шестьдесят, взгляд проницательный, лицо моложавое.

— Сегодня ведь одиннадцатое. Что-нибудь случилось? — Огата помнил, что одиннадцатое число было важным для Касуми.

Касуми кивнула:

— Да так, по мелочам.

— Похоже, что-то не очень хорошее?

— Да. Исияма-сан развелся. Его жена сказала, что он весь в долгах и она не знает, где он.

— Исияма-сан? — переспросил Огата, будто не веря своим ушам. — Интересно, что случилось.

Огата был в курсе, ему Касуми рассказала о том, в чем не могла признаться даже мужу. И хотя Касуми не была христианкой, она ежедневно приходила к Огате за советом.

Видимо, после исчезновения Юки отношения у них с Норико не заладились.

— Это ведь именно то, чего тебе хотелось бы.

Нет, — покачала головой Касуми. — Я просто хотела, чтобы он вместе со мной искал Юку.

— Ну, это какой-то детский лепет.

Почему? — Касуми пристально посмотрела на своего собеседника.

— Ну будет, будет, — горько усмехнулся Огата и взял ее правую ладонь своими двумя, пытаясь успокоить. — И что же ты подумала, когда узнала об этом?

Несмотря на духоту в автобусе, ладони у старика не были потными. Касуми почувствовала покой от их мягкого прикосновения.

Все-таки развелись, подумала я, и мне стало ужасно грустно. Той, которой я была прежде, ни до чего не было дела, что бы ни случалось, но после того, как пропала Юка, я стала какой-то мягкотелой. Я стала не я. Это выше моих сил.

— Так это же естественно. — Огата поглаживал ее по тыльной стороне руки. — Так и должно быть. Человек слаб. Раньше ты была слишком сильной. И эта задумчивая, рассеянная Касуми, которая сейчас передо мной, нравится мне куда больше.

— Но мне она ненавистна.

— Пока ты будешь ненавидеть себя, настоящего счастья не жди, — уверенно заявил Огата.

— Тут уж ничего не поделаешь. Да, я себе ненавистна, — тоном избалованного ребенка повторила Касуми. — На самом деле ненавистна. Чуть что, отступаю. Не понимаю, что со мной случилось.

— Это потому, что ты столкнулась с бедой. — Огата серьезно заглянул Касуми в лицо. — С этим ничего не поделаешь. Чтобы тебе стать прежней, потребуется время.

— Сэнсэй, что же мне делать, чтобы обрести душевный покой? Я одиннадцатого числа весь день сама не своя.

— Что ты имеешь в виду?

— Все время думаю, как бы мне хотелось прожить тот день еще раз, не допустив ни единой промашки.

— Это невозможно. И что ты тогда делаешь? — засмеялся Огата. Стало видно, что у него не хватает нескольких передних зубов.

— Ничего. Так и проходит день, — запинаясь, объяснила Касуми, размышляя о своих несчастьях. Как же ей быть? Она не видела никакого выхода.

— Может, помолишься о чем-нибудь, чего ты хочешь. Чего ты хочешь?

— Найти Юку.

— А кроме этого?

— Хочу, чтобы на душе был покой. Мне ведь хорошо, только когда я говорю с вами, сэнсэй.

Огата нежно поглаживал Библию в черном переплете. Углы книги поистрепались от прикосновения человеческих рук. Касуми слушала дождь за окном, краем глаза косясь на книгу.

2

Порой воображение Касуми рисовало странные картины. Ей казалось, что Юка приняла какое-то другое обличье и когда-нибудь обязательно предстанет в нем перед Касуми. При этом Касуми была абсолютно уверена: в кого бы ни превратилась дочь, Касуми обязательно узнает ее. Будь она щенком, бредущим по обочине дороги, или бездомной кошкой на заборе, или пастушьей сумкой, что цветет на стройплощадках, — Касуми поймет, что это Юка. Даже если однажды Юка залетит в окошко прохладным утренним ветерком, Касуми и тогда ощутит ее присутствие. На большее Касуми не надеялась, но Юка так и не появилась.

Каждый год накануне одиннадцатого августа Касуми с Митихиро и Рисой ехали на Сикоцу. Останавливались в гостинице неподалеку от Идзумикё, бродили по горным тропам там, где исчезла Юка, искали в округе. Касуми ловила себя на мысли, что не знает, чего они ищут. Повзрослевшую Юку, бредущую по дороге? Или же ключ к разгадке? Или, может, следы того, что Юку кто-то похитил? Или же призрак Юки? Касуми искала все это одновременно. Пришлось даже отслеживать, звено за звеном, всю цепочку ее греха: бесчисленные свидания с Исиямой, их тайный уговор, то, что произошло между ними в гардеробной, то, что она знала о страданиях Норико, но не могла остановиться, презрение к Митихиро за его нечуткость.

Мысль о том, что Юка превратилась в нечто безмолвное, стала преследовать ее с прошлого лета. Случилось это, когда она шла от бывшей дачи Исиямы мимо развалин дома Тоёкавы и разглядывала лес. Может, Юка — этот милый клевер, или вон то молодое деревце магнолии, или заяц? В конце концов, она может быть даже этими утоптанными сухими комьями земли… Пытаясь сдержать участившееся сердцебиение, Касуми опустила глаза. Неподалеку шел Митихиро и с унылым видом наблюдал за женой, как та бредет по лесу и зовет дочку по имени. Они шли почти параллельно, он отвечал за дорогу, она — за лес.

— Ну что ты смотришь?

— Да так, все ли в порядке.

Касуми бросила на мужа злобный взгляд.

— Со мной-то все в порядке. Это ты, ты ищешь могилу нашей дочери!

— Могилу? — вдруг растерялся Митихиро и стал невидяще оглядываться по сторонам.

— Ты такой же, как Асанума. Думаете, Юку убили и закопали в этом лесу. У вас даже выражение глаз одинаковое. Ты, сам того не осознавая, ищешь ее могилу.

— Да у меня и в мыслях этого нет, — промямлил Митихиро.

— Да так это, так. Именно поэтому я для себя решила, что обязана искать ее живой. Пусть даже я буду единственным человеком, верящим, что она жива.

Слова будто застряли у Митихиро в горле, губы его шевелились, но он не произнес ни слова. Касуми повернулась к мужу спиной и направилась еще глубже в лесную чащу. Негодование переполняло ее душу. Пока есть надежда, что Юка жива, они, ее родители, не могут позволить себе умереть. И Юке, и им двоим было суждено скитаться в этой пустоте, пока все не разрешится между жизнью и смертью. Она не могла примириться с такой ужасной судьбой. Лучше даже сказать, не имела права примириться, думала Касуми. И разве их утерянные часики не потому все еще отсчитывают их общее время, что они продолжают их искать? Правда, Митихиро, похоже, сошел с дистанции.

Касуми всегда представляла себе, будто потеряла маленькие часики по имени Юка. Дети отсчитывают ход нашего времени. Мы считаем — первая неделя беременности, вторая недели беременности, через сорок недель ребенок появляется на свет, и жизнь родителей начинает отсчитываться его годами. Время, до отказа наполненное смыслом. Время, которое выветривается друг у друга из памяти. Всему этому отсчет ведут дети. Одни часики ее жизни были утеряны. Она понятия не имела, куда они подевались — ее часики по имени Юка. Касуми боялась, что ее собственный часовой механизм медленно приходил в негодность без этих часиков, которые раньше были его составляющей. Этого страха никому не под силу понять. Нет, пожалуй, есть один такой человек. Касуми верила, что Огата понимает ее чувства.

Шла вторая половина июля. Приближался день их четвертой поездки на Сикоцу. Касуми злилась на Митихиро, который и не думал пошевеливаться — начинать подготовку к отъезду.

— Ты собираешься заниматься билетами на самолет? Вдруг билетов не будет?

— Послушай, может, ты в этом году одна поедешь?

— Почему?

— Накладно это, да и бесполезно, как мне кажется.

Касуми понизила голос, чтобы не услышала Риса, читавшая мангу тут же на диване.

— Бесполезно? Ты говоришь так, будто Юка умерла.

— Да нет же! Но и ехать туда я больше не могу. Едешь, ничего не находишь, возвращаешься расстроенный. Мне невыносима даже мысль о том, что Юка пропала без вести в этом месте. Разве ты не чувствуешь то же самое?

— И для меня это испытание. Но у меня есть чувство долга перед нашей девочкой — что будет, если мы перестанем ездить?

— Я тебя понимаю. Помнишь, ты в прошлом году сказала, что я ищу могилу Юки. Я тогда для себя решил, что больше на Хоккайдо не поеду. Я ведь наверняка опять буду искать ее могилу. И это не потому, что мне хочется думать, будто она умерла. Я ужасно хочу, чтобы она была жива. И вдруг в какой-то момент замечаю, что непроизвольно начинаю искать ее могилу. Может быть, это знак, что пора заканчивать поиск. Мы должны растить Рису, мы должны продолжать жить. И поэтому я считаю, что нам лучше ждать Юку дома.

— Я места себе не нахожу, стоит мне подумать, что Юка где-то там на Хоккайдо одна-одинешенька.

— Понимаю… — Митихиро несколько раз кивнул. — Думать об этом тяжело. Но если она жива, должен быть хоть какой-то след. А никакого следа нет. Полиция ведь все это время продолжает поиск. И что? Ничего.

— Ты хочешь думать, что Юка умерла, и начать все заново, так? — Касуми ненавидела Митихиро за изменения, произошедшие в нем.

— Начать заново? — изумленно переспросил Митихиро. — Что начать заново? Я просто хочу с этим покончить! И сделать это сознательно. Я тебе уже говорил. Нужно научиться терять надежду!

— Почему?

— Если мы не сделаем это сознательно, то конца этому не будет. Так уж это работает.

— А Огата-сэнсэй говорит, что не надо так думать, — только начала Касуми, но в этот момент лицо у Митихиро исказилось, и он стал на чем свет стоит поносить Огату, давая волю своему негодованию.

— А, гадальщик. Я молчал — тебя жалел, но я и подумать не мог, что ты ему веришь!

— Сэнсэй не гадальщик, — тихо возразила Касуми. — Он просто религиозный человек. Я неверующая, а хожу к нему, потому что рада, что кто-то меня понимает.

— Я не против, чтобы ты ходила к нему. Я понимаю, что он тебя поддерживает, но все это стоит денег: частный сыщик, гадальщик — знаешь, сколько это нам стоило? Больше двух миллионов.

— Огата-сэнсэй денег не берет.

— Ну да, ну да. Зато ты носишь ему всякие подарки, делаешь пожертвования. И мы даже переехали сюда жить из-за него. Ты когда-нибудь задумывалась, каким тяжелым бременем ложится поиск Юки на наше будущее?

Бремя на будущее. Касуми больно задели слова мужа. Для Касуми «жить» и «искать Юку» были синонимами. Ждать ради чего-то в будущем, терпеть ради чего-то в будущем? Касуми не могла предвидеть будущее, готовиться к нему. И раньше не умела. Огата был важным для нее человеком, человеком, в котором нуждалась Касуми настоящая. Касуми ничего не ответила, и Митихиро сразу же бросился извиняться.

— Погорячился. Извини. Просто… ты вот когда-нибудь задумывалась, с каким ощущением живет Риса?

— Задумывалась. Мне ее жалко, ей многое приходится терпеть.

— Так если ты это понимаешь, перестань оглядываться в прошлое. Каждый год во время летних каникул мы ездим на Хоккайдо искать Юку. Ты считаешь это нормально, что свои каникулы Риса проводит таким образом? Не думала ли ты, что, может быть, стоит один раз отвезти ее куда-нибудь на море? Нам всем тяжело из-за того, что случилось с Юкой, и все же это не может длиться до бесконечности. И с работой у нас не клеится. Если так будет продолжаться, это нас погубит.

Не дожидаясь ответа, Митихиро вышел из гостиной проверить, как там Риса. Касуми в растрепанных чувствах осталась в комнате одна. Воздух в гостиной был теплым, застоявшимся.

Побег. Бывали дни, когда ей казалось, что Митихиро как пепельное море из ее детства. Исияма был чем-то ярким, блестящим в ее жизни, свидания с ним были ее побегом. Теперь Касуми была узницей клетки по имени Юка, и выбраться из нее никак не получалось.

В полночь Касуми направилась к автобусу Огаты. Свет внутри уже был потушен, но Касуми знала, что иногда Огата оставался спать внутри. Она громко постучала в дверь.

— Сэнсэй, это Мориваки.

— Сейчас, сейчас. Минуточку, — тут же ответил Огата.

Раздался щелчок — Огата включил генератор. Немного спустя зажегся свет. Открылась дверь, лицо мужчины было ярко освещено — он всматривался в темноту, пытаясь разглядеть Касуми. На нем была похожая на детскую пижама из жатого ситца, совсем не вязавшаяся с его обликом.

— Что случилось? — Огата суетливо надел очки и с беспокойством посмотрел на Касуми.

— Муж отказывается в этом году ехать на Сикоцу. Говорит, «без толку». Разве можно так говорить, «без толку»? — начала жаловаться Касуми, а про себя подумала: это вовсе не то, что она на самом деле хотела сказать. Фразы, слетающие с губ, рассеивались в воздухе. Ее попытки объяснить были тщетными.

— Ну-ну, не нервничайте. Проходите. Тут и поговорим, — пытался успокоить ее Огата, взял за руку и завел в автобус.

Окна были открыты. Тлели ароматические спирали, отпугивающие комаров. Стояла тишина, только откуда-то издалека доносились шум автомобилей да стрекот насекомых. На дешевом красном коврике была расстелена тонкая циновка — спальное место Огаты, на нем махровое покрывало. Касуми тяжело опустилась на пол рядом с циновкой.

— Извините меня за поздний визит, так уж вышло.

Огата тихонько обмахивался веером, непонятно откуда взявшимся у него в руках.

— Да ничего. Вон сколько всего с вами происходит. Да еще Исияма, вы сказали, куда-то подевался. А вы по нему все скучаете?

Касуми ничего не ответила.

— Учитель, можно мне тут прилечь? Устала я что-то.

От удивления глаза у Огаты округлились, но он лишь кивнул. Касуми легла навзничь на циновку, где еще недавно спал Огата. Огата стал обмахивать ее веером. Под легкими потоками воздуха волосы нежно касались ее лица. Ей стало так хорошо, будто она вернулась в детство. Быстротечное лето Хоккайдо. Касуми вспомнила, как из Сихоро приезжала бабушка, мать отца. Укладывая Касуми спать, бабка точь-в-точь так же обмахивала ее веером. И не то чтобы было по-настоящему жарко и в веере была необходимость, но Касуми всегда настаивала, чтобы бабушка не уходила, пока она не заснет. Откуда-то сверху доносилась до нее размеренная речь учителя.

— Касуми-сан, что же муж вам сказал?

— Сказал, что поездка на Сикоцу — напрасная трата денег и что если мы не прекратим искать Юку, это разрушит нашу семью… что-то в этом духе. Но мне почему-то кажется, тут что-то не так. Как же мне быть?

— Ну почему? Слова Мориваки-сан звучат вполне трезво.

— Возможно.

— Ну что тут скажешь. У людей могут быть разные мнения.

— Выходит, я ошибаюсь.

— Да нет. Мне, например, нравится твое отношение.

— Мое отношение?

— Как бы это сказать… То, что ты не можешь разобраться.

— То есть то, что у меня в голове такая сумятица?

Касуми продолжала лежать на спине, уставившись на голую лампочку на потолке автобуса. В памяти всплыло, как она вот так же разглядывала потолок в гостинице, где они встречались с Исиямой. Слабо освещенный, наполовину оранжевый потолок. Запотевшая дверь ванной. Такие трогательные и щемящие воспоминания — на глаза навернулись слезы.

— Что с вами? — спросил Огата. — Что-то еще вспомнили?

Не говоря ни слова, Касуми закрыла лицо руками.

— Учитель, нельзя ли выключить свет? Жена вам потом ничего не скажет?

— Моя жена — не скажет.

Супруга Огаты жила в доме, помогая верующим. Здесь находили убежище сбежавшие от родителей дочери, от мужей — жены, банкроты, старики, пытавшиеся покончить жизнь самоубийством. Автобус служил церковью. Огата поднялся, потянулся и щелкнул выключателем. В автобусе стало темно. Только по потолку скользили тусклые блики от уличных фонарей и лунного света. Ниже окна все было погружено в темноту. Если повернуться на бок, можно было подумать, что лежишь в кромешной тьме в кровати. Касуми закрыла глаза. Равномерно накатывающие потоки воздуха от медленного движения веера. Ей казалось, что она вновь беззаботное дитя, что она дома, на берегу моря.

С Огатой она познакомилась через бывшего сотрудника компании мужа, Ямаситу. Ямасите шел седьмой десяток. Из пяти сотрудников компании он считался самым талантливым наборщиком. Еще в те времена, когда линзы не использовались, он, руководствуясь лишь интуицией, подбирал шрифт так, что трудно было поверить, будто это дело человеческих рук. Когда же зрение у него ослабло, он превратился в старика, забивающегося в угол офиса и усердно прорисовывающего тысячи и тысячи букв, которые невозможно было продать. Касуми не могла смотреть на то, как Митихиро держит в компании балласт, и увольнения она начала с Ямаситы. Тем не менее, когда Ямасита прослышал про исчезновение Юки, он специально пришел в офис выразить соболезнования.

— Касуми-тян, тяжело тебе пришлось. Не знаю, пригодится ли, я вот тут на всякий случай принес. Может, почитаешь?

Ямасита, будто специально подгадав, появился, когда Митихиро не было в офисе. Он достал из-за пазухи листок бумаги и всучил его Касуми.

— Что это?

— Говорят, в Мусасисакаи живет один человек необычный. Слава про него хорошая идет. Я и подумал, может, ты захочешь с ним посоветоваться.

Касуми смотрела на бумажный клочок. Старомодная дешевая листовка на соломенной бумаге, отпечатанная на мимеографе. Надпись гласила: «Общество “Парадайз”. Ныне же будешь со мною в раю. Сосукэ Огата».

— Ямасита-сан, что это? Звучит сомнительно. — Касуми попыталась вернуть листовку.

Ямасита смотрел немигающим взглядом на Касуми — выпуклые линзы очков делали его глаза в разы больше, чем они были на самом деле.

— Люди, которые туда ходили, говорят, там все по-серьезному. Это общество, где Библию изучают. Вроде люди там собираются и просто читают Библию. Много приходит тех, у кого какое горе случилось; и говорят, что они очень привязываются к Огате-сан.

— Это что же, секта религиозная?

Ямасита в сомнении склонил голову набок.

— Я точно не знаю. Вроде он и не то чтобы и гадатель.

— У меня к Библии интереса нет.

Касуми, готовая ухватиться за любую соломинку, уже побывала у гадальщика, про которого поговаривали, что он часто угадывает. Но этот визит только привел ее в еще большее уныние. Поэтому-то и листовка, полученная от Ямаситы, не вызвала у нее никакого интереса.

— И все-таки люди говорят, что Огата-сан очень хороший человек и что тем, кто у него бывает, благодаря ему удача улыбается. Правда, дед он, похоже, чудаковатый. Может, разок сходишь к нему? Только начальнику не говори. Ему это наверняка не понравится.

Ямасита, предупредив, чтобы она не говорила Митихиро, поспешно покинул офис. Митихиро и в самом деле терпеть не мог все, что не поддавалось научному объяснению. Он не запрещал Касуми изредка пользоваться услугами гадальщиков, но и не проявлял к этому никакого интереса. И можно ли верить Огате? В душе Касуми, не давая ей покоя, боролись два чувства: ей хотелось зацепиться за новую надежду, и одновременно она боялась новых разочарований. Через несколько дней Касуми решилась и набрала номер телефона, указанный на листовке. Трубку взял сам Огата. Он немного замешкался — похоже, она застала его за едой.

— Извините, пожалуйста. Не могли бы вы немного подождать, с полным ртом говорить неудобно. — На другом конце провода было слышно, как Огата поспешно прожевал и проглотил еду.

Касуми была обескуражена такой непосредственностью. Через несколько секунд в трубке раздалось легкое покашливание.

— Извините еще раз. Кто говорит?

— Мне дали вашу листовку. Моя фамилия Мориваки. Я хотела бы с вами встретиться.

— Конечно, приходите. Я никому не отказываю и никого не боюсь.

Не отказывает и не боится. Касуми подумала, что и то и другое про нее уж точно не скажешь и что это связывает ее по рукам и ногам.

— Я с Библией совсем незнакома.

— Ничего страшного. Я о Библии беседую с теми, У кого есть к ней интерес, если же его нет, о чем-нибудь Другом поговорим.

Касуми вышла из электрички на станции «Муса-сисакаи», где находилась церковь Огаты. Спустилась по лестнице. Крытую торговую улицу-галерею освещали косые лучи заходящего летнего солнца. Вытирая носовым платком пот с лица, Касуми шла по улице, запруженной людьми и машинами. Перед фруктовой лавкой стояли ящики с персиками. Нежный красивый фрукт, бледно-розоватая кожица с желтоватым оттенком. Покрытый мягким пушком, уязвимый персик. В деревне, где она выросла, такие персики были редкостью. Каждый раз, когда Касуми видела эти фрукты, она вспоминала щечки Юки. Касуми стояла и смотрела на персики, потом, будто какой-то голос шепнул ей, она неожиданно купила несколько штук. Касуми была удивлена, увидев автобус с надписью «Общество “Парадайз”», стоящий в саду перед домом, и решила повернуть обратно.

— Это вы мне сегодня звонили? — раздался голос из автобуса.

Мягкие, успокаивающие интонации. Касуми остановилась.

— Да.

— Я вас ждал. Заходите, пожалуйста.

Касуми поднялась по ступенькам автобуса и заглянула внутрь. Все сиденья были убраны, пол застлан красным ковровым покрытием. Невысокого роста, щуплый пожилой мужчина энергичным жестом приглашал ее зайти. Под взглядом его серьезных глаз сомнения Касуми рассеялись. Она разулась, зашла внутрь и по приглашению Огаты села на одну из обтянутых чехлами подушечек, лежащих на полу.

— Что у вас стряслось?

Касуми рассказала об исчезновении Юки. Огата слушал, склонив голову набок и прикрыв глаза. Было странно сидеть в автобусе, который никуда не едет, — казалось, это какая-то игра. Касуми сама не заметила, как рассказала и про Исияму, хотя зарекалась никому об этом не говорить. Рассказав совершенно незнакомому человеку об Исияме, она поймала себя на том, что ей стало легче.

— Да, печально все это. Я постараюсь помочь чем смогу. — Огата медленно открыл глаза.

Многие гадальщики и почти все полицейские делали вид, что сочувствуют ей, но иногда на их лицах она видела подозрение. Уж не по твоей ли вине все это произошло? Уж не ты ли сама или твой муж убили собственного ребенка? Сейчас Касуми видела перед собой лишь затянутые пеленой слез глаза. Огата пытался разделить с ней выпавшую на ее долю судьбу Этот человек действительно в глубине души сочувствовал ей. Те, кто пережил горе, в мгновение ока интуитивно распознавали обманщиков. Касуми говорила намного дольше, чем планировала. Когда она закончила, Огата слегка прокашлялся и спросил:

— Прошу прощения за такой банальный вопрос, но вы сами кого-то подозревали?

— Конечно. Идзуми-сан, его супругу, Мидзусиму-сан и на семейство Тоёкава думала. И Норико подозревала. Но у всех было алиби, да и спрятать Юку никто из них просто физически не мог. Сейчас я уверена, что ее похитил кто-то со стороны.

— А Исияму-сан вы подозревали?

— Никогда, — ни секунды не размышляя, ответила Касуми, покачав головой. — Он на такое не способен.

— А мужа?

Касуми на миг замешкалась. Понимая, что вопрос привел ее в замешательство, Огата бросил на нее виноватый взгляд.

— Честно говоря, подозревала. Я думала, возможно, он потерял голову, узнав про меня с Исиямой. Но, поразмыслив, поняла, что со своим собственным ребенком он бы так не поступил. Это я воплощение зла, вот что я решила, — произнесла Касуми и вспомнила, что эта мысль не раз посещала ее на Хоккайдо.

— А муж вас подозревал? — снова задал вопрос Огата.

— Думаю, подозревал.

Даже когда кажется, что у человека не было ни малейшей возможности совершить преступление, поиск преступника предполагает поиск мотивов и излишнюю подозрительность. Подозрения рождаются в душе, подобно пузырькам воздуха, что поднимаются со дна болота на поверхность. Подозрения в ответ порождают подозрения. Касуми покраснела — ей было стыдно за себя.

— Душа человека — потемки. А то, что скрыто в потемках, боюсь, и есть самое важное. Размышлять об этом — и есть религия. Это моя работа, так что вам нечего стыдиться. Скорее наоборот, лучше давать волю своим мыслям.

Касуми не сводила глаз с дырки на носке Огаты.

— Сэнсэй, а вы думаете, моя дочка жива?

— Что бы вы хотели услышать в ответ? — вопросом на вопрос ответил Огата. — Я не ясновидящий, мне это неведомо. Но если это то, что вы хотите услышать, я могу это сказать. Слова всего лишь инструмент. Если вам от этого станет легче, я могу все, что угодно, сделать. Все, что угодно, сказать.

Касуми молчала. Когда Исияма попросил ее подождать, она подумала, что слова его ничего не значат, если только он не собирается остаться с ней искать Юку. А теперь она нуждалась просто в утешительных словах.

— Она жива, несомненно жива, — бодро произнес Огата. — Такой ответ вас устроит?

— Спасибо.

— Приходите еще. Мне интересно с вами разговаривать.

Касуми, спохватившись, что совсем забыла про персики, протянула Огате пакет.

— Я тут кое-что купила.

— Погляди-ка, персики! — заглянув внутрь, заулыбался Огата, но пакет вернул. — Они на вас похожи. Сами съешьте.

А ведь когда Касуми их покупала, ей они показались похожими на детские щечки.

— На меня?

— Ну да, вы как эти персики, мягкая и красивая. Приходите еще.

У Касуми на душе было светло. Она привыкла думать о себе только как о матери, но сегодня в ней ожило какое-то давно забытое ею чувство.

В тот вечер Митихиро, скептически посмотрев на листовку «Общества “Парадайз”», щелчком ее отбросил.

— Не нравится мне все это. Называют себя обществом изучения Библии, а что там на самом деле за учение — поди разбери. Просто заговаривают людям зубы, чтобы привлечь новых верующих. Одно название чего стоит — «Общество “Парадайз”».

Но Огата-сэнсэй очень хороший человек.

— Ты прямо сразу так и поняла? Конечно, поначалу все они говорят нужные слова, сочувствуют. Разве не все так вели себя, стараясь склонить тебя к религии?

С того самого мига, как про исчезновение Юки рассказали в новостях, к Митихиро и Касуми хлынул поток приглашений от разных религиозных организаций. Только разве Огата-сэнсэй пытался завлечь ее в «Парадайз»? Разве намекнул на это хоть единым словом? Нет. Касуми покачала головой, вспоминая о произошедшем в автобусе. Огата лишь сказал, что ей надо задуматься о человеческой душе. Он даже не пытался ее утешить, как почти все ясновидящие, утверждающие, что Юка жива.

— Деньги ведь, наверное, берет?

— Нет. Я персики принесла, а он сказал, что они на меня похожи, и велел самой съесть.

Что? Он еще и старый извращенец, — презрительно сказал, как отрубил, Митихиро.

И что в этом плохого? Ей было тогда приятно, и на какое-то время это придало сил. Касуми смирилась с мыслью, что мужу не дано ее понять.

Она больше не чувствовала, что ее обмахивают веером. Касуми открыла глаза и увидела, что Огата лежит рядом, подложив руку под голову. Вместо веера она увидела вращающийся старый вентилятор. Каждая новая волна воздуха шевелила ее волосы, принося с собой характерный затхлый запах сада.

— Касуми-сан, среди моих верующих есть одна женщина. Пожилая, лет семидесяти. Конечно, старше меня. И вот эта женщина… я ее когда спросил, почему она полюбила Христа… так вот она сказала: «Он же белый мужчина, он, — говорит, — такой прекрасный». С этого и началась ее вера. А я вот думаю, что пускай так. И даже думаю, что вот в этом-то суть и есть. Человек чувствует влечение к другому человеку, желает его. А есть еще один верующий, мужчина, который говорит, что влюбился в Христа. И уж потом страстно увлекся изучением Библии. Ничего, что я вам об этом говорю?

— Сэнсэй, вы говорили, что религия — размышление о том, что скрыто внутри. Разве не странно, что люди приходят к религии, привлеченные чем-то внешним?

— Не странно. То, что видно, внешнее — оно все в конце концов разрушается. И чем красивее это внешнее, тем разрушение печальней и бессмысленней. Потому-то человек и начинает задумываться о внутреннем, скрытом. О душе, о правде.

Огата легонько дотронулся до груди Касуми. Касуми закрыла глаза. То, что она чувствовала, было не просто удовольствием, она ощущала покой.

— Грудь у тебя как те персики. Тленное тело.

Касуми прыснула со смеху.

— Сэнсэй, что вы такое говорите?

— Ты про Исияму уже не вспоминаешь?

— Вспоминаю.

— Скучаешь по его объятиям?

— Скучаю.

— Если так, почему бы тебе с ним не встретиться? А то и будешь так все время мучиться.

Не то чтобы Касуми упрямилась. Она считала, что Исияма в тот момент струсил. Ей хотелось, чтобы он остался с ней, но сил тянуть за собой мужчину, который испугался, у нее тогда не было. Она была на грани сумасшествия после исчезновения Юки. Сухая костлявая рука Огаты нежно поглаживала ее тело под футболкой. Из темного дома тихо доносилась музыка. Касуми узнала песню подростковой группы, от которой была без ума Риса. Она повернула голову на звук и услышала шепот Огаты:

— Это девчонка слушает, которая позавчера из дома убежала.

Приживалы в доме Огаты звали его папой, а его супругу — мамой. Касуми только недавно узнала, что все эти люди питаются наличные средства Огаты и церковные пожертвования.

— Сэнсэй, а вы девочке этой тоже так делаете?

— Да что ты! Только тебе.

Касуми повернулась к Огате:

— Сэнсэй, с тем, что муж не хочет ехать на Сикоцу, ничего уже не поделаешь, так ведь?

— Ничего не поделаешь, — подтвердил Огата. — Просто вы два разных человека.

— Хотя цель у нас одна.

— Ну, это мне неизвестно. Казалось бы, супруги. Странно, конечно, — сказал Огата и перестал ее гладить. — И что-то мне подсказывает: грядут перемены. Так, интуиция.

— Какие именно? — Касуми привстала.

Огата вытащил руку из-под футболки Касуми и лег на спину, подложив руки под голову.

— Это мне неведомо.

— Какие перемены? — Касуми пыталась сдержать ни с того ни с сего участившееся сердцебиение, вглядываясь в безмятежные глаза за стеклами очков.

— Этого я не знаю. За все эти четыре года ничего не изменилось, твои мысли были заняты только Юкой, так ведь? Меня не покидает чувство, что пора уже чему-то произойти. Может быть, это что-то случится извне.

— Извне?

— Ну да, что-то изменится независимо от твоих усилий, извне. И в ответ — что-то изменится внутри тебя. Но что конкретно, я не знаю.

— Может быть, Юка найдется?

— Не знаю, будет это что-то хорошее или плохое, но в конце концов любая ситуация должна разрешаться. Ныне же будешь со мною в раю, — невразумительно бормотал себе под нос Огата.

Касуми знала, что это цитата из Библии, но понятия не имела, что она означает. И никогда не интересовалась этим, как иные ревностные верующие.

— Сэнсэй, вы как-то сказали, что слова — инструмент. Почему вы мне это говорили?

— Верно, слова — инструмент. В моем случае инструмент, которым я торгую. Но бывают слова иного толка, те, что проходят через кровь и плоть. И это очень хорошо.

— А как их различить?

— Когда вцепится тебе что-нибудь когтями в сердце, вот это оно и есть.

Касуми нравился этот невзрачный, потрепанный старик. Благодаря ему она и смогла пережить такое тяжелое для нее время.

Случилось это через несколько дней после разговора с Огатой. Касуми, как обычно, пришла с работы домой и вместе с Рисой поспешила за покупками, еле успевая до закрытия магазинов. По пути заскочили в книжный — надо было купить кое-что для Рисы. Когда вернулись, в прихожую вышел явно заждавшийся их Митихиро.

— Привет. Поздно вы что-то.

Касуми опустила увесистые пакеты на ступеньку-возвышение перед входом в квартиру.

— Прости. Ты рано сегодня.

— Да, заказы сегодня рано доставил.

— Понятно. Я ужин сейчас приготовлю.

— Да ничего, не суетись. Нужно поговорить.

Они проводили взглядом Рису — та бросилась к телевизору, вот-вот должны были начаться мультики. Оставшись вдвоем в коридоре, они зашептались:

— Что случилось?

— Только что звонили с телевидения. Сказали, что опять снимают передачу о пропавших без вести детях, спросили, не хотим ли мы принять участие.

Так вот о каких «переменах» говорил Огата. Вот они — «перемены извне».

— Давай пойдем! — оживилась Касуми.

Ответ жены явно удивил Митихиро — он посмотрел на нее с подозрением.

— Ты правда не против?

— Правда, пойдем! И Огата-сэнсэй сказал, что уже пора произойти каким-то переменам. Я уверена, он это и имел в виду. Поэтому мы обязательно должны пойти.

— Огата-сэнсэй?

В голосе Митихиро сквозило сомнение. Касуми сделала вид, что не заметила реакцию мужа.

— Да.

— Мне, конечно, все равно, только это опять привлечет к нам внимание. — Митихиро мучили противоречивые чувства.

Через два года после исчезновения Юки они уже участвовали в похожей передаче. Они согласились на съемки, рассчитывая получить хоть какую-нибудь информацию, но результаты были плачевными. На них обрушился поток анонимных звонков и писем — опыт был не из приятных. Большинство людей сочувствовали им и пытались подбодрить. За этой категорией следовали религиозные зазывалы. Но больше всего крови Касуми попортили ложные информаторы и любители позлословить.

К примеру, пришло письмо, где было написано: «Я воспитываю Юку-тян. Она растет хорошей девочкой, не беспокойтесь за нее». В конверт даже не поленились вложить фотоколлаж, где использовалась фотография Юки из объявления о ее розыске. Было и такое тревожное послание: «Видела вашу дочку на Хоккайдо в одежде паломницы». И каждый раз, получив подобное послание, они связывались с Асанумой, и тот проверял достоверность той или иной информации. И почти всегда за этими ложными сведениями стояли любители розыгрышей. Иногда в письмах содержалась и откровенно жестокая клевета. «Мы знаем, что вы убили собственного ребенка. И ее останки лежат на дне Сикоцу. Убив, вы спрятали труп в сарае, а потом под покровом ночи отвезли его подальше от берега и утопили. А в качестве груза использовали бетонный блок». «Преступник ваш муж. Он изнасиловал собственную дочь, а когда она подняла шум, убил ее». «Есть свидетели, видевшие, как вы с Исиямой выходили из отеля. На самом деле девочка — ребенок Исиямы, и мы знаем, что ваш муж убил ее. Сами вы проститутка, а муж ваш детоубийца». «Жена хозяина дачи не внушает доверия. Не сомневаюсь, что это она убила из ревности». «Ребенок пропал по родительскому недосмотру. Возмутительно, что у них еще хватает наглости взывать к общественности через радио и телевидение! По родителям с таким извращенным мышлением Сибирь плачет!»

Стоило об этом вспомнить, и Митихиро тут же начинало трясти от досады и гнева. Именно поэтому он пребывал в нерешительности.

— Неизвестно, что нас ждет на этот раз. Я-то переживу, а ты как?

— Не волнуйся за меня, давай поучаствуем. Вдруг новости будут. У меня почему-то такое предчувствие.

Митихиро хранил молчание, а Касуми энергично продолжала:

— Если ничего нового не будет, тогда в этом году я поеду на Сикоцу одна.

— Ты уверена? Ничего, если я не поеду?

— Ничего, просто у нас по этому поводу разные мнения, — решительно произнесла Касуми.

Во взгляде Митихиро промелькнула печаль отвергнутого. Касуми сожалела, что задела мужа своими словами, но назад пути не было. Стоя перед зеркалом в ванной, она поймала себя на мысли, что однажды испытывала похожее чувство. Было это в тот вечер, когда они с Исиямой решили, что поедут на Хоккайдо, когда она осознала, сколь сильно отдалилась от мужа и сколь на многое готова ради Исиямы.

Сейчас, спустя столько лет, из зеркала на нее снова смотрело лицо женщины, нарушившей супружескую верность.

3

Автобус исчез. Тот самый, что вечно торчал из сада. Как не бывало. Касуми стояла, остолбенев от удивления, перед домом Огаты. Она пришла, воодушевленная новостью о телепередаче, а тут такое… Касуми стояла и смотрела на сухое углубление в земле — все, что осталось от автобуса.

— Мориваки-сан!

Когда Касуми уже повернулась в сторону крыльца, решив поинтересоваться у жены Огаты, в чем дело, кто-то похлопал ее сзади по плечу. Она узнала верующую, женщину средних лет, с которой не раз встречалась у Огаты. Вроде бы та преподавала родную речь в частной средней школе. У нее всегда было какое-то сонное лицо, но при этом одевалась она ярко, броско: в нарядах ее преобладали розовые и зеленые расцветки. Сегодня на женщине был желтый костюм с короткими рукавами, в руках — голубая сумка.

— Вы, наверное, удивились.

— Да уж.

— Я тоже, когда пришла посмотреть, что происходит, и увидела, что автобуса нет, удивилась. Никогда ведь не думаешь, что церковь может исчезнуть.

Похоже, учительница была растеряна, будто не знала, куда ей теперь податься, и все приговаривала: «Что же теперь делать, что же делать?»

— О чем это вы — «пришла посмотреть, что происходит»?

— А, так вы не знаете?

Учительница в нерешительности бросила быстрый взгляд на дом и, понизив голос, произнесла:

— У сэнсэя серьезное испытание.

— Какое испытание?

— Помните, неделю назад к ним пришла девочка. Ну, та, что из дома сбежала. — Женщина ткнула пальцем в окно второго этажа.

Касуми вспомнила, как в ту ночь, когда она последний раз приходила к Огате, из дома доносились песни подростковой группы.

— Помню, только я ее не видела.

— Говорят, девочке-то было всего тринадцать. А известно это стало, когда дружинники ее задержали в Икэ-букуро[13]. Она, говорят, проституцией занималась. Мне и в голову не пришло, что она одного возраста с моими учениками, так эта девица была ярко накрашена. Я была уверена, что ей за двадцать. Учитель, хотя и знал, что она сбежала из дома, все же укрывал ее у себя. Так в итоге вроде бы девица эта наврала в полиции, что он принуждал ее к сексуальным забавам. Из-за этого учителя позавчера и арестовали.

— Долго его держать, наверное, не будут.

— Кто знает? Быстро вряд ли отпустят.

— А где же автобус?

— Не знаю. Может быть, жена Огаты, осерчав, отправила тот на свалку. Похоже, Огата-сэнсэй не прочь был иногда развлечься с приходящими к нему верующими. Вы вот, Мориваки-сан, тоже ему нравились, так что, может, и к вам полиция придет, — с плохо скрываемой издевкой, будто говоря «а вы ведь даже и верующей-то не были», произнесла женщина.

Касуми не сдержалась:

— А с вами у него ничего не было?

— Со мной? С чего бы это? — раздраженно спросила женщина и крепче вцепилась в свою голубую сумку.

Касуми старалась не смотреть на следы от ногтей на лакированной коже сумки.

— А с чего бы это у него со мной?

— Да это я так. До свидания.

Касуми отстранила учительницу и зашагала прочь. Она вспомнила, как лежала тем вечером на полу автобуса. Вспомнила чувство покоя, которое испытывала, окутанная темнотой. Ей тогда показалось, что она уже никогда больше не захочет выйти из этой тьмы на свет. Вместе с исчезнувшим автобусом пришел конец и той тьме, и беседам с Огатой. В унынии смотрела Касуми на вечернее небо, возвращаясь домой. На небо, затянутое облаками, без единой звезды.

Когда Касуми зашла в гостиную, Митихиро, не говоря ни слова, ткнул пальцем в телевизор. Касуми из-за его спины взглянула на экран. Показывали автобус, служивший Огате церковью. Под высокой ступенькой лежал деревянный ящик — чтобы могли подняться пожилые верующие. Изображение сменилось: красное ковровое покрытие на полу, вместо водительского сиденья вентилятор. Прошло лишь пять дней, как она была там, как говорила с Огатой, но сейчас, глядя на экран, ей казалось, что прошла целая вечность.

— Так я и думал. Шарлатан. Тип этот.

Митихиро обозвал учителя «типом».

— Думаю, тут какая-то ошибка.

— Да ну конечно, — усмехнулся Митихиро, явно не желая прислушиваться к словам жены. — Голову он тебе заморочил настолько, что ты даже переехала из-за него.

— Ну и ничего. Есть люди, которым он помог.

— Какая же радость с того, что тебе помог аферист? — отрубил Митихиро, глядя на озадаченное лицо жены. — Возомнил себя… этим, как его там, у которого ковчег. Сплошное притворство. Все было обманом: и церковь его, и проповеди, и болтовня его.

«Мне все равно, — думала Касуми, не понимая, отчего Митихиро рвет и мечет. — Бывают слова иного толка, те, что проходят через кровь и плоть. И это очень хорошо».

Даже если слова Огаты и не проходили через его кровь и плоть, ей было все равно — ведь они помогли ей.

Прошло почти три месяца после исчезновения Юки, когда Исияма заявился в офис «Мориваки-сэйхан». Был ноябрь. В тот день с утра шел холодный дождь. После всего происшедшего заказы от Исиямы полностью прекратились, поэтому Касуми даже привстала от удивления со стула, когда услышала вежливый стук в дверь и увидела на пороге офиса Исияму. Тот посмотрел на Касуми и заулыбался.

— Как дела?

— Да потихоньку.

— Переживаешь за Юку?

Послышался шум сливного бачка, из туалета вышел Митихиро. При виде Исиямы на лице его отобразились удивление и раздражение. Касуми подумала, что муж, видимо, упрекал друга за то, что тот так долго не появлялся.

— Давненько не виделись. Заходите-заходите.

— Есть какие новости в деле Юки?

— Никаких. Ничего не поделаешь, работаем вот… хотя подавлены, конечно. У Касуми глаза все время на мокром месте.

— Простите, что не приходил раньше. Чувствовал себя виноватым, все не решался показаться вам на глаза.

— Да будет вам, Исияма-сан!

И это говорил человек, который не мог избавиться от мысли, что если бы Исияма не пригласил их на Хоккайдо, с их дочерью ничего бы не произошло. Исияма снял промокший от дождя плащ, положил его на диван и неожиданно опустился перед ними на колени.

— Простите меня. Я так виноват перед вами. Это из-за меня Юка-тян, ваша драгоценная девочка, потерялась.

— Да что вы такое говорите! Встаньте, пожалуйста!

Митихиро бросился поднимать Исияму с пола, но тот продолжал сидеть на коленях, почти упираясь лбом в пол. Касуми молчала, не сводя глаз со спины Исиямы. Ее руки когда-то обвивали эту спину. Почему-то ее воспоминания всегда сводились к одному и тому же. На глаза невольно навернулись слезы. Касуми перевела взгляд на окно. Исияма наконец поднялся с колен и с поклоном обратился к Митихиро:

— Я каждый день молюсь за то, чтобы Юка-тян нашлась. На этом разрешите откланяться.

Повернувшись к Касуми, Исияма протянул ей пухлый конверт.

— Что это?

— Примите, пожалуйста, деньги на поиски Юки.

— Исияма-сан, постойте!

Исияма вышел из офиса, не обращая внимания на окрик Касуми. Она машинально посмотрела на Митихиро, тот в ответ кивнул, давая понять, чтобы она взяла деньги. Крепко зажав в руке конверт, Касуми бросилась следом за Исиямой. Дверь лифта закрылась прямо у нее перед носом. «Исияма даже не попытался удержать дверь и дождаться меня». С этой мыслью Касуми, по-прежнему сжимая конверт, бросилась вниз по лестнице. Она нагнала его у выхода, когда он, раскрыв зонт, собирался выйти на улицу.

— Подождите! Исияма-сан!

Исияма обернулся и печально посмотрел на нее:

— Не могу.

— Почему?

— Ты первая сказала, что не можешь ждать.

Касуми так и замерла с протянутой рукой, в которой был зажат конверт.

— Это ведь не одно и то же.

— Одно и то же. Пока Юка не найдется, мы не сможем видеться. Вам тяжело, но и мне нелегко.

— Я понимаю.

— Ну, удачи! — Исияма помахал Касуми рукой.

Исияма-сан, это что? — Касуми повторно протянула ему конверт. — Компенсация за Юку-тян? Или отступные?

— Называй как хочешь. Просто деньги. Мне будет приятно, если вы их примете, — сказал Исияма и дотронулся рукой до щеки Касуми.

Хотя рука была теплой, у Касуми по спине пробежал холодок. Исияма выбежал под дождь и ни разу не обернулся. Ее стала бить мелкая дрожь. Внутри обычного конверта лежал традиционный подарочный конверт с надписью «С соболезнованием» и три пачки по миллиону иен в каждой.

Касуми вернулась в офис и показала деньги Митихиро. Тот, продолжая чертить что-то рейсфедером, даже не оглянувшись на жену, произнес:

— Деньги возьми. Они богатые.

Август. Несколько дней кряду стояла ужасная жара.

Они вышли из машины на подъездной дорожке и направились к входу в телецентр, лишь на короткое мгновение оказавшись под прямыми палящими лучами солнца. В машине, которая привезла их, было неестественно холодно, и кожу будто стянуло от сухости. Солнечные лучи смягчили, вернули ее к жизни. За секунду до того, как пот готов был хлынуть из всех пор, перед ними открылась автоматическая входная дверь. И снова тело Касуми окутал холодный воздух. Искусственный холод служил ей броней. Никто из посторонних не должен увидеть, что из нее может что-то сочиться — будь то нот или слезы. Сейчас ей предстояло оказаться лицом к лицу со всем миром.

Касуми не знала, что ее ждет после этой телепрограммы, но страха не было. Если и произойдут «перемены», о которых говорил Огата, то произойдут они благодаря передаче. Эта уверенность придавала ей решимости. Их привели в маленькую гримерную. Касуми увидела свое отражение — одна стена в комнате была зеркальной. Глаза у нее блестели. Одетый в свой единственный летний костюм Митихиро тоже смотрел на ее отражение.

— Ну что ж, сейчас начнется это слезливое представление. Если уж нам предстоит это пережить, будем надеяться, что всплывет хоть какая-нибудь информация.

— Всплывет. Обязательно всплывет.

— С чего ты решила?

— Огата-сэнсэй сказал.

При упоминании имени Огаты Митихиро разочарованно произнес:

— Ты все еще в это веришь?

Раздался стук. Митихиро открыл дверь.

— Мориваки-сан, рада снова с вами встретиться, — поприветствовала их продюсер программы госпожа Хосака. — Спасибо, что опять согласились сотрудничать с нами.

— Это вам спасибо за прошлую программу, — поклонился Митихиро.

Два года назад именно Хосака была продюсером программы, в которой они принимали участие. Хосака была одета в футболку и джинсы, ни грамма косметики на загорелом, покрытом россыпью веснушек лице. Повернувшись к Касуми, которая, по всей видимости, была ей ровесницей, Хосака тактично поприветствовала и ее:

— Очень признательна, что вы смогли сегодня прийти. Извините, прошлая передача не помогла.

— Ну что вы, что вы. Спасибо, что подняли эту тему в вашей передаче. Для нас самое тяжелое — забвение.

Хосака была явно удивлена красноречию Касуми. «Вот это да!» — читалось на ее лице. Два года назад во время съемки передачи Касуми практически не могла говорить — она беспрестанно плакала.

— Мне приятно это слышать. Раз так, значит, наша передача чего-то да стоит. Будем надеяться, что выяснится что-нибудь новое. Я верю, что любое действие лучше бездействия, — ободренная словами Касуми, довольным тоном заявила Хосака и протянула Митихиро с Касуми сценарий. — Это план программы. Практически не отличается от прошлой, но все же перед выходом в эфир, пожалуйста, просмотрите.

Касуми пробежала глазами по тексту. Все так, как она и представляла: на эфир были приглашены пять семей, у которых дети пропали без вести; сначала шел краткий сюжет о каждом происшествии и разговор с членами семей, затем шла дополнительная информация: возраст, особые приметы пропавших детей. Так строилась передача. По сценарию Касуми и Митихиро были вторыми участниками.

— Да, еще кое-что. Мы тут немного обновили сюжет… Вы что-нибудь слышали про Исияму-сан? — понизив голос, спросила Хосака.

— Что-то не так? — Митихиро посмотрел на Касуми, но та, склонив голову, молчала.

— Вы что, в последнее время не созванивались?

— Мы раньше каждый месяц звонили, но в последнее время, видимо, они переехали, телефон не отвечает, мы даже начали волноваться.

"А сам говорил, что надо оставить семью Исиямы в покое». Касуми украдкой посмотрела на мужа.

— А вы знаете, что он развелся с женой?

Митихиро издал возглас удивления. Касуми, которая уже давно знала о разводе из разговора с Норико, стояла, потупившись, и молчала.

— И когда же это произошло?

— Его супруга сказала, что почти год назад. Мы тоже сначала безуспешно пытались дозвониться. Потом через родителей господина Исиямы узнали, как обстоят дела: они развелись, и оба ребенка остались с матерью.

— А что с Исиямой?

— Сказали, не знают, где он. У Исиямы-сан из близких родственников только младшая сестра осталась. Ей ничего о нем не известно.

— А что случилось с его компанией в Йокогаме?

— Компания закрылась. Похоже, там не все гладко шло, по многим его чекам банки отказались платить. Я беседовала с одним бизнесменом, который его знал, так он сказал, что зря Исияма расширял свой бизнес. — Лицо Хосаки помрачнело, и она добавила: — Поговаривают, его даже коллекторы преследовали, чтобы взыскать долги.

Лицо Митихиро стало озабоченным.

— Неужели всему причиной то, что случилось с Юкой?

— Такое часто бывает с людьми, которые оказываются вовлечены тем или иным образом в истории с пропавшими детьми. Некоторые семьи банкротятся, потому что про них всякое понаговаривали, разводятся люди, многое приходится пережить… — будто припоминая различные жизненные ситуации, как-то несвязно ответила Хосака.

Она еще не успела закончить свою мысль, когда ее перебил Митихиро, явно не слушавший того, что она говорила:

— А вы не знаете, как с ним связаться?

— Похоже, даже бывшая супруга не знает, где он. — В сомнении склонив голову набок, Хосака посмотрела на Касуми.

По этому взгляду Касуми поняла, что до нее дошли сплетни об их с Исиямой отношениях. О, этот взгляд! Как же он был знаком Касуми! Касуми живо припомнились все шипы, которыми пыталось уколоть ее «общество».

Растерянный Митихиро стоял молча, скрестив руки на груди. Он-то был уверен, что новый бизнес Исиямы, у которого были и перешедшие по наследству средства, и многочисленные связи, процветал.

— Я и подумать не мог, что с бизнесом у него все так плачевно закончится. А тут еще и развод. А ведь всегда был в первых рядах.

Печально, — наконец нашла в себе силы вступить в разговор Касуми.

— Интересно, чем он сейчас занимается? — пробормотал Митихиро.

Касуми смотрела в окно. Морская гладь, окружающая насыпной остров, ослепительно сверкала в лучах послеполуденного солнца. Машины бешено неслись по скоростной дороге. На мгновение в глаза ударил сноп света — солнечный зайчик от стекла промелькнувшего автомобиля — и тут же исчез.

Митихиро и Касуми ждали в пыльном углу ярко освещенной телестудии, заставленном фанерными декорациями. Их попросили быть наготове, сказав, что эфир вот-вот начнется. Они стояли и рассеянно наблюдали, как вокруг них бегают и суетятся молодые ребята. Члены семей — люди, которых привела сюда одна и та же беда, — сгрудились в темноте, у всех одинаково печальный, беспокойный взгляд; говорить между собой им было не о чем. Каждый просто ждал своего выхода с единственной мыслью: «А вдруг благодаря этой передаче выяснится что-нибудь новое?» Касуми уже обменялась молчаливыми приветствиями с некоторыми из участников, которые были ей знакомы по прошлому эфиру. Она поймала себя на том, что пытается сравнить себя и Митихиро с этими людьми, на чьих лицах высечена тяжелая утрата. Сегодня сама она, должно быть, выглядела иначе.

Митихиро мельком взглянул на жену:

— Ты в порядке?

— Да.

— Все, что сказали про Исияму… ты выбрось это из головы.

— Хорошо.

— И все-таки для меня это был шок. Я, конечно, думал: странно, что он на связь не выходит, но чтобы такое…

Наконец объявили: эфир. Митихиро и Касуми заняли свои места. Программа началась: содержание мало чем отличалось от программы двухлетней давности, только сменился ведущий.

Телефонный звонок раздался, когда эфир уже приближался к концу.

— Подождите, пожалуйста! Мне передали, что поступила информация относительно Юки Мориваки, — раздался голос ведущего.

По студии пронеслось легкое волнение. Напряжение Митихиро разом передалось Касуми. Она непроизвольно ухватилась за рукав костюма Митихиро. В ушах громко звучал возбужденный голос ведущего:

— Откуда вы звоните? Откуда? Из Отару?

В студии раздался пожилой женский голос.

— Мне бы не хотелось представляться, так как, возможно, я ошибаюсь. Живу я неподалеку от Отару.

— Значит, вы из Отару, с Хоккайдо. Мы поняли. Пожалуйста, продолжайте.

— Не так давно неподалеку от меня поселился мужчина с девочкой. Неудобно это говорить, но мужчина похож на бомжа… не самое приятное соседство. Мы все этим недовольны. Так вот, девочку ту вроде бы зовут Юка.

— Звучит как-то не очень убедительно.

— Согласна. Вот только девочка совсем на мужчину не похожа. Мужчина совсем молодой, так что нам всем это кажется подозрительным. Я вот смотрела телевизор, и как увидела маму в студии, так сразу подумала, что она похожа на девочку. Потом подумала: «Да быть того не может!» — но что-то не давало мне покоя, все-таки решила позвонить. Это все, что я могу сказать.

Камера наехала прямо на Касуми. Ей казалось, что сердце вот-вот выпрыгнет у нее из груди. Риса была похожа на Митихиро. Во всей вселенной был только один человечек, похожий на нее, — Юка. Ошибки быть не могло — старуха из Отару видела ее Юку.

Об этой «перемене» и говорил Огата. Касуми показалось, что в запертую темную комнату ворвался луч света. Она увидела свое лицо на мониторе: оно сияло, озаренное надеждой.

Глава 4

Потоп

1

Ему перестали сниться сны. Он внезапно засыпал, а когда открывал глаза, ему казалось, что он умер, а теперь снова вернулся в этот мир. И так повторялось изо дня в день. Он понимал, что это из-за снотворного, и все же отсутствие снов будто делало его самого каким-то полым, бессодержательным. Мало того, в момент пробуждения он зачастую не мог понять, происходит это наяву или же он еще продолжает спать.

Мысли его напоминали водяные потоки. Они устремлялись в разные стороны, то оскудевали, то вдруг, слившись с другими потоками, набирали силу, становясь одним бурным течением, а иногда застаивались мутной лужей. Страх, радость, ощущение чуда — то, что дано человеку испытать во сне, — все это стало лишь тоненьким ручейком его воспоминаний. Именно существование снов делает реальность такой определенной и незыблемой. Сейчас ему казалось, что он — вода, вынужденная течь только прямо, в потоке, скованном бетонной набережной. Вода, у которой нет силы воли течь. Бессмысленные дни, отведенные лишь на то, чтобы делать необходимое. Пустота реальности и отсутствие снов удивительным образом соединились. Вот и сегодня утром он не мог с уверенностью сказать, что его пробуждение не было сном.

Дзюнъити Уцуми лежал в постели, уставившись в потолок. На пожелтевшей от табачного дыма фанере играл солнечный луч, пробившийся через приоткрытые занавески. Светлая часть напоминала искривленный параллелограмм. День был ясным. Температура выше двадцати пяти. Это, судя по всему, было сегодняшней реальностью. Еле уловимый звук трепещущей на ветру листвы. Уцуми вспомнил прикосновение свежего ветерка, залетевшего под хлопчатобумажную рубашку. Должно быть, здорово в такой пригожий летний день почувствовать, как тебя обдувает легкий сухой ветерок. Уцуми немного сожалел, что не знал никакого другого лета, кроме лета северных широт. На Гавайях, или на Гаити, или на каких других южных островах ветер наверняка ведь горячий, влажный. А запахи? Пахнет ли там ветер? И сильно ли он дует?

Уцуми родился в окрестностях Саппоро, его отца-полицейского переводили с места на место, и Уцуми немало с ним поколесил, но никогда не жил за пределами Хоккайдо. Остров он покинул лишь однажды, когда ездил в свадебное путешествие в Токио. Короткое путешествие — четыре дня, три ночи. Работа, такая же, как у отца, не позволяла отдыхать подолгу. Молодой жене путешествие показалось слишком коротким, а ему — что с него одного раза в Токио более чем достаточно. За границу его тоже никогда не тянуло. Сегодня утром впервые в жизни Уцуми подумал, что хорошо было бы поехать куда-нибудь на южные острова, сесть на берегу моря и смотреть на набегающие волны и чтобы тебя обдувал незнакомый прежде ветер, — и так провести целый день.

Разыгравшееся воображение говорило о том, что сегодня он в хорошем расположении духа. Уцуми приобрел безотчетную привычку, просыпаясь, оценивать температуру на улице, погоду и перемены в своем самочувствии. Он стал чувствительным к приближению низкого атмосферного давления и перепадам температуры. Человек живет среди природы. До болезни он не замечал того, что было само собой разумеющимся. Когда идет снег и дороги замерзают — надо тепло одеваться, а когда теплеет — надо снимать с себя одежду. С такой защитой здоровое тело могло переносить и холод и жару. Здоровое тело было тем, что Уцуми потерял. При совсем небольшой влажности он становился вялым, его начинало тошнить. Он не переставал удивляться тому, что боль в его теле служит барометром, говорящим об изменениях в окружающей его природе. «Вот, стало быть, как это бывает, — размышлял Уцуми. — Тело само говорит тебе, что ты жив».

Он аккуратно дотронулся правой рукой до впадины под ребрами, где должен был находиться желудок. Где у Уцуми его не было. От легкого прикосновения по всему животу медленно расползлась тупая боль, отпустившая спустя некоторое время. С каждым разом приходилось ждать все дольше и дольше, пока боль исчезнет. Интересно, когда случится так, что боль просто поселится в его теле? Он осознавал, что это неизбежно случится, но не знал, сможет ли терпеть ее. В боли человек одинок. Боль и страдания — то, что невозможно разделить с другими. Тело — настолько личная вещь, что попытки объяснить это другому обречены на провал. Вдобавок Уцуми был не из тех людей, кто пытается объяснить что-то другим при помощи слов. Более того, он жил с убеждением, что полное взаимопонимание между людьми изначально является иллюзией.

Уцуми задрал футболку и дотронулся до шва, тянущегося от солнечного сплетения вниз через весь живот. Уродливый длинный червяк на его теле. После операции, когда ему удалили желудок, пораженный раком, прошло больше года, и рубец уже не выглядел воспаленным, но из-за худобы сильно выпирал на истончившейся, словно пергаментной коже. «Вот я и завел себе зверушку — дождевого червя. А еще в животе у меня бомба». Уцуми несколько раз погладил «червяка» от головы до кончика хвоста. Приговаривая «Не шали!», он опустил футболку.

Рядом с кроватью стоял CD-плеер. Уцуми протянул руку, нажал на кнопку «включить» и вставил компакт-диск. Из плеера на всю громкость полился блюз Стиви Рэй Вона. Он слушал его несколько раз на дню, каждый божий день. И сколько бы ни слушал, ему никогда не надоедало. Уцуми закрыл глаза. Когда заиграла бас-гитара, он забился всем телом в такт музыке и в этот короткий миг испытал самозабвение и экстаз. Началась его самая любимая мелодия «Texas Flood», он подпевал — знал все слова наизусть. Лежа на спине, Уцуми стал левой рукой прижимать аккорды, а правой перебирать блюзовые фразы. Воображаемая гитара в исхудавших руках. Он не то чтобы никогда не играл на гитаре, он ее и в руках-то не держал. А сейчас ему стало казаться, что умеет на ней играть.

Иногда Уцуми задумывался, почему, хотя блюз его, в общем-то, не интересовал, он полюбил Вона. Он припоминал, что заинтересовался музыкантом после его трагической гибели в авиакатастрофе. Уцуми случайно услышал об этом в машине по радио, когда возвращался из больницы. Вот уж поистине чудо. Музыка в исполнении человека, которого уже и на свете-то нет, делала его счастливым, приводила в мимолетный экстаз. Этакий подарок от покойника тому, кому суждено в конечном итоге к нему присоединиться. Заиграла следующая мелодия — «Little Wing». Уцуми она тоже нравилась. И все по той же причине: ее написал Джими Хендрикс — ныне покойный.

Дел у него сегодня опять никаких не было. Скоро ему уже перестанет казаться, что впереди у него полно времени. Пребывание Уцуми на этом свете имело предел. Музыка помогала ему забыть о течении времени, но вместе с тем и вела его отсчет. Сколько сотен раз ему предстоит услышать этот блюз, прежде чем он исчезнет с этой земли? Уцуми, отбивающему телом ритм музыки, вдруг стало тяжело дышать, он почувствовал усталость. Уцуми зарылся в постель, сделал глубокий выдох и закрыл глаза. Перед его мысленным взором продолжал стоять летний луч, пробившийся сквозь приоткрытые занавески. Солнечный свет. Уцуми подумал, что вряд ли поедет на южные острова. Не в его это духе. Вот умереть под блюз в исполнении мертвецов, в тесной трехкомнатной квартиренке — это по нему.

Диск доиграл до конца. Перед сном он музыку не слушал, а вот по утрам это уже стало традицией; вместе с музыкой заканчивался и обряд его пробуждения. Он медленно приподнялся с постели, но, вспомнив, что забыл померить температуру, тут же поспешил лечь обратно. От резкой смены положения тела желчь подкатила к горлу, и во рту распространился ее горьковатый привкус. Уцуми закашлялся. В носу защипало. Он салфеткой вытер рот и слезы. После того как ему удалили желудок, появилась отрыжка желчью, а порой и поджелудочным соком. Иногда он по невнимательности забывал об этом. Уцуми зажал градусник под мышкой. Если все равно суждено умереть, зачем нужно мерить температуру? Это казалось ему нелепым и смешным. А в душе он молил: «Температура, миленькая, не вздумай повышаться! Дай мне пожить еще чуть-чуть!» Вот такие противоречивые чувства теснились в его груди. Если сделать измерение температуры обязательной частью его ежедневного распорядка дня, тогда он сможет самостоятельно контролировать свое состояние, другими словами — ни в чем и ни от кого не зависеть. Пискнул градусник, Уцуми уставился на цифровое табло. Тридцать шесть и восемь. Он добросовестно занес показания градусника в таблицу. Ну вот, теперь действительно обряд пробуждения завершен. Месяц назад Уцуми уволился из полиции, где прослужил пятнадцать лет, и стал заниматься своим здоровьем. В полицейской школе ему на всю жизнь вдолбили, как складывать футон. И теперь, какой бы беспорядок ни царил в его комнате, он места себе не находил, пока не заправит кровать. Покончив с кроватью, он раздвинул шторы, чтобы переодеться. Солнечные лучи ворвались в полутемную комнату вместе с шумом дождя. А он-то был уверен, что на улице отличная погода. Похоже, он настолько погрузился в музыку, что пропустил, когда начался этот моросящий сквозь солнечные лучи грибной дождь. Уцуми некоторое время постоял у окна.

Он разглядывал себя в зеркале над раковиной. Из зеркала на него смотрело осунувшееся лицо с ввалившимися щеками — от прежнего Уцуми осталось чуть больше половины. Раньше он весил семьдесят два килограмма при росте сто семьдесят семь сантиметров. Теперь — пятьдесят шесть. Он сам с трудом узнавал себя в зеркале. Даже взгляд этих глаз казался ему чужим. Он смотрел сам на себя с какой-то неудовлетворенностью. Уцуми не мог найти ответ на вопрос: чего ему, собственно, не хватает, чего хочется? Он подумал, что похож на худющего бродячего пса. Уцуми аккуратно побрился, напомадил волосы и соорудил прическу а-ля Элвис Пресли. Стиль этот, «помпадур», выглядел старомодным, но Уцуми он нравился. Уцуми никогда не изменял ему, за что в своем полицейском отделении прослыл чудаком. И что с того, что чудак? В своей работе он никому никогда не уступал. Он привык гордиться собой, но сейчас и это потеряло всякий смысл. Уцуми не имел ни малейшей идеи, как провести остаток своих дней. Он не знал, куда девать время, но вместе с тем боялся того, что время движется вперед. Уцуми так и не научился принимать свое «настоящее», ведущее его к смерти.

Пораженный раком желудок ему удалили полтора года назад. А началось все с невыносимой боли в животе. Он пытался заглушить ее лекарствами, но это не помогало. Боль распространялась даже на спину. У него ухудшился аппетит, он резко похудел. В тот момент что-то щелкнуло у него в мозгу: в роду у него было много худых и многие страдали желудочными заболеваниями. И дед его, и отец умерли от рака желудка. Но в тридцать три года? В это он поверить не мог и в больницу не пошел. Да дело было даже не столько в его молодости. Прошло ведь только шесть лет с тех пор, как его наконец-то повысили из простого постового в следователя, и только два года с тех пор, как его перевели в Первый следственный отдел в главном управлении Хоккайдо, что было его заветной мечтой. Ему нужно было показать, на что он способен, и Уцуми погрузился в работу настолько, что порой забывал о еде и отдыхе. Он вечно носился как заводной, и ему было жалко тратить свое свободное время на ежегодные медицинские осмотры.

Жена Кумико, некоторое время не работавшая из-за свадебных дел, снова пошла работать медсестрой. В один из выходных, вернувшись с работы из больницы в Такикаве, Кумико бросила на него быстрый взгляд и стала упрашивать его пойти на обследование. Он как раз расследовал дело об ограблении магазина. Уцуми заподозрил, что на магазин навел кто-то из своих, и установил слежку за одним из его сотрудников. Не мог же он, в самом деле, бросить все на полпути и заняться здоровьем только потому, что на этом настаивала жена! Он и пальцем не пошевелил, пока однажды, когда он сидел в засаде, его не вырвало и не скрутило от острой боли в желудке.

В тот день мела метель. Он поехал в больницу в Мако-манай, куда когда-то ездил лечиться и где позже умер его отец. Выбор его пал на эту больницу для гражданских, а не ведомственную по одной причине: ему не хотелось, чтобы о его болезни прознали коллеги. Уцуми в своем полицейском хозяйстве не доверял ни единой душе: все коллеги — твои враги, начальство создано для того, чтобы использовать его для продвижения по карьерной лестнице, преступники — прибыльные клиенты. То, что можно работать из ненависти к преступлениям, ради социальной справедливости, не приходило ему в голову. Вот такой виделась Уцуми его работа.

Когда он приезжал навещать отца, больница была совсем новой. От времени бледно-зеленое здание потемнело, стало выглядеть каким-то неопрятным, обшарпанным. Внутри бросились в глаза толстые разноцветные полосы на полу и стенах — указатели направления для пациентов. Уцуми вспомнил пыльный макет человеческого тела в кабинете естествознания в младшей школе, где он учился. Вспомнил красные и синие кровеносные сосуды, пронизывающие макет вплоть до кончиков пальцев. В этот момент его впервые охватило предчувствие тяжелой болезни. В регистратуре молодая сотрудница сказала, что лечащий врач его отца уже ушел на пенсию.

— Сегодня в отделении гастроэнтерологии принимает доктор Катагири.

Уцуми ответил, что ему все равно. Девушка дала ему, как новому пациенту, заполнить бумаги и велела особенно детально описать симптомы, которые его беспокоят. Уцуми карандашом вписал в бланк: «боли в желудке, рвота, потеря аппетита, резкая потеря веса», потом закрасил последнюю фразу черным цветом.

Доктор Катагири оказался полноватым господином примерно одних с Уцуми лет. Рукава белого халата, похоже, были ему тесноваты. Уцуми, недолюбливавший полных людей, отвел взгляд. Все время, что Уцуми рассказывал о своих симптомах, Катагири нервозно поглаживал обтянутые брюками чино толстые коленки. Уцуми подумал, что врач ему не нравится, но потом вспомнил, что сам сделал этот выбор, и, к собственному удивлению, раздражение улетучилось. Глядя на рентгеновский снимок желудка Уцуми, Катагири произнес: Скорее всего, у вас язва, но на всякий случай давайте-ка сделаем гастроскопию, надо же удостовериться, что это не опухоль. Потом поговорим.

Уцуми поднял взгляд на рентгеновский снимок и подумал: «Да чего тут говорить! Точь-в-точь как у отца».

На снимке от кардии до середины желудка тянулось плотное мутноватое пятно. Его отец умер от рака кардии, входного отверстия в желудок. Уцуми, тогда еще учившегося в полицейской академии, пригласили в больницу. Ему и матери, которая не могла оправиться от шока и все время сидела потупившись, показали рентгеновские снимки отца и объяснили, что случилось. Уцуми решительно произнес:

— Доктор, разве это не рак?

— Ну, только по этому снимку трудно судить. Как уже сказал, пока не сделаем эндоскопическое обследование, я ничего не могу сказать. — От неожиданности Катагири даже отпрянул.

Через неделю, когда сделали необходимые обследования, Катагири, запинаясь на каждом слове, сказал: Видимых изменений на слизистой оболочке желудка не так чтобы много, но небольшое затвердение есть, и меня это беспокоит. Внутри, возможно, опухоль. Думаю, что лучше как можно скорее сделать операцию, чтобы быть уверенными. Отпроситесь с работы… Кем, вы говорите, работаете?

— Следователем.

Катагири с удивлением смотрел на Уцуми.

— У вас же есть ведомственная больница, так?

— Я не хочу туда идти. — Произнеся эту фразу, он подумал: видимо, отец чувствовал то же самое.

Катагири, пробормотав: «Вот оно что», как-то неопределенно покачал головой и посмотрел на календарь. Уцуми, обращаясь к затылку Катагири, на котором уже начали образовываться жирные складки, сказал:

— Доктор, а бывает, что рак желудка не виден при гастроскопии?

— Да, бывает, что рак прячется под слизистой оболочкой. Такой рак очень трудно обнаружить, к тому же есть риск, что он может распространиться на другие органы.

— У меня именно такой случай?

Вряд ли. — Катагири обернулся, на лице его было написано удивление. — Все так говорят, беспокоятся, но думаю, что в вашем случае это язва желудка. Очень редко бывает, что язва и рак как бы сосуществуют, поэтому без результатов биопсии нельзя быть до конца…

Мне все равно. Вы мне сделаете одолжение, если скажете обо всем прямо сейчас.

— Это почему? — с сомнением в голосе поинтересовался Катагири.

— И вы еще спрашиваете? Да потому, что это мое тело!

— И все-таки… — запнулся Катагири и, обернувшись, переглянулся с медсестрой, явно старше его по возрасту. — Вот приходите вместе с супругой, тогда и поговорим.

— Жена тут ни при чем. Это касается только меня.

Непонятливость доктора вывела Уцуми из себя. Ему хотелось заорать, что он не ребенок и что не надо делать из него дурака, но он усилием воли сдержался. Медсестра стояла, опустив глаза, а Катагири, задумавшись, усердно тер рукой подбородок.

— У меня и отец, и дед умерли от рака желудка, так что я ко всему готов.

Вот оно что! Это противоречит правилам нашей больницы, но если это пожелание пациента, то ничего не поделаешь, — вздохнул Катагири.

Он некоторое время молчал, будто пытаясь подобрать слова, и наконец произнес:

— Гастроскопия показала, что у входного отверстия желудка образовалась опухоль. Правда, похоже на раннюю стадию. Опухоль никуда не распространилась, и я уверен, что мы сможем ее полностью удалить. В девяноста семи процентах случаев рак на такой ранней стадии излечим, так что волноваться не о чем.

— Если это так, почему вы не хотели ничего мне говорить?

— По правилам нашей больницы мы не должны говорить об этом пациенту.

— А ваше мнение?

— Мое? — Катагири с недоумением посмотрел на Уцуми. — Моя работа — определиться с лечением, обстоятельно обсудив его с пациентом. А пациенты разные бывают.

— Я хочу обо всем знать. Пожалуйста, ничего от меня не скрывайте.

— Понятно, — с неохотой ответил Катагири и скривил губы.

— Доктор, вы сказали, что сможете удалить опухоль полностью. Это правда?

— Не беспокойтесь. Опухоль не распространилась дальше подслизистого слоя. Хорошо, что мы обнаружили ее сейчас.

Удовлетворенный тем, что сумел выжать из Катагири правду, он потерял профессиональную бдительность — все должно ставиться под сомнение и перепроверяться — и покинул кабинет.

На улице уже смеркалось и по-прежнему вьюжило. Он направился к автобусной остановке. По земле мела снежная поземка, и полы его черного пальто развевались на ветру. Холодный пронзительный ветер задувал за пазуху, тело в районе солнечного сплетения закоченело. Неожиданно его пронзила острая боль, он остановился, не в силах дышать. И все же ему казалось, что с души его свалился груз. Как ни смешно это звучало, но, узнав, что у него рак, и тем самым освободившись от подозрения, не рак ли у него, он почувствовал облегчение. Более того, мысли его были заняты работой: что станет с делом о грабеже и убийстве в супермаркете, пока он будет на операции?

Произошло это с месяц назад. В офис среднего размера пригородного супермаркета вломилась пара грабителей, чтобы украсть выручку. Женщина, сотрудница магазина, забыв что-то на работе, решила вернуться и застала грабителей. Они ее зарезали и убежали. Похожих грабежей, включая и те, что закончились неудачей, было несколько, основная версия главного следственного управления: это дело рук заезжих гастролеров. И лишь Уцуми настаивал на том, что это ограбление организовал кто-то из своих. Формально у него была только одна и крайне малоубедительная причина так считать — магазин находился далеко от района, где произошло большинство подобных ограблений. Однако Уцуми, побывавшему на месте преступления, показалось, что здесь что-то нечисто. И показалось ему так потому, что магазин располагался в районе, где селилось много молодых парней: студентов, тех, кто работал на подхвате, офисных служащих. Такая молодежь, живя в больших городах, не задерживалась подолгу на одном месте, ничем не выделялась из толпы, и трудно было предположить, чем эти люди занимались на самом деле. На этом и основывалось особое мнение Уцуми.

Чтобы подкрепить свою версию, он установил слежку за попавшим под подозрение студентом. Если Уцуми ошибался, ему суждено было стать всеобщим посмешищем, но зато, если удастся прищучить преступника, он герой. И при таких мизерных шансах на успех он должен был взять передышку для операции! Уцуми сразу же подумал о нескольких коллегах, которые будут рады узнать, что у него рак и он вынужден взять отгулы. Ему даже слышалась громкая брань некоторых из них: «Да чтоб эта скотина Уцуми сдох!» Окажись он сам на их месте — повел бы себя точно так же. Более того, эта болезнь могла помешать его карьере. Потом придется потрудиться не на шутку, отрабатывая отгулы. Мысли Уцуми все крутились и крутились не столько вокруг проклятой болезни, сколько вокруг его работы.

Через несколько дней были готовы результаты биопсии.

— К сожалению, были обнаружены раковые клетки. Но похоже на раннюю стадию, когда рак еще хорошо поддается лечению. Так что давайте уж постараемся и поборем его.

После уговоров Катагири Уцуми согласился на операцию по полному или частичному удалению желудка. Они определились, когда он ляжет в больницу и когда его прооперируют. Через две недели ему удалили желудок и селезенку.

Катагири только сказал, что операция прошла хорошо, и велел спокойно восстанавливаться.

После операции появилось много неприятных моментов, к которым нужно было привыкать: он не мог есть помногу в один присест, после еды у него резко падал сахар в крови — проявился так называемый демпинг-синдром. Но по крайней мере, он был жив. По мере того как к нему возвращались физические силы, у него появился и аппетит. Уцуми стал набирать вес, у него улучшился цвет лица. Проведя в больнице месяц, он сразу вышел на работу. Готовка и само принятие еды делали его жизнь дискомфортной и отнимали время, но он был счастлив, что жив и смог вернуться к любимой работе.

Он прошел от рядового полицейского в управлении Томакомаи до следователя, сдал экзамен на звание лейтенанта и два года назад был прикомандирован к Первому следственному отделу полиции Хоккайдо, куда так стремился. На достижение заветной цели ушло двенадцать лет. Работать в Первом отделе стало целью Уцуми с первых дней учебы в полицейской академии. Он прошел через скучную службу в полицейском участке в глухомани, где самым громким происшествием был выход медведя из леса; затем Уцуми вернулся в Томакомаи, где стал следователем. С тех пор он шел на все, лишь бы выделиться: активно высказывался на собраниях, специально оставлял без внимания брошенные на улице велосипеды, чтобы позднее читать нотации школьникам, пытающимся «взять их на время покататься». Даже если начальник не нравился ему, он не ленился прийти посоветоваться с ним, поучаствовать в его подковерных играх, преподнести подарок. И чем больше его ненавидели коллеги, тем больше он ломал голову над тем, как бы ему выслужиться. Результатом его усилий стало назначение в Первый следственный отдел. Он даже мысли не мог допустить, чтобы его сломила какая-то там болезнь. Уверовав, что здоровье его идет на поправку, он регулярно принимал антираковые средства.

Вернувшегося на работу Уцуми ждала неприятная новость: студент, за которым он охотился, бросил училище и исчез. И все это произошло за какой-то несчастный месяц, который он провел в больнице. Студент умудрился выбрать правильное время, чтобы скрыться. У следствия не было никаких зацепок, и все шло к тому, что преступление останется нераскрытым. Если бы не операция, он бы его точно арестовал, и тогда было бы чем гордиться. Уцуми грызла досада. Естественно, он не стал докладывать начальству о бегстве студента, за которым следил по собственной инициативе, украдкой. Нет раскрытия преступления — нет личной выгоды. Таким вот полицейским был Дзюнъити Уцуми.

Прошел почти год после операции, и состояние Уцуми ухудшилось. Тело его все время казалось каким-то ватным — как бывает при простудах. Снова появилась исчезнувшая было тупая боль.

Обеспокоенный Уцуми вновь обратился к Катагири.

— Доктор, вы же полностью опухоль удалили?

— Удалил. У вас ведь кардиального клапана нет. Думаю, что из-за рефлюкса желчи начались воспалительные процессы в пищеводе. Пропишу вам лекарство.

Сперва лекарство помогало, но через некоторое время перестало: боль не проходила. Его атаковали приступы тошноты. Когда есть ему стало еще труднее и он похудел на десять килограммов, Уцуми с новой настойчивостью принялся пытать Катагири:

— Что-то улучшений нет, вам не кажется? Доктор, вы мне, пожалуйста, только не врите. Я вам уже говорил — это мое тело.

— Мы удалили всю пораженную раком ткань. Так что, думаю, все нормально.

— Если нужна еще одна операция — я готов.

— Такой необходимости нет. Если вам очень плохо, можем положить вас на отделение, поставить капельницу, — делая вид, что не замечает раздражения Уцуми, твердил Катагири, отводя взгляд.

Так ничего и не добившись, Уцуми с этого вечера начал украдкой следить за Катагири.

По окончании рабочего дня в шесть вечера Катагири садился в свой «вольво» и ехал по заснеженной дороге домой. Жил он в многоквартирном доме на юге города. Вместе с ним жили жена — преподаватель университета, ее мать и малолетняя дочка. Раз в неделю у него было ночное дежурство. Такими были результаты расследования Уцуми. Однако в субботу вечером Катагири поехал не прямо домой, а поставил свой «вольво» на стоянке у здания муниципалитета. В баре Катагири ждала молодая женщина. Это была та самая девица из регистратуры, которая, когда Уцуми впервые пришел в больницу, направила его к доктору. Уцуми удостоверился, что девица с Катагири после бара уединились в гостиничном номере, и на следующей неделе снова поехал в больницу.

Уцуми ждал в коридоре, когда увидел спешащего вдоль красной полосы Катагири — подол его накрахмаленного белого халата развевался на ходу. Красная полоса вела в отделение гастроэнтерологии. Заметив стоящего в углу Уцуми, Катагири обомлел.

— О, Уцуми-сан!

— Здравствуйте, доктор!

— По какому поводу сегодня? Плохо себя чувствуете? Боли?

— Да нет. Так, переговорить надо.

Они вместе зашагали по коридору. Уцуми стал задыхаться — он уже не поспевал за здоровым человеком. Невольно он ухватился за плечо Катагири.

— Вы в порядке? — Катагири остановился, в глазах его читался испуг.

— Доктор, у меня рецидив?

— Ну что вы такое говорите! Это вы о язве? Мы все, что нужно, удалили. Так что этого не может быть.

— Почему же вы тогда не проводите обследование?

— Если настаиваете, мы можем сделать обследование.

— Думаете, меня такой ответ устроит? Это касается моей жизни. Не пытайтесь так просто от меня отвязаться, — пригрозил Уцуми.

Вздрогнув, Катагири посмотрел на осунувшееся лицо и впавшие глазницы Уцуми. Уцуми натянуто засмеялся.

— Сколько мне осталось, доктор?

— Этого я сказать не могу. Так как это не будет правдой.

Холодные, как у змеи, глаза злобно смотрели на Катагири.

— Ну, если так, то задам вам, доктор, один вопрос. В каких вы отношениях с сестричкой из регистратуры? Ну с той, пухленькой, с короткой стрижкой? Ваш тип?

— Это вы в каком смысле? Что за дерзость! Вы не имеете права так со мной разговаривать.

Уцуми с невинным видом извлек из кармана коробок спичек с эмблемой гостиницы, где у Катагири было свидание.

Катагири метнул взгляд на коробок и остолбенел. Уцуми не сводил с доктора глаз. Тот вынул руки из карманов халата, они безжизненно повисли. Уцуми продолжил:

— Если не хотите, чтобы я рассказал обо всем вашей супруге, постарайтесь быть со мной откровенным. Дело касается меня, и принимать решения должен я сам. Если у меня мало времени, я не хочу размениваться по пустякам.

Катагири попытался улыбнуться. Улыбка больше напоминала судорогу.

— Похоже на угрозу.

— Так по-хорошему же не получается. Разве скрывать правду не жестоко по отношению ко мне?

Катагири перекосило, на его лице отчетливо читалось: чертов ищейка!

— И все же…

— Что «и все же»? От этого зависит моя жизнь. Если я умру, вы ничего не теряете. Неужели непонятно, что это сводит меня с ума.

Катагири, похоже, принял решение. Он энергично кивнул и пригласил Уцуми сесть на диван в углу коридора.

— Хорошо. Давайте поговорим.

Они сели друг подле друга на коричневый диван из кожзаменителя, прохладного и сухого на ощупь, — по коридору гулял холодный сквозняк. От тяжести их тел диван скрипнул, будто готовый лопнуть.

— Ничего, если мы здесь поговорим? Извините, что без медицинской карты. — Катагири избегал взгляда Уцуми — видимо, никак не мог взять себя в руки.

Больница уже закрывалась, пациентов почти не было, только туда-сюда сновал обслуживающий персонал да медсестры. Уже по тому, как вел себя Катагири, Уцуми начал понимать, что происходит.

— Да ничего. Выкладывайте.

— То есть настаиваете. Ну что же, слушайте. Во время операции стало ясно, что, к сожалению, рак распространился слишком далеко, образуя так называемую скиррозную опухоль. Вероятность образования такой опухоли составляет лишь пять процентов. Мне очень жаль, что вы в них попали. Я вам для вашего же спокойствия сказал, что рак находится в ранней стадии, но это была неправда. Простите меня. В таких случаях врачи всегда сомневаются, как лучше поступить.

— Поподробнее, пожалуйста, — безжалостно перебил Уцуми тщетные попытки Катагири подобрать слова.

— Ладно. Скиррозная опухоль может быть незаметна при гастроскопии, так как не затрагивает слизистую оболочку желудка. Она пронизывает ткань, как бы пускает в ней корни. В вашем случае опухоль распространилась на серозную оболочку и дала метастазы, затронув большую область.

— Метастазы где?

— В лимфатических узлах и в печени. Я сделал максимум того, что было в моих силах. Но не все поддается оперативному удалению. Мне правда очень жаль, но сегодняшняя медицина пока бессильна. Я, конечно, понимал, что придет момент, когда надо будет вам об этом сказать. Мне тоже было непросто.

Уцуми не смог сдержать горькой усмешки. Интуиция его не подвела, вот только в конце он немного расслабился. Так или иначе, поезд ушел. Преступник уже сбежал.

— Изменилось бы что-нибудь, если бы я пришел пораньше?

Катагири мрачно покачал головой.

— Рак этого типа трудно распознать на ранних стадиях. Вот если бы рак у вас был на выходе из желудка, тогда бы сразу симптомы появились. А у вас — в кардии. Нехорошо так говорить, но вам, Уцуми-сан, не повезло. Мне очень жаль.

— Вот оно как, — медленно закивал Уцуми.

По коридору, беззаботно болтая, приближались две молодые медсестры, прижимая к груди медицинские карты. У обеих налитые молодостью щеки. Обе — толстушки, пышущие здоровьем. «Таким я уже никогда не стану, — подумал Уцуми. — Меня ждут только немощь и смерть». Впервые он почувствовал, что силы покидают его. Он с трудом отвел от девушек взгляд, когда они проходили мимо, и увидел, как побледнел Катагири.

— Доктор, сколько мне осталось жить?

— Около года, — твердо сказал Катагири, глядя Уцуми в глаза.

— То есть сделать уже ничего нельзя, так ведь?

— Ну, это как посмотреть. Есть всякие способы продления жизни.

Уцуми задумался.

— Доктор, если все так, как вы говорите, я больше не буду принимать антираковые лекарства. Не вижу смысла так мучиться, чтобы подольше валяться прикованным к постели.

— Простите меня.

— Да за что? Вашей вины тут нет.

Катагири еще ниже опустил голову.

— Простите, что не могу вам помочь.

— Ну, доктор, прощайте, я больше не приду.

— Нет-нет, этим вы поставите меня в сложное положение. Я бы хотел, чтобы вы продолжали у меня наблюдаться. Возможно, у вас ухудшится проходимость: пища будет застревать в горле. Есть вероятность желтухи. В этом случае я буду вам полезен.

Не говоря ни слова, Уцуми медленно поднялся с дивана. Катагири наблюдал за ним затаив дыхание. Уцуми шел по коридору и чувствовал спиной его пристальный взгляд. Он должен был предвидеть самое худшее с того самого момента, когда ему поставили диагноз «рак». А он почему-то был уверен, что выздоровеет. Оттого, вероятно, что мысли его были только о работе. Уцуми обернулся — Катагири все еще стоял и смотрел ему вслед. Уцуми направился обратно.

— Доктор, я забыл спросить.

— Спрашивайте.

Взгляд Катагири перестал быть настороженным, он смотрел ему прямо в глаза.

— Операция, что вы мне сделали, была бесполезной, не так ли?

— Нет, не бесполезной. Без операции мы не смогли бы определить, какой конкретно у вас рак.

— Ну а если бы, например, я сделал операцию не полгода назад, а сейчас, ничего бы не изменилось, так ведь?

— Ну, я бы так не сказал… — Катагири никак не мог взять в толк, к чему клонит Уцуми.

— Черт! — застонал Уцуми.

Катагири стоял в растерянности, не понимая, что происходит.

— Ладно, доктор. Это я так, о своем.

Уцуми повернул назад. Если все равно не было никакого толку от этой операции, не стоило ее делать. Это ведь из-за операции он упустил жулика, проходившего по делу об ограблении магазина и убийстве. Уцуми снова чертыхнулся.

Уцуми стоял перед центральным выходом из больницы. Раздался резкий звук — открылась автоматическая дверь.

В грудь ударил сильный, холодный ветер. На мгновение он задохнулся и отшатнулся, потеряв равновесие. Неужели он настолько ослаб? Куда подевался здоровый, сильный мужчина, каким он привык быть? Если организм его будет так стремительно слабеть, в конечном итоге придется бросить работу. Меньше всего ему хотелось краснеть от стыда, будучи неспособным как следует выполнять свою работу. Кроме того, он упустил крупного жулика по имени «рак». Ошибка в первичном расследовании. Ошибка в расчетах. Самая большая ошибка в его жизни. К его удивлению, слез не было. Ему не хотелось оплакивать свою неудачную жизнь. Он только с чувством, похожим на смирение, подумал, что так, наверное, и бывает, когда человек умирает.

Он не заметил, как стало смеркаться и на небе появились звезды. Снег вокруг больницы был утоптан. Уцуми запрокинул голову и посмотрел на здание. При дневном свете оно показалось ему замызганным, грязноватым, но сейчас, в огнях и окруженное мерцающим снегом, оно выглядело величественным. Взгляд его скользнул к окну палаты, где умер отец. По крайней мере, он-то собирается умереть в другом месте, не здесь. Нога его сюда больше не ступит, подумал он с удовлетворением. Весь утыканный трубками, его отец умирал двадцать один день — и за это время не смог произнести ни слова. Что может быть ужаснее такого конца?

Подъездная дорожка была очищена от снега — кое-где виднелись черные проталины асфальта. Мороз затянул их тончайшей ледяной слюдой. Покачиваясь, Уцуми шел медленно и осторожно, боясь упасть. Когда он пытался собраться с силами, то начинал задыхаться. Настанет, видимо, время, когда он не сможет передвигаться по заледеневшим дорогам. Но пока он еще способен совмещать свое сознание и свои действия, он собирался работать. Когда и это станет ему не под силу, он бросит работу. Уцуми сам для себя решил, что это произойдет следующим летом. Так ему подсказывала интуиция. А он привык ей доверять.

Уцуми дошел до машины, которую оставил на парковке. Машина промерзла. Холод был такой, что его зазнобило. В любой другой день он бы, сев в машину, первым делом включил печку, но сейчас, клацая от холода зубами, включил радио. Видимо, когда тебе говорят, что дни твои сочтены, ты начинаешь нуждаться в человеческой компании. Блюз, хлынув из колонок стремительным громким потоком, с ног до головы окутал Уцуми. Сидя в темной машине и трясясь от холода, он дослушал его до конца. Это был Стиви Рэй Вон.

Уцуми сварил кашу и заправил легкий бульон тофу и шпинатом. Аппетита не было, но ему казалось, что пока он может есть — ему все под силу. Дабы поддерживать такой настрой, тоже надо было есть. Уцуми потребовалось довольно много времени, чтобы просто механически пережевать пищу. Это было почти подвигом. Закончив трапезу, занявшую в три раза больше времени, чем раньше, он вымыл посуду, забросил футболки и носки в стиральную машинку, стоящую в ванной комнате, сел за стол. У него было одно дело, которое он собирался осуществить, когда будет в настроении.

Уцуми извлек из стопки несколько почтовых открыток и начал писать письмо своему начальнику, которому был многим обязан. Буквы выстраивались в стройные ряды, как в тетрадке по чистописанию, — навык, приобретенный им при составлении протоколов.

Главе полицейского департамента

господину Иноуэ

Лето в полном разгаре, и надеюсь, что у Вас все без перемен. Позвольте выразить Вам свою признательность за все, что Вы сделали для меня еще со времен моей службы в полицейском управлении Томакомаи.

Полагаю, Вам уже известно, что 30 июня я был вынужден уволиться с работы по состоянию здоровья. Благодаря Вашей поддержке и протекции я был прикомандирован к Первому следственному отделу, куда так горячо стремился. Примите мое искренние раскаяние, что я не смог оправдать возложенного на меня доверия.

Дописав до этого места, Уцуми отложил ручку. Не все ли равно, если он не собирается возвращаться на работу, подумал он. Раньше он делал это из честолюбия, в надежде продвинуться вверх по служебной лестнице: рассылал благодарственные письма, преподносил подарки, давал взятки. Сейчас это потеряло всякий смысл. Уцуми порвал открытку и выкинул ее в мусорную корзину.

Грибной дождь прошел — капли дождя блестели на листьях платана в солнечных лучах. Мокрая дорога местами подсохла. Ветра не было. Стало влажно и жарко. Его тело тяжело переносило духоту. Уцуми с грустью подумал о том, каким хорошим было у него настроение сегодня утром. Когда он развешивал на балконе постиранное белье, раздался телефонный звонок.

— Как самочувствие?

Звонила жена. Кумико работала медсестрой в больнице в Такикаве. Она приезжала в Саппоро несколько раз в месяц, когда у нее не было дежурств. Все остальное время Кумико жила в общежитии для больничного персонала.

— Чувствую себя хорошо.

— Аппетит есть?

— Только недавно варил кашу. Ем, как положено.

— Пять раз в день?

— Ну, не пять, три.

— И куда это годится? Ты недоедаешь. Температура?

Прямо как в больнице, думал про себя Уцуми, деловито отвечая на вопросы жены.

— Утром тридцать шесть и восемь. Вечером забыл померить.

— Сегодня выходной, собираюсь приехать, если ты не против.

— Приезжай, конечно.

— Приеду поздно.

— Понял.

В трубке послышалось потрескивание телефона-автомата, жена повесила трубку. Уцуми окинул взглядом комнату. Заправленная кровать. Маленький стол и стул. Шкаф для одежды и комод. Журнальный столик. В комнате царил порядок. Ни одной грязной чашки, никакого мусора. Кумико нечем будет заняться, когда она приедет; приезд жены был ему совсем не в радость.

С Кумико они познакомились, когда Уцуми было двадцать пять. Он уже работал в полицейском управлении Томакомаи. Управление располагалось на улице, параллельной центральной. Напротив него была больница, где работала Кумико. Полицейские ходили в больницу опрашивать пострадавших в автомобильных авариях, приводили тех, кто получил увечья в драках, — поводов для походов в больницу было на удивление много. Кумико работала хирургической сестрой, и Уцуми несколько раз довелось беседовать с ней. Внешность у нее была непримечательной, но Уцуми нравилась ее бойкость. Однажды он стоял в приемной — нужно было что-то уладить в связи с некой аварией, — и проходящая мимо Кумико окликнула его:

— Уцуми-сан, не хотите пойти как-нибудь в кино?

Удивленный Уцуми посмотрел на девушку — белая сестринская шапочка красиво сидит на голове, улыбка на лице. Ему было непонятно, почему она выбрала его, и он принял ее приглашение — хотел узнать ответ на свой вопрос. Прежде чем они встретились, прошло некоторое время — нужно было, чтобы у них обоих в этот день не было дежурства, но в конечном итоге первое свидание состоялось. Кумико все распланировала сама: купила билеты в кино и даже решила, в какой ресторан и бар они зайдут. Как и Уцуми, который рационально подходил к своей работе, ориентируясь в первую очередь на достижение результатов, так и Кумико, профессионал в своем деле, обладала мышлением хорошо натренированного солдата. Уцуми решил, что Кумико относится к той категории женщин, которые применяют это мышление и в реальной жизни. Она не была излишне ранимой, что и понравилось в ней Уцуми.

— А ты серьезный, хотя по виду и не скажешь, — в свойственной ей манере объяснила Кумико причину, по которой решилась пригласить его в кино.

Уцуми горько усмехнулся в душе: неужели он выглядит серьезным? Он хотел попытать Кумико, что она имеет в виду под серьезностью. Уцуми пошел служить в полицию не для того, чтобы восстанавливать социальную справедливость. Не погрешив против истины, можно сказать, что единственным его чувством, имевшим хоть какое-то отношение к социальной справедливости, было презрение к преступникам и потенциальным преступникам. Эти люди были бесполезным мусором, и он воспринимал их как «клиентов», служивших ему для достижения собственных целей. Чем хуже обстояли дела с общественной безопасностью, тем больше можно было произвести арестов — и это было ему на руку; чем больше появлялось подростков-хулиганов, тем больше он мог отловить их на улицах — и это тоже было ему на руку. И такой человек с такими мыслями в глазах Кумико выглядел серьезным полицейским?

Душа Уцуми была переполнена честолюбием, как город, затопленный во время наводнения. Обойти коллег, быть признанным начальством — он жил, руководствуясь только этими принципами. Если бы его спросили, почему он стремился служить в Первом следственном отделе, вероятно, Уцуми ответил бы: для того, мол, чтобы находиться на вершине полицейского Олимпа и потому, что это круто. Ему и в голову не приходило задуматься, отчего ему хотелось заниматься этой «крутой» работой. Наводнение накрыло его с головой, так что суши стало совсем не видно. Уцуми решил, что Кумико — хороший партнер для жизни, без заморочек. Ему было все равно: есть рядом женщина — хорошо, но острой необходимости в этом он не испытывал. Кумико в этом смысле не была избалована — «удобная» женщина, не требующая заботы.

— Выйдешь за меня? — предложил Уцуми через год после того, как они начали встречаться.

Долгом каждого полицейского было обзавестись не доставляющей проблем женой и детьми. Другими словами, Уцуми требовалось жениться.

— Хорошо, — с радостью согласилась Кумико.

Она, не откладывая в долгий ящик, съездила к родителям, которые держали в Хидаке молочную ферму, снова все сама распланировала и со всем определилась: со свадьбой, с приглашением гостей и с подарками для них, с жильем. Уцуми украдкой радовался своему верному выбору. Но, сам того не подозревая, Уцуми недооценивал жену. После свадьбы Кумико заявила, что хочет и дальше работать медсестрой и если Уцуми переведут работать в другое место, она не сможет с ним поехать. Уцуми, беспокоясь, что все может сложиться не так, как он ожидал, пришлось прибегнуть к угрозе развода. Кумико вынуждена была пойти на уступки.

Играть роль домохозяйки у Кумико получилось только четыре года. Когда Уцуми вернулся в управление в Томакомаи и стал работать следователем, отношения между супругами обострились. Уцуми, несказанно довольный тем, что наконец-то стал следователем, с головой погрузился в работу, совершенно перестав обращать внимание на Кумико. Она же нашла работу в Такикаве и без колебаний съехала с квартиры. Уцуми пытался ее остановить, на что Кумико сказала ему следующее:

— Я тебе говорила, что мое призвание в этой жизни — быть медсестрой, но ты не захотел прислушиваться. Ты думаешь только о себе.

Это и была скрытая под толщей воды суть Уцуми — проницательного полицейского и серьезного на первый взгляд человека. Так и не придя к соглашению, они стали жить раздельно. Детей у них не было, так что за Уцуми закрепилась слава полицейского со странностями да еще с полуразвалившейся семьей. Возможно, от этого его одержимость добиться еще больших успехов в работе только усилилась.

Когда он заболел, Кумико стала с ним добрее: она каждые выходные возвращалась в Саппоро, заботилась о нем. Даже предложила ему переехать в Такикаву, чтобы он был под ее присмотром. Но Уцуми казалось, что в Кумико говорит не жена, а медсестра. Уход за терминальным раковым больным. Кумико хотела безупречно выполнить свой профессиональный долг. Порой Уцуми казалось: Кумико так и не простила ему, что он женился на ней из соображений удобства.

Он прилег на кровать и незаметно для себя заснул. Его разбудил звонок в прихожей — он открыл глаза, в недоумении оглядываясь по сторонам. На улице уже стемнело. У него совершенно выпало из головы, что Кумико обещала приехать, поэтому, увидев жену — на лице ни грамма косметики, — стоящую в полутемном коридоре, он удивился.

— Ну ты посмотри на него! Забыл?

— Теперь, когда тебя увидел, вспомнил, что ты обещала приехать.

Кумико ничего не стала говорить, лишь окинула его с ног до головы пытливым взглядом медсестры. Взглядом, оценивающим степень его истощения. Этот взгляд был ему неприятен, и он недовольно бросил:

— Перестань так смотреть!

— Как «так»?

Будто говоря «ничего не поделаешь, больной человек эмоционально неуравновешен», Кумико сделала вид, что ничего не произошло, и принялась снимать давно уже вышедшие из моды кроссовки.

— А ты хорошо сегодня выглядишь.

Вранье. Наверняка думает, что я еще больше ослабел. Промолчав, Уцуми отправился поправлять смятую кровать. Кумико поспешила ему вслед.

— Оставь! Я сделаю. Ты болеешь, садись давай.

— Я сам. Это моя комната, в конце концов.

С тех пор как он начал работать в управлении в Томакомаи и они разъехались, прошло уже четыре года. В этой квартире в Саппоро Кумико никогда не жила. Так что его слова, похоже, совсем ее не задели, и она, игнорируя его, начала заправлять постель. Уцуми не стал связываться, опустился на татами и принялся разглядывать жену, которая, приподнимая матрас, ловко заправляла простыню. В ней больше не было девичьей округлости. Когда они познакомились, Кумико регулярно ходила в парикмахерскую подравнивать свои прямые, до плеч волосы и, по крайней мере, красила губы. Теперь ее жесткие волосы были коротко подстрижены — короткие стрижки неприхотливы, — и абсолютно никакой косметики. Одета в футболку и джинсы, с собой — только черный рюкзак. Женщина, которой наплевать, что подумают про нее другие, женщина, уверенно шагающая вперед своей дорогой.

— Ты прям как медсестра, которой можно довериться, — сорвалось у Уцуми. В его словах не было и тени сарказма — просто наблюдение.

— Ага. Это потому, что я хочу стать старшей медсестрой, — совершенно серьезно ответила Кумико, обернувшись.

С одной стороны, он — мужчина, мечтавший стать следователем Первого следственного отдела, с другой — она — женщина, стремящаяся стать старшей медсестрой. Два человека, которым нет дела до своего ближнего. Но как профессионалам им нет цены. Уцуми всегда думал, что они не подходят друг другу, а на самом-то деле они оказались слеплены из одного теста. Уцуми горько усмехнулся.

Кумико достала купленные продукты и приготовила ужин. Отварная рыба, жидкая рисовая каша, отварные овощи. Больничная еда — легкая для пищеварения. Не обменявшись ни словом, они молча приступили к ужину Кумико, чувствуя себя как-то неловко, включила телевизор. Происходящее в телевизоре Уцуми было неинтересно — на экран он не смотрел.

— Не надо подстраиваться под меня.

— Хорошо, — сказала Кумико, лениво тыкая палочками в кусок рыбы.

Тщательно пережевывая пищу, Уцуми поинтересовался:

— У тебя в больнице много больных типа меня, правда?

— Да.

— И что они делают?

— В каком смысле?

— Ну, перед тем как умереть, что они делают? Например, принимают антираковые препараты, делают химиотерапию… Они ведь догадываются, что у них рак, да?

— Наверное, да. — Кумико отложила палочки. — Люди все разные. Но даже те, кто по утрам чувствует себя хорошо, вечерами начинают хандрить. Был один пациент, который вызывал медсестру каждые тридцать минут, жаловался, что не может дышать. Ему только сорок два года было, перенес операцию — рак легких. Тут никто помочь не в силах. В любом случае бежишь к нему, думаешь, ну хотя бы ноги ему помассирую. Прибегаешь в палату — еле дышит, а кричит: «Чего пришли? Что? Помочь-то ничем не можете!» В такой ситуации не знаешь, как поступить. Только вернешься на сестринский пост — опять звонит, вызывает. И так всю ночь. Изматывало ужасно.

— А другие?

— Есть один бывший полицейский. Ему уже под семьдесят. По ночам кричит во сне. Однопалатники жалуются. Спросила, что ему снится. Говорит, что видит во сне, как убивает человека. Странно все это.

— Расскажи еще о ком-нибудь.

— Трагических историй не перечесть, — будто опомнившись, вдруг запнулась Кумико. — Может, поговорим о чем-нибудь приятном?

— Мне плевать. Давай об этом поговорим.

— Почему тебе так хочется это слушать?

— Потому что ты знаешь о том аде, который мне пока неизвестен.

— Аде? Я бы не стала это так называть. Это естественное состояние.

— Ну так и расскажи мне об этом «естественном состоянии».

— Подожди. — Ответ Кумико прозвучал двусмысленно. Она уставилась в телевизор. — Я помню этот случай, — неожиданно произнесла Кумико, ткнув пальцем в экран.

Уцуми раздраженно подумал, что жена решила сменить тему, и бросил взгляд на экран. Шла инсценировка истории об исчезновении девочки из дачного поселка в Идзумикё. И правда, что-то такое было. В голове Уцуми закрутились шестеренки памяти: он вспомнил подробности дела, когда четыре года назад, летом, на территории, подведомственной соседнему с ними полицейскому управлению Энивы, исчезла девочка и происшествие так и осталось нераскрытым. Девочка, приехавшая из Токио, пропала бесследно. Исчезла на горной дороге, в том месте, где дорога обрывалась, но никто не заметил ни незнакомого автомобиля, ни подозрительной личности. Прочесали гору — безрезультатно. Одно время была версия, что отец девочки — преступник. Одним словом, странный это был случай. В то время Уцуми работал следователем в управлении Томакомаи. Его тут же отправили на помощь малочисленному составу управления Энивы. Так что Уцуми видел и место преступления, и всех действующих лиц. Были моменты, когда ему хотелось сказать, что надо бы поступить по-другому, но так как не он отвечал за расследование, то не было смысла тратить лишние умственные и физические силы на это дело.

— Жалко ужасно родителей. — Кумико, положив палочки на стол, уставилась на семейную пару в телевизоре, понуро сидящую на диване.

Уцуми тоже бросил короткий взгляд на экран. Отец — мужчина с изможденным лицом — сидел, уставившись в пол, мать — женщина моложе сорока — тяжело вздыхала. Уцуми рассеянно смотрел на ее поникшие плечи. Отца он помнил, а с матерью ему встречаться не приходилось.

Как раз в этот момент в студии раздался телефонный звонок. Послышался взволнованный голос ведущего, снявшего трубку. Звонил человек, будто бы видевший девочку, похожую на пропавшую без вести. Кумико аж вскрикнула от удивления.

— Интересно, это правда? Нехорошо так говорить, но ведь девочка-то наверняка мертва. Так ведь?

Уцуми поставил чашку с кашей на стол.

— Скорее всего.

— И все же это хоть какая-то надежда.

«Я смотрела телевизор, и как увидела маму в студии, так сразу подумала, что она похожа на ту девочку».

В паузе между словами жены он расслышал голос звонившей и невольно бросил взгляд на экран. Крупным планом показывали лицо матери. Лицо, на секунду озаренное надеждой. Но тон ему задавало выражение одиночества — неприкрытого и большого, как самая большая пещера, которую ничем невозможно заполнить. Уцуми подумал, что уже где-то видел такое выражение лица. И этим лицом было лицо, которое он видел сегодня утром в зеркале, — его собственное. Женщина, которая не смогла смириться с реальностью — реальностью потери ребенка. Несчастье этой женщины задело какие-то струны в глубине его души.

— Я займусь поиском этого ребенка.

Услышав бормотание Уцуми, Кумико подняла на него взгляд и посмотрела на мужа так, будто видела его впервые.

2

Впервые за долгое время Уцуми видел сон. Во сне он докладывал начальнику отдела и коллегам, что вернулся на работу. Коллеги смотрели на него с удивлением, хлопали по плечу, дружно подбадривали. Он, широко улыбаясь, благодарил в ответ. При этом лицо у него не было изможденным, с ввалившимися щеками, и был он совсем не худым, с выпирающими отовсюду костями, а выглядел абсолютно здоровым, таким, каким был до болезни. Сидя за своим рабочим столом, он заметил, что нет его чайной чашки. «А, ну да. Я же выбросил ее, когда уволился с работы», — подумал он и проснулся. Радость, которую он испытал во сне, не имела ничего общего ни с его возвращением на работу, ни с неожиданной теплотой, с которой встретили его коллеги. Он радовался тому, что выздоровел, что к нему вернулось его тело, которое он уже и не надеялся увидеть таким, каким оно было раньше. Сны, в которых он видел себя сраженным смертельным недугом, были мучительны, и Уцуми был рад, что, несмотря на принятое снотворное, смог увидеть этот сон.

Как и в предыдущее утро, погода была по-летнему хорошей, ясной. А вот чувствовал он себя неважно. С самого пробуждения в животе ощущалась легкая боль, тело было вялым. Стоило ему подумать, что надо чем-то заняться, как его размякшее за ночь вещество сразу же начинало строить планы на будущее, но его тело, о котором он так заботился, тут же, словно только и ожидая подходящего момента, предавало его. Будто догадываясь о предстоящем бессилии, раковые клетки радовались и буйно веселились. Это копошение, несомненно, свидетельствовало о том, что водные потоки внутри Уцуми пробили бетон набережной и нашли новые пути. Пока образовалась лишь маленькая трещинка, но Уцуми не сомневался, что в конечном итоге струйка воды превратится в бурный поток. Горько усмехаясь и держась за живот, Уцуми стал медленно подниматься с кровати.

Умывшись и поставив греться кашу на завтрак, Уцуми смочил горло тепловатым спортивным напитком. Набрал номер токийской телекомпании. После нескольких перебрасываний с одного человека на другого его наконец соединили с продюсером программы, женщиной по имени Хосака — обладательницей высокого, благозвучного, как бывает у телеведущих, голоса.

— Меня зовут Уцуми. Я из Саппоро. Я вчера смотрел вашу программу, и в связи с происшествием в Идзумикё…

— У вас есть какая-то информация? — не дав ему закончить, воодушевилась Хосака.

— Нет, я по другому поводу. Я бывший полицейский, недавно уволился. Просто заинтересовался этим случаем и хотел бы заняться его расследованием.

— Не очень понимаю, о чем вы…

— У меня личный интерес. То есть я хочу сказать, что когда все это случилось, я как раз работал в Томакомаи, в соседнем с Энивой районе, и мне этот случай запомнился.

— Можно поинтересоваться, с какой целью вы собираетесь этим заниматься? — насторожилась Хосака.

— Мне бы хотелось быть полезным семье Мориваки, — ответил он, а сам задумался: что же в самом деле руководит им? Честно говоря, это было его минутной прихотью, любопытством.

— И этим вы собираетесь заниматься по доброй воле? Так? То есть без вознаграждения? — будто пытаясь еще раз убедиться в истинных намерениях Уцуми, женщина говорила короткими, рублеными фразами.

— Совершенно верно.

— Понятно. Спасибо вам. Думаю, супруги Мориваки будут только рады помощи волонтеров.

Услышав слово «волонтеры», Уцуми почувствовал зуд. Но в принципе, все правильно: человек, помогающий безвозмездно, — волонтер.

— Давайте поступим так. Я вам дам телефон господина Мориваки, и вы сможете приступить к расследованию, как только получите его разрешение.

— Хорошо, но мне нужно поподробней узнать о звонке из Отару.

— Понимаю. Я схожу за бумагами и перезвоню вам. Скажите, пожалуйста, ваш номер телефона.

Уцуми продиктовал ей номер и повесил трубку. Каша на плите кипела. Он бросился к плите и снял с кастрюли крышку. Когда начал кромсать в суп мисо овощи и тофу, зазвонил телефон.

— Вас беспокоит Касуми Мориваки.

Он-то думал, что это Хосака, а звонок оказался от матери пропавшей девочки. Уцуми вспомнил лицо на экране телевизора. Вот, значит, какой у нее голос. Он вслушивался в ее низковатый, проникновенный голос с нотками нетерпеливости.

— Мне только что позвонила госпожа Хосака с телевидения и сказала, что вы хотите помочь в поиске Юки.

— Да, я хотел бы помочь.

— Спасибо. Вы так нас обяжете. У нас еще один ребенок, мы с мужем оба работаем. Мы живем в Токио, так что никак не получается искать дочь, как бы нам этого ни хотелось. Вы нас очень обяжете!

Один телефонный звонок — и она уже доверяет мне? Уцуми был потрясен такой беззащитностью. Он представил, сколько чувств, готовых взорваться в любую минуту, держит внутри себя эта женщина. Неприкрытое одиночество. Интересно, сияет ли сейчас ее лицо надеждой?

— Не знаю, конечно, смогу ли вам помочь. Я в то время работал в соседнем управлении, так что в общих чертах в курсе.

— Так вы из полиции? — неожиданно в голосе Касуми послышалось недоверие.

— Да, из полиции. Я бывший полицейский. Поэтому меня и послали на помощь в соседнее управление, когда ваша дочка исчезла.

— Вот как, — поникшим голосом произнесла Касуми. — Значит, вы с моим делом хорошо знакомы.

— Знаком.

И знаете господина Асануму из управления в Эниве?

— Он был ответственным за это дело, не так ли?

— Да.

— Я с ним не встречался, но зато я знаю участкового Вакиту.

На некоторое время в трубке воцарилось молчание. Наконец, будто собравшись с духом, она заговорила:

— Спасибо за то, что вы предложили помощь, но я вынуждена отказаться. Искренне вам признательна.

Обескураженный Уцуми начал допытываться:

— Я вас не очень понимаю. Получается, вы отказываетесь от помощи, потому что я в курсе вашего дела?

— Нет, я не это имела в виду. Наверное, с моей стороны невежливо вам это говорить, но это то, что я чувствую в душе… я разочаровалась в полиции.

Вот оно что! Теперь понятно. Внутри Уцуми росло раздражение. Тихоня Касуми Мориваки на поверку оказалась дамочкой с характером! Он помнил, что ходили слухи о любовной связи владельца дачи и матери пропавшей девочки. Уцуми сплетни не интересовали, но он мог себе представить, что если эту версию проверяли, мало Касуми не показалось. Червь, живущий внутри Уцуми, зашевелился. Червь презрения к преступникам — бесполезному, никчемному мусору. Касуми тоже ничтожное существо, или же существует некий неизвестный ему секрет? Уцуми нестерпимо захотелось узнать ответ на этот вопрос.

— Извините меня еще раз. Завтра я еду в Саппоро, собираюсь сама заниматься расследованием. Спасибо вам.

— Завтра? Давайте я проверю информацию из Отару, а вы бы попозже подъехали.

Уцуми предполагал, что информация из Отару была ложной. Не было ничего проще, чем проверить это. «И чего эта баба упрямится?» Уцуми было наплевать на чувства Касуми.

— Нет, я завтра приеду. Юка пропала четыре года назад, одиннадцатого августа. Я каждый год в это время езжу на Хоккайдо.

Сегодня было восьмое.

— А зачем?

Голос Касуми стал раздраженным. Похоже, она сделала про себя вывод, что Уцуми такой же, как и все остальные полицейские, которых она знала.

— Вам не понять, но для нас это переломный момент. Мы поступаем так, как подсказывают нам наши чувства. В любом случае, извините еще раз, я вынуждена отказаться от вашей помощи.

Было в Касуми что-то авторитарное: она и рта не дала ему раскрыть. Уцуми оставалось только подчиниться. Он стоял, кивая, но не забыл как бы между прочим спросить, во сколько прилетает ее самолет.

— В час дня, — с недоумением в голосе ответила Касуми.

Уцуми положил трубку и поймал себя на том, что настроение у него приподнятое. Под ложечкой больше не болело.

Каша пригорела. Щелкнув языком от досады, он отправил ее в мусорное ведро. Поскреб лопаткой для риса подгоревшее дно и вымыл кастрюлю. Стал вспоминать, как звучит голос Касуми Мориваки. За властной манерой говорить ему слышалась ее беспомощность. Что движет этой женщиной? Чего эта женщина добивается? Что ее тревожит? Он хотел знать о ней все. Он отдавал себе отчет в том, что участие в этом расследовании навредит его здоровью. При этом Уцуми был несказанно рад представившейся возможности идти по следам преступника. Когда он заново начал варить кашу, опять раздался звонок. На этот раз звонила Хосака.

— Госпожа Мориваки с вами связалась?

— Да. Сказала, что завтра приезжает.

— До настоящего момента никаких новостей по ее делу не было, так что она очень взбудоражена, надеется, что на этот раз что-нибудь да обнаружится. Она сказала, что ей не терпится с вами переговорить, поэтому я ей дала ваш номер телефона.

— Ничего страшного, — ответил Уцуми, даже не заикнувшись о том, что Касуми отказалась от его услуг.

— Как бы странно это ни звучало, но я тоже очень прошу вас ей помочь. Все материалы, которые могут вам пригодиться, я вышлю по факсу.

— Переключаю.

Немного спустя факс выплюнул с десяток листков бумаги. Медленно пережевывая завтрак, Уцуми бегло пробежался по материалам дела. Здесь были краткое описание самого происшествия, вырезки из газет, а также фотография Юки. Все это Уцуми и так уже было известно. Кроме того, была информация о звонке, поступившем вчера в студию, с именем звонившей женщины и ее номером телефона. Но ничего нового, чего не прозвучало в самой программе, в бумагах он не нашел. И вновь интуиция подсказала Уцуми, что звонок из Отару был фальшивкой.

«С лета прошлого года в Асари в рыбацкой хижине на берегу моря поселился молодой мужчина. Вроде бы он работает поблизости, на строительстве тоннеля, но это не точно. Вместе с мужчиной живет девочка лет десяти. Мне это показалось подозрительным, потому что по возрасту мужчина не может быть отцом девочки, да и не похожи они совсем. И вроде бы девочку эту он зовет Юкой. И когда я увидела женщину, мать пропавшей девочки (примечание: Касуми Мориваки), то мне показалось, что они с этой девочкой очень похожи. Вот я и решила позвонить».

Адрес: г. Отару, Асари-тё.

Имя: Ооцука (шестьдесят шесть лет, женщина).

Покончив с завтраком, Уцуми тут же принял лекарство, способствующее пищеварению. Чтобы избежать резкого снижения сахара в крови, он распластался на татами. Взял в руки факс и, лежа на спине, еще раз прочел все от начала до конца. Во второй половине дня он решил нанести визит в полицейское управление Энивы, встретиться с Асанумой. Говорить они никогда не говорили, но имя это было ему известно. Если бы он по-прежнему был при исполнении, наверняка Асанума не стал бы с ним разговаривать, но, к счастью, Уцуми уволился. «Попробую порасспрашивать его, а уж потом решу, как расследовать это дело». Слово «расследовать» пришло ему в голову как-то неосознанно, по привычке. От удивления Уцуми даже покачал головой. Тем более что это и не было расследованием. Для Уцуми «расследование» всегда было чем-то, за что можно получить похвалу начальства. Если кто-то попадал под подозрение, Уцуми начинал тщательно изучать всю подноготную, расставлять ловушки, иногда заключал с преступником сделку, иногда обманывал. Расследование было для него сочетанием мелкого коварства и тяжелой добросовестной работы. Кроме того, важно было опередить коллег, а для этого требовалось работать в одиночку и уметь держать язык за зубами. Теперь же ему предстояло заняться лишь имитацией расследования. Или даже скорее чем-то абсолютно отличным от настоящего расследования, подумал Уцуми. Во-первых, ему нет дела до преступника. Если уж быть совсем откровенным, ему даже нет дела до того, жива пропавшая девочка или нет. Желание узнать секрет Касуми Мориваки, найти что-то общее между ним самим и этой женщиной (мысль, пришедшая ему вчера вечером) — все служило лишь тому, чтобы убить оставшееся ему до смерти время или даже лучше сказать — развлечься.

До полицейского управления в Эниве было около часа езды. Столько он вполне мог проехать, не устав. Уцуми переоделся в чистую футболку и, прихватив черный пиджак, вышел из дома. Тени растущих перед домом вдоль пешеходной дорожки кустов пираканты стали длиннее. Был еще разгар лета, но в солнечных лучах уже притаилась осень. Уцуми показалось, что это предзнаменование его смерти. Он бросил взгляд на голубое небо и постарался прогнать прочь дурные мысли. Сколько еще ему с ними бороться? Когда он осознает всю тщетность этих усилий? В душе Уцуми начинали сгущаться черные тучи.

На парковке за домом Уцуми остановился перед потускневшей серебристой «кариной». Машина была покрыта тонким слоем пыли. С тех пор как он ослабел, руль начал казаться ему таким тяжелым и неповоротливым, что он практически перестал водить. Похоже, с машиной успели пошалить малолетние хулиганы: на капоте и на водительской двери крупными каракулями было выведено «дурак» и «сдохни». «Все про меня: я дурак и вскоре собираюсь сдохнуть». Уцуми не переставал дивиться собственной причуде. Он совершал поступки, которые ему и в голову бы не пришли, когда он работал в полиции или, лучше сказать, когда он был здоров. Уцуми не стал затирать детские каракули и открыл дверь машины. Из салона пахнуло табаком и разогретой на солнце пылью. Он стряхнул пыль с ремня безопасности, вставил кассету Стиви Рэй Вона и завел мотор.

Они договорились встретиться с Асанумой в ресторане, где публика состояла в основном из родителей с детьми. Уцуми сидел у окна, потягивая апельсиновый сок, когда в ресторан вошел вальяжного вида пожилой мужчина и помахал ему рукой.

— Уцуми-сан? Здравствуйте-здравствуйте! Извините, что заставил вас ждать.

Асанума был тот еще франт. Смуглое лицо, какое обычно бывает у игроков в гольф, блестящие седые волосы, очки в золотой оправе, темно-синий летний костюм с бежевой рубашкой для гольфа под ним. Его вполне можно было принять за руководителя среднего звена в какой-нибудь фирме или владельца компании, занимающейся недвижимостью. Прежде чем сесть за стол, Асанума извлек визитницу, явно дизайнерскую, и достал из нее визитку.

— Асанума.

— Уцуми. Извините, я без визитки.

— Ничего-ничего, — тактично успокоил его Асанума.

Сев за стол, он оценивающим взглядом окинул Уцуми, его черный костюм с белой футболкой.

— Значит, вы и есть Уцуми. Мне знакома ваша фамилия.

— Интересно — откуда?

— Да поговаривали, что есть один способный полицейский, который выглядит как уличная шпана, — как бы шутя ответил Асанума, но в глазах его под очками мелькнула издевка.

«Ах, подлец, весь из себя такой изысканный, а вот вылезло-то истинное лицо». Уцуми виду не подал, но в душе рассмеялся.

Асанума же продолжил язвить:

— Говорят, якудза в Томакомаи вздохнули с облегчением. Как Уцуми-сан не стало, так некому стало фабриковать против них дела.

Уцуми неопределенно улыбался, слушая следователя. С невинным видом Асанума сунул соломку в мутный кофе со льдом и посмотрел на Уцуми поверх очков.

— Почему ушел из полиции? Ты же был в Первом управлении, так? Элитное управление.

— Я на домашнем лечении.

— А что с тобой? — поинтересовался он, бросив взгляд на мешковатый в плечах костюм Уцуми.

— Рак желудка, — сказал Уцуми и посмотрел на Асануму.

Пока ты на коне — все хорошо, но стоит упасть с того коня, и коллеги начинают относиться к тебе надменно. Уцуми автоматически принял оборонительную позу. Видимо почувствовав, что наболтал лишнего, Асанума отвел взгляд и, потянувшись к летнему пиджаку, лежащему на соседнем стуле, суетливо достал из кармана сигареты. «Ну и слабак!» Уцуми взял себя в руки и решительно перешел к делу.

— Мне бы хотелось поговорить с вами об исчезновении ребенка из дачного поселка Идзумикё.

— Это можно, только… — сказал Асанума, прикуривая от стоиеновой зажигалки. — А что тебя заинтересовало в этом деле?

— Я приезжал, когда следствию потребовалась помощь. Всего на день, правда. Выезжал на один день на место происшествия.

— Вот оно что? — похоже, стал припоминать Асанума. — Да, тогда ведь всех кинули на это дело.

— Даже вертолет выделили. И так ничего и не нашли.

— Сложные они, такие случаи, — рассмеялся Асанума, пытаясь покрыть свою лень. — А почему ты спрашиваешь?

— Времени у меня свободного много, вот и решил попробовать найти этого ребенка.

— Это что, шутка? — подавив улыбку, Асанума опустил глаза.

На лице его отчетливо читалось: «Ребенок тот умер уж давно. И сам ты так же думаешь. Потому что полицейские всегда исходят из самых худших предположений».

Уцуми притворился, что ничего не заметил.

— Да нет, я серьезно.

— Уцуми-сан, это что, твоя новая работа? Если так, я не могу бесплатно предоставлять тебе информацию.

— Нет, не работа. Просто хобби. Так что информация мне не нужна. А что, вы разве еще что-то смогли раскопать? А? Асанума-сан? — Уцуми ткнул пальцем в папку с материалами дела.

Асанума растерялся, не ожидая услышать такого откровенного обвинения его в бессилии.

— А что ты еще хочешь тогда узнать?

— Мне бы скорее… — Уцуми задумался, разглядывая потолок. — Мне бы скорее хотелось узнать ваше личное впечатление от этого происшествия.

Слово это, «впечатление», вылетело у него как-то само собой. Он обомлел. Асанума, тоже удивленный, переспросил:

— Впечатление? Какое впечатление?

— Впечатление от этого дела.

— И что ты собираешься делать с моим «впечатлением»? — хихикнул Асанума.

— Сам пока не знаю. Я собираюсь действовать не так, как действовал бы раньше, обычный способ тут не проходит. Вот и решил спросить то, о чем раньше никогда бы не спросил.

— Что за ерунда? Не понимаю, о чем ты.

— Извините. — Уцуми виновато склонил голову. — Я теперь не полицейский, вот и подумал подойти к делу иначе.

— Так ты теперь, может, детектив? — стал подтрунивать Асанума. — Ну, круто.

— Нет-нет, это ведь не работа, — замахал руками Уцуми. — Спрашиваю вас просто как человек, как мужчина.

— Ну ты прямо коанами заговорил.

Асануме, похоже, поднадоел их разговор, и он через соломинку зараз осушил стакан с холодным кофе. Трескаясь, звякнули кубики льда.

— Я вот что пытаюсь сказать. Вы, Асанума-сан, находитесь при исполнении. Вы расследуете много дел. Вот если бы ко мне пришел некий нахал, как я пришел к вам, то я бы ему тоже ничего не сказал. Я это хорошо понимаю, поэтому пришел не за информацией, которая мне неизвестна. Просто хочу узнать ваше впечатление от этого расследования.

— Да понял я. Только зачем тебе все это?

— Когда я работал полицейским, у меня обычно не было никакого «впечатления». Или лучше сказать, не было свободного времени на это самое «впечатление».

Для Уцуми самым главным в работе было ощущение — что-то, мол, тут не так. Что-то не так, что-то подозрительно — такие мысли были для него отправной точкой, помогали добраться до сути преступления. Когда преступление было разгадано, он думал только о том, что во время следствия было сделано правильно и что нет, никогда не пытаясь зафиксировать «впечатление». Для него существовала реальность — преступление, объект — преступник, затем награда и поощрение; больше он ничего о преступлении обычно не помнил. Теперь Уцуми сам был удивлен, осознав это.

— У меня так же. Нет у меня ничего такого. — Асанума раздраженно закусил сигарету в уголке рта.

Воздух между ними сжался от напряжения, и они оба замолчали, как воды в рот набрав, раздавленные этим воздухом. Но похоже, прямодушие Уцуми все-таки задело Асануму, и он, неожиданно подняв на него взгляд, заговорил:

— Если говорить о «впечатлении», то одно замечание у меня есть.

— Какое?

— А была ли девочка? Я на полном серьезе одно время сомневался, что девочка по имени Юка действительно существовала. Уж больно странным образом она исчезла. — Асанума сосредоточенно уставился в пустоту. — Уж как мы ее только не разыскивали. Ну не могло такого быть, чтобы мы ее не нашли. Если это несчастный случай, должны быть хоть какие-то улики. И — ничего. Не может пятилетняя девочка бесследно исчезнуть сознательно. Понятно, что это чьих-то рук дело. И опять никаких улик. Будто ее горный дух унес. Мне действительно стало казаться, что этой девочки изначально не существовало. Была фотография, так что ошибки быть не могло — девочка, несомненно, существовала.

— А ребенка видели только члены семьи Исиямы?

— Да нет. Ее видели все: Мидзусима, супруги Идзуми и сын Тоёкавы. Старшая дочка по имени Юка у Мориваки действительно была. Говорят, очень сообразительная и симпатичная девчушка.

— Хм, значит, все-таки была, — будто размышляя вслух, сказал Уцуми.

— Эй, Уцуми-сан! — с издевкой в голосе рассмеялся Асанума. — Смотри умом не тронься от нечего делать.

— А я уж было подумал, какое свежее, необычное у вас мышление.

Асанума скрестил руки на груди и серьезно посмотрел на Уцуми.

— Свежее? Не похож ты на того, кому такие идеи по душе. Ты из тех, кто ловит жуликов при помощи силы. Отец твой был другим.

Уцуми с удивлением посмотрел на Асануму.

— А вы знали моего отца?

— Знал. Я сначала работал в управлении Маруямы, в Саппоро. Твой отец там следователем был. Хороший человек. Умер тоже рано.

Слова «умер тоже рано» ударили, будто молот. Кровь прилила к лицу Уцуми, сердце учащенно заколотилось, по спине пополз липкий пот. Конечно, он знал, что в конце концов умрет, но из чужих уст это прозвучало шокирующе. Уцуми изо всех сил постарался сохранять хладнокровие и подумал, что ему еще работать и работать над собой.

Не замечая смятения собеседника, Асанума лениво прикурил следующую сигарету.

— Кстати. Из-за вчерашней вечерней передачи здорово пришлось сегодня утром побегать.

— Это вы про звонок из Отару? Что-то узнали?

— Да чушь это все. Попросили участкового наведаться к этому мужчине, так ребенок оказался мальчиком. Так что если Мориваки-сан надумает приехать, ее ждет разочарование.

— Она завтра приезжает.

Асанума с кислой миной кивнул.

— Знаю. Она каждый год в это время приезжает. Обнаружить уже, конечно, ничего не удастся, а все неспокойно как-то. Ничего не поделаешь, мать же. Все надеется найти какие-нибудь зацепки. Такое чувство, что она только ради этого и живет. Каждый месяц одиннадцатого числа звонит в управление из Токио. Как одиннадцатое — у меня прямо на душе тяжело становится, будто она упрекает меня в чем-то.

— Такое чувство, что она только ради этого и живет, — как эхо повторил за ним Уцуми.

Асанума щелчком стряхнул с рубашки для гольфа прилепившуюся нитку.

— Время идет, и супруг ее, похоже, сдался.

«Касуми, наверное, тоже думает, как было бы здорово, если бы и она смогла сдаться», — мелькнуло у него в голове. Уцуми поймал себя на мысли, что раньше он никогда не пытался представить себе, о чем могут думать люди, у которых случилось несчастье, и сам он никогда не имел дела с преступлением, которое бы так сильно взбудоражило его воображение. Ему вдруг стало ужасно грустно, он почувствовал ревность к Асануме, что тот все еще работает полицейским. Интересно, как бы все сложилось, будь он сам ответственным за расследование этого происшествия? Возможно, сейчас картина была бы чуть-чуть другой. Или же он быстренько умыл бы руки, решив, что случай слишком сложный, и переметнулся бы на какой-нибудь другой, где вероятность раскрытия была бы намного больше? Нынешний Уцуми плохо понимал даже самого себя прошлого. Асануме было, похоже, все равно, о чем задумался Уцуми, он бросил скучающий взгляд на золотые наручные часы. Но Уцуми захотелось поговорить еще.

— А что по делу, новости какие есть? — на хоккайдском диалекте спросил Уцуми.

— Никаких нет, — передразнивая его, Асанума помахал отрицательно рукой. — Мы было заподозрили связь с самоубийством в Кусиро старика этого, Идзуми, но доказательств никаких не нашли.

— А ваше впечатление?

— Опять «впечатление»? — Асанума бросил на Уцуми озадаченный взгляд. — Да ничего такого. Подумал только, что Мидзусима теперь совсем разойдется.

— Мидзусима? Я его знаю.

Уцуми знал и Мидзусиму, и Идзуми. Идзуми был известным местным предпринимателем, а Мидзусима — одним из подозреваемых в деле Юки, и его здорово потрясли во время следствия. Однако Уцуми решил промолчать и послушать, что скажет о нем Асанума.

— Мидзусима, тупой солдафон, служил в силах самообороны в авиационных войсках. Он из тех, кто привык жить по приказу начальства и, вернувшись на гражданку, не может адаптироваться. Когда в армии долго выполняешь одну и ту же работу, она начинает даваться слишком легко. Мидзусиме было уже за сорок, а он все еще был старшиной третьей статьи… остальное несложно представить. Похоже, он и по сей день ходит у вдовы Идзуми в любимчиках. Сам Идзуми был членом общества поддержки сил самообороны, так что Мидзусиме здорово повезло, что он к Идзуми попал, и, похоже, он чувствовал себя ему обязанным.

— А что вы имели в виду, когда сказали, что Мидзусима совсем разойдется?

Асанума сжал руку в кулак, оттопырив большой палец[14].

— Мидзусима, короче, он с женой старикашки, ну это… В то утро, когда девочка исчезла, у него алиби было: он в это время спал с женой Идзуми.

— И что, Идзуми знал об этом и подтвердил его алиби?

— Подтвердил. Сказал, что Мидзусима оставался в его доме с вечера предыдущего дня. И они вместе завтракали. Поэтому-то Мидзусима и прислуживает ему, как верный пес.

«Если уж говорить о собаках, то работа полицейского ничем не лучше. Вот я, например, чему я служил?» — подумал Уцуми. Точно уж не полицейской организации. Но при этом желание быть похваленным, оцененным этим бесплотным объектом под названием «полиция» было очень сильным. Или лучше даже сказать, это было для него самым важным. Чем же он занимался? Уцуми в недоумении склонил голову набок.

— Интересно, почему Мидзусима ушел из армии? Если уж так там хорошо, то и оставался бы на службе всю жизнь.

— Не знаю. Ходили слухи, будто он девочками маленькими интересовался. Может, и из-за этого. Мы попытались в этом покопаться, но нам тут же заткнули рот, велели остановиться. А вот ты, кстати… Если будешь расследовать, то там каждый со своими странностями. Только с Тоёкавой все просто. Они как узнали, что цена на дачи снижается, так сразу же по дешевке от дачи и отделались. Идзуми здорово на них был зол.

— А что с сыном Тоёкавы?

— Он по нашим базам нигде не проходит. Мальчик из обеспеченной семьи — любит гольф и дайвинг. Кишка у него тонка, чтобы надругаться и убить ребенка. Если парень с такого возраста уже играет в гольф, то быть ему профессионалом, — с завистью в голосе сказал любитель гольфа Асанума. — Отец — владелец питейного бизнеса, ничего примечательного. Мать — мужеподобная особа, брюзга. Впрочем, матери все такие. Скажу уж заодно и мое «впечатление», — шутливым тоном добавил Асанума. — Семейство Тоёкавы — там все чисто.

— Понятно. А что с Исиямой?

— Ходили слухи, что у Исиямы и жены Мориваки роман. Кто-то ляпнул, что девочка-то дочка Исиямы, так что не иначе как отец от злости и пошел на преступление… версия эта здорово всех взбудоражила, но оказалась совсем далека от правды, девочка, без всяких сомнений, дочка супругов Мориваки. Сам Исияма — столичная штучка: выходец из хорошей семьи, малодушный, смазливый малый. На такой дерзкий поступок он не способен. И жену его Норико одно время подозревали, может, она заметила, что Исияма влюблен в жену Мориваки, но при тех обстоятельствах сделать этого она никак не могла. На даче спрятать ребенка было физически абсолютно невозможно. То, что спрятали где-то вне дачи, это точно. Кто-то проник в дачный поселок и, как ветер, унес ребенка. Может, сам горный дух Тэнгу.

Асанума уставился в окно. Там взору открывалось поле мискантуса, за ним — аэропорт Титосэ: самолеты, изготавливаясь к посадке, летели низко над землей, демонстрируя пузо. Гула моторов не доносилось, но можно было почувствовать, как содрогается воздух, и березки, посаженные вокруг ресторана, мелко дрожали.

— Э-хе-хе, вот скоро и О-бон[15] пройдет, а там уже и осень.

— Да уж.

— В гольф уже не поиграешь. Я вот все мечтаю, уйду на пенсию, тогда уж оторвусь. Но не получается — на мне еще кредит на дом висит. Придется, наверное, подрабатывать охранником в супермаркете или еще кем. А если так, то выходные будут нерегулярными. Ну да ладно, хорошо еще, что есть возможность пристроиться, хоть бы и охранником.

«Да перестань ты ныть, — думал Уцуми, слушая разглагольствования Асанумы. — Я вот не уверен, что мне вообще суждено пережить эту зиму». Но крики его души Асануме были не слышны. Уцуми слушал причитания Асанумы, пытаясь не вникать в их суть.

— А что вы думаете по поводу Касуми Мориваки? — Уцуми вспомнил, что собирался спросить, какое у Асанумы сложилось о ней впечатление.

Асанума не торопился с ответом. Он достал рабочую записную книжку и стал перечитывать свои записи.

— Рассказать о моем впечатлении?

— Да, все, что придет в голову.

— Впечатление такое — непонятное у меня от нее впечатление. Сначала подумал, вот приехала из Токио дамочка в гости на Хоккайдо. Красивая, стильная. Молодые полицейские все аж всполошились: «Отличная бабенка!» А когда появилась в газете статья об этом происшествии, позвонил мужчина из какой-то местной деревни. Сказал, что знает девочку, как две капли воды похожую на ту, что пропала. Ну, мы подивились, провели расследование, и оказалось, что знал-то он эту девочку аж тридцать лет назад. И девочкой этой была сама Касуми Мориваки. Жила она в той деревне, откуда мужчина звонил. Мы ушам своим не поверили, спросили у самой госпожи Мориваки, она подтвердила, что так оно и есть, что с тех пор, как она ушла из дома, связь с родственниками не поддерживала, и попросила ни в коем случае не сообщать им о ней. С родителями мы связываться не стали, но удивиться — удивились. Мы-то все жалели ее, старались изо всех сил, думали, приехал человек в незнакомое место и у нее бесследно пропал ребенок, а на самом-то деле все было не совсем так. Оказалось, что она местная, с Хоккайдо. Женщина-то эта. И главное, никому ведь из своего окружения о том не говорила.

Уцуми аж подался вперед:

— И откуда она?

— Из Румоя, деревушка называется Кирай.

— Кирай? Первый раз слышу.

— Крошечный поселок на берегу моря. Выше Обира. Население пятьсот человек. Представляешь, как мы удивились? — опять перешел на хоккайдский диалект Асанума и захлопнул записную книжку.

— А какая фамилия у нее была в девичестве?

— Если не ошибаюсь, Хамагути.

— То есть вас она тоже заставила побегать?

— Точно. Думали, красотка из Токио, а оказалась беглянкой с Хоккайдо.

— А родители в розыск подавали?

— Нет, не подавали, — помотал головой Асанума. — Вроде она убежала, когда ей было восемнадцать, и с тех пор родители о ней ничего не слышали. Бросила родителей — чудовище какое-то. У нас прямо руки у всех опустились, а тут еще слух прошел, что у нее с Исиямой роман. И как-то все к ней охладели.

Уцуми картина была ясна. Полицейские тоже люди. В зависимости от отношения к потерпевшему следовательское рвение может усилиться или, наоборот, внимание полицейского ослабнет, и тот начнет действовать в неверном направлении. Вполне могло быть и так, что именно разочарование в Касуми повело расследование по ложному пути.

— Вот оно, значит, как. Выходит, она родом с Хоккайдо.

— Не ожидал?

— Да уж, забавно.

— Забавно? — раздраженно повторил за ним Асанума. — Это для человека со стороны, может, конечно, и забавно.

— Извините.

— Касуми ни словом не обмолвилась, что она с Хоккайдо, — фамильярно назвав Касуми по имени, сказал Асанума. — Она дамочка с характером.

— Понятно. Большое спасибо.

— Ну, если это помогло тебе. В итоге ты меня здорово разговорил.

Асанума поднялся и взял в руки пиджак.

— Извините, что не могу вас ничем отблагодарить. Разрешите мне хотя бы заплатить за ресторан.

— Ну, будь здоров. Держись. — Асанума легонько похлопал Уцуми по плечу, будто говоря, что они уже вряд ли когда-нибудь встретятся.

Когда следователь ушел, Уцуми устало откинулся на спинку обтянутого кожзаменителем дивана. Тело было ватным. Аппетита не было, но по времени ему уже нужно было есть. Уцуми подозвал официантку и попросил меню. Заказал удон с тэмпурой[16] и сходил в машину за дорожным атласом — решил поискать, где находится деревня, в которой родилась Касуми Мориваки.

Кирай оказался маленьким поселком на берегу моря ровно посередине между Румоем и Хаборо. Даже Уцуми, всю жизнь прожившему на Хоккайдо, никогда не приводилось бывать в тех краях. Внезапно ему припомнилось, что еще вчера утром он размышлял о том, как здорово было бы оказаться на каком-нибудь южном острове, где бы его обдувал горячий ветерок. Интересно, о чем думала Касуми Мориваки или — нет, о чем думала Касуми Хамагути, живя в этом месте? Наверняка еще сильнее, чем ему вчерашнему, ей хотелось оказаться в каком-нибудь незнакомом месте и чтобы ее обдувал ветер новых испытаний. И вот наконец ей удается сбежать, но остров — остров будто зовет ее назад, и она теряет здесь свою дочь. Уцуми стал размышлять о превратностях судьбы.

Принесли удон. Он аккуратно снял зажаренный кляр, съел уменьшившиеся в размерах креветки и стал не спеша, по одной потягивать лапшу. Молодые девицы за соседним столом смотрели на него с удивлением, сдерживаясь, чтобы не рассмеяться. Для Уцуми, у которого от еды зависела его жизнь, это было серьезной работой. Ему было все равно, что на него смотрят. Он неистово жевал и глотал, жевал и глотал. Еда заняла у него больше тридцати минут. Он принял лекарство для пищеварения, вздохнул и поглядел за окно. Там самолет оторвался от земли, задрал нос и взял курс на Хонсю. Поле, заросшее мискантусом, освещали лучи заходящего солнца.

Уцуми вернулся в Саппоро уже после шести. Попал в пробку, поэтому обратный путь занял почти в два раза больше времени. Оставил машину на парковке у дома, зашел в круглосуточный магазинчик, купил тофу с соевым соусом и, еле волоча ноги, добрался до квартиры. Ему как можно быстрее требовался отдых. Не включая свет, он повалился на татами, и тут же раздался телефонный звонок.

— Алло, господин Уцуми? — спросил незнакомый мужской голос.

— Да, а кто говорит?

— Это говорит Мориваки из Токио. Большое спасибо за предложенную помощь. Мы вам очень признательны.

Звонил Митихиро Мориваки. По манере говорить было понятно, что человеку этому не раз приходилось благодарить окружающих. Уцуми взял со стола пластиковую бутылку, открутил одной рукой крышку и выпил воды. Вода была теплой.

— Не за что, я… — собрался было объяснить Уцуми, но Мориваки перебил его.

— Мне жена рассказала. Извините, что она отказалась от вашего предложения. Я ее уже за это отругал. Мне бы очень хотелось, чтобы вы нам помогли.

— Но я совсем не уверен, что действительно смогу помочь.

— Ну что вы, что вы. Одно уже ваше желание помочь очень важно для нас. Завтра жена приезжает на Хоккайдо. Она сразу заводится, когда речь заходит о дочке, и может быть грубой, но вы уж, пожалуйста, не обижайтесь.

— То есть вы сами не возражаете против моего участия?

— Нет, конечно. Ну что человек может сделать в одиночку? Кроме того, я, признаться, был по-хорошему изумлен, когда узнал, что вы собираетесь заняться этим безвозмездно. Честно говоря, с деньгами у нас туго.

«Муженек-то, похоже, реалист». Уцуми про себя рассмеялся.

— И вот еще что. Насчет звонка из Отару. Мне он не внушает доверия, а вы, только честно, что думаете по этому поводу?

— А вам не звонил Асанума-сан из управления в Эниве?

— Вроде бы жена разговаривала с ним по телефону, но мне ничего не сказала, — с недоумением в голосе произнес Митихиро.

— Вот как. Знаете, похоже, та женщина обозналась.

— Так я и знал. Этого я и боялся. Мы и раньше получали ложную информацию. В этот раз сказали, что девочка очень похожа на жену, вот она и продолжает надеяться.

— Думаю, что смысла туда ехать никакого нет.

Вот, значит, как, — похоже, задумался Митихиро. — Жена настаивает, что обязательно должна съездить в Отару. Не мог бы я вас попросить поехать вместе с ней?

— Хорошо. Раз уж она настаивает.

Тогда позвольте мне все транспортные расходы взять на себя. Извините, но это все, что мы можем себе позволить.

— Понятно. Да, кстати, а где остановится ваша супруга? — как бы между прочим поинтересовался Уцуми.

Митихиро без всякого колебания дал ему адрес бизнес-отеля неподалеку от станции «Саппоро». «Сэкономил мне время, теперь не надо ее выслеживать», — подумал Уцуми.

— Ну, до свидания. — Митихиро, похоже, готов был повесить трубку.

— Мориваки-сан! Подождите, пожалуйста, — поспешно остановил его Уцуми.

— Я слушаю.

— Говорят, Касуми-сан родилась на Хоккайдо. Это правда? — решительно спросил Уцуми.

На том конце провода молчали. Наконец Митихиро как-то неуверенно произнес:

— Да. А что?

— Я об этом узнал от Асанумы-сан. Говорят, она ушла из дома и не поддерживает связь с родителями.

— Это так.

— А вам никогда не приходило в голову, что может быть какая-то связь между тем, что произошло, и ее семьей?

— Что вы имеете в виду? — недоуменно спросил Митихиро.

— Это так, просто соображение. Например, родители Касуми захотели посмотреть на внучку и забрали ее к себе.

— Это невозможно, — отрезал Митихиро.

— Почему?

— Ее родители не знали, что она вышла замуж. Более того, они даже, похоже, были не в курсе, что она в Токио.

— А вы сами чем это объясняете?

— А что я могу с этим поделать? — запальчиво произнес Митихиро. — Если Касуми говорит, что не хочет с ними общаться, тут я бессилен. Зарегистрирована она в Токио, так что если задаться целью найти ее, ничего невозможного в этом нет. И раз никто этого не сделал, значит, никого она не интересует.

— А почему она порвала с родителями?

— Этого я не знаю. Касуми мне об этом не рассказывала. А что, это как-то связано с исчезновением нашей дочери?

— Не знаю.

В темной комнате Уцуми думал, как это странно — разговаривать с мужчиной, которого он никогда не встречал, о его жене.

— Я думаю, никак не связано. Просто какой-то злодей с неизвестной целью забрал нашу дочь. Я никому не позволю подозревать моих близких. Нет-нет, я не вас имею в виду.

Возможно, подобные перепалки происходили и между самими супругами. Уцуми ужасно захотелось выведать у Митихиро его «впечатление». Но решил воздержаться. Все-таки Митихиро заинтересованное лицо. Пока Уцуми колебался, тот распрощался и повесил трубку. «Что я затеял?» — подумал Уцуми. У него заныло под ложечкой. Как же ему надоела эта боль! И в комнате явно похолодало.

Глава 5

Бакен

1

— Быстрее, быстрее, — поторапливал голос.

По коридору аэропорта, расталкивая пассажиров, протискивалось семейство. Отец с чемоданом и большим бумажным пакетом. Мать, волочащая за руку малыша. Мальчонка с рюкзаком за плечами — похоже, ученик младших классов, — изо всех сил старающийся не отставать от остальных. Касуми отошла влево, пропустив спешащих, и безразлично посмотрела им вслед — что за спешка? Пассажиры с ее рейса, приземлившегося в аэропорту Титосэ, в основном были туристами. Оживленная, веселая толпа заполонила коридор, мешая проходу. Семейство — на лицах нетерпение, — то и дело окликая друг друга, с трудом пробиралось вперед.

Касуми огляделась по сторонам. Белые панельные стены, натертый до блеска пол, большие окна от пола до потолка, за ними — взлетная полоса. На токийских станциях, которыми регулярно пользовалась Касуми, во главу угла ставилась функциональность; внутри мельтешили люди, поднимая невидимую глазу пыль. На платформах повсюду налеплены комки жвачки, тут и там темные липкие пятна от пролитых напитков. Грязно и шумно. Но Касуми так больше нравилось. А здание аэропорта ничем не пахло и было слишком светлым. Касуми боялась, что в какой-то момент утратит чувство реальности. Если бы не семья торопыг, она сама, возможно, не осознала бы, что двигается.

Касуми поправила нейлоновую сумку на плече. Хотя она приехала всего на три дня, сумка была довольно большой. На то были причины. В сумке лежали новая одежда и обувь для Юки. На следующий день после съемки передачи и звонка из Отару Касуми пошла в магазин и сделала покупки.

Юка любила зеленый цвет. В то утро, когда она исчезла, на ней были зеленая футболка, белые шортики и черная кофта. Поэтому Касуми остановила свой выбор на футболке оливкового цвета и джинсах. Обувь — черные кроссовки. Носовой платок с котенком Китти и обруч для волос, в шотландскую клетку. В душе ее лихорадочно боролись два чувства: надежда (а вдруг!) и осторожность (как оправиться в случае разочарования?). И кроме того, в каком-то другом измерении потихоньку росло еще одно решение.

Вчера вечером Риса, получив от матери одежду точь-в-точь такую же, какая была куплена для Юки, кружила по комнате в новых черных кроссовках и с обручем на коротких волосах, приговаривая: «А у меня наряд, как у Юки!» Вдруг лицо у нее стало озабоченным:

— Мамочка, а если эта девочка окажется не Юкой, что же будет с одеждой?

— И правда, что же будет с одеждой?

— У меня такая уже есть, мне больше не надо.

— Хм.

— Не выбрасывать же.

Касуми рассматривала обруч — согнутый в дугу кусок пластика для детской головки, намного меньшей, чем у взрослого человека. Ободок целиком умещался у нее на ладони. Неужели детская головка такая крошечная? Касуми невольно бросила взгляд на Рису. Рисе было всего шесть, так что головка у нее была еще меньше. Касуми не могла реально представить себе размеров девятилетнего ребенка. Как бы она ни молила о том, чтобы Юка оказалась жива, представить себе, насколько дочка подросла и как изменилось ее тело, она не могла. Просто потому, что ей не пришлось растить ее до девяти лет. Касуми растила в своей душе бестелесного ребенка-призрака.

— Может, и выбросим.

Касуми сама удивилась, произнеся это. Риса, уже потеряв интерес, уткнулась в телевизор и не слышала, что сказала мать. Успокоившись, что дочка не слышала ее слов, Касуми убрала обруч в бумажный пакет. В разговоре с ней Асанума сказал, мол, вероятность того, что девочка из Отару — Юка, очень мала. «Информация эта, как всегда, фальшивка. Не советовал бы вам особо надеяться», — сказал он. Услышав эти слова, Касуми в душе заколебалась.

Если девочка окажется не Юкой, может, ей самой стоит исчезнуть, как исчезла Юка? Раньше ей такого и в голову не приходило. А что, если это и есть та самая «перемена», о которой говорил Огата?

Внутри Касуми жила убежденность, что для благополучного возвращения Юки домой они должны оставаться в Токио. Они должны быть как бакен, что мелькает посреди водного пространства, раскачиваясь на волнах. Расклеивая объявления в доме, где они раньше жили, в детском саду, куда ходила Юка, она хотела любыми способами дать Юке знать, где они, на случай, если девочка вернется. Но теперь оставаться в Токио и ждать было нечего. Нужно жить и искать Юку на Хоккайдо, там, где она исчезла. Эта внезапная идея, ловко проскользнувшая сквозь щелочку ей в душу, никак не шла у нее из головы. Касуми знала, что с ней происходит: она больше не могла жить в вечном напряжении, дожидаясь Юку.

Но была еще Риса. Взгляд Касуми остановился на девочке, ставшей ее единственной дочкой. Риса, вооружившись пультом от телевизора, переключала с канала на канал. Умело отлавливая любимые ролики, она беззаботно подпевала героям рекламы. Дитя — побывавшее младшей сестрой, а теперь ставшее единственным ребенком в семье. Бедная девочка, которой все время приходится терпеть из-за исчезнувшей старшей сестры. Но у Рисы были силы это пережить.

Если Касуми решит исчезнуть, значит, ей придется бросить своего ребенка. Сможет ли она бросить Рису? Сможет ли она ради пропавшего ребенка бросить другое свое дитя? Бросить не ради Юки, а бросить ради себя, женщины, у которой пропало дитя, подумала Касуми и содрогнулась от этой мысли.

Она вспомнила слова Асанумы «как аукнется, так и откликнется». Искали ли ее, сбежавшую из дома свою единственную дочь, родители, как искала она Юку? Искали ли они ее в перерывах между приготовлением кацудона и рамэна? Эгоистка до мозга костей, бросившая родителей, потерявшая из-за собственного предательства ребенка, эгоистка, которая теперь собирается бросить еще одного ребенка и мужа! И такой она была всегда! Ее стремление всегда быть самой собой причиняло столько боли окружающим ее людям. Осознав это, Касуми, кажется, наконец поняла, как Исияма принимал решение о покупке дачи: он впервые в жизни решил отказаться от всего и поступить, руководствуясь лишь своими желаниями. Наверняка это решение далось ему, человеку, которому все в жизни давалось легко, с неимоверным трудом. Сама Касуми, для которой свидания с Исиямой были ее «побегом», в душе не одобряла его решения. А может, просто не верила в Исияму? Побег на Хоккайдо казался ей тогда дезертирством. Теперь она подумала, что снова готовится к побегу. И если ей не удастся сбежать, она перестанет быть сама собой. Эта идея незаметно стала овладевать ею.

Было уже за полночь. Касуми стояла у кроватки Рисы. Лежа на боку, Риса крепко спала с полуоткрытым ртом. У изголовья лежала аккуратно сложенная одежда, такая же, как та, что была куплена для Юки. На подушке валялся обруч. Касуми с нежностью смотрела на дочь — видимо, так и заснула, не сняв тот с головы. Улыбнувшись, она тихонько положила обруч на сложенную одежду. Размеренное, здоровое дыхание Рисы смешивалось с тихим жужжанием кондиционера. Она любит свою девочку, та ей небезразлична. У Касуми стало легче на душе, когда она это осознала.

Но этого было недостаточно. И не потому, что в Рисе чего-то не хватало. Спокойствие от того, что Риса растет здоровым ребенком, порождало внутри Касуми какой-то дисбаланс, рвущий ей душу. Правда заключалась в том, что внутри Касуми жило безграничное беспокойство о другом ребенке — где он, что с ним — и о себе: она не знала, что будет с ней самой. Чем стабильней была ее жизнь, тем сильнее терзало ее это беспокойство. Что произойдет с ней, если она полностью погрузится в его пучину? Касуми не заметила, когда руки ее сами сложились в молитве. Это был жест Огаты, он всегда делал так. Касуми пыталась представить, что бы ей сейчас сказал Огата, но так ничего и не придумала.

Прокручивая в голове вчерашнее решение, Касуми блуждала по зданию аэропорта в поисках выхода. Она все шла и шла, а вокруг тянулись бесконечные ряды сувенирных лавок. Нагруженные багажом туристы выбирали местные сувениры: дары моря и молочную продукцию. В прошлом году она легко нашла выход, а в этом — никак не получалось. Касуми была взбудоражена — наконец она прибыла на Хоккайдо с новыми сведениями о Юке. А может, просто потому, что давно не заявлялась сюда в одиночку. И в прошлом, и в позапрошлом году они приезжали сюда всей семьей. Тогда ее преследовало ощущение, что она неверной походкой бредет по краю пропасти, время от времени косясь вниз. На этот раз, как ни мала была вероятность, у нее появилась надежда. Если ее снова ждало разочарование, впереди — только «побег». Что в результате «побега»? Этого она не знала.

В конце концов Касуми, обнаружив лестницу с надписью «выход», спустилась вниз. Из огромного окна было видно белесое небо. Блеклое летнее небо северных широт. Она все меньше и меньше скучала по нему, небу из ее детства. Будто пытаясь вынырнуть из глубины озера, она закрыла глаза, опустила плечи и рванулась телом на поверхность.

Касуми села на электричку JR, следующую в Саппоро. По прибытии купила в привокзальном киоске карту Отару и бэнто на ужин. Гостиница, где она остановилась, располагалась неподалеку от вокзала. В комнате — ничего, кроме односпальной кровати. Комнатенка была такой незатейливой и тесной, что задайся кто-нибудь целью сделать ту еще более компактной, ничего бы не вышло.

После полудня она почувствовала себя одинокой и беспомощной в этом малознакомом городе. Но тревоги не было. Касуми вспомнила, с какой гордостью она смотрела на тесную комнатенку в три татами, снятую ею после приезда в Токио. Среди комнат, которые предлагала школа, ее была самой дешевой. Фуро в ней не было, туалет и кухня — общего пользования. Тут уж ничего не поделаешь: откуда у беглянки взяться деньгам? Все, что у нее было, — остаток денег, обманом полученных от родителей на обучение в Саппоро, из которых она оплатила училище в Токио. Вдобавок у нее имелись небольшие сбережения — она понемногу откладывала с тех денег, что дарили ей на праздники взрослые. Касуми купила футон и кухонную утварь — деньги закончились. О холодильнике и телевизоре приходилось только мечтать. Тем не менее с этой бедной обстановкой у нее было связано так много хороших воспоминаний, что она не променяла бы их ни на что. Она была горда собой, горда своей независимостью. Нынешний ее настрой чем-то напоминал ей то далекое ощущение.

Вечером Касуми позвонила Асануме. Голос у того был растерянный:

— Мориваки-сан, здравствуйте! Уже прибыли в наши края?

— Да, я в Саппоро. Завтра собираюсь съездить в Отару.

— Но я же вам сказал. Нет смысла, информация не подтвердилась. Я же связывался с местной полицией.

— И они сказали, что это мальчик.

— Совершенно верно. И у него есть семья. Женщина, которая позвонила, явно не из тех краев, так что, говорят, местные были возмущены ее обвинениями.

— Но ведь она сказала, что ребенок похож на меня. Даже если это не Юка, мне бы все равно хотелось взглянуть.

— Ясно… понимаю, — выдавил Асанума, будто обращаясь к самому себе.

В его голосе она уловила сочувствие, но при этом полицейский явно тяготился их разговором.

— Я в любом случае хочу убедиться своими глазами, — без обиняков заявила Касуми.

— Мориваки-сан, если вас это успокоит, то, конечно, я думаю, вам лучше поехать, — с прохладцей в голосе согласился Асанума.

— Спасибо, что уделяете мне столько внимания. Я знаю, что у вас и без меня много дел.

Ответа не последовало, на том конце провода просто положили трубку. Касуми легла на кровать и стала смотреть на темнеющее небо. Завтра она поедет и убедится во всем сама. Как было бы здорово, если бы ребенок оказался Юкой. Допустим, это Юка. Касуми так много потеряла за эти годы, сможет ли она восполнить это чувство утраты?

Взгляд ее остановился на телефонном справочнике, лежащем на прикроватной тумбочке. Невольно она подумала о Фуруути, который намекал ей в свое время на побег. Касуми поднялась с кровати и стала листать толстенный справочник. Нашла «Строительная компания Фуруути». Название было тем же. Адрес и телефон она выучила наизусть, сама визитка истрепалась от постоянного тисканья. Может, попробовать позвонить? На этот раз у нее хватит смелости так поступить, возможно, потому, что она одна в этой комнате, и потому, что она свободна. Касуми нерешительно набрала номер, на той стороне трубку быстро, даже слишком быстро подняли.

— Строительная компания Фуруути, — раздался мелодичный девичий голос.

— Моя фамилия Мориваки, могу я поговорить с директором?

— Откуда вы, госпожа Мориваки? — запинаясь, произнесла девушка заученную фразу.

Касуми на секунду замешкалась.

— Мориваки из Токио.

— Господина директора сейчас нет на месте, но он скоро будет и перезвонит вам. Скажите, пожалуйста, как с вами связаться, — скороговоркой произнесла девушка, решив, что собеседник звонит из Токио.

— Я перезвоню.

Касуми положила трубку, вздохнув с облегчением оттого, что Фуруути не оказалось на месте. Что, собственно, она собиралась сделать? Даже если бы подошел Фуруути, разговаривать им было явно не о чем. Он наверняка уже давным-давно забыл о девочке из забегаловки на берегу моря. Дело было больше двадцати лет назад. Касуми достала из нейлоновой сумки одежду, купленную для Юки, и стала рассматривать. Размер 130 — для ребенка ростом сто тридцать сантиметров — какая-то мучительная половинчатая величина. Она потеряла свою девочку, когда той было пять лет. А начало всему положил миг, когда Фуруути, обратив на нее внимание, протянул ей свою визитную карточку. Касуми снова легла на кровать и стала размышлять о своей причудливой судьбе.

Зазвонил телефон. Касуми подскочила, у нее будто остановилось сердце. Она ведь не сказала свой номер телефона и представилась фамилией мужа! Но они с Фуруути связаны некой особой нитью. И этот звонок, возможно, еще одно странное тому подтверждение. Что-то, видимо, должно измениться в ее судьбе. Она подняла трубку и услышала знакомый голос:

— Алло. Мориваки-сан?

— Да, я вас слушаю.

— Это Уцуми из Саппоро.

— А-а… — В голосе Касуми послышалось замешательство. Это показалось ей забавным, и она рассмеялась; Уцуми молчал. — Извините, я обозналась.

— Понятно.

— А как вы узнали, где я остановилась? — Касуми стало как-то не по себе.

— Меня попросил ваш супруг.

— О чем?

— Он позвонил и попросил помочь вам в поисках Юки-тян.

На этот раз она действительно растерялась и, пытаясь сдержать раздражение, закусила губу. Со службы Уцуми, может, и ушел, но от него за версту несло полицейским. Он говорил тихим, сдержанным тоном человека, привыкшего угрожать. Ей часто приходилось слышать такие голоса в полиции, и каждый раз она испытывала бесконечные гнев и унижение. Ну как это ему объяснишь? Она молчала, а Уцуми продолжил:

— Я завтра приеду за вами на машине. Вы же собираетесь в Отару?

— Собираюсь.

— В девять вас устроит?

— Да.

Касуми ничего не оставалось, как согласиться, поняв, что другого ответа от нее и не ждут. Она с трудом выдавила из себя слова благодарности:

— Спасибо, что уделяете мне столько внимания. Думаю, у вас и без меня много дел.

На том конце положили трубку. Касуми вспомнила, что совсем недавно этими же словами благодарила Асануму, и горько улыбнулась.

Внезапно она припомнила унизительный допрос в полиции, вспомнила ухмылочки, которыми обменивались молодые полицейские.

— Тут пошли слухи, что вы с господином Исиямой состоите в романтических отношениях? Это ведь только слухи, не так ли?

«Как аукнется, так и откликнется».

«Пропал ребенок — ищи преступника среди своих».

Ей было все равно: ради того, чтобы найти Юку, она может и потерпеть, успокаивала сама себя Касуми. По крайней мере, этот Уцуми сможет ей помочь. Но она злилась на Митихиро, не сказавшего ей ни слова о звонке. Касуми посмотрела на часы и набрала номер «Мориваки-сэйхан».

— Компания «Мориваки-сэйхан», — раздался неожиданно бодрый голос Митихиро.

— Это я. Недавно добралась.

— А, Касуми. Ну, как там?

— Что?

— Ну, там, погода.

— Погода хорошая. Послушай, я позвонила Асануме, он сказал, что информация не подтвердилась. Но я все равно завтра поеду убедиться, — не стала вдаваться в детали Касуми.

Не было смысла говорить об этом, пока она все не увидит своими глазами.

— Поезжай, убедись. Иначе так и будешь мучиться.

На протяжении всего разговора Касуми слышала, как пыхтит копировальный автомат за спиной у Митихиро.

— Ты звонил Уцуми, так ведь?

— Звонил. Он сказал, что готов помогать бесплатно, и я думаю, мы должны использовать этот шанс.

— Тебе легко говорить «использовать», а ехать-то с ним мне!

— И что? — В голосе Митихиро послышалось раздражение. — Все лучше, чем ты поедешь одна, — отрезал он.

— Думаешь, ему можно доверять?

— О чем ты вообще говоришь? Тебе же будет легче, вот и все.

— Да, ты прав.

— Он что, тебе не понравился? Почему ты отказалась?

— Так ведь он сказал, что он бывший полицейский! И ты, и я — мы оба знаем, что на полицию нельзя полагаться. У них ведь ни капли доброжелательности, сплошная предвзятость.

— Люди все разные. Ну что ты, право, как ребенок.

Это был справедливый довод, но в нем ей послышалась какая-то беспечность. Будто муж пытался переложить все заботы на нее и Уцуми. Такая позиция мужа вывела ее из себя.

— В любом случае, будь добр, не принимай решения, не посоветовавшись.

— А ты на себя посмотри. Ты ведь мне тоже ничего не рассказала про разговор с Асанумой.

— Я просто хотела сначала поехать и убедиться.

— Может, ты просто не хочешь, чтобы что-то всплыло на поверхность? — Неожиданно тон Митихиро поменялся.

У Касуми кровь отхлынула от лица.

— О чем это ты?

— Ты что, собираешься встретиться там с кем-то?

— «С кем-то» — это с кем? — На такое нелепое обвинение она даже не рассердилась, ее захлестнуло отчаяние. — Зачем ты мне это говоришь?

— Ты что же, думаешь, я не знаю про тебя с Исиямой?

От неожиданности Касуми ойкнула. На том конце провода повисла тишина — копировальная машина больше не работала. Она представила себе офис — полосы тени и света от заходящего солнца на полу — и мужа, замершего с телефонной трубкой, прижатой к уху.

— Я сначала растерялся, когда меня об этом спросили в полиции. Да быть того не может, подумал, даже пытался вас выгораживать, как любой человек на моем месте бы сделал. Довыгораживался, дурак, до того, что сам попал под подозрение — уж не убийца ли я собственной дочери! Я, пока Исияма не развелся, все верил, что это просто сплетни, а вот в последнее время стал думать: что, если это правда? — Митихиро замолчал.

— А что сейчас? — тихо спросила Касуми.

Митихиро обрушил на нее град нетерпеливых вопросов:

— Что скажешь? Это правда? Ну скажи, правда?

— Правда. Прости, — без лишних слов тихо попросила прощения Касуми. Ей показалось, что Митихиро заскрежетал зубами.

— Какая пакость! И когда это началось?

— Несколько лет назад.

Похоже, Митихиро потерял дар речи, послышался тяжелый вздох.

— Прости, — повторила она.

— А что же тогда случилось с Юкой?

— Я не знаю. Этого я не знаю, — пробормотала Касуми.

— Не знаешь? Правда не знаешь? Эй ты, верни Юку. Верни мне мою дочь! — прокричал Митихиро. — Это все из-за тебя. Верни мне дочь!

Крики все рвались и рвались из трубки. Касуми закрыла глаза и представила себе, что проклятия мужа — это лишь ветер, гуляющий по равнине. Голос Митихиро задрожал от слез, он пытался сдержать рыдания.

— Ты мне больше не нужна.

— Я поняла, — кротко ответила Касуми. — Я не вернусь.

— Да, да, не возвращайся. Я сейчас даже думать об этом не могу.

— А как быть с Юкой?

— Юка — моя дочь. Я смертельно скучаю по ней.

— Я буду продолжать ее искать.

— Брось. Я уже не надеюсь ее найти. Для меня и Юка, и ты мертвы. Ты можешь искать хоть вечность, а мы с Рисой будем жить дальше. Я так ее люблю!

— Хорошо, поцелуй ее от меня.

Митихиро плакал. Касуми тихонько положила трубку. К ее собственному удивлению, слез не было. Она снопа легла на кровать, крепко обхватила себя руками и замерла, погрузившись в раздумье. Наконец-то Митихиро сможет позволить себе «безнадежность», к которой так стремился. Теперь он смирится с потерей дочери и будет жить в ненависти к Касуми.

И нечего ожидать от поездки в Отару. Здесь и сейчас начиналось ее настоящее странствие. И несло ее в открытое бурное море. В этот вечер, чтобы избежать снов, Касуми откупорила бутылочку виски из холодильника. Иначе во сне ей было бы не убежать.

На следующее утро погода была унылой: небо в оконном проеме затянуло серыми тучами. И настроение под стать этому небу, подумала Касуми и выпила минеральной воды. В холодильнике со вчерашнего вечера лежала нетронутой коробка бэнто, еще в обертке. Касуми открыла ее. На куске рыбы выступили белые кристаллы соли, сама рыба высохла и покоробилась. Рис стал жестким, листья салата увяли и побурели. И все же это еще можно было есть. Внутренний голос произнес: «Оставайся жить здесь». Касуми взялась за перемерзший завтрак. В этот момент раздался стук в дверь. Она отворила. В коридоре стоял мужчина — неприятный взгляд, прическа под Элвиса. Черный костюм с белой футболкой — служащие так не одеваются. Но при этом вид у него был очень официальный, будто весь он втиснут в какую-то твердую рамку. Глаза с одинарными веками, непреклонное выражение лица, темный взгляд. На шее кожа обвислая, сам худой до такой степени, что костюм висит мешком.

— Вы Мориваки-сан?

— Да, это я.

Мужчине, видимо, показалось, что она витает где-то в облаках, и он, будто пытаясь удостовериться, переспросил:

— Вы же Мориваки-сан, так?

— Да.

— Я Уцуми.

— Уцуми-сан?

— Да. Бывший полицейский, мы с вами вчера по телефону разговаривали.

Касуми только сейчас вспомнила свое обещание — оно абсолютно вылетело у нее из головы.

— Я вас с девяти ждал внизу. Вы не пришли, ну я и…

— Извините, я забыла.

Услышав такой ответ, Уцуми бесцеремонно заглянул в комнату, усмехнулся. Взгляд его остановился на коробке бэнто, лежащей на столике.

— А, вы едите?

— Да.

— Ну ладно, подожду вас внизу.

Уцуми засунул руки в карманы пиджака. Пиджак обтянул заостренные кости крупных плеч. Видимо, почувствовав, что Касуми смотрит на него, Уцуми закрыл дверь, будто пытаясь заслониться от ее взгляда. Касуми задумалась, не столько о неожиданно представшем перед ней мужчине, сколько о том, как она могла забыть о таком важном деле — поездке в Отару. Возможно, это случилось потому, что решение, которое она собиралась принять в зависимости от результата поездки в Отару, уже было принято ею вчера вечером. В Мусасисакаи она не вернется. Касуми поспешно оделась, собрала вещи. Спустилась в маленький вестибюль отеля. Уцуми стоял к ней спиной перед автоматом с сигаретами. Касуми тихо, чтобы он не заметил, расплатилась за отель. Теперь ей надо как можно меньше тратить.

— Простите, что заставила вас ждать, — обратилась она к Уцуми, по-прежнему стоявшему к ней спиной.

Тот бросил взгляд на стойку администратора, потом на нейлоновую сумку Касуми.

— Вы сегодня тоже собираетесь здесь остановиться?

— Да. В сумке детские вещи.

— А, понятно. Ну, поехали.

Говорил Уцуми как-то очень холодно. Касуми его манера показалась странной. И почему он заявил, будто может быть ей полезен?

— Извините, мне как-то неловко.

— Да ничего. Мне все равно делать нечего.

— А вы почему уволились?

— Заболел.

Касуми непроизвольно окинула взглядом неестественно худую фигуру Уцуми. Не столько в истощенном теле, сколько в этом пронзительном, не вяжущемся с его обликом взгляде ей виделось какое-то дурное предзнаменование.

— Извините, что потревожила вас так некстати.

Касуми чувствовала, что слишком назойлива, но никак не могла сменить тему. И все потому, что никак не могла разгадать истинные намерения этого человека.

— Я сам напросился. Надеюсь, вас это не обидит, но для меня это так, время свободное убить. У меня самого детей нет, так что мне трудно понять, что вы чувствуете.

— Время свободное убить, — повторила за ним Касуми; то, что было для нее таким серьезным делом, для других лишь развлечение, времяпрепровождение.

Уцуми негромко рассмеялся, не смеялись только его глаза.

— Простите. Мне просто действительно нечем заняться, поэтому я так говорю. Подумал, может, мое время вам пригодится.

Что значило «время» для Уцуми, Касуми знать не хотелось. Она продолжала размышлять о том, почему этот человек заинтересовался исчезновением Юки.

— Так или иначе, пора трогаться.

Грязноватая автоматическая дверь со следами прикосновений рук открылась, Уцуми вышел первым. Рядом с отелем располагалась улочка, где торговали оптовики, вокруг деловито сновали мужчины в рабочих куртках и скромных деловых костюмах. Дверь, успевшая закрыться за Уцуми, снова открылась, и Касуми вышла на улицу. Было прохладнее, чем вчера. Скорее всего, ниже двадцати. На Касуми были джинсы и черная ветровка. В горах наверняка уже пахнет осенью — она пристально посмотрела на небо вдалеке. В часе езды отсюда находится место, где исчезла Юка. Касуми вспомнила, как четыре года назад на мопеде носилась по горным тропам. Никому не понять ее тогдашней тоски и беспомощности. Никому не понять, через какое она прошла испытание. Испытание, которое, должно быть, закалило ее.

Уцуми ткнул пальцем в серую машину, припаркованную на противоположной стороне улицы. Касуми кивнула. Уцуми начал переходить дорогу, прохладный ветер трепал полы его пиджака. Тощая, торопливо шагающая фигура. От нее веяло одиночеством и усталостью, как от состарившегося животного. Касуми поспешила за Уцуми.

— Муж мой вам что сказал? Наверное, что не сможет заплатить? — натянуто заговорила Касуми.

— Я волонтер.

— Позвольте мне хотя бы дать вам денег за бензин.

— Хорошо. Спасибо, — без особой радости произнес Уцуми, обернувшись к ней, и лишь слегка кивнул; с этого ракурса Касуми бросилось в глаза, какие впалые у него щеки.

Уцуми открыл перед ней дверцу, предлагая сесть рядом с собой. На капоте и двери виднелись надписи «дурак» и «сдохни». Касуми вздрогнула. Прямо про нее.

— Стереть не хотите?

— Пускай.

— Неприлично как-то.

— Да ладно. Я и в самом деле сейчас всякими глупостями занимаюсь.

Прямо как она сама. Касуми потупилась. Выходило, что Уцуми извинялся перед ней за какие-то загадочные проступки.

— Извините, Мориваки-сан. Не обращайте внимания. Раньше я глупостями не занимался, но таким, как сейчас, я себе больше нравлюсь.

Похоже, этой машиной долго не пользовались — внутри на всем лежал тонкий слой пыли. Касуми опустилась на запачканное сиденье. Уцуми медленно тронулся с места и привычным движением руки вставил кассету в проигрыватель. Из колонок тихо полилась незнакомая ей песня на английском языке.

— Не мешает?

— Нет-нет, нормально.

Простите, в последнее время только эту мелодию и могу слушать.

— А как она называется?

Уцуми ничего не ответил. Не то чтобы он проигнорировал ее вопрос, просто Касуми показалось, что он не хочет говорить об этом с посторонним человеком. Играла музыка, Уцуми молчал, совершенно устранившись, казалось, будто он где-то далеко. Касуми расслабилась, решив, что можно не обращать на него внимания, облокотилась на выступ дверцы — щель между обшивкой и стеклом была забита мелкой пылью — и стала смотреть в окно. Город стоял в пробках.

— А когда вы поедете в Идзумикё? — заговорил Уцуми.

Касуми смотрела на легковушку слева от них. Молодой парень, одетый как торговый агент, сосредоточенно читал мангу, положив книгу на руль.

— Думаю завтра поехать.

— Почему бы вам не остановиться у Идзуми-сан?

— Его супруга этого не допустит.

— А, ясно, — кивнул Уцуми, на лице его читалось понимание.

Интересно, насколько хорошо Уцуми знаком с делом Юки, тревожилась Касуми; суть-то он точно уловил. Ей было и спокойно, и неловко в его присутствии.

— А вы были знакомы с Идзуми-сан?

— Был. Старик этот хорошо известен в наших местах. К тому же, когда пропала ваша дочь, я участвовал в поисковой операции в горах.

— И Мидзусиму-сан вы знаете?

— Ага.

Он не стал вдаваться в подробности. Когда они миновали пробки, Уцуми, продолжая молчать, вел машину, придерживаясь разрешенной скорости, — до скуки безопасная езда.

Перекрикивая музыку, Касуми спросила:

— Уцуми-сан, вам Асанума-сан все рассказал? Я про то, что информация из Отару не подтвердилась.

— Нет, я не в курсе, — мельком взглянув на грузовик, обогнавший его по правой полосе, обронил Уцуми; в кузове грузовика тряслось с пяток коров. — Выходит, дезинформация.

— Не знаю. Поэтому и еду убедиться.

— Может, лучше было полицейских попросить съездить.

— Я бы хотела сама проверить.

— Похоже, чем-то не угодил вам Асанума во время следствия? — Уцуми бросил на Касуми проницательный взгляд.

— Да кто бы ни вел следствие, думаю, ничего бы не изменилось. Хотя кто его знает.

Неожиданно в машине наступила тишина. Уцуми извлек из проигрывателя кассету. Касуми молча смотрела на разделительную полосу посредине дороги. На трассе, проходящей перед домом Касуми, такая полоса была выкрашена в желтый цвет. Желтый запрещал обгон, но Касуми в детстве думала, что разделительная полоса всегда желтого цвета.

— Думаю, если бы расследование вел я, все могло бы и по-другому сложиться, — снова завел разговор Уцуми.

В его словах чувствовались тщеславие и печаль, не имеющая ничего общего с раскаянием. Касуми невольно посмотрела на его изможденное лицо.

— О чем вы?

— Да так… — замялся Уцуми и натянуто хохотнул.

Касуми показалось, что он хотел рассказать ей что-то о себе, но передумал.

— Хотите сказать, что если бы следствие возглавляли вы, то быстро раскрыли бы дело?

— Ну, если говорить коротко, то да.

— Не пытайтесь просто меня утешить, это все очень серьезно. А то вы как эти гадалки да гадальщики. Терпеть не могу тех, кто машет кулаками после драки, — резко сказала Касуми.

Уцуми горько усмехнулся.

— Я считаю, что каждый человек немного да лукавит. Из-за этого общая картина постепенно искажается и становится странной, неправдоподобной. Вот, может, вы что-то скрываете. Возможно, супруг ваш тоже что-то скрывает. Или возьмем, к примеру, семью Исиямы. Мы ничего не знаем ни про него, ни про его жену. Или почивший Идзуми. Что у него было в голове, нам неизвестно. Никто этим не занимался. Искали ребенка, а руки до таких вещей не дошли. Такое мое мнение.

— А вы бы что сделали?

— Я бы порылся в человеческих отношениях между всеми этими людьми.

— И думаете, выяснили бы что-то? Юка бы нашлась? Все равно только мертвой ее б и нашли! — вызывающе произнесла Касуми.

Ей показалось, она наконец-то уловила, что заставило Уцуми взяться за расследование: в его помыслах не было никакого злого умысла, только своего рода честолюбие. Впрочем, будь то злой умысел, будь то честолюбие, Касуми было все равно.

— Извините, что так говорю вам, но если найдется труп, можно будет возбудить уголовное дело.

— И что потом?

— Дело о похищении и убийстве ребенка… это очень круто.

— То есть если вы его раскроете, то вы герой, да?

Уцуми, не отрывая взгляда от дороги впереди, кивнул. Оказывается, они уже выехали на скоростную трассу.

— Правда, мне до этого уже дела никакого нет.

— Потому что вы уволились.

— Ага, я в полицию уже не вернусь. Ко мне это не имеет никакого отношения.

— И что вы собираетесь делать? — начала заводиться Касуми. — Вы мне с самого начала подозрительным показались. Волонтер, волонтер! Встретилась с вами и ничего понять не могу. С чего вы вообще решили взяться за расследование?

— Хм. — Уцуми, склонив голову набок, задумался, будто речь шла о другом человеке. — Я и сам не знаю.

Несмотря на их язвительный, на повышенных тонах разговор, Уцуми продолжал до тошноты спокойно вести машину. Появился знак «Отару — 33 км». На смену высотным зданиям пришли однообразные жилые постройки.

— Родители ведь не убивают своих детей, так ведь? — внезапно поинтересовался Уцуми.

— Это вы меня подозреваете? — вопросом на вопрос ответила Касуми, вспомнив о муже, с которым окончательно порвала вчера вечером.

— Это я так, вообще спрашиваю. Я в чувствах между родителями и детьми ничего не смыслю.

— Я об этом не задумывалась, — ответила Касуми, а сама содрогнулась от мысли, что ее решение бросить Рису, возможно, ничем не лучше детоубийства.

Уцуми, не замечая ее смятения, продолжал:

— У меня таких случаев по работе было довольно много. Например, застраховали ребенка, а потом убили… или забили железной битой. А сколько случаев, когда родители, наказывая детей, убивают их!

— К нам это не имеет никакого отношения. Нельзя же всех под одну гребенку стричь. Вы вот сказали, что не понимаете в этом ничего, потому что нет своих детей, так, похоже, действительно не понимаете.

— А у Асанумы-сан ребенок есть. И все равно вам не понравилось, как он вел расследование. Вот по-вашему, как должны были полицейские поступить?

— Я не полицейский, откуда мне знать.

— А что вы думаете по поводу Исиямы-сан?

С чего это вы про Исияму-сан спрашиваете? — Касуми покосилась на профиль Уцуми.

Уцуми повернул к ней свои впалые глазницы.

— Просто подумал, с чего это вы решили приехать на Хоккайдо.

Касуми размышляла, какое из многочисленных объяснений предложить, но ей было противно осознавать, что для Уцуми это метод ведения расследования, и только. Все уже позади. К чему ворошить прошлое? Это всего лишь воспоминания.

— Исияма-сан, говорите, — глубоко вздохнула Касуми. — Сейчас, когда я думаю про его семью, мне так жаль их всех. Похоже, Исияма-сан развелся. Слышала, что никто не знает, куда он подевался.

— Неужели? — вскрикнул Уцуми, будто эта новость его сильно удивила. — А почему никто не знает, где он?

— Говорят, бизнес у него прогорел, я подробностей не знаю.

— Может, его сборщики долгов преследуют?

— Полицейские всегда сразу предполагают самое плохое.

— Да не сказал бы, просто обычно именно по этой причине люди пускаются в бега.

— Ну, совсем и не обязательно. Одного мне не понять: откуда такие мысли? Возможно, есть другие обстоятельства, которые вам и в голову не приходят.

Касуми думала о бакене. Когда человек исчезает, это не всегда потому, что за ним кто-то гонится. Например, это может произойти, когда человек живет, думая, что он для кого-то сигнальный знак, буек, а потом вдруг осознает тщетность своих усилий. Или когда человек теряет из виду свой сигнальный знак и тонет в море.

— Да, это мне и в самом деле в голову не приходило.

Возможно, для Уцуми это и вправду стало откровением, его бормотание прозвучало на удивление искренне.

Касуми ничего не ответила, потому что справа от трассы неожиданно показался залив Исикари. Одновременно с этим небо очистилось от туч и на мгновение выглянуло солнце. На море был штиль, его голубая гладь переливалась в солнечных лучах. В машине стало светло. Уцуми посмотрел в сторону моря и сменил тему разговора. Его напомаженные волосы отражали свет.

— А вы, Мориваки-сан, бывали в Отару?

— Нет.

— Город на склоне холма. А на побережье в Асари были?

— Конечно, не была.

— Вы бы удивились. — Улыбка скользнула по его лицу. — Там, правда, теперь пляж.

Побережье, где находился ее дом, тоже было пляжем. С конца июля и до середины августа, всего каких-то дней двадцать, он был заполнен людьми, мужчинами и женщинами в плавках и купальниках, перепачканных черным песком. Касуми помогала в забегаловке только в этот период. Если бы Уцуми, живущий в Саппоро, увидел этот пляж, он бы не стал смеяться над пляжем в Асари. Касуми вдруг представила себя в детстве. Девочка в купальнике, идущая по берегу моря. Незаметно девочка превратилась в Юку — ее лицо, ее фигура. На Юке — красный купальник, который ей подарили в начальной школе, она подбирает кусочки песчаника и раскалывает их друг о друга, подбирает и раскалывает. Касуми закрыла лицо руками.

— С вами все в порядке?

Уцуми заглянул Касуми в лицо. На лице его читалось скорее не беспокойство, а желание понять, что происходит у нее в душе. Касуми подняла взгляд. Не глядя на Уцуми, она сидела, краем глаза ловя пролетающие мимо окна пейзажи. Когда они проехали под указателем «Поворот на Отару», сердце у нее забилось чаще. Ребенок, которого видела эта старуха Ооцука, вроде бы оказался мальчиком. Ее надежда начинала рушиться. Но в глубине сердца что-то еще тихонечко дышало, не готовое сдаться, время от времени пыталось шевелиться, пыталось подняться на ноги. И этим чем-то была горечь потери, потери, которую она продолжала искать.

Уцуми съехал с хайвея. Они пересекли заросшее летними травами плато. Путь их лежал к морю. Наконец машина подъехала к небольшому станционному зданию. Перед ним — маленькая площадь, от нее вдоль моря тянулась двухполосная дорога. Это и была центральная улица Асари. Вдоль дороги выстроились легковушки отдыхающих, отчего и без того узкая дорога стала еще уже. Несколько придорожных магазинчиков и рыбацкие домики. Кроме того, виднелись корпуса курортного отеля, крикливые и не вписывающиеся в пейзаж здания да новый круглосуточный магазин. Море начиналось почти сразу за домами. Касуми ощутила присутствие воды и напряглась. Это чувство преследовало ее всю жизнь.

— Это здесь, — сказал Уцуми и припарковался на площади перед станцией.

Вид у него был усталый, он держался рукой за живот в районе желудка. На лбу выступил липкий пот.

— Плохо себя чувствуете?

Уцуми с недовольным лицом опустил взгляд.

— Нет, просто немного болит живот. Сейчас пройдет.

— Может, зайдем купим воды? — Касуми кивнула на круглосуточный магазинчик.

— Не надо. У меня есть. — Уцуми показал на углубление в двери, там лежала пластиковая бутылка с минералкой.

— Может, лучше все-таки прохладную купим?

— Лучше неохлажденную. Мне желудок вырезали.

— Тогда я схожу поищу место, где можно передохнуть.

Касуми открыла дверцу и выбралась из машины, оставив Уцуми одного. В этот самый момент солнце заволокли тучи, с моря подул прохладный ветер. Касуми закинула голову и посмотрела на небо, сразу ставшее пепельно-серым. Удивительно, но морем совсем не пахло. И все же море было очень близко, она ощущала его гнетущее присутствие. Это ощущение было так хорошо знакомо Касуми.

Она зашла в магазинчик и спросила у молодой продавщицы, нет ли поблизости кафе. Та сказала, что рядом со станцией есть только одна забегаловка, где подают собу[17]. Касуми ни с чем вернулась в машину. Уцуми сидел с закрытыми глазами, откинув спинку сиденья.

— Уцуми-сан, сказали, что есть только забегаловка, где дают собу. Вы отдохните в машине, а я схожу встречусь с Ооцукой-сан.

— Я вас догоню, — ответил Уцуми, закрыв глаза ладонями и не глядя на Касуми.

Касуми тихонько притворила дверцу. Уставший вид Уцуми пугал ее, но надо было поторапливаться. А вдруг этот ребенок — Юка; она сгорала от нетерпения. Из телефонной будки у станции Касуми позвонила Ооцуке.

— Вас беспокоит Мориваки.

На том конце провода явно растерялись.

— Это которая из программы?

— Да. Я сейчас в Асари, хотела бы с вами поговорить.

— То есть вы все-таки приехали. Простите меня. Похоже, я обозналась.

Касуми по голосу почувствовала, что женщина запаниковала.

— Боюсь, что нам нет смысла встречаться, толку от этого не будет.

Я специально для этого приехала в Асари.

Ооцука с неохотой произнесла название отеля. Того самого курортного отеля, что располагался по соседству с магазинчиком. Ооцука оказалась его владелицей. Касуми пересекла маленькую площадь. Прошла рядом с машиной. Уцуми так и сидел за рулем, уставившись в небо, держа руку на животе. Касуми он не заметил. Черты его лица разгладились. Видимо, боль отступала.

— Простите за беспокойство, — позвала Касуми, стоя у небольшой стойки администратора.

На вывеске гостиницы значилось «курортный отель», но на стене возле стойки была приклеена фотография замысловато оформленной спальни. Фото не оставляло никаких сомнений — здесь располагался love-отель. Откуда-то из глубины донесся голос, затем появилась довольно крупной комплекции старуха. Одета она была броско: фиолетовый свитер из блестящей атласной ткани и желтые брюки. На губах — совсем не подходящая к свитеру яркая помада цвета киновари.

— Ой, мне так неудобно, что вам пришлось проделать такой дальний путь! Я — Ооцука.

Женщина облокотилась полными, с ямочками локтями на стойку.

— Спасибо вам за тот звонок.

— Да ну что вы. Думала, может, смогу помочь, прям места себе не находила, — любезно заулыбалась Ооцука.

— А что значит: вы обознались?

— Ну, тот ребенок, которого я видела, мальчиком оказался. В программе-то мой голос прозвучал, так мне потом тут же позвонил человек, который живет по соседству, и сказал, что ребенок, о котором я рассказала, мальчик, учится в седьмом классе и поступил туда в апреле месяце. Ой, ну мне прям так стыдно и неловко перед вами, и зачем я только ввязалась. Меня уж и полицейский отругал.

— Асанума-сан из Энивы?

— Точно, он самый. И еще я сказала, что эти люди поселились в рыбацкой хижине, а это вовсе и не хижина. Это вроде как дом. И человек, который там живет, он вроде из местных. Фото хотите посмотреть?

Ооцука извлекла из-под стойки светло-коричневый конверт и достала из него фотографию.

— Что за фото?

— Фотография с празднования начала учебного года. Вчера мне эти люди привезли. Сказали, что если полиция или вы приедете, чтобы я как доказательство показала фото. Сердились очень.

— Покажите, пожалуйста, — невозмутимым голосом попросила Касуми и взяла в руки фотографию.

На общей фотографии — около тридцати школьников. Внизу надпись — «Средняя школа Исохамы». Ооцука молча ткнула пальцем в мальчика, стоящего в первом ряду: одет в форму не по размеру, узкий подбородочек, лицо скривилось от яркого солнца.

«И нисколько на меня не похож», — раздраженно подумала Касуми. Наконец она произнесла:

— И в самом деле мальчик.

— Имя тоже немного похоже. Вроде Ютака.

— Вы перепутали Юку и Ютаку?

Ооцука смущенно заулыбалась.

— Мне так неловко перед вами. Я вообще-то нездешняя, не знала, что там за ситуация в этой семье.

— А вы, Ооцука-сан, сами откуда?

Сил продолжать разговор у Касуми не было, и, по правде говоря, ей было все равно, откуда та родом.

— Из Саппоро. Мне после этой передачи ой как непросто стало здесь бизнесом заниматься.

— Вот оно как.

— Простите меня, в самом деле. Мне так жаль. Хотела ведь помочь, вот и позвонила. А вышло все так ужасно. Отовсюду стали звонить, справляться, что да как. И из полиции приходили.

— Отовсюду — это откуда? — недоумевала Касуми.

— Из всяких газет, ну и из других мест тоже. Простите меня, — частила Ооцука, явно желая как можно быстрее отвязаться от Касуми.

— Поняла. То есть ехать туда бесполезно.

— Думаю, не стоит беспокоить людей. Пожалейте их.

Касуми взяла себя в руки и вежливо поклонилась.

— Позвольте откланяться.

— Еще раз простите, и вот, примите, пожалуйста.

Ооцука достала из-под стойки конверт и протянула Касуми.

— Что это?

— Ну, типа пожертвование. Это все, что я могу сделать.

— Спасибо большое. Я с радостью приму, — поблагодарила Касуми и с готовностью взяла конверт из рук Ооцуки.

Раньше она наотрез отказывалась от такого рода подношений, но правда заключалась в том, что для поиска Юки ей нужны были деньги. Ооцука, по всей видимости, была разочарована — не ожидала, что Касуми без колебаний примет ее подношение. Манера ее стала более сдержанной, сухой.

— Ну, удачи вам, — засобиралась уходить Ооцука.

— Ой, минуточку! — окликнула ее Касуми.

Ооцука повернулась — на лице было написано: «Ну, что еще?»

— Слушаю.

А почему вам показалось, что этот ребенок похож на меня?

Ооцука стала рассматривать уже с погасшим интересом лицо Касуми.

— Когда с человеком вот так, вживую, встречаешься, то все по-другому. Может, это просто игра воображения.

— Так оно и есть, — резко бросила на прощание Касуми и вышла из отеля, оставив ошеломленную Ооцуку в одиночестве.

Выходит, ее будут продолжать мучить не только чужие теории, но и чужие фантазии? А ведь таких случаев уже было хорошо за сотню. Касуми стала вспоминать:

«Это, без всяких сомнений, Юка-тян. Соседская девочка как две капли воды на нее похожа».

«К нам из другой школы перевелась девочка по имени Юка. Вроде она ребенок от первого брака. Думаю, это и есть ваша Юка».

Касуми выбежала на дорогу, остановилась в тени летних трав и вытащила из сумки конверт. Конверт был аккуратно заклеен. Она распечатала его и заглянула внутрь. В конверте лежали две купюры по десять тысяч иен. Наверняка Ооцука дала такой же конверт с наличными и родителям того мальчика. Бедняжка! Касуми горько усмехнулась. Усмешка превратилась в гримасу — что же теперь делать? Она приняла решение не возвращаться домой и искать Юку в одиночку, когда у нее была цель — проверить информацию из Отару. Продумать дальнейшие варианты она просто не успела. Касуми никак не могла избавиться от чувства, что ее все глубже и глубже затягивает вязкий ил на дне озера. Ей захотелось упасть без сил прямо здесь, на дороге. Хорошо хоть Уцуми не с ней, подумала Касуми. Ей не хотелось, чтобы в таком состоянии ее видели другие.

Побережье тянулось по правой стороне, перед гостиницей. Похоже, там и находился пляж. Касуми зашагала к морю. Тучи по-прежнему заволакивали солнце. Небо было свинцовым, пасмурным. Видимо, дело шло к дождю. С моря дул холодный ветер. Касуми окинула взглядом побережье и вскрикнула от удивления — таким оно было узким. Между краем воды и дорогой было всего несколько метров. Берег не был песчаным. Повсюду валялись большие круглые валуны, какие часто встречаются в нижнем течении рек. Валуны были облеплены черными водорослями, да и само море было черного цвета. На узкой береговой полосе стояло несколько похожих на игрушечные деревянных бунгало. Сбоку от них — лавка со съедобной и несъедобной всячиной, над ней развевалась тряпичная вывеска «Мороженое с сиропом».

Расстелив голубые подстилки, на валунах сидели влюбленные парочки и родители с детьми и пристально смотрели на ровную гладь моря. Возможно, оттого, что было прохладно, все сидели как-то ссутулившись. На открытой кухне перед бунгало женщина в красном купальнике строгала капусту. Душевая, на скорую руку сооруженная из двух душевых кабин. Передвижной туалет. Все это было беспорядочно разбросано на нескольких метрах береговой линии. Унылое местечко.

Даже возле ее старого дома побережье было куда лучше. По крайней мере — пустое.

Касуми, переступая с камня на камень, подошла к самому морю. Волн не было — черная вода вместо того, чтобы набегать на берег, застыла неподвижной массой. Даже мелкие ракушки, в бесчисленном количестве облепившие валуны, были черными. Пейзаж был настолько зловещим, что из груди Касуми вырвался вопль. Черное море без признаков жизни. Здесь Юки быть просто не могло.

Касуми нагнулась и попробовала рукой воду. Прохладная. Если ехать вдоль берега на север, можно добраться до ее родного поселка. Неожиданно ей снова показалось, что море куда-то ее уносит, по щекам потекли слезы. Они падали на валун, на котором она стояла. Слезы оставляли на камне следы, тоже черные.

— Мориваки-сан! — раздался голос Уцуми.

Поспешно утерев слезы, она обернулась.

— Что случилось?

Уцуми стоял на дороге. Цвет лица по-прежнему нездоровый, но выражение — бодрое. Касуми, осторожно перебираясь с валуна на валун, приблизилась к Уцуми.

— Опять неудача. Ребенок оказался мальчиком, семиклассником. Ошибки быть не может, она показала мне фотографию. Сама Ооцука-сан из Саппоро, говорит, что, когда звонила, искренне заблуждалась.

Уцуми смотрел в сторону и молчал. Его пронзительный взгляд был устремлен на море. Уцуми явно все это уже было известно.

— Вы ведь знали об этом?

— В некоторой степени.

— Тогда извините, что настояла на этой поездке.

Думала ли она, что поездка поможет ей обрести душевный покой, или же хотела проверить, какой будет ее собственная реакция? Касуми подняла взгляд на Уцуми. Тот, прищурившись, продолжал рассматривать прибрежный пейзаж.

— Да ничего. Жаль, конечно, что так.

— Вам получше?

— Да, все прошло.

Похоже, ему не хотелось говорить об этом.

— Может, зайдем поедим собу? Все-таки уже три часа.

Уцуми согласился. Касуми пошла вперед. Зашли в ту самую единственную пристанционную забегаловку и направились в полутемный угол. Две официантки, уставившись в экран телевизора, покатывались со смеху. Они мельком взглянули на гостей, но ничего не сказали. Касуми углубилась в свои мысли, сидя на засаленной подушечке-подстилке. Интересно, что бы сейчас сказал ей Огата? Эта мысль не давала ей покоя. Она нуждалась в его словах. Ее плот кидало волнами, он нуждался в гребце. Земная твердь по-прежнему не была видна. Уцуми оторвал от меню взгляд.

— Вы что будете? — обратился он к витающей в облаках Касуми.

Касуми вернулась к реальности. Официантка, заметив, что гости готовы, подошла принять заказ. Касуми заказала горячую собу, Уцуми — удон.

— Разочарованы?

— Еще бы. — Касуми тяжело вздохнула. — Хотя мне почему-то легче, что ее не оказалось в этом месте.

Она обвела взглядом ресторан. Впрочем, назвать это место рестораном язык не поворачивался. Казалось, они попали в чью-то неприбранную гостиную. Кухня выглядела неопрятно, по углам заведения валялись недочитанные газеты и одежда, будто кто-то прямо здесь раздевался. Официантка, передав заказ на кухню, снова уселась на стул и увлеченно стала смотреть очередную развлекательную программу.

— Почему, интересно?

— Сама не понимаю, — сухо ответила Касуми. Она и вправду не понимала. — А, кстати, — сказала она и достала из сумки конверт. — Это мне Ооцука-сан дала.

— Деньги?

— Да, двадцать тысяч. Если вы не возражаете, я хотела бы вам их отдать.

— Не надо. У меня проблем с деньгами нет. Мне выплатили пособие по выходу на пенсию да еще страховка, — ответил Уцуми, не поднимая на нее глаз.

— Но вам еще потребуются средства на лечение.

— Больше не потребуются, — категорически мотнул головой Уцуми.

От того, как резко прозвучал его отказ, да еще от решимости, мелькнувшей во взгляде, у Касуми мурашки пробежали по коже и снова возникло дурное предчувствие.

— Почему не потребуются?

— Потому что я решил больше не ходить в больницу.

Уцуми аккуратно, нитку за ниткой, вылавливал из остывшего бульона лапшу и пережевывал ее, как дикий зверь, серьезно и тщательно.

Касуми собралась было поинтересоваться, почему он больше не пойдет в больницу, но передумала. Ей не хотелось быть втянутой в жизнь этого человека.

Когда они вышли из забегаловки, морской бриз утих, на улице заметно потеплело. Сквозь разрезы в облаках светило солнце. Касуми открыла дверь машины, и на нее пахнуло рвотой.

— Вас вырвало?

— Извините. Воняет? Я вроде почистил за собой.

— Мне все равно.

— Боль в желудке и рвота — это у меня часто.

Касуми беспокоило, сможет ли Уцуми вести машину.

— Я бы села за руль, но у меня нет водительских прав.

— До Саппоро меньше тридцати минут, я справлюсь.

— Тогда высадите меня у вокзала.

— Ваша гостиница по пути к моему дому, так что я вас подброшу, — предложил Уцуми, будто проверяя ее.

Касуми ничего не оставалось, как сесть в машину. Вот так, буднично, покинула она место, которое всего на несколько дней дало ей надежду.

2

Как-то незаметно для себя она задремала. Разбудил ее голос Уцуми:

— Мориваки-сан!

Она испуганно огляделась по сторонам. Они уже подъехали к бизнес-отелю. Улочка с низкими зданиями оптовых магазинов, выстроенными в ряд, была пустынна. И хотя они находились рядом с вокзалом, в воздухе витала заброшенность, будто на городской окраине. Возможно, ощущение это усиливалось оттого, что, несмотря на лето, на улице было зябко. Касуми посмотрела на закатное солнце, лучи которого пробивались сквозь густые облака.

— Еще пяти нет, правда?

Все, что случилось в Отару, сейчас казалось далеким, как сон, и каким-то неправдоподобным. И хотя она предвидела такой исход событий, на Касуми снова навалилось отчаяние. Разочарование заполнило ее душу. В растерянности, не зная, как быть дальше, Касуми смотрела на неприметный вход в гостиницу.

— Завтра в это же время я за вами приеду, — сказал Уцуми.

Касуми показалось нелепым продолжать врать.

— Извините, Уцуми-сан, но я уже съехала из этой гостиницы.

Уцуми не стал выяснять почему, но на губах его появилась язвительная усмешка. Касуми была уверена, что он об этом уже знал. Ей не нравилась эта его манера: ждать, пока она сама все расскажет.

— Вы уже знали об этом, не так ли?

— Нет, не знал, — сказал Уцуми и отвернулся. Вид у него был измотанный.

— Не знаете какого-нибудь дешевого жилья поблизости?

— Может, лучше поехать на Сикоцу? Все равно завтра ехать.

— Так-то оно так…

Касуми не в силах была остаться в одиночестве там, где исчезла Юка. Она хотела быть в Саппоро, среди людей. Но говорить об этом Уцуми ей не хотелось.

— В этот сезон там трудно будет найти жилье, — нашлась она.

— Хотите, отвезу вас в капсульный отель.

— Хочу.

Уцуми в сомнении склонил голову набок, но в итоге медленно тронулся с места. Касуми взяла с заднего сиденья нейлоновую сумку с вещами Юки — приготовилась к выходу. Уцуми притормозил на красном светофоре и посмотрел на Касуми.

— Мориваки-сан, а почему вы съехали из той гостиницы? Там ведь не очень дорого. Около шести тысяч иен за ночь, так ведь?

— Для меня и это дорого. Я некоторое время домой не собираюсь возвращаться, буду искать Юку.

— Некоторое время — это сколько?

— Ну… пока хватит денег. Когда закончатся, может, начну работать здесь.

— А с дочкой как же?

— Муж о ней позаботится.

Рыдающий Митихиро. Дочка, с которой она уже не встретится. Касуми опустила глаза. Мельтешение обуви — пешеходы шагали по нанесенной на черном асфальте белой линии перехода. Она следила взглядом за беспорядочным передвижением человеческих ног и вдруг заметила, что Уцуми наблюдает за ней. Касуми стало неловко, и она отвернулась. Зажегся зеленый сигнал светофора. Машина сзади раздраженно засигналила: Уцуми не спешил трогаться. Бросив назад злобный взгляд, Уцуми нарочито медленно пересек перекресток и остановился перед небольшим зданием на левой стороне улицы. Потянул на себя ручной тормоз — раздался резкий звук — и спросил:

— А как именно вы собираетесь ее искать? Есть какие-нибудь зацепки?

— Нет, не сказала бы.

Касуми очень смутно представляла себе, что теперь для нее значит «искать». Возможно, это было лишь предлогом, чтобы не возвращаться к мужу.

— Как бы то ни было, я решила домой не возвращаться. Не звоните ему, пожалуйста.

Уцуми кивнул — на лице непонимание, — затем принялся с силой тереть худой рукой заострившийся подбородок.

— Вы что же, с супругом поругались? Из-за чего?

— Вот у полицейских всегда так. Если говоришь, что не собираешься возвращаться домой, — значит, обязательно «поругались». Если «поругались» — обязательно спрашивают причину. Все должно быть предельно ясно, так?

На упреки Касуми Уцуми совершенно невозмутимо ответил:

— Просто сразу говорю то, о чем и любой другой подумает.

— Получается, если вы скажете, что ваша жена не вернется домой, сразу надо спрашивать: «Вы что, поругались?» — то есть, по-вашему, это абсолютно нормально, да? А может, всему есть какое-нибудь другое объяснение.

— Вам что, обо мне что-то известно?

Касуми удивилась, увидев недовольное лицо Уцуми.

— А что, это и на самом деле так? Я просто случайно спросила.

— Ладно, хватит обо мне. Лучше скажите: вы что, поссорились с мужем?

— Это одна из причин, но не единственная.

— Семейные неурядицы?

— А у вас почему жена ушла из дома?

Уцуми горько усмехнулся.

— Мориваки-сан, если вам некуда идти, можете остановиться у меня.

Неожиданное предложение ввело Касуми в ступор. Уцуми смотрел прямо перед собой, положив руки на руль.

— У вас дома? А что скажет ваша жена?

— Жена работает медсестрой в больнице в Такикаве. Даже если бы она и была здесь, мне все равно.

— С чего это вы вдруг?

— Вы же говорите, вам денег жалко. — В тоне Уцуми слышалась издевка.

Неожиданно для самой себя Касуми без обиняков заявила:

— Так-то оно так, но я ведь даже не знаю, почему вы заинтересовались делом Юки. Это как, ничего?

— А что тут такого? У меня рак желудка. Я скоро умру. Денег я с вас тянуть не собираюсь, запугивать тоже. И я сам бы хотел знать, почему заинтересовался вашим делом.

Пораженная тому, как много было вложено в эти слова, произнесенные без малейшей запинки, Касуми посмотрела Уцуми в глаза. Ответный взгляд был ясным и решительным.

— Неужели с болезнью все настолько плохо?

— Вы уже и сами, наверное, догадались. Я по глазам увидел.

Касуми молча опустила голову. Видимо, закончился рабочий день — из здания слева гурьбой вывалили с десяток мужчин и женщин. Они, громко смеясь, заполнили все пространство тротуара, видимо обсуждая, не пойти ли им выпить.

Касуми решительно предложила:

— Давайте поступим так. Я буду за вами ухаживать, а за это буду бесплатно у вас жить.

— Ухаживать? — саркастически переспросил он. До самой смерти? Впрочем, это недолго, не перетрудитесь.

Касуми, на некоторое время потеряв дар речи, с трудом выдавила:

— А я пока буду искать Юку.

— Я тоже буду искать вместе с вами.

— Зачем? Какая у вас причина?

— Не знаю.

— Ну чего вы не знаете? — злилась Касуми, никак не понимая, что же руководит этим человеком.

Не отдавая себе отчет в том, что делает, она грубо ухватила его за лацкан черного пиджака. Ее взгляду открылся исхудавший затылок.

— Уцуми-сан, ну почему? Ну пожалуйста, скажите: почему? Что вам за интерес, если вы скоро все равно умрете?

Он грубо отбросил ее руку. В нем чувствовалась сила — тыльная сторона руки болела от прикосновения его острых, худых пальцев.

— Сказал же, не знаю. Разве это не все равно?

— Нет, не все равно. Потому что невинно страдаю всегда я. Что вам непонятно?

— Да не знаю я. Просто хотел перед смертью сделать что-то по-другому, не так, как привык на работе. И хочу узнать, что произошло на самом деле.

— Вы же сами сказали, что хотите убить свободное время и все.

— Ну и это тоже.

— Выходит, то, из-за чего я так страдаю, для вас будет просто средством красиво умереть?

Касуми не могла сдержать гнев. Осознавая, как жестоко это звучит по отношению к больному человеку, она все пыталась докопаться до правды.

— А какое мучение знать, что умираешь, — это вы понимаете? — огрызнулся Уцуми.

— Думаю, что понимаю, — тихо ответила Касуми, не будучи в этом уверенной.

Невозможно разобраться, чьи страдания тяжелее — ее, потерявшей ребенка, или умирающего Уцуми. Страшно, наверное, жить, зная, что твои дни сочтены. Но при этом ей казалось, что она бы спокойно согласилась поменяться с Уцуми местами. Уцуми, возможно тоже почувствовав всю тщетность подобного сравнения, неожиданно как-то сдулся и проворчал:

— Ну ладно, поехали. Я устал.

Чтобы добраться до дома Уцуми, надо было проехать на север кварталов десять, а затем еще на восток. Дом находился в отдаленном новом микрорайоне. Уцуми поставил «карину» на парковке, больше напоминающей поле, — обычно за такие парковки надо было платить помесячно.

Простенькая стоянка: в землю на одинаковом расстоянии друг от друга были воткнуты деревянные колышки с именами владельцев, незатейливо написанными фломастером. Прямо как могилы на кладбище, подумала Касуми, глядя на колышек с полустертым именем Уцуми. Казалось, что покосившийся среди зарослей бурьяна колышек вот-вот упадет. Уцуми показал на оштукатуренный деревянный дом:

— Вон там.

Вслед за ним Касуми поднялась по наружной лестнице на второй этаж. Квартира была прибрана и почти пуста. Было в ней что-то холодное, будто суровый дух хозяина наложил на нее свой отпечаток. Казалось бы, здесь жил тяжело больной человек, но ни запаха лекарств, ни следов заботливого ухода за больным в квартире не было и в помине. Вот так, в одиночестве, и проходит здесь его жизнь, представила себе Касуми. Уцуми открыл раздвижную дверь в глубине коридора и повернулся к Касуми:

— Я прилягу.

Касуми одна сидела в медленно погружающейся в темноту комнате и ждала, когда проснется Уцуми. На столе лежало несколько разных упаковок лекарств. Глядя на них, Касуми размышляла, каково это — быть смертельно больным. Похож ли закат жизни на закат солнца? На улице смеркалось, очертания комнаты начинали постепенно растворяться в темноте. Несмотря на лето, по полу крался холодок. Человек стремится к теплу и солнцу, и в этой комнате было чего бояться. Время шло. Потому что она могла чувствовать его ход. Уж не гналась ли она за призрачным временем, после того как потеряла свои часики по имени Юка? Чем быстрее будет идти время, тем быстрее она сможет забыть о самом существовании Юки, но, с другой стороны, Касуми переживала, что Юка может забыть ее. Получалось, что и она то ли с живым, то ли с мертвым ребенком на руках и он, стоящий перед лицом смерти, не могли прийти к соглашению с действительностью, бесстрастно отсчитывающей время. Касуми свернулась в кресле калачиком: обняла себя за колени, подобрав к согнутому телу закоченевшие ноги. Было мучительно осознавать, что она одна и ничего невозможно с этим поделать.

Смеркалось. Не было и намека на то, что Уцуми проснулся. Касуми от нечего делать включила телевизор. Было ровно шесть тридцать — начался выпуск новостей. Закончился материал про парламент и коррупцию среди депутатов, перешли к спецрепортажу о футболистах. Когда начались мультики, которые любит смотреть Риса, Касуми выключила телевизор. Как только квадратная коробка перестала испускать голубой свет, комната погрузилась во мрак. Касуми почувствовала какое-то гнетущее чувство, казалось, она не может дышать. Она поспешила включить свет. Свет в коридоре, флуоресцентную лампу в комнате, свет на кухне, в ванной, туалете. Стали отчетливо видны выцветшие от солнечного света квадраты татами. Тени исчезли, в искусственном освещении квартира приняла очертания. Наверняка даже ее собственное гладкое, как маска, лицо светится. Касуми показалось, что она родилась заново. Итак, она решила, что если не найдет Юку в Отару, то не вернется домой. Сегодня — знаменательный день, день, когда она осуществила это решение. Первый побег с того момента, как она убежала из родной деревни. Но на этот раз все было по-другому: надежда равнялась практически нулю. Что же ей теперь делать? Касуми неподвижно стояла посреди незнакомой комнаты.

Почувствовав голод, Касуми заглянула в крошечную кухню. На стене, забрызганной маслом, были наклеены бумажки с рецептами закусок к рису, каши-пятиминутки и овощных блюд. Лаконичные надписи аккуратным мелким почерком. Видимо, жена Уцуми позаботилась. По ним можно было приготовить кашу объемом в один мерный стаканчик, можно было сварить обычный рис в рисоварке.

К рису ничего не было, и Касуми решила сходить в магазин. Когда она уже стояла у выхода, раздался дребезг отъезжающей двери. В проеме между темной спальней и светлой комнатой в шесть дзё с рассеянным видом неподвижно застыл Уцуми в футболке и пижамных штанах. При виде Касуми на лице его появилась растерянность. Даже скорее не растерянность, а что-то похожее на отвращение.

— Как самочувствие?

— Видимо, гемоглобин низкий.

Похоже, плохо вам. Лицо такое, будто присутствие людей вам неприятно.

— А вы меня, похоже, хорошо понимаете.

Уцуми с усталым видом опустился на татами, скрестив ноги.

— Больно?

— Да нет, слабость.

— К рису ничего нет, я решила в магазин сбегать. Вам что купить?

— Купите, что сами хотите. У меня аппетита нет.

— Хорошо. Постараюсь купить что-нибудь легкое.

Заставлять его есть было бесполезно. Касуми обувалась в узкой прихожей. Он протянул ей десятитысячную купюру.

— Вы уверены?

Касуми посмотрела снизу вверх на его изможденное лицо. Уцуми кивнул, всем своим видом говоря, чтобы она оставила его в покое.

Возьмите. Купите, что хотите. Я все равно не успею все потратить. И купите заодно, пожалуйста, минеральной воды и бумагу туалетную.

— Вы, может, и не успеете потратить, но у вас еще жена есть.

— Будем считать, что я нанял экономку и медсестру в одном лице. Думаю, жена на это согласится.

«А что, это идея, — подумала Касуми, взяла купюру и засунула ее в задний карман джинсов. — Когда Уцуми не станет, действительно можно будет устроиться экономкой». Касуми удивилась, поймав себя на мысли, что уже прикидывает, когда Уцуми умрет. Всему виной была дистанция между ними — дистанция, какая бывает между абсолютно чужими людьми. Внезапно ей вспомнился Огата. Один из тех редких случаев, когда с самого начала понятно, что вещество, из которого сделаны два человека, имеет одинаковую температуру и плотность. Касуми скучала по нему, по Огате.

В ближайшем продуктовом магазине она купила рыбу и овощи. Рядом с кассой стоял телефонный автомат, Касуми набрала номер домашнего телефона Идзуми. Зная Мидзусиму, она была уверена, что тот вечерами просиживает у жены Идзуми, Цутаэ, в гостях. Как она и ожидала, к телефону подошел сам Мидзусима.

— Мориваки-сан! Очень ждал вашего звонка. Вы уже на Хоккайдо?

У Касуми учащенно забилось сердце. Что-то было не так, как обычно: казалось, Мидзусима чем-то взволнован.

— Да, вчера приехала. Что-то не так?

— По правде говоря, я как раз думал, как бы с вами связаться. Позвонил супругу, он сказал, где вы остановились. Позвонил в гостиницу, но вы уже выписались.

— А что такое? Что-то случилось?

Касуми опустила тяжелые сумки с водой и продуктами на пол. Мидзусима спохватился, поняв, что дал Касуми надежду:

— Нет-нет, извините. Это не связано с Юкой. Да и вообще, может, это не так уж и важно. Сегодня Исияма-сан приезжал.

— Исияма-сам?

— Да. Я очень удивился. Приехал первый раз с тех пор, как продал дачу. Госпожа Цутаэ тоже частенько вспоминает о тех временах. Правда, очень уж он изменился.

— Как изменился?

— Его будто подменили. Думаю, он по-прежнему чувствует свою ответственность за произошедшее, но только я не уверен… — Чего-то Мидзусима недоговаривал.

— Как изменился?

В ней неожиданно проснулось любопытство. Интересно, как Исияма мог измениться за эти годы?

— Мне бы хотелось с ним встретиться. Он уже уехал?

— Сегодня вроде бы собирался остановиться где-то на берегу, — уклончиво ответил Мидзусима. Неужели не хочет ей говорить?

Касуми снова поинтересовалась:

— Он что, как-то странно выглядел?

— А вы, Мориваки-сан, в последнее время с ним не пересекались, верно?

— Да, мы давно не виделись.

— Даже не знаю, хорошо ли это говорить. — Мидзусима замешкался. — Исияма-сан развелся, да? Он тут приехал с молодой женщиной. Я уж так удивился.

Касуми непроизвольно оглянулась на свое отражение в окне магазина. На темном фоне она увидела женщину с желтой телефонной трубкой в руке с раскрытым от изумления ртом. Время отложило отпечаток на это лицо. Под глазами круги, уголки губ опущены. У Исиямы — женщина. И хотя она считала, что их с Исиямой любовь осталась в прошлом, слова Мидзусимы стали для нее ударом.

— Алло, Мориваки-сан! — позвал Мидзусима.

— Да-да, алло, — поспешно ответила Касуми, снова поднеся трубку к уху.

— Исияма-сан остановился где-то у озера, так что если вы приедете в первой половине дня, то, возможно, сможете с ним повидаться.

— Хм.

— Он еще сказал, что его вроде бы преследуют. Моя госпожа не любит всего этого. Думаю, у нас он больше не появится.

Касуми неприятно резануло, что Мидзусима так по-свойски сказал «моя госпожа», но еще больше ее задели слова «Исияма приехал с молодой женщиной». Но время-то идет. Это она не изменилась — ее скитания все еще продолжаются. Касуми положила трубку и снова посмотрела на свое отражение в стекле. Впрочем, она тоже изменилась. И хотя в душе она все та же, время не пощадило ее внешности, оставив отпечаток глубокого горя на лице. Касуми в тоске, с таким чувством, будто Исияма ее бросил, направилась домой.

— Это я.

Постучавшись, Касуми открыла дверь. Уцуми, лежавший посредине комнаты, извинился и поднялся с пола. Из ванной доносилось бульканье воды — он набирал фуро. Касуми положила на порожек в прихожей тяжелые пакеты с покупками. Пока она разувалась, подошел Уцуми и взял пакеты. Похоже, самочувствие его улучшилось.

— Не надо. Тяжело ведь.

Уцуми проигнорировал ее призыв и, не сказав ни слова, отнес сумки на кухню. Касуми проследовала за ним и стала быстро готовить ужин. Заметив, что есть уже готовый мисо-суп, она разогрела его и разлила по пиалам. Поставила на маленький стол пиалы для риса, положила палочки, и они сели друг напротив друга.

— Что-то случилось? — проворчал Уцуми, держа ложку для каши в руке.

— Да нет. С чего это вы спрашиваете?

— Интуиция.

— Какая такая интуиция? — притворилась непонимающей Касуми.

— Интуиция полицейского.

— Я слышала, Исияма-сан сегодня объявился, — сказала Касуми, поднося рис ко рту.

Рис был жестковат — видимо, не рассчитала количество воды в чужой рисоварке, — но все равно вкусный и свежий.

— Мориваки-сан, вы куда звонили? — с безразличным видом поинтересовался Уцуми, но Касуми успела поймать его изучающий взгляд.

— Мидзусиме-сан. Вернее, домой Идзуми-сан.

— Позвонили бы отсюда. За телефонные счета не беспокойтесь.

— Спасибо. В следующий раз воспользуюсь вашей добротой.

Уцуми, горько усмехнувшись, зачерпнул кашу и поднес ко рту с таким видом, будто это непосильный труд. Медленно прожевал, проглотил, затем посмотрел Касуми прямо в глаза.

— Интересно, почему Исияма появился?

— Ну, не знаю. — Касуми выпила суп мисо с тофу, приготовленный Уцуми. Наверное, готовил по рецепту, написанному женой, — приправы, на ее вкус, было маловато.

— Мидзусима-сан сказал, что Исияма остановился где-то у озера, и если я приеду завтра, то, может быть, еще застану его там.

— Ну и как он поживает?

— По словам Мидзусимы-сан, очень изменился. — Касуми промолчала о женщине, приехавшей с Исиямой.

— Ну, попробуем его не упустить.

— Для допроса? — засмеялась Касуми.

— Да какой там допрос. Просто хочу расспросить о его впечатлениях.

— Впечатлениях? О чем?

— О происшествии. Разве не ясно? — разделывая кусок вареной рыбы, произнес Уцуми, не поднимая головы.

«К чему спрашивать Исияму о впечатлениях?» — задумалась Касуми, отложив палочки.

Постельными принадлежностями, лежащими в стенном шкафу, видимо, пользовалась жена Уцуми. Белье было чистым, но к наволочке прилепился черный волос. Касуми стряхнула его и прижалась щекой к подушке. Странное это было чувство: она находилась в доме человека, о котором два дня назад еще и слыхом не слыхивала, и собиралась теперь спать на постели его жены. Касуми лежала на футоне и вспоминала события вечера четырехлетней давности — ровно четырехлетней. Вдвоем с Исиямой они предавались греху, даже не предполагая, что ждет их следующим утром.

Интересно, знает ли Исияма, что она каждый год одиннадцатого августа приезжает в Идзумикё? Если знает и приехал именно в это время, значит ли это, что он хочет с ней встретиться? И даже если он приехал, не подозревая об этом, то привезти сюда другую женщину казалось ей верхом равнодушия. Касуми поняла, что ужасно зла на Исияму. Ее явно задела новость о том, что он приехал не один. Касуми казалось, что все в прошлом и в ее душе нет места для ревности, но сейчас осознала, что все еще колеблется. Это раздражало ее и печалило. Она выскользнула из-под одеяла и бесшумно отодвинула дверь в спальню. В комнате было темно, но Уцуми, лежащий в кровати, смотрел в ее сторону. Свет из ее комнатки в шесть татами освещал обтянутый кожей скелет, похожий на высохшее дерево. Тот смотрел на нее в упор.

— Что вам?

— Мы можем немного поговорить?

— Вряд ли. Я снотворное принял, скоро перестану соображать.

Касуми, ничего не говоря, нырнула к нему под одеяло. Уцуми скривился.

— Что? Вспомнила Исияму и возбудилась?

— Да.

— Выходит, слухи про тебя с Исиямой были правдой?

Касуми, не отвечая, уткнулась носом в худое плечо Уцуми. От него ничем не пахло — лишь едва уловимо повеяло стиральным порошком от футболки. Уцуми недовольно дернул плечом. Касуми замерла. Уцуми со всей силы оттолкнул ее, но она никак не хотела вылезать из кровати.

— Прекрати, прошу тебя! — Уцуми отвернулся. — Я не могу.

— Я ни на что и не рассчитываю! — расхохоталась Касуми.

Уцуми снова заговорил:

— Вы, значит, с Исиямой были любовниками. Потому всей семьей и поехали на Сикоцу.

— Да, — не стала отпираться Касуми. — А что, кто-то слухи распускал?

— Да нет, никто ничего не говорил. Просто атмосфера на даче такая была. Но в протоколы допросов ничего такого не попало. Асанума думал, что если порыться в Токио, что-нибудь да выплывет.

— Он что, в Токио ездил?

— Не поехал, дело же никакого развития не получило.

— Думаешь, наши с Исиямой отношения как-то связаны с пропажей Юки?

— Кто его знает.

— В чем тут может быть проблема?

— Не знаю. Поэтому и хотел бы узнать, что с тобой произошло.

— Муж сказал, что я ему не нужна и чтобы я не возвращалась.

— Ничего удивительного.

— А ты бы на месте Митихиро тоже так сказал?

— Нет.

— Почему?

— Потому что мне такая, как ты, с самого начала не нужна была бы.

Уцуми устало закрыл глаза. Глазницы ввалились — скелет, да и только.

— Говорят, он привез с собой женщину. Я на Хоккайдо приехала, потому что он позвал, а потом ребенок мой здесь пропал. Конечно, что случилось, того не поправить, но я все никак не могу с этим смириться. Сама не понимаю, с чем я не могу смириться. С потерей Юки? С тем временем, что потрачено на ее поиски? С тем временем, что могла бы провести с этим человеком? Или же не могу смириться сама с собой, потерявшей абсолютно все. Как ни странно, но, возможно, именно с последним. Ведь только для меня ничего не закончилось. Ужасно несправедливо! Неужели тебе не приходило в голову: то, что ты умрешь, — несправедливо? Наверняка приходило. Поэтому-то мы и похожи. Разве не так?

Молчание. Касуми взглянула на Уцуми — тот спал. Она стала рассматривать его лицо, потом сдернула одеяло — стала рассматривать тело. До болезни он, видимо, был крепкого телосложения, сейчас об этом напоминал лишь крупный костяк. Худая грудь равномерно двигалась вверх-вниз, он слегка похрапывал. Рот слегка приоткрыт. Если бы не ровное дыхание, Уцуми вполне можно было бы принять за труп. А трупу все равно. Касуми снова уткнулась носом ему в плечо.

— Есть еще кое-что, о чем я даже Огате не говорила. Слишком уж это отвратительно. Ну, раз выпала такая возможность, скажу: я Норико-сан подозревала. Думала, что она, догадавшись про нас с Исиямой, все это спланировала. А что? Как лучше причинить мне боль, чем не сделать что-нибудь с моим ребенком? Вот она, улучив с утра удобный момент, убила Юку, спрятала тело и потом, как ни в чем не бывало, легла спать. Такая мысль приходила мне в голову. Скажешь — невозможно? Никогда не знаешь, чего можно ожидать от другого человека. С виду красивая, невозмутимая, а что внутри — никому не ведомо. Так ведь? Вот ты, полицейский, так и думаешь, разве нет?.. И на Митихиро я думала: узнал про нас с Исиямой и в сердцах убил собственную дочь. Чтобы заставить нас страдать. Но уж больно Митихиро сам мучился все эти четыре года. Я точно знаю, что он не мог этого сделать. Думаю, ни Норико, ни Митихиро не могли сделать этого. Почему? Да потому, что они простодушные реалисты. Такие, как они, ни за что не станут так рисковать. Это мне мое чутье подсказывает.

Касуми кивнула, будто соглашаясь сама с собой. Уцуми со стоном повернулся на другой бок. Тяжелая костлявая рука задела Касуми, но она, не обратив на это внимания, продолжала говорить.

— Вот я сейчас сказала «убили Юку». А ведь не хотела эти слова произносить, но, видимо, в глубине души я понимаю, что ее уже нет в живых. И то, что я, несмотря на это, собираюсь ее искать, возможно, лишь попытка обвести саму себя вокруг пальца. И хочется скорее освободиться от этого груза, а не получается — вот и использую то, что произошло с Юкой, в своих целях. А между тем Исияма в одиночку куда-то скрылся. Оставил меня позади. И если уж на то пошло, то и ты собираешься поступить так же. Конечно, страшно умирать, но мне кажется, что я тебе завидую.

Уцуми по-прежнему лежал на боку, дыхание его стало глубже. Видимо, как и его сон.

— Что скажешь? Страшно?

Касуми толкнула Уцуми локтем в бок. Попала в ребро. Уцуми продолжал дышать ровно, даже не пошевельнувшись.

— Хорошо вот так спать и ничего не чувствовать. Другое дело — видеть дурные сны, от которых нет спасения. Уж лучше умереть. Так не думаешь?

Уцуми не отвечал.

— Я в своих ночных кошмарах никак не могу избавиться от ощущения, будто осталась в полном одиночестве. Митихиро ускользнул. Побежал в реальность, где надо работать, надо воспитывать Рису. Ненависть ко мне и Исияме стала ему подспорьем. Ему тоже тяжело, но ненавидеть — значит жить, воспринимая реальность. Риса — славная девочка, но она ко мне не очень привязана. Странно, я согласна. Она ведь мое родное дитя. Но тому есть объяснение. Говорят, если один ребенок умирает, то любовь к оставшемуся становится в разы сильнее, — но ничего подобного. Я вот только и делаю, что гонюсь за той, которой уже нет. Если бы Риса пропала, я бы, возможно, быстрее сдалась. Привязанность к детям может быть такой разной. Страшно, правда? Я и сама себя порой боюсь. А Риса с тех пор, как стала что-то соображать, все время только и видит, как я мечусь в поисках Юки, и знает, что она для меня не главное. Наверное, поэтому она папина дочка. Думаю, она не будет так уж сильно скучать, если мы с ней больше никогда не встретимся. Мой кошмар в том, что после исчезновения Юки я потеряла себя. И никак у меня не получается стать той, прежней. И пока это продолжается, ничто мне не интересно. На этом свете меня держит только то, что я не могу умереть, мне надо искать Юку. А возможно, я уже умерла. Точно. Можешь считать, что есть человек, который умер раньше тебя.

Касуми ущипнула Уцуми за руку. Храпящий Уцуми издал слабый стон. Касуми нежно погладила его по руке.

— Прости. Больно? Тяжело тебе умирать? Уверена, ты ужасно боишься и чувствуешь себя одиноким. Не думаю, что ты это заслужил, хотя, конечно, я тебя не настолько хорошо знаю. Я уже сказала, что даже завидую тебе. Исияма оставил меня и пошел вперед, ты тоже раньше меня умрешь. А я, возможно, закончу свою жизнь в одиночестве в этом кошмаре. Как же все это противно и совсем непохоже на Касуми Хамагути. Это все равно что жить всю жизнь, глядя на серое море. Так ведь? Для чего же я совершила тот побег?

Касуми, устав от разговора, тяжело вздохнула в спину Уцуми. В это мгновение дыхание спящего стало ровным, как у здорового человека.

3

На асфальтированной горной дороге валялась черная веревка. Машина Уцуми переехала ее.

— Змея, — послышалось бормотание Уцуми.

Касуми обернулась и увидела извивающуюся змею — живот у той был на удивление белым. Красная машина, следующая за ними, резко затормозила, пытаясь не наехать на змею.

— Никогда не видела черную змею.

Касуми нахмурилась, ей показалось это плохим знаком.

— Хм. Интересно. Значит, не видели никогда?

— Никогда.

— Они часто здесь встречаются. Вы же, Мориваки-сан, родом с Хоккайдо, так ведь?

Уцуми участвовал в расследовании, к тому же, встретившись с Асанумой, он заранее навел про нее все справки. Касуми было неприятно услышать то, о чем она рассказала только в полиции, от Уцуми — теперь гражданского лица. Она ничего не ответила.

— Разве не так? — не унимался Уцуми.

— Так. И что с того?

— Какой смысл это скрывать? Это же правда. — Уцуми с недовольным видом уставился вперед, на дорогу.

Машина съехала с главной трассы Хоккайдо на небольшую дорогу, а затем на еще более узкую, ведущую к горячим источникам Оодзаки. Источники находились в горах, но Касуми ощущала присутствие большого водного пространства — Сикоцу было совсем рядом — и нервничала. Проехав чуть вперед и поднявшись правее в гору, можно было попасть в дачный поселок Идзумикё.

— Не то чтобы я это скрываю… Просто не говорю, потому что не хочу об этом вспоминать.

Потому что убежали из дома? Потому что это была такая глушь? — стал подтрунивать Уцуми.

Сегодня он был настроен агрессивно, с его напором Касуми столкнулась впервые.

— Не только это. Но будем считать, что вы правы.

Неужели стыдитесь своего поступка?

Касуми пропустила колкость мимо ушей. Вряд ли, попытайся она сейчас рассказать ему о том, какой унылой и тяжелой была ее жизнь в Кирае, что-нибудь из этого выйдет. Один Фуруути моментально смог понять ее, подумала Касуми и посмотрела на осунувшийся профиль и оживленный взгляд Уцуми.

Утром Касуми проснулась в его кровати. Уцуми крепко спал, перетянув на себя все одеяло. Касуми лежала в одной пижаме, съежившись от предрассветного холода. Она потянула одеяло на себя, но Уцуми закутался в него слишком уж плотно, как в защитный кокон. Отказавшись от мысли заполучить одеяло, Касуми присела, опершись на локоть, и заглянула в лицо Уцуми. Расслабленный профиль, полуоткрытый рот. Ввалившиеся глазницы, темные тени под скулами, признаки неизбежно приближающейся смерти. Касуми, дрожа от холода, выбралась из кровати, размышляя над тем, что, собственно, она хотела рассказать умирающему мужчине. Она вернулась в свою постель. Несмотря на лето, постельное белье было ледяным. Телу потребуется время, прежде чем оно сможет привыкнуть к этому холоду, подумала Касуми. Сна не было ни в одном глазу, она вылезла из-под одеяла. Нигде не ждала ее теплая встреча: ни в кровати Уцуми, ни здесь, в опустевшей постели. Возможно, так будет и впредь. Не сомкнув больше глаз, Касуми встретила четвертое после исчезновения Юки одиннадцатое августа.

— Я бы хотел разок побывать в вашей деревне. Может, съездим?

— Зачем?

— А вы не хотите увидеть, как там все изменилось?

— Да нет.

— У вас же там родители.

— Возможно.

— Вам что, все равно? — изумился Уцуми. Во взгляде мелькнуло любопытство. — Даже если они умерли?

— Ну что я с этим могу поделать?

— А вас ничем не проймешь, — в раздумье склонил голову Уцуми. — Вам никогда не приходило в голову, что ваша дочь может быть там?

По правде говоря, такие мысли не раз посещали ее. В них Юка игралась на берегу перед родительской забегаловкой «Кирайсо». Точь-в-точь как она сама в детстве, Юка собирала хрупкие камешки, которые легко можно было расколоть даже детскими руками. Волосы и кожа дочки были влажными от морского бриза, тело в мелком песке, принесенном ветром.

— Я думала об этом.

— А почему не проверили?

— Потому что это невозможно. Они так поступить не могли.

— Может быть, ваши родители решили завести себе новую дочку вместо вас. Не из мести, а чтобы попробовать сделать что-то заново. Что именно заново? Заново вырастить ребенка, заново прожить жизнь. Если можешь что-то сделать по-новому, это ведь здорово. Я сам так, правда, не думаю. Если бы у меня была возможность родиться заново, я бы все равно стал полицейским. В этом смысле, может, я прожил и счастливую жизнь.

Уцуми сегодня с самого утра был словоохотлив. Касуми показалось, что причиной неожиданного красноречия Уцуми стало ее вчерашнее ночное поведение и мимолетная откровенность. А все из-за неожиданного появления Исиямы. Дверь в прошлое, открытая Исиямой, теперь впустила в ее жизнь мужчину по имени Уцуми.

— Послушайте, Уцуми-сан, может, прекратите ваши дурацкие домыслы?

Уцуми поблескивающими глазами посмотрел на Касуми.

— Я, Мориваки-сан, когда на службе был, никаких домыслов себе не позволял. Крутился, как белка в колесе: составлю список, что надо сделать, и иду по нему пункт за пунктом. Перекусывал на ходу, не задумываясь даже, что, собственно, съел. И так без остановки. Понимал, что если подключить воображение, можно сильно отдалиться от реальности. Воображение — извечный враг моей работы. Сам не знаю почему. Поэтому я никогда и не строил домыслов. Теперь же по какой-то причине мне вдруг стало интересно — а что, если дать волю воображению?

Касуми подумала, что Уцуми слишком уж увлекся делом Юки. Оно улучшило его аппетит и подняло дух, наполнило его непонятно откуда взявшейся силой. Утром Уцуми нормально поел, много болтал и был в хорошем настроении. Интересно, если продолжать нашептывать самые сокровенные мысли и сомнения на ухо спящему после снотворного мертвым сном Уцуми, чего он себе еще навоображает. Новый Уцуми производил на нее жутковатое впечатление, да и сама она, думающая о том, чтобы таким образом вдохнуть силы в это изможденное тело, была себе неприятна. В ее душе жила черная змея, извивающаяся от боли, такая же, как та, что корчилась посреди дороги. Ее злые помыслы и сомнения, ее истинная суть, о которой она никому не могла рассказать, теперь при помощи Уцуми выплескивались во внешний мир.

Касуми невольно перевела взгляд на окно. Красная машина, та самая, что объезжала раздавленную змею, снова ехала за ними. Не иначе как тоже направлялась к теплым источникам Оодзаки. Касуми нагнулась и заглянула в левое зеркало заднего вида. Красный «БМВ». Явно гордясь своим лоском и блеском, соперничая по яркости с буйной зеленью окружающего леса, тот нагло сел на хвост их не нарушающей скоростного режима машине. В «БМВ» сидели двое, мужчина и женщина, выглядевшие так, будто имеют отношение к шоу-бизнесу, — в одинаковых броских солнечных очках. Выкрашенные в рыжеватый цвет волосы женщины развевались на ветру, иногда она высовывала руку, подставляла ее ветру. Мужчина с давно вышедшей из моды мелкой завивкой время от времени перебрасывался с женщиной отдельными фразами. Касуми пыталась рассмотреть его лицо и постепенно цепенела. Ошибки быть не могло — это Исияма. Возможно, оттого, что ей было о нем известно — неудачи в бизнесе, преследование кредиторов, — с предыдущего вечера ее сознание рисовало Исияму поникшим, павшим духом. Но настоящий Исияма выглядел совсем иначе, как-то вульгарно, — особенно здесь, в горах, он казался инородным телом.

— Там направо? — спросил Уцуми, показывая на белую вывеску «Дачный поселок Идзумикё» по правой стороне дороги.

Касуми впилась в вывеску глазами. По сравнению с прошлым годом та еще больше покрылась ржавчиной, все приходило в упадок. Дух разложения чувствовался сильнее. Касуми представила, как даже на белой коже Цутаэ Идзуми, живущей в своем нарядном доме с красной крышей, выступила ржавчина. «Карина» повернула направо, подъем был таким резким, что автомат переключился на низкую передачу. Красный «БМВ» поехал дальше, не сворачивая. Впереди по этой дороге ничего, кроме горячих источников, не было, так что, скорее всего, парочка именно там и остановится. Когда они проехали вверх по склону несколько десятков метров, Касуми наконец решилась рассказать обо всем Уцуми. Размышляла, стоит говорить об увиденном или нет, она недолго.

— В машине за нами ехал Исияма.

— В «БМВ»? А я думал, якудза едет на источники поразвлечься с девицей.

— Нет, это Исияма.

— А что, Исияма таким и раньше был?

— Нет, он изменился, но это точно он.

Не могла же она ошибиться и не узнать мужчину, с которым была так близка! Уцуми, будто желая убедиться, обернулся и посмотрел на дорогу, но не увидел ничего, кроме высокой летней травы и плотной стены леса. «Карина» резко остановилась, будто прилипнув к крутому склону.

— Вы уж извините, не могли бы мы съездить на источники в Оодзаки? Я хотела бы поговорить с Исиямой.

— Без проблем.

Видимо, любопытство Уцуми загорелось с новой силой, его худое тело энергично задвигалось, он включил заднюю передачу. «Карина» зигзагом скатилась по опасно узкому склону. Достигнув развилки, они наконец сменили направление. Проехали еще минут пять по узкой, извилистой горной дороге. Между гор показалась красная крыша гостиницы и озеро Сикоцу. Летом четыре года назад Касуми не раз приезжала сюда на мопеде, узнать, нет ли каких новостей. Здания гостиницы с плоскими крышами вытянулись вдоль залива. Касуми моментально заметила на стоянке красный «БМВ». Женщины не было видно, а мужчина, похожий на Исияму, проверял, закрыты ли дверцы машины. Касуми вышла из «карины» одна.

— Исияма-сан!

Исияма обернулся, снял солнечные очки в золоченой оправе. При виде Касуми лицо его стало странно серьезным, а потом озарилось радостью. Касуми разглядывала его легкомысленный наряд. Легкая пестрая трикотажная кофта и белые мешковатые штаны. В разрезе воротника — толстая золотая цепь, на руке — сверкающие на солнце золотые часы с вкрапленными бриллиантами. Трудно было даже представить всегда такого аккуратного и подтянутого Исияму в этой одежде.

— Сколько лет, сколько зим! Как дела? — с улыбкой поинтересовался Исияма какой-то отшлифованной фразой.

Касуми подумала, что раньше Исияма не говорил так гладко.

— Нормально. У тебя, похоже, тоже все хорошо.

— Стараюсь радоваться жизни, — смущенно улыбнулся Исияма.

Он напоминал сдувшийся воздушный шар, в нем не было ничего, что оттолкнуло бы Касуми.

— Хорошо, если получается радоваться. Чем сейчас занимаешься?

Исияма бросил быстрый взгляд в сторону гостиницы. Видимо, женщина, с которой он приехал, была там.

— Спрашиваешь, чем занимаюсь? Да ничем. Разве не слышала? О моей работе? Я разорился.

— Кое-что слышала, но подробностей не знаю. Говоришь, ничем не занимаешься? И дизайном тоже? А на что живешь?

— Если называть вещи своими именами, то я теперь альфонс.

— Альфонс? — переспросила Касуми. — Ты альфонс?

— По-другому не назовешь, раз меня женщины содержат, — с непринужденным видом произнес Исияма.

— И эта женщина, которая с тобой?

— Ага. Ей уже двадцать три.

— Уже! Не слишком ли молода?

— Хм, — кивнул Исияма.

«Неужели эту яркую одежду и машину купила ему та девица?» Касуми, помнившую Исияму по тем временам, когда он работал, происшедшие с ним перемены ошеломили. А ведь тогда, в лифте, это она поцеловала его, а он лишь молча принял ее поцелуй. Возможно, он всегда в отношениях с женщинами был скорее принимающей стороной.

— Ты тоже немного изменилась. — Исияма изучающе разглядывал ее.

— Как изменилась?

— Ну… У тебя какое-то покорное выражение лица. Оно тебе не подходит.

— Ничего не поделаешь, после того, что произошло, — будто убеждая саму себя, произнесла Касуми, и в ней всколыхнулась неприязнь: Исияма говорил о ней как о постороннем человеке. — Меня жизнь сломила.

— Меня тоже. — Исияма потупился, и взгляд его упал на ключ от машины, зажатый в руке. Вычурный чехол для ключей от «Луи Вуитон». — Ну, ничего не поделаешь.

— Не думала тебя здесь встретить.

— Почему? — с недоумением поинтересовался Исияма. — Ты же приехала, потому что сегодня одиннадцатое августа.

— Я-то да.

— А я приехал, надеясь, что тебя увижу.

Он не сказал, что соскучился по ней, и не извинился за то, что привез сюда вульгарную девицу; это было большой бестактностью.

— Я слышала, ты пропал без вести.

— Так и есть. Я стараюсь быть пропавшим без вести. Так что никому не говори, что встретила меня здесь.

Касуми кивнула, чувствуя себя сообщником преступления, но это был сущий пустяк в сравнении с тем преступлением, которое они вдвоем совершили много лет назад. Ей даже подумалось, что если она проболтается об этой встрече и его поймают преследователи, скорее всего, ей это будет безразлично. Касуми отчетливо осознала, что Исияма больше не питает к ней никаких чувств. И то, что это ее не печалило, свидетельствовало о том, что она тоже разлюбила его. А ведь она любила его без памяти, и как просто и быстро страсть испарилась. Что же это за страсть была такая? В глубине души она почувствовала печаль: из-за нее, из-за этой самой страсти, пропала Юка.

— Кстати, я видел ту передачу. Что с этим звонком из Отару?

— Ничего. Там мальчик оказался.

— Вот как. Что же все-таки произошло? С Юкой?

Исияма вздохнул и перевел взгляд на простирающееся за гостиницей озеро. Оттуда, то усиливаясь, то утихая, непрерывно доносился шум моторных лодок и водных мотоциклов. Они стояли и молчали, прислушиваясь к звукам с озера. Наблюдающий за ними Уцуми, видимо решив, что настало его время, вылез из машины и направился к ним. Заметив Уцуми, Исияма достал сигареты и закурил. Касуми вспомнила, как Исияма после исчезновения Юки сказал ей, что завязал с рыбалкой и курением. Видимо, для Исиямы все уже было решено. Уцуми легким кивком поприветствовал Исияму.

— Здравствуйте! Приятно познакомиться.

Исияма коротко кивнул в ответ, но в его взгляде Касуми прочитала немой вопрос.

— Это Уцуми-сан. Он бывший полицейский, мы вместе ищем Юку.

— О, это здорово, — без особого воодушевления произнес Исияма. — Ну и как продвигается, Уцуми-сан?

— Пока никак. — Уцуми оценивающим взглядом рассматривал Исияму.

— Да, я понимаю. Не так-то это просто.

Исияма почесал загорелую руку. Касуми подумала, что, наверное, от него больше не пахнет рекой. Уцуми, уклоняясь от табачного дыма, спросил:

— Исияма-сан! Я работал в свое время в Томакомаи и участвовал в том расследовании. Издалека много раз вас видел. А у вас вкусы сильно изменились.

— А, это… — Исияма горько усмехнулся. — Да это девушка моя такое любит, ну и купила.

Уцуми не смог скрыть иронии — видимо, догадался, что Исияма ведет жизнь альфонса. Стуча по асфальту высоченными каблуками, подбежала девица, спутница Исиямы, и, задыхаясь, прокричала:

— Ё-тян! Что случилось?

— Ничего не случилось.

Девица недоверчиво уставилась на Уцуми и Касуми:

— У вас дело какое?

— Да сказал тебе, все нормально.

Несмотря на попытки Исиямы ее успокоить, девица встала перед Касуми, будто пытаясь защитить от нее Исияму. Круглое, ничем не примечательное лицо, девичья решимость в волевом взгляде и уголках губ. Видимо, приняла их за кредиторов, преследующих Исияму. Касуми даже позавидовала такой юной пылкости.

— Да нормально все, на самом деле нормально. Эти люди ищут Юку-тян. Вот смотри, это мама Юки-тян. А это Мана. Она со мной живет.

После такого взаимного представления девица с яростью уставилась на Касуми глаза в глаза. Из чего Касуми заключила, что девица знает: она была той самой женщиной, которую Исияма когда-то любил, — и ревнует. Выходит, Исияма предал ее, рассказав обо всем этой молодой девице. И так поступил человек, который сам запретил ей говорить кому-либо об этом. Касуми все больше и больше ощущала пропасть, лежащую между ними.

— Мана-тян, мне бы хотелось поговорить с Касуми-сан один на один, — сказал Исияма, и Мана послушно кивнула:

— Хорошо. Я пойду приму ванну.

— Угу, я скоро.

— Ну, развел тут сюси-пуси, — буркнул Уцуми в сторону, а Касуми услышала.

Всем своим видом показывая, что Исияма ему неприятен, Уцуми засунул руки в карманы и так и стоял с недовольной физиономией и резко выступавшими худыми лопатками.

— Исияма-сан, вы, говорят, в бегах.

— Ну да, — рассеянно ответил Исияма, будто забыв об этой реальности.

— Если найдут, нелегко вам придется.

— Вероятно.

— И поэтому решили заделаться альфонсом? Удачный выбор.

— Да я не то чтобы специально. Когда деньги кончились, я работал в баре, она туда пришла, вот и познакомились, — без всякого раздражения спокойно объяснил Исияма в ответ на колкость.

— В каком баре?

— Тоёкава-сан разрешил подработать у него в баре. Податься мне было некуда, — нерешительно сказал Исияма, видимо беспокоясь, что у Тоёкавы могут быть из-за него неприятности; Касуми же не могла простить ему того, что он приехал в Саппоро, понадеявшись на помощь Тоёкавы.

— Работали в сети клубов «Хоккэ-я»? Разве девушки вроде Маны ходят по таким дешевым заведениям? Разве это не клубы с мальчиками-хостами?[18]

Исияма неопределенно улыбнулся и ничего не ответил.

— Девушка, похоже, при деньгах. Чем она занимается?

— В борделе работает, разве не видно?

— Теперь понятно. — Во взгляде Уцуми смешались презрение и любопытство, он посмотрел на прическу Исиямы и добавил: — А вам идет. Завивка эта.

Исияма несколько раз смущенно погладил себя по мелким завитушкам. Казалось, чтобы почувствовать, что у него на голове, ему нужно было дотронуться до волос.

— Я и сам не ожидал. Уцуми-сан, я бы хотел поговорить с Касуми. Вы нас не оставите?

— Без проблем. Я поеду пока поговорю с Мидзусимой.

— А вы и Мидзусиму-сан знаете? — удивился Исияма.

— Знаю. И Идзуми-сан знал. Он одно время с размахом здесь торговлей занимался. Его тут все хорошо знали.

— Вот оно что. Кстати, об Идзуми: интересно, почему он застрелился? Разве нет? — Ожидая поддержки, Исияма посмотрел на Касуми. — А ведь он тогда подумал на тебя, что ты моя жена, помнишь?

— Да. Я очень удивилась.

«Случилось это в тот самый день, когда мы приехали. Идзуми, заглянув в дом из сада, обратился ко мне как к супруге Исиямы. Была еще дохлая собака. Интересно, что с ней потом сделали?» — размышляла Касуми.

— О чем это вы? — прервал ее размышления Уцуми.

Исияма бросил на Касуми взгляд, будто спрашивая, можно ли рассказать.

— Расскажи. Он обо всем знает.

— Вот, значит, как. — Похоже, Исияма для себя решил, что отношения Касуми с Уцуми зашли так же далеко, как и его с Маной. — В тот день, когда мы приехали на дачу, заявились Идзуми и Мидзусима. И хотя моя жена сидела рядом со мной, Идзуми обратился к Касуми, назвав ее моей супругой. Я занервничал, решил, будто ему что-то известно и он сказал так назло.

— С чего это вдруг?

— Сейчас мне кажется, что он просто обознался.

— Но после этого поведение Норико-сан изменилось.

— Точно, именно так и было. Так нас и разоблачили, — простодушно поддакнул Исияма.

У Касуми было странное чувство: они стоят и обсуждают перед посторонним секрет, принадлежавший только им двоим.

— Уцуми-сан, да вы не переживайте, это все в прошлом, — забеспокоился Исияма.

Уцуми с серьезным лицом опроверг его подозрения:

— Вы ошибаетесь. Мы с Мориваки-сан только вчера встретились. Я ей сказал, что скоро умру, вот она и решила, что можно спокойно обо всем мне рассказать.

— И не поэтому вовсе.

Произошло это по другим причинам. В глубине души Касуми чувствовала: с Уцуми их связывает то, что они оба не могут смириться с действительностью. Раньше это связывало ее с Исиямой. Известие о том, что Исияма приехал с женщиной, взволновало ее. Касуми с недоумением смотрела на беззаботное лицо Исиямы.

— Вы при смерти?

— У меня рак, так что скоро конец.

— Очень сожалею. Не ожидал. Как же по-разному У всех складывается жизнь, — серьезно сказал Исияма.

Привыкший к подобным замечаниям Уцуми как ни в чем не бывало продолжал:

— Ладно, съезжу к Мидзусиме, поговорю с ним. У вас, Мориваки-сан, какие потом планы?

— Вы не могли бы приехать за мной через часок?

— Хорошо, — сказал Уцуми и направился к машине, но неожиданно развернулся. — Забыл спросить.

— Что такое?

— Хотел узнать ваше впечатление о происшедшем.

— Впечатление? Звучит как вопрос от стороннего наблюдателя. — Исияма сложил на груди руки и задумался. — Давайте я подумаю и попозже скажу.

Уцуми кивнул и направился к машине.

— Похоже, он и правда при смерти. По нему видно.

— Говорит, что у него рак желудка и помочь ничем нельзя.

— Мне кажется, я понимаю, почему он решил помочь в расследовании.

— Почему?

— Потому что никто так и не выяснил, что случилось, разве нет? Например, сколько ни ломай голову, с чего это человек решил покончить жизнь самоубийством, ни за что не поймешь. Даже если он оставил предсмертную записку, все равно правды не узнать. Но для полиции в таких случаях дело считается закрытым. И вдруг человек, который привык получать на все ответы, сталкивается с делом, где никто не имеет ни малейшего понятия, что произошло. И это его задело.

Исияма направился к гостинице. Они прошли мимо стойки администратора и вышли на лужайку. Перед ними лежало Сикоцу. Вокруг царило умиротворение, послеобеденные лучи летнего солнца навевали дремоту. Таким этого озера Касуми еще никогда не видела. Над вершиной горы Энива будто кто-то одним мазком кисти нарисовал белое облако, озерная гладь подернута мелкой рябью. На ней покачивались бесчисленные лодки.

— Слышала, что ты расстался с Норико-сан.

Исияма обернулся. Его привычка, оборачиваясь, сначала смотреть на губы говорящего, а уж потом поднимать взгляд, осталась прежней. Раньше, каждый раз замечая эту его манеру, сердце Касуми трепетало. Ей это казалось проявлением его чрезмерной доброты.

— Расстался. Скоро уже год. После всего, что произошло, не заладилось у нас. Думаю, она так и не простила меня. Оба чувствовали себя неловко, так и расстались. А про детей что-нибудь слышала?

Касуми помотала головой.

— Я тоже. С одной стороны, думаю, как там они, а с другой — вроде и рад, что освободился. Даже не знал раньше, что я такой. Люди — загадочные существа… А Мориваки-сан как поживает?

— Нормально. На работе, правда, не очень хорошо. Но я ушла от него.

— Это не из-за Юки, так ведь? Он что, про нас узнал?

— Думаю, он и то и другое простить не может.

— С Норико такая же ситуация, — вздохнул Исияма. — Для Мориваки-сан это, наверное, был удар. Я даже сейчас иногда во сне вижу то время, когда ты была в «Мориваки-сэйхан» еще ученицей. Потом просыпаюсь и думаю, вот ведь жизнь была — сейчас даже трудно вообразить.

— Да уж.

— Но этого никому не понять.

Исияма сел на траву и закурил. Из всех окружающих звуков ее слух различал только легкий плеск воды. Интересно, что вода пытается ей сказать? Присутствие воды — это было ее страхом, ее отправной точкой.

— Уцуми-сан тебе нравится?

Касуми в ответ рассмеялась.

— Да нет. У меня денег нет. Я, может быть, просто использую его. Но при этом, кажется, он понимает: я чувствую, что значит, когда некуда идти. Он ведь скоро умрет. Я собираюсь за ним ухаживать.

— Ухаживать за больным? За человеком, с которым тебя ничего не связывает? Ты прямо сама доброта.

— Я не из доброты это делаю. Я хочу узнать, как умирающий человек смотрит на жизнь. Я ведь жестокая.

Касуми чувствовала, что Исияма рассматривает ее профиль.

— Зачем тебе это знать?

— Уверена, ему нестерпима мысль, что он умирает молодым. Он делает вид, что все осознает, но в глубине души думает, как это несправедливо, и боится. Поэтому-то он и позвонил мне, когда увидел ту передачу, и сказал, что хочет участвовать в расследовании, но я подумала, что-то тут не так. Он хотел увидеть мое смятение оттого, что я не могу смириться с реальностью. Поэтому и я хочу увидеть, как он будет умирать.

— Это прямо соревнование какое-то получается.

В словах Исиямы она уловила сочувствие.

— Только в его случае — финишная ленточка уже видна. Жалко его, конечно, но он скоро умрет. И только мне вечно… — Касуми запнулась, а Исияма продолжил:

— Дрейфовать.

Касуми никак не ожидала услышать от Исиямы это слово, «дрейфовать». Она подобрала среди травы белый камешек и бросила его в озеро, лежащее всего лишь в нескольких метрах от лужайки. Камешек был таким маленьким, что она не услышала всплеска воды.

— Да, суши пока не видно.

— Бедняжка, — услышала она шепот Исиямы; сам Исияма выбрался на землю и начал жизнь заново.

— Жалеешь меня?

— А что, нельзя? — мягко спросил Исияма. — Мне ведь и на самом деле тебя жаль. Мне бы хотелось, чтобы ты скорее стала той Касуми, которую я знал.

— Мне уже никогда не стать прежней. Я стану другой мной.

— Ну ладно, — засмеялся Исияма.

— Тебе Мана нравится?

— Думаю, что да. — Исияма склонил голову. — Но это не любовь. Тебя я любил, а с Маной все по-другому. Не могу любить женщину, которая на двадцать лет моложе. Я ничего не хочу у нее отнять. Да и у меня нет абсолютно ничего, что она могла бы отнять. И не потому, что я все потерял, просто в этом нет нужды.

— А когда со мной встречался?

— Было по-другому. Я отнимал твое время, отнимал почти всю твою любовь у твоей семьи, отнимал твое тело у тебя. А в конце даже посягнул на твою свободу.

— Я тоже.

— Вот видишь. Я тоже многое тебе отдавал. А в результате — исчезла Юка.

Касуми смотрела на озеро, переливающееся в лучах солнца.

— Куда же она исчезла? Может, утонула в этом озере?

Раньше бы Исияма сказал ей, чтобы не смела даже думать об этом. Но сейчас он молчал.

— Почему ты живешь с Маной? Она тебе нужна потому, что ты бежишь от кого-то?

— Как ты, что ли? Ты вот всегда и везде будешь убегать. — Исияма затушил об землю сигарету. — Для меня она удобный вариант, чтобы сбежать, но не только это. Мне с ней легко и приятно. Эта девушка дает мне все — деньги на жизнь, деньги на карманные расходы. Можно не заниматься домашними делами. Просто молча жить с этой женщиной. У меня с ней одна обязанность — водить машину. Это хорошая жизнь. Когда я ей надоем, она меня, наверное, бросит, но мне кажется, что и это неплохо. Когда я тебя любил, я так сильно хотел быть с тобой, что готов был расправиться с любым. А сейчас все по-другому. Я могу меняться, согласно пожеланиям Маны. Я, может быть, мужчина-вода.

— Мужчина-вода?

— Легко меняюсь. Могу стать кипятком, могу холодной водой.

Касуми в растерянности смотрела на травинку, прицепившуюся к полам белых брюк Исиямы.

— А кстати, не передашь Уцуми-сан? Мое впечатление от того, что тогда случилось.

— Хорошо. Может, сам ему скажешь?

— Да ладно. Мне с ним тяжело говорить. Ты ему передай. Вот что я тогда почувствовал. Я думал, все о тебе знаю, а на самом деле оказалось не так. Мы с тобой встречались два года, я тебя любил и думал, что мне все про тебя известно. А понять, что для тебя значил побег из дома, — не понял, не заметил этой боли, которую ты испытывала, оказавшись в Токио. Я виноват, что не догадался о твоей боли, когда ты, услышав про Сикоцу, не решалась ехать со мной. Другими словами, я виноват перед тобой только в том, что не понимал тебя до конца. И это не имеет никакого отношения к тому, что произошло с Юкой.

Издалека раздался крик: «Ё-тян!» Обернувшись, Исияма горько усмехнулся.

— Ничего не поделаешь.

Касуми повернулась на голос. Там, на открытом воздухе, располагался горячий источник с видом на озеро. Перегнувшись через ограду, им махала рукой голая Мана.

— Все видно!

Исияма стыдливо опустил взгляд, а Касуми, напротив, напрягая зрение, рассматривала молодое тело девушки. А про себя решила, что сегодня, когда Уцуми примет снотворное, она расскажет ему все о том вечере, что провела с Исиямой. И то, что вечером накануне исчезновения Юки она подумала, что ради Исиямы готова бросить своих детей.

Глава 6

Исток

1

Небо вдруг заволокло тучами. Мир, видимый глазу, совершенно преобразился. Озерная гладь, на которой пританцовывали блестящие волны, зловеще замерла, на березках вдоль берега трепетала листва. Серая птица взмыла из кустарника, послышался плеск воды — где-то резвились рыбы.

— Неужели дождь будет?

Касуми принюхалась, как это делают маленькие зверьки. Дикие маленькие зверьки. Та особенная черта, которой он так восхищался каждый раз при встрече с ней. В этом она осталась прежней, с нежностью думал Исияма, глядя на ее профиль. Одета изысканно, и городом от нее пахнет сильнее, чем раньше. Возможно, из-за происшедшего с Юкой она теперь не так уверена в своей способности, почуяв опасность, спасаться бегством. Однажды сломленная, Касуми не сделалась более непреклонной, элегантность стала ее изящной обороной — Исияма был разочарован. Она стала как Норико — еще одной женщиной большого города. Он понимал, как тяжело Касуми, и разделял это ощущение сломленности. Исияма прекрасно осознавал, каким жестоким был его вывод, но правда была в том, что Касуми перестала быть ему интересна.

Исияма перевел взгляд на ротэнбуро[19]. Голая Мана, видимо продолжая наблюдать за ними, облокотилась на изгородь и смотрела в их сторону. На просматриваемой насквозь лужайке никого, кроме Исиямы и Касуми, не было, так что Мана, видимо, решила, что подглядывать за ней некому. Глядя на беззащитную, голую Ману, Исияме хотелось не столько уберечь ее, сколько собственными глазами увидеть, как долго эта детская непосредственность продержится под ударами реальности.

— Я, похоже, в тебе ошибалась, — сказала Касуми, не оборачиваясь.

Фигура у нее была прежней, как четыре года назад. Там, где заканчивался позвоночник и начинались ягодицы, — глубокая впадина. Гибкая спина. Одета в просторные джинсы и черную обтягивающую футболку, прорисовывающую форму груди. Там, где лифчик на спине впивается в тело, — рельефная выпуклость, которую он так любил. Раньше он думал, что эти мягкие излишки от обтягивающего нижнего белья — что-то характерное только для нее. Ему казалось неправильным, если совсем ничего не выпирало или если выпирало слишком много. У Касуми было ровно столько, сколько надо, и на вид и на ощупь. Но сейчас ему было все равно. Женщины выпячивают разные части своего тела, а мужчины просто воспринимают каждую женщину как она есть. Исияма внимательно разглядывал спину Касуми. Неожиданно она обернулась.

— Возможно, ты не изменился, а просто изначально был свободным человеком. А я все это время думала, что ты другой.

— В каком смысле?

— Думала, ты человек, который хочет все вокруг себя упорядочить. Думала, что ты держишься с людьми на расстоянии, мечтаешь, чтобы работа была престижной, жена — красавицей, а дети — умницами. Я тебя недооценивала. Я всегда думала, что даже если рассказать тебе о моей родине, о том, с какими мыслями я оттуда бежала, ты не поймешь, вот и молчала. А надо было рассказать. Ты бы наверняка понял, и, может, наше расставание было бы другим.

Вероятно, ей было тогда очень тяжело, но подробностей она вспомнить не могла. Касуми казалось, что все это было давным-давно.

— Ты попросил меня подождать, пока все уляжется, а я сказала, что не могу ждать. Ты был очень нужен мне, но, как бы это сказать, это не могло решить самую важную на тот момент проблему. Вот я и дергалась.

— Ты сказала, что нет смысла ждать.

Касуми задумалась, выпятив губу.

— Неужели?

— Забыла? Я сказал: «Дождись меня», а ты сказала: «Для меня всегда есть только настоящее» — и отказалась.

— Глупость сказала. — Касуми, похоже, сожалела о своих словах. — А ты все-таки изменился.

Касуми насмешливо посмотрела на химию «под барашка» и мешковатые белые брюки.

— Думаешь? Я и есть я. Такой, как был.

Исияме всегда казалось, что мужчина просто понимает, чего от него хочет женщина. Изменился ли он из-за случая с Юкой и расставания с Касуми? Или же просто отчетливо проявилось то, что прежде было размыто?

— Нет. Теперь ты такой, какой ты есть на самом деле. Иначе ты не смог бы так сильно измениться, — будто вторя его мыслям, произнесла Касуми.

— Изменился ведь я только снаружи.

— Измениться снаружи тоже не так-то просто. — Касуми еле заметно улыбнулась.

Исияма вспоминал, как все началось четыре года назад на этой самой земле. Резко похолодевший ветер играл мелкими завитками его волос.

Норико узнала о Касуми еще до того, как он признался сам, по нелепой случайности.

Началось, несомненно, с фразы, брошенной Идзуми. Тот при всех, будто специально, обратился к Касуми как к супруге Исиямы. Норико чувствовала, что Исияма изменяет ей, и злилась оттого, что не могла определить, с кем. Едва ли она подозревала Касуми, на которую всегда смотрела немного свысока. Но одного слова Идзуми было достаточно, чтобы Норико догадалась. У человека, у которого постоянно напряжены нервы, интуиция срабатывает моментально. Стена, в которой есть трещинка подозрения, может разрушиться от малейшего удара, и человеку откроется скрытая от него правда. Это и случилось в тот день с Норико.

Исияма не раз увлекался женщинами. Женщин было несколько: девица из приемной, копирайтер, с которой он познакомился на работе и сильно сблизился. Отношения с последней длились несколько лет, пока не сошли на нет. Причем женщина сама ушла от него. Норико хранила молчание, но на этот раз она, похоже, осознала: что-то изменилось. И была права. Касуми была особенной. Прикосновение ее кожи, ее запах… Но пленила его ее душа, не поддающаяся прочтению. Он мог только кружиться вокруг, не в силах заглянуть внутрь, и ему казалось, что однажды Касуми, придись ей что-то не по нраву, просто исчезнет. Это страшило его, и он пытался любыми способами удержать ее душу. Стоило Исияме подумать, что ему это удалось, как душа Касуми заполнялась чем-то новым, неизвестным ему. Возможно, он просто не владел словами, которыми можно описать ее душу.

Души других знакомых ему женщин легко поддавались прочтению. Норико не была исключением. Одни боялись остаться в одиночестве, другие мечтали о карьерном росте, третьи — о беспечной жизни. В Касуми не было ничего этого и в помине. Не было ничего, кроме «я могу жить одна». Для нее Токио был опасным лесом, где есть чем поживиться. Высунувшись из норки, она проверяла направление ветра, нет ли поблизости врагов, и, если все было спокойно, начинала стремительно действовать. Если же чувствовала опасность, убегала прочь. Исияма был для нее безопасным убежищем: появись на горизонте враги, он был готов вступить с ними в бой, и желал он только одного — быть все время вместе с Касуми. Исияма и по сей день иногда думал о том, как бы сложились отношения между ними, не исчезни Юка. Возможно, он бы превратился в клетку, держащую Касуми взаперти.

Исияма про себя думал, что Идзуми перепутал Касуми с его женой из мести, вернее из шалости. Случайное совпадение с реальным положением дел. Казалось бы, незначительная мелочь, но если бы Идзуми не произнес этих слов, судьба сложилась бы иначе. Разве жизнь — это не попытка прорваться сквозь изгибы судьбы? Сквозь этот изгиб прорваться у них не вышло.

За три дня до приезда Касуми Исияма зашел в гости к Идзуми. Мрачные тучи висели низко над головой, день был каким-то гнетущим, и Исияма уже начал раскаиваться, что пригласил семейство Мориваки в гости. Норико была не в духе — дача в горах не имела необходимых ей удобств. Он клял себя за глупую идею встречаться с Касуми и при этом быть все время начеку, зажатым между Норико и рассудительным Митихиро. Но сейчас уже ничего не изменишь. Пребывая в таком душевном раздрае, он подумывал, не поехать ли ему на рыбалку с Идзуми, отвлечься. Перед домом Идзуми был припаркован старый «джимни» Мидзусимы. Исияма все собирался сходить нанести визит вежливости в офис дачной администрации, но так и не собрался — лень было идти так далеко. Поэтому он подумал, что пришел как раз вовремя. Он позвонил в домофон, но из дома никто не вышел. Заглянул в сад — никого. Когда Исияма уже направлялся обратно, решив, что зайдет в другой раз, раздался голос Цутаэ.

— Исияма-сан! Это вы?

Цутаэ, в ярко-синей блузке с коротким рукавом, выглядывала из окна гостиной. Они уже несколько раз встречались и беседовали. Исияме она с первого взгляда не понравилась. Старуха Цутаэ была красавицей, и от этой красоты Исияме было как-то не по себе. Ему не понравилась ее назойливость, ее тягучая манера говорить. Собравшись ретироваться, Исияма слегка кивнул в знак приветствия.

— Мы вам за все очень признательны, — медленно проговаривая слова, будто дама знатного происхождения, поприветствовала его Цутаэ.

В такую пасмурную погоду от ее голубой блузки резало глаза. Исияма ненавидел этот цвет.

Надолго собираетесь здесь задержаться?

— Примерно на неделю.

— А детишки?

— Моих двое, и еще двое приедут.

— Приятного времяпрепровождения.

— Что-то я заскучал, вот и подумал, не поехать ли с Идзуми-сан на рыбалку.

— Ой, жаль, вы его не застали. Идзуми-сан пошел прогуляться.

— Ну, тогда в другой раз.

Улыбка озарила лицо Цутаэ.

— Еще раз извините. Я передам Идзуми-сан, что вы заходили.

Исияма заметил странную вещь: пуговицы на блузке Цутаэ были неправильно застегнуты. На лице макияж, прическа аккуратная, и только на блузке одна злополучная пуговица застегнута неправильно. Исияма отвел взгляд. Неожиданно ему захотелось заглянуть через окно внутрь комнаты. Мысль о том, что делает Мидзусима в доме, не давала ему покоя. Но в оконном проеме, не двигаясь с места, с приклеенной к лицу улыбкой стояла Цутаэ. Стояла до тех пор, пока Исияма не повернулся и не направился к дороге. Неожиданно он услышал шелест, и из леса появился Идзуми. Исияма остолбенел, на мгновение решив, что это медведь. На волевом лице Идзуми было написано недовольство.

— О, Исияма-сан!

— Здравствуйте! Я сегодня приехал, решил зайти к вам.

— А, понятно. — Что-то явно терзало Идзуми. — Кто-нибудь был дома?

Исияма нерешительно замер, вспомнив пуговицу на блузке Цутаэ. Его смущение не осталось незамеченным Идзуми.

— Да, супруга ваша.

— Понятно, — холодно произнес Идзуми.

— Мои друзья приезжают в гости. Если что, заходите, не стесняйтесь.

— Хорошо, спасибо.

Идзуми лениво махнул ему на прощание рукой. Исияма, не найдя предлога, чтобы пригласить Идзуми на рыбалку, неловко поклонился. Увидев, что «джимни» еще стоит перед домом, Идзуми снова стал забираться в гору. Со спины он напоминал поникшего зверя.

Вот, собственно, и все, что произошло. Но Исияма был уверен: именно потому, что он стал свидетелем того, чего ему не следовало видеть, Идзуми обратился к Касуми как к его супруге. Непонятно, для чего. Умышленно, чтобы отомстить, или это была злая шутка — Исияма не знал. То, что Норико догадалась об их с Касуми отношениях, и то, что пропала Юка, — все это было лишь случайным нагромождением событий. Но даже теперь, по прошествии лет, Исияма помнил эти незначительные мелочи, с которых все началось и о которых он не мог рассказать даже полиции. Едва уловимая цепочка фактов, которые не знаешь, как могут повернуться. И все это привело к ужасной трагедии. Но правды никто не узнает, думал Исияма. Возможно, это опасение незаметно его меняло.

В тот вечер, когда заходил Идзуми, Исияма и Касуми украдкой от Митихиро и Норико осмелились заняться любовью в гостиной на диване. Уже на рассвете Исияма ушел в свою комнату и заснул. До следующего утра, пока его не разбудили, ему, дураку, и в голову не пришло, что Норико догадалась. Утром жена порывисто вошла в его комнату и ни с того ни с сего заявила:

— Похоже, ты вчера вечером вдвоем с Касуми-сан оставался.

Исияма открыл глаза и был удивлен, увидев разъяренную жену.

— Что такое? Не пугай меня.

— Ты ничтожество!

Норико пнула полусонного Исияму ногой в голову. Удар пришелся по виску, Исияма аж подскочил от боли. Тихим, гневным голосом он стал выговаривать жене:

— Эй, ты что творишь?

Норико терпеть не могла насилия. Даже когда они ругались, она никогда не позволяла себе грубых слов и поступков. И эта Норико ударила его ногой по голове? Исияма был изумлен.

— Подлец! — Она поддала ногой и подушку, так что та взлетела в воздух.

Исияма шарахнулся к окну, ошеломленно глядя, как подпрыгнула подушка.

— Подлец! — затопала ногами Норико.

— Эй, да что случилось? Объясни!

— Объяснить? — усмехнулась Норико. — Может, ты объяснишь?

— Ну что ты сердишься?

— Сержусь? Да я возмущена! Да разве могла я подумать!

— Да что такое?

Исияма уселся на футон. Взял сигарету, лежавшую у изголовья, и закурил. В глубине души он немного нервничал, но в то же время думал: «Будь что будет». Сейчас Касуми была ему важнее Норико. Исияму не столько беспокоили проблемы в собственной семье, сколько он боялся, что обо всем узнает ничего не подозревавший Митихиро.

— Идзуми-сан перепутал меня с Касуми. Тут-то я и догадалась! Уж больно она растерялась. Обычно люди в такой ситуации смеются и говорят: «Вы ошиблись», а у нее было такое лицо, будто она просила у меня прощения. Лицо у нее было такое, лицо. Я по лицу ее поняла. Все поняла. Ты с ней все это время встречаешься, так ведь? Я тебя спрашиваю! Я уже года два подозреваю, что у тебя есть другая женщина, но мне и в голову не приходило, что это может быть она. Разве могла я подумать на нее? Подумать, что это может быть Касуми-сан! Да у нее же никаких достоинств нет, так — пустышка. Ты гордость мою задел!

— Что ты себе позволяешь!

— Что? Это вы себе позволяли.

— Это не так. Прекрати! — отрубил Исияма.

Норико нахмурилась — между бровями пролегла глубокая складка. Такое выражение лица было у Будды. В голову лезли совершенно посторонние мысли, Исияма неожиданно спокойно воспринял гнев жены.

— Ты ошибаешься! Ничего не было, — покачал Исияма головой. — Я вообще не понимаю, на каком основании ты сделала такой вывод.

— Нет у меня никаких оснований. И доказательств нет. До меня все сразу дошло. Не знаю почему. Какие же вы чудовища! — Норико уткнулась лицом в ладони. — Просто чудовища. Держите меня за дурочку!

— Погоди, погоди. — Исияма потушил сигарету. — Да успокойся! Ты заблуждаешься! Если ты так уверена, почему ушла вчера спать? Могла бы последить за нами! Не иди на поводу у своего воображения, — будучи уверен, что Норико не следила за ними, холодно бросил Исияма.

Они не пытались скрываться, так что вздумай она проследить за ними, застала бы их на месте преступления и тогда могла бы потерять голову, поднять шум, так что и Митихиро, и дети узнали бы о случившемся. Тем не менее напор и упрямство Норико испугали Исияму.

— Я вчера вечером так устала, все думала, да не может этого быть. Хотела пораньше заснуть. Утром проснулась, а в доме никого.

— Как никого?

— Ну да, я проснулась, а в доме пусто. Детей нигде не было. Каково же было мое удивление, когда я увидела, что в гостиной так все и осталось со вчерашнего вечера.

— Чему это ты так удивилась? — спросил Исияма, забеспокоившись, не оставили ли они с Касуми каких-нибудь следов.

— Так ведь ничего не убрали за собой. Все после вечеринки так и осталось. Ужасный беспорядок. Я решила, что вы все много выпили и заснули. Когда убирала, с прогулки вернулся Мориваки-сан с детьми. Сказали, что встретили сына Тоёкавы-сан. Касуми-сан уже ушла в комнату. Я спросила Мориваки-сан про вчерашний вечер. Он сказал, что ушел спать раньше, оставив вас с Касуми-сан вдвоем. И опять меня кольнуло. Воспользовавшись тем, что мы ушли раньше спать, вы чем-то занимались в гостиной. Поэтому-то у вас и не было времени убраться. Я уверена, что все так и было.

— Перестань гадать на пустом месте.

Исияма, пораженный интуицией Норико, почувствовал, что ненавидит ее. Он осознавал, что ведет себя как эгоист, но Норико стала его раздражать.

— В любом случае, пожалуйста, прекрати! Не позорься передо мной и детьми!

— Эй, сказал же, что ты ошибаешься! Так что это ты прекрати!

— Я и Касуми-сан это скажу.

— Не смей. Она ведь жена Мориваки-сан.

— Именно поэтому я и собираюсь сказать. Именно поэтому! А тебе самому-то не стыдно?

Под глазами у Норико залегли мешки, она выглядела ужасно постаревшей.

— Если ты так уверена в своей правоте, давай говори.

— Хорошо. — И Норико, негодуя, вышла из комнаты.

Несмотря на свои слова, он понимал, что если Норико поднимет шум, будут проблемы. Исияма поспешил следом. Войдя в гостиную, встретился взглядом с Касуми, сидящей на диване. На ней были футболка и джинсы, ни грамма косметики. Женщина как она есть, подумал Исияма. Всегда такая естественная, удивительная женщина, пленившая его, мужчину. Та самая Касуми, которую Норико поносила на чем свет стоит: «Да у нее же никаких достоинств нет, так — пустышка!» — была для него несравнимо более важным существом, чем жена. От нахлынувшей нежности у него даже закружилась голова. От Касуми сегодня исходила какая-то небывалая энергия. Она ответила ему страстным взглядом. Будто окутанная их энергией, Норико агрессивнее, чем обычно, нападала на него с придирками. Исияма, сам того не желая, огрызался в ответ. Митихиро, который больше всего на свете не любил конфликтов, ушел. Исияма вздохнул с облегчением. Касуми время от времени бросала на него тревожные взгляды. Поймав на себе ее трепещущий взгляд, Исияма без колебаний сделал выбор в пользу Касуми. Норико бесстрастно переводила взгляд с одного на другого, пытаясь найти подтверждение своему подозрению. Раз все зашло так далеко, то уже ничего с этим не поделаешь. Исияма твердо решил расстаться с Норико и заполучить Касуми. Он вышел в сад и подал Касуми знак: встречаемся в два часа в гардеробной.

Той ночью, сжимая в объятиях Касуми, Исияма услышал чьи-то крадущиеся шаги. Почудилось ли это ему, проверять он не стал. Если за дверью была Норико, то ему вдруг захотелось, чтобы она услышала их возбужденные, счастливые голоса. Исияма терзал тело Касуми. Пусть Норико услышит ее тяжелое дыхание, пусть услышит ее громкие стоны. «Эй, Норико, слышишь?» — кричал в глубине души Исияма. Он чувствовал себя садистом. Даже если бы в этой темноте за дверью стоял Митихиро, он был готов крикнуть то же самое и ему. «Слышишь, Норико? Слышишь, Мориваки? Вот как сильно я жажду Касуми. И она так же страстно жаждет меня». Желание обладать этим единственным человеком было настолько неистовым, что он сам не понимал, как такое возможно. Как две стороны одной медали, желание поглумиться над Норико и Митихиро было неотделимо от яростной страсти к Касуми.

Это вовсе не означило, что Исияма ненавидел Норико. Он по-своему любил ее. Любил как близкого еще со студенческих времен друга. Они были товарищами. Но на этой даче он ненавидел ее как препятствие, стоящее между ним и Касуми. Что за странное, извращенное чувство! В то мгновение, когда ему захотелось, чтобы их услышали Норико и Митихиро, он, несомненно, пересек черту. После этого чувство собственного достоинства можно было отбросить.

На рассвете, когда они расстались, Исияма, прежде чем вернуться в свою комнату, тихонько заглянул в детскую. Его былое возбуждение — раньше он и не предполагал, что способен на такое, — поостыло. На смену пришло беспокойство. Норико крепко спала, легонько посапывая. Исияма подумал, что за дверью гардеробной стояла его собственная иллюзия. Его страстное желание заполучить Касуми и отвязаться от Норико. Иллюзия, порожденная его возбуждением от этой мысли.

Ему никогда было не забыть страха, который он испытал, услышав, что исчезла Юка. Ему все казалось, что это его иллюзия, стоящая за дверью гардеробной, забрала девочку. Он отдавал себе отчет в том, насколько эта идея была нелепой, но отвязаться от нее не мог. Вернувшись к реальности, Исияма тут же бросился на поиски. Юка наверняка попала в беду: преступление или несчастный случай. А вдруг ее еще не поздно спасти? Он рыскал по лесу, воображая, как догоняет и обнимает сзади Юку, бредущую в одиночестве по лесной тропинке. Но было уже поздно. Кто-то уже увел Юку.

Юка была прелестным ребенком. В ней не было ничего от Митихиро, она как две капли воды походила на Касуми. Она напоминала о прошлом Касуми, о том времени, о котором сама Касуми ни за что не хотела рассказывать. Каждый раз, когда Исияма приходил в гости к Митихиро, он, прищурившись, любил наблюдать за девочкой: интересно, у Касуми были такие же манеры, такие же движения, когда она была ребенком; интересно, она тогда так же говорила или нет? Иногда он даже думал, что любит Юку больше, чем собственных детей, Рюхэя и Рурико. Короткая стрижка, черные блестящие волосы. Белая полупрозрачная кожа, изящная фигурка, при этом одета как мальчишка — футболка и джинсы. Ему и это нравилось — так любила одеваться Касуми. Юка тоже любила Исияму: завидев его, она как щенок бросалась к нему, тыкаясь в него носом. «Дядечка Исияма! От тебя так хорошо пахнет!» Как-то Исияма, заметив, что и у Касуми есть такая манера, поймал себя на странной мысли, что в Юке он чувствует женщину.

Когда Юка исчезла, стало казаться, что от Касуми откололся кусочек. Почему не пропала Риса? Почему не пропали Рюхэй или Рурико? Исчезни Риса, может быть, это не стало бы таким уж сильным потрясением для Касуми. Чертами лица Риса отличалась от Юки, она была похожа на Митихиро. Поэтому представить себе Касуми с отколовшимся кусочком в случае, если бы пропала Риса, он не мог. Даже если бы пропал один из его собственных детей, вряд ли он расстался бы с Касуми, думал Исияма. Его дети принадлежали больше Норико, чем ему. Отец есть отец, но ему казалось, что в семье отец всегда немного пришелец извне. Пробежав по горной тропе туда и обратно, он, утомленный тщетными поисками, вернулся на дачу. К этому времени уже прибыли вызванные Идзуми Мидзусима и участковый Вакита. Касуми подняла на Исияму тревожный взгляд. В ее глазах мелькнула крошечная надежда, которая тут же сменилась разочарованием. Исияма невольно подбежал к Касуми и прижал ее к себе. Это было мгновение, когда они открыто продемонстрировали свои отношения. Интересно, сколько человек успели это увидеть? Исияма обернулся. Вакита и Митихиро были заняты разговором, Мидзусима старательно отводил глаза, пытаясь не встретиться с ним взглядом, а вот Идзуми, напротив, приблизился к нему с обеспокоенным лицом, похлопал по плечу и поинтересовался: «С вами все в порядке?» Очевидно, для этих двоих его поступок не остался незамеченным. «Видишь, что случилось оттого, что ты сболтнул лишнее?» — захотелось огрызнуться Исияме. Со странным выражением лица старик посмотрел на Исияму, потом медленно перевел взгляд на дрожащую от волнения Касуми.

— Исияма-сан, что будем делать? Не знаю, как быть, — взмолился со слезами на глазах Митихиро. Он был не на шутку перепуган; не находя себе места, кружил по гостиной, не замечая никого вокруг.

— Все будет хорошо. Мы ее найдем.

— Но ведь уже везде искали!

— Мориваки-сан, прошу вас, не говорите так, Касуми-сан только еще больше нервничает.

— Да-да, я понимаю. Но что же делать, я не знаю, что делать!

Может статься, что Исияма, знавший Митихиро долгие годы и уважавший его как работника, не очень симпатизировал ему как человеку. Исияма трезвым взглядом смотрел на потерявшего голову Митихиро. Он, наверное, в душе упрекает себя за то, что по невнимательности упустил Юку. И еще Исияму за то, что тот пригласил их на Хоккайдо. Но вслух он этого ни за что не скажет. Таким уж человеком был Митихиро. Заботясь о своем добром имени, он не позволял себе откровенных высказываний, а старался рассматривать вещи «со всех сторон». Именно поэтому его нельзя было назвать откровенным человеком. Касуми была его полной противоположностью.

Влюбившийся в Касуми с самой первой встречи, Митихиро, заполучив ее, стал относиться к ней с высокомерием. Этот мужчина делал больно женщине, которой так дорожил Исияма. Этот мужчина стоял на его пути. Разве то, что он не мог простить Митихиро, не объяснялось ревностью? Дойдя в размышлениях до этой точки, Исияма остро почувствовал и свою вину.

— Мориваки-сан, я так виноват перед вами. Вздумал пригласить вас в эту глушь.

— Да ну что вы. Это же не по вашей вине случилось. Рано или поздно все равно она появится. Так что я не очень переживаю по этому поводу, — махнув рукой, с трудом заставил себя ответить Митихиро.

Но в его глазах Исияма увидел упрек. Интересно, как поступит Митихиро, если узнает об их с Касуми отношениях? Не иначе как помешается от гнева, поняв, что Исияма запланировал это путешествие, так как страстно желал встречаться с Касуми. Исияма подумал, что если не удастся сохранить их отношения в секрете, это может погубить всех. Глубоко-глубоко в душе он чувствовал свою вину, ему казалось, что Юку забрала его иллюзия, но об этом он не мог никому сказать.

Во второй половине дня прибыли кинологи с поисковыми собаками. Пожарная команда и полицейские начали прочесывать лес. В небе кружил вертолет. Мелко дрожали стекла в окнах, эхо с разных сторон доносило «Юка-тян! Юка-тян!». Горы будто ожили. Слушая гул вертолета, кружащего низко над землей, Исияма встретился глазами с Норико, разливающей на кухне чай. Будто почувствовав что-то в его взгляде, Норико неожиданно приблизилась к нему:

— Послушай, мне ничего не известно.

Чтобы он мог услышать ее слова сквозь гул вертолета, она приблизила губы к его уху. В глазах был испуг.

— Да знаю я.

Исияме стало жалко жену, и он попытался прижать ее к себе, чего уже давно не делал. Норико вывернулась из его объятий.

— Но ты смотришь так, будто мне что-то известно.

— Да нет же.

— Ты меня подозреваешь. Думаешь, я спрятала Юку, чтобы досадить Касуми-сан.

— Да не думаю я так.

Исияма устало опустился на стул. Митихиро ушел вместе со всеми прочесывать горы, Касуми с отсутствующим видом слонялась по дороге, должно быть, смотрела, как продвигается поиск. Детям дали полдник и загнали на второй этаж. Исияма остался на даче, чтобы отвечать на телефонные звонки. Так что они остались с Норико вдвоем. Разливая чай, Норико забормотала что-то себе под нос. На этот раз Исияма отчетливо разобрал ее слова — вертолет отлетел далеко от дома.

— Как бы я ее ни ненавидела, но воспользоваться ребенком как орудием?!

— Сказал же, что понимаю.

— Я хочу, чтобы ты действительно понял. — Норико неожиданно схватилась за рукав его футболки и дернула. Дернула с такой силой, что рукав растянулся до самого локтя. — Потому что я этого не делала!

— Я знаю. — Исияма резко кивнул головой. — Я знаю, что ты на такое не способна.

— У меня тоже есть гордость. И я не настолько ненавижу вас, чтобы прятать Юку-тян.

— Что ты имеешь в виду?

— Я вас презираю. Разве этого не достаточно? Даже не обязательно делать что-то жестокое, — тихо промолвила Норико.

— Но и простить ты не сможешь, так ведь?

— Ни за что.

Исияме не было все равно. Сколько бы она его ни презирала, презрение было лучше, чем то, что она не могла его простить. Хотя после того, как он принял решение расстаться с Норико, в сущности, это не имело значения — будет она его презирать или нет, сможет или не сможет простить. Его окутало безмолвное одиночество.

— Как ты думаешь, что могло случиться с Юкой-тян?

— Наверное, кто-то увел ее.

— Кто? Машина сюда не заезжала.

— Не знаю! — раздраженно вскрикнула Норико. — Откуда мне знать? Я все это время спала, ни о чем не подозревая.

— Во сколько ты проснулась?

— После восьми.

— А почему так поздно? Тебе что, было все равно? А вдруг мы тут с Касуми-сан с самого утра чем-нибудь занимаемся?

Норико молчала, скрестив руки на груди. Тон Исиямы, который вспомнил о шагах на лестнице, услышанных им на рассвете, непроизвольно стал резким.

— Ты во сколько легла спать? Если вместе с детьми, значит, еще десяти не было. Тогда почему проснулась так поздно? Ты же сама сказала, что дети встали, когда еще и семи не было, и начали шуметь. Ты что же, десять часов проспала?

— А почему ты со мной таким тоном разговариваешь? — Лицо Норико было каким-то пустым, ничего не выражало, будто ее самоуважение разбилось вдребезги.

— Да так, просто обратил внимание на эту странность.

— Я вечером приняла снотворное. Поэтому так крепко спала и проснулась после восьми. Я не знала, что дети уже встали. — Норико достала из кармана фартука упаковку лекарства и показала Исияме. — Одной таблетки обычно достаточно, но я две приняла. Мне не хотелось проснуться среди ночи. Из-за этого я до сих пор такая вялая.

— А почему тебе так не хотелось просыпаться среди ночи? — Исияма уставился на бледное лицо Норико, будто пытаясь разглядеть в нем осуждение, но Норико отвела взгляд.

— Потому что я ничего не хочу знать об этом. Хотела оставаться в неведении. Понятно? Тебе это понятно? Тебе, который превратил мою жизнь в ад?

Исияма молчал, прислушиваясь к тревожным звукам на улице. Норико продолжала:

— Когда утром проснулась, детей в спальне уже не было. Я хотела еще поспать, но потом встала, услышав какой-то шум внизу. Там я увидела всех троих, они сидели усталые перед телевизором. Я спросила: «Где Юка?», — и Рурико сказала, что Юка-тян пропала и что родители пошли ее искать. Я удивилась, стала расспрашивать. Дети сказали, что они вернулись с утренней прогулки, а Юка одна вышла из дома и пропала. Я ужасно испугалась.

— Почему?

— Сам подумай: ребенок пропадает в горах, где и взрослому-то не пройти. Плохой знак, да и жутко как-то. Мне с самого начала в этих горах было не по себе.

— Вот как. — От бессилия Исияма не смог больше ничего из себя выдавить.

— Я завтрак приготовила, накормила детей. Потом вернулась Касуми-сан — лицо белое как полотно. Сердце разрывалось видеть ее такой.

Исияма прикрыл глаза, пытаясь представить себе облик Касуми.

— Я ей сказала. Сказала, что я ни при чем. Как бы я ее ни ненавидела, я бы такое сделать не могла. Касуми-сан кивнула и сказала, что она это знает.

Исияма рассеянно подумал, что Норико имела в виду под «такое». Убить Юку? От неожиданно пришедшего в голову ответа его затрясло. Он снова повернулся к Норико.

— Я понимаю, почему ты не можешь меня простить. Но у меня к тебе просьба. Если мы Юку не найдем или если случилось самое плохое, мне неловко об этом просить, но пообещай, что ты никому не скажешь про нас с Касуми. Я прошу об этом не для того, чтобы защитить себя. Прошу для тебя самой.

Норико тяжело вздохнула.

— Не скажу. С чего бы мне об этом говорить?

— Скажешь — хлопот не оберешься. Сразу подозрение падет на тебя. Или на Митихиро-сан. Я понимаю, что поступил нехорошо по отношению к тебе. Непростительно плохо поступил. Мы не знаем, что скажут другие, узнав об этом. Это может разрушить наши семьи. Поэтому прошу тебя, никому ни слова. Сделай вид, что ничего не произошло. Я постараюсь, насколько это возможно, защитить вас. Сейчас я могу обещать только это.

— А что будет с Касуми-сан? — Норико с недоверием посмотрела на мужа.

— Я попрошу ее потерпеть. И попрошу подождать.

— То есть мы расстаемся? — Норико издала звук, похожий на смех. — Но сейчас ты будешь на моей стороне. Будешь искать Юку, будто между вами с Касуми ничего не было. Бедняжка Касуми-сан!

Исияма молчал. Слова жены задели его за живое. В прихожей хлопнула дверь, вошла Касуми. Лицо бледное, встревоженное. И хотя рядом была Норико, Исияма не удержался, бросился к ней и обнял за плечи.

— Новости есть?

— Пока ничего.

Касуми уставилась на пол. Руки у нее были ледяными. От волос слегка пахло бензином. Наверное, оттого, что лес кишел патрульными и полицейскими машинами.

— Она обязательно найдется.

— Кто-то ее увел.

Из глаз Касуми полились крупные слезы. Он почувствовал, как сзади подошла Норико. Исияма обнял Касуми.

— Все будет хорошо. Она обязательно появится.

Издалека за ними троими наблюдали участковый Вакита и следователь из Энивы — Асанума. Похоже, расследование уже началось. Касуми продолжала рыдать, но Исияма, заметив взгляды полицейских, отстранил ее от плеча. Видимо посчитав это бессердечным, Норико сама теперь обняла Касуми.

— Касуми-сан, не плачьте. Юка просто где-то заигралась. Все будет хорошо.

— Так ведь уже пять часов прошло, как она пропала. — Касуми уткнулась лицом в плечо Норико. — Разве это не подозрительно? Кто-то, должно быть, ее далеко увел.

Кто бы это ни был, его быстро поймают.

— Господи, быстрее бы. Быстрее поймайте! Бедная, бедная Юка!

— И правда, бедная девочка.

Норико заплакала вместе с Касуми, так они и стояли, обнявшись. Невозможно было заподозрить, что Норико притворяется. Исияма размышлял о сделке, которую они только что заключили с женой. Душа его по-прежнему была в смятении, он еще плохо понимал, что между ними произошло.

2

Норико сказала, что не простит его. Так ли это? После возвращения в Токио Исияма постоянно размышлял об этом. Норико вернулась к обычному образу жизни, будто ничего между ними не произошло. Из-за следствия по делу Юки они вернулись в Токио на неделю позже, чем планировали. Норико постоянно с беспокойством интересовалась, как продвигается следствие. Время шло, и она перестала задавать вопросы. Как-то незаметно они перестали обсуждать дела семьи Мориваки. Из детской памяти Рурико и Рюхэя несчастье, происшедшее с Юкой, постепенно стиралось. К началу осеннего сезона Норико назаказывала себе новых нарядов и вышла на работу. Исияма, извинившись за длительный летний отдых, тоже вернулся в компанию.

Когда Исияма думал о Касуми, оставшейся в одиночестве на Сикоцу, чтобы разыскивать Юку, глаза его наполнялись слезами. Это случалось с ним на работе, когда он, сидя на стуле в своем рекламном отделе, рассеянно смотрел на паутину электрических проводов над Гиндзой. Почему-то провода ассоциировались у него с прерванными отношениями. Иногда Исияма специально проходил мимо дешевого love-отеля, в котором они встречались с Касуми, задирал голову и смотрел на задраенные изнутри окна. Когда он вспоминал время, проведенное с ней в этом отеле, на душе становилось тяжело, а желание встретиться с ней — нестерпимым. Но ничего не происходило. Не происходило по его вине. Боясь, что он может разрушить обе семьи, Исияма предпочитал скрываться. Что будет, если и без того подавленный Митихиро узнает о них с Касуми? Не потеряет ли он голову? Исияма был уверен, что поступает так ради блага Касуми, но в конечном счете это было не чем иным, как попыткой уйти от ответственности. Его трясло от одной мысли о том, что в исчезновении Юки виноваты его иллюзии. При этом сам он никак не пострадал. Однажды он даже подумал: Норико, вероятно, не может простить того, что ему все так легко сошло с рук. Но спросить ее об этом у него не хватило духу.

Его несколько раз вызывали для дачи показаний в Эниву. Следователь Асанума пытался немного копать под Касуми, но Исияме не показалось, что полиция что-то подозревает, и с Норико тоже все обошлось. Факт остается фактом: Исияма, запретив Норико рассказывать о его отношениях с Касуми, смог защитить всех. Правда, получалось, что он защитил не себя и Касуми, а тонкую пленку, скрывавшую их связь. Будь под оболочкой то, что нуждалось в защите, тогда это, возможно, было бы необходимой мерой. Но так как они с Касуми расстались, смысла в этом никакого не было. Более того, ирония заключалась в том, что он в конечном итоге так и остался в пустоте, созданной им самим. Исияма стал думать, что, возможно, лучше бы он внял мольбам Касуми и остался вместе с ней искать Юку, до основания разрушив обе семьи.

В сентябре в Токио было пекло. Погода напоминала ту, что стояла в сентябре двенадцать лет назад, когда он впервые встретился с Касуми. В офисе «Мориваки-сэй-хан» было душно — сломался кондиционер. Изнемогающая от жары Касуми — в пупке скопился пот. Детский профиль. Та случайная встреча стала прологом этой жестокой повести. Продолжать работать стало казаться Исияме пустой тратой времени, и он твердо решил уйти из компании.

Одиннадцатого сентября Исияма набрал номер телефона дачи. Касуми взяла трубку. В образовавшейся тишине Исияма подумал о том, как печально осенью на Хоккайдо. Интересно, с какими мыслями проводит свои дни в одиночестве Касуми. Голос у нее был тихим и подавленным.

— Ровно месяц прошел. Как с поиском? Появились какие-нибудь зацепки?

— Никаких. Даже удивительно, насколько никаких. Сначала были слухи, что кто-то видел девочку, похожую на Юку, но в последнее время совсем ничего.

— А что с этими слухами?

— Асанума-сан проверил, оказались ложными.

— Понятно. Плохо.

— В Сикоцу водолазы ныряли. Ничего не нашли.

— Да не может быть, чтобы она утонула.

— Я по-прежнему надеюсь, но спать от тревоги не могу. Послушай! Неужели где-то кто-то ходит по этой земле с Юкой?!

— Юка-тян такая милая.

— Или ее уже убили?

— Не вздумай сдаваться.

— В глубине души все так считают. Мне соседи сказали, что жена Идзуми-сан говорила: «Интересно, где ее закопали?» Все так думают.

— Я так не думаю. И даже в глубине души так не думаю.

— Ну, этого я не знаю, — бросила в ответ Касуми.

Этого Исияма не ожидал от нее услышать.

— Я приеду и буду искать Юку вместе с тобой, — решительно произнес Исияма; Касуми молчала. — Ты почему молчишь? Я работу брошу.

— Не надо, уже не надо! — Голос Касуми доносился откуда-то издалека. — Я весь этот месяц думала, что умру. Юку было ужасно жалко, спать не могла. Как подумаю, что она где-то одна-одинешенька, так станет на душе тяжело, что хочется сорваться с места и бежать, бежать. Но не знаю, в какую сторону бежать. Поэтому сердце все время так и бьется, так и бьется. Тук-тук-тук-тук. А еще в груди твердый, тяжелый ком: сгусток печали и тревоги. И никак от него не могу избавиться. Такого со мной никогда в жизни не было. Боялась, что сойду с ума. Это тебе понятно?

— Понятно.

— Нет, тебе этого не понять. Тот, кто не спит со мною рядом, не прижимает меня к своей груди, — тому не понять.

— У тебя есть Митихиро.

— Ему надо деньги зарабатывать. А ты чужой муж. Ничего уж тут не поделаешь. Поэтому я и должна искать Юку в одиночку. Но…

— Что «но»?

— Мне было так тяжело. Я больше не могу.

— Мне тоже было тяжело.

— Я сломлена. Легче было бы умереть, но как подумаю, что Юка вернется, так и не могу умереть.

— Я приеду. Прямо сейчас.

— Нет, не надо. Я завтра возвращаюсь.

Оставив Исияму не столько в унынии, сколько в глубоком разочаровании, Касуми повесила трубку. Неужели на то, чтобы отказаться от нее, ему потребовался всего лишь месяц? Этот месяц был для нее сплошным адом, в котором она была одна. И с этим ничего нельзя было поделать. Он отправил свою любимую женщину в этот ад. Исияма оглянулся в прошлое. Что же было между ними? Они, взявшись за руки, смотрели нескончаемый сон. Любовь сделала их пленниками друг друга, сделала свободными. Свободными в мире, где они были вдвоем. Когда же пришло время разногласий и борьбы с внешним миром, любви оказалось недостаточно, чтобы сделать их сильнее. Требовалось что-то еще. Касуми протянула ему руку, собираясь бороться, но он струсил. Исияма, еще принадлежащий внешнему миру, был не в силах порвать с былыми привязанностями. Мир, который они создали в поисках того, чего не могли получить от своих супругов, оказался иллюзорным и хрупким. Протяни он тогда руку Касуми, вдвоем они могли бы укрепить свой мир, но Исияма эту возможность упустил. Он остался один. Впервые в жизни он понял, что значит, когда твой мир рушится у тебя на глазах.

Через год Исияма наконец-то подал заявление об уходе с работы. Казалось бы, он просто осуществил давно принятое решение, но в глубине души Исияма знал, что сделал это, стремясь порвать тяготившие его отношения с «Мориваки-сэйхан». Он ощутил разочарование, когда до него дошли слухи, что Касуми увлеклась каким-то подозрительным религиозным деятелем. С одной стороны, Исияме было все равно, как именно Касуми в погоне за бесследно исчезнувшей Юкой старается найти душевный покой, но с другой — ему казалось, что это как-то не вяжется с той Касуми, которую он знал. Касуми тем самым ясно давала ему понять, что больше не рассчитывает на него. Он ощутил пропасть, лежащую между ними, и ему стало грустно.

Деньги, которые он получил при уходе с работы, плюс деньги, вырученные от продажи дачи, плюс накопления, — все это сложилось в значительную сумму. Никаких особых планов в отношении этой суммы у него не было. Несколько месяцев он пробездельничал дома. Однажды заявился отец Норико. Тесть был серьезным человеком, служил в банке, и потому, видимо, переживал за зятя.

— Ты собираешься работать как независимый дизайнер?

— Да нет, — промямлил Исияма. — Хочу попробовать что-то новое.

— Сейчас?

Тесть был в явном недоумении. Исияма на это ничего не сказал, но ответом своим был удовлетворен. На самом деле ему было все равно, чем заниматься, лишь бы не тем, что он делал до сих пор. Подойдет любое занятие. Исияма чувствовал себя свободным. Когда тесть ушел, Норико, убирая поднос и не глядя ему в глаза, поинтересовалась:

— Ну как прошел ваш прощальный разговор?

— Прощальный с кем?

— Ну ты даешь! Со мной, конечно! — засмеялась Норико, поглядев ему в глаза. Взгляд был торжествующим. — Ты что, забыл? Сам же говорил.

— А, ты про тот разговор на даче? Когда я сказал, что все равно собираюсь расстаться с тобой, чтобы быть вместе с Касуми-сан?

Исияма понизил голос, беспокоясь, что в соседней комнате его могут услышать дети.

— Ну да. Я не забыла.

Исияма тоже не забыл. Он обходил эту тему, думая, что Норико не хочет говорить, ведь она ни разу об этом не заикнулась. К тому же он больше не встречался с Касуми, так что проблема потеряла остроту. Возможно, именно потому Норико и завела этот разговор. Исияма был раздосадован.

— Вот оно как. Что будем делать?

Норико гордо приосанилась, делая вид, что размышляет. Ее немного отросшие волосы блестели в электрическом освещении. Она смотрелась красавицей.

— Я хочу расстаться с тобой. Я ведь сказала, что не прощу. Поэтому все это время просто ждала.

— Ждала, когда я уйду с работы?

— Да. Скажем так, я ждала, когда твое положение станет более шатким, непрочным. Я не собираюсь тебя в этой ситуации поддерживать, давать тебе советы и не хочу никаких обнадеживающих совместных решений.

— Ненавидишь меня?

— Не сказала бы, что ненавижу, просто никак не возьму в толк, что может чувствовать человек, решивший пригласить на дачу, где находится его семья, свою любовницу. У меня когда-то был однокурсник Ёхэй, близкий мне человек, а теперь передо мной кто-то совершенно посторонний. И я не могу ему доверять. И Касуми-сан не могу. Я ее презираю. Я ведь тебе это тогда сказала. Это правда. И я никак не могу избавиться от этого чувства. Наверняка мои слова покажутся тебе жестокими, но я скажу то, что думаю. Это вы виноваты в том, что случилось с Юкой.

«Вот оно как! Обвинитель нашелся!» Его не столько задел разговор о разводе, сколько эти слова, сказанные женой напоследок.

— Я знаю, мне нет прощения за то, что я сделал по отношению к Касуми-сан и тебе.

— И по отношению к Юке-тян тоже, — добавила Норико. — Касуми-сан страдает потому, что ты поступил так по отношению к Юке-тян. И ты это как-то упускаешь из виду.

Естественно, что Касуми, как мать, думала о своей дочери. Значило ли это, что она совсем не думала о нем? Значило ли это, что она не страдала от расставания с ним? Он знал, что рассуждает как эгоист, но от слов Норико ему неожиданно стало ужасно грустно. Глотая слезы, он с трудом выдавил:

— Понял. Давай расстанемся. Какие условия тебя устроят?

— Я буду воспитывать детей. И я бы хотела получить этот дом.

— Хорошо. У меня ничего, кроме этого дома, все равно нет.

— С наличными деньгами что будем делать?

— Буду признателен, если разрешишь мне взять хотя бы небольшую часть.

— Хорошо. Не спеши с уходом. На подготовку давай отведем полгода. И о ежемесячном пособии на детей не забывай.

— Конечно, конечно. Сколько ты хочешь?

— Сумма небольшая. Думаю, пятьдесят тысяч на каждого будет достаточно.

Норико засмеялась. Ей показалось забавным, что говорили они о серьезных вещах, но звучало это как официальное обсуждение какой-то сделки.

— Так и сделаем. Позаботься о детях. Я на тебя полагаюсь.

Расставание с Норико, его подругой со студенческих времен, которой он привык во всем доверять, прошло как-то чересчур просто и гладко. Развод, насчет которого он так сомневался и страдал, плюс тот факт, что состоялся он после расставания с Касуми, Исияма посчитал наказанием за свое предательство обеих женщин. Кроме того, он боялся, что нанес еще одну травму Норико — до основания разрушил ее жизненные принципы. Но теперь было поздно что-либо исправлять.

Произошло это через несколько недель после разговора с Норико о разводе. Приятель по студенческим временам некий Такахаси, прознав, что Исияма уволился и ничем не занимается, захотел встретиться с ним. Такахаси прошел путь от художника до иллюстратора, а потом стал продюсером торжеств. Чем теперь, во время экономического спада, занимался Такахаси, с его работой, ориентированной на богатых клиентов, Исияма не знал.

На встречу Такахаси пришел с опозданием. Исияма с трудом узнал приятеля, настолько тот растолстел. Такахаси, по всей видимости, пил. Аккуратно положив на барную стойку коричневую ковбойскую шляпу — видимо, предмет особой гордости, — он посмотрел на Исияму и улыбнулся.

— Вид у тебя беззаботный.

«Это оттого, что уладил некоторые проблемы», — подумал про себя Исияма, но говорить ничего не стал.

— А почему с работы ушел?

— Хочу себя в чем-нибудь новом попробовать.

— Понимаю. Дизайнерам вроде тебя сейчас выжить трудно, — рассуждал Такахаси, хотя мнения его никто не спрашивал. — Сейчас ведь как: и дизайнеры, и копирайтеры — все должны заниматься еще и организационными и административными вопросами. Нужно думать о проектах, которые приносят деньги. Ты у нас по натуре ремесленник. Поди тяжело тебе было?

— Ну, типа того, — неопределенно кивнул Исияма, потягивая виски.

— Молодец, что уволился. Теперь будешь сам себе хозяин? Может, свой офис откроешь?

— Не думаю, — покачал головой Исияма.

Такахаси придвинулся к нему своим толстым телом.

— Не хочешь со мной поработать? Я тобой давно интересуюсь.

Такахаси спросил, не хочет ли Исияма заняться разработкой и продвижением товаров для активного отдыха, в первую очередь для рыбалки. Он знал, что Исияма любит рыбалку, вот и решил его пригласить. Вдобавок дело это, по словам Такахаси, было многообещающим, так что он предложил Исияме вложиться в бизнес, если средства позволяют. Исияме было все равно, чем заниматься, вот только рыбалку он после случая с Юкой бросил. Так что это была единственная причина, по которой он колебался. Ему не хотелось снова начинать рыбачить, потому что этого требовала работа. Такахаси рассмеялся:

— Чтобы продавать рыболовные снасти, не обязательно быть рыбаком.

Бизнес развалился, не продержавшись и года. Исияма неожиданно оказался в ситуации, когда он сам был должен, да еще на нем оказались кредиты, которые набрал и растратил не по назначению Такахаси. Исияма представлял, как люди в его окружении смеются над ним: бизнесмен никакой, да еще и доверчивый дурак. Одно радовало Исияму, что он развелся с Норико и все происшедшее с ним никак не могло повредить его семье. Вместе с тем он поймал себя на мысли, что уже во время первой встречи с этим скользким типом, Такахаси, сам втайне, возможно, рассчитывал на такой конец. У Исиямы и в мыслях не было возвращать долги.

Шел декабрь месяц. День выдался холодным, сыпал снег с дождем. К Исияме на его съемную квартиру в Йокогаме нагрянули коллекторы, грубые парни, которых обычно засылают кредиторы. Исияма выбросил из окна сумку с личными вещами, а затем спрыгнул вслед за ней в расщелину между зданиями. Упал коленями в холодную лужу. Увидел свои промокшие брюки и почему-то вспомнил о Касуми. Еще в те времена, когда Касуми была на практике в «Мориваки-сэйхан», она, разнося чай, случайно облила им Исияму — на брюках появилось пятно. Касуми поспешно стала вытирать его своим носовым платком. Интересно, почему он тогда не влюбился в нее? Возможно, потому, что он по-настоящему еще себя не знал. От этой мысли ему стало легче. Исияме показалось, что теперь он наконец-то освободился. Некоторое время он скрывался в городе, пытаясь раздобыть средства на побег. Все знакомые уже были в курсе, что произошло, и никто не стремился с ним встретиться. «Вот так оно и бывает», — размышлял Исияма, в одиночестве приятно проводя время в бизнес-отеле, выходящем окнами на Сумидагаву[20]. С семьей расстался, потерял работу и доверие, с друзьями порвал. Исияма достал мобильный телефон и выбросил его прямо в реку. Однако про себя решил, что с Норико и детьми он обязательно должен попрощаться. Исияма позвонил Норико, и она назначила ему встречу на платформе станции «Такаданобаба». Он стоял и ждал ее на платформе, среди декабрьской предпраздничной суматохи, когда сзади раздался шепот: «Ёхэй!»

Так его называли в студенческие годы. Обрадованный, Исияма обернулся. Детей с Норико не было, она невозмутимо стояла одна на фоне темнеющего неба. Они давно не виделись, на ней было незнакомое ему, новое дизайнерское пальто.

— Извини, что попросил тебя прийти.

— Ты, наверное, это забыл? Нашла в моих вещах.

Она проворно сунула ему что-то в руки. Пятьсот тысяч иен и старый отцовский «Ролекс».

— Это разве мое? Отдай Рюхэю.

— Оставь себе. Продашь, если потребуются деньги.

К платформе кольцевой линии «Яманотэ» подъехал поезд. Исияма догадался: Норико не хочет, чтобы у сына остался подарок на память от деда, и усмехнулся. Перед глазами пробежала его семейная жизнь. Норико не была плохим человеком. В том, что они выстроили свои отношения именно так, была и его вина. Он знал, что Норико продала их дом в Комабе и готовится переезжать, но желания спросить куда у Исиямы не возникло. Будь у него хотя бы хорошая работа, Норико могла бы не волноваться, зная, что он сумеет выполнять свои отцовские обязательства, но после всех его неудач ей только и оставалось, что полностью порвать с ним отношения. Исияму грызла совесть из-за того, что он так подвел Норико, и все же он испытал своего рода облегчение, ныряя в пришедшую электричку.

— Ну пока. Я звонить некоторое время не буду.

— Будь осторожен.

— Извини, что доставил тебе столько хлопот.

— И ты тоже. Вот уж удивительная жизнь!

Двери закрылись, Норико украдкой утирала слезы. Он сделал вид, что ничего не заметил, и начал пробираться в глубь вагона. Отбросить все, встретиться с незнакомыми людьми в незнакомом городе. Он не знал еще, что это значит, но в душе у него царило некое странное возбуждение — смесь беспокойства и надежды. Исияма и не догадывался, что в его-то возрасте может испытывать такие чувства. Прислонившись к двери тамбура, он думал о Касуми. Токио — город, который любила Касуми. Может быть, Касуми испытывала то же, что и он, когда, сбежав от родителей, приехала в Токио. Исияма думал о ней как о старом боевом товарище.

Ему стало казаться, что он сможет забыть Касуми. Случилось это, как ни странно, в самый разгар его жизни в бегах. С того момента, когда ему показалось, будто он чувствует то же, что чувствовала Касуми, будто он понял, что творилось в ее душе, Касуми словно бы тихонечко поселилась в глубине его души. Он больше не страдал при мысли о ней — женщине из плоти и крови. Каждый раз, когда попадал в новый, незнакомый город, он чувствовал внутри себя Касуми. Сначала Исияма напрягался, гадая, удастся ли ему выжить в этом незнакомом месте, но затем, пока оглядывался с надеждой по сторонам, его постепенно начинало переполнять любопытство, и он приободрялся. Касуми наверняка именно так и жила. В конечном итоге он стал таким же, как она. Исияма был рад этому.

Исияма выживал, занимаясь непривычным для него делом: работал в ночных питейных заведениях, выполнял поденную работу. Чтобы никто не смог установить его местожительство, он старался нигде не задерживаться подолгу. В его жизни не было места покою, ему все время казалось, что за ним гонятся. Если к нему приближался незнакомый мужчина, сердце Исиямы учащенно колотилось — уж не погоня ли это. Он постоянно оглядывался, ни при каких обстоятельствах не ходил по темным улицам. «Наверняка то же самое было в первое время после побега и с Касуми», — думал Исияма. Сначала, беспокоясь, что родители заставят ее вернуться домой, она не выходила с ними на связь, а кончилось все полным разрывом с семьей. И оттого, что была в ней эта печаль и эта тревога, жизнь в одиночестве стала ее целью. А он, любивший эту женщину, ничего не замечал. Во время своего странствия Исияма неоднократно пытался заново понять Касуми.

Исияма продвигался все дальше на север по району Тохоку. Он осознавал, что двигаться в холодный район в преддверии зимы глупо, и все же почему-то постепенно приближался к тому месту, где исчезла Юка. И где была родина Касуми. В Аомори, когда карманы у него совсем опустели, он умудрился пожить в бараке строительной артели. Сначала это даже виделось ему забавным — первый опыт как-никак, но потом он захандрил. Уж больно суровыми выдались условия труда в артели. Когда ему казалось, что еще немного, и здоровье его будет подорвано, к счастью или к несчастью, но из-за экономического спада работа на стройке и та исчезла. На одной из торговых улиц Исияма — чьи карманы были пусты — продал старшекласснику, одетому в спортивный костюм «Найк», отцовский «Ролекс» за сто пятьдесят тысяч иен. «Не прогадаешь, винтажный “Ролекс”, стоит раза в три дороже», — сказал Исияма и почувствовал угрызения совести. Но с другой стороны, обрадовался, что этих денег, полученных от обманутого школьника, ему хватит надолго. Похоже, мало-помалу душа его черствела. Исияма решительно направился в Саппоро с намерением посетить Тоёкаву. Шел май месяц.

В одном из заведений сети «Хоккэ-я» ему сказали, что супругов Тоёкава всегда можно застать в их новом баре «Hockey». Заведение называлось баром, но, увидев роскошно оформленное здание, Исияма заколебался, стоит ли ему заходить внутрь. В нерешительности он стоял у входа. С тех пор как он ударился в бега, Исияма ни с кем не выходил на связь, опасаясь, что кто-то может напасть на его след. Но о его отношениях с Тоёкавой никому известно не было. Тоёкава был его последней надеждой. Он решительно толкнул дверь и увидел молодую девицу в коротком платье. На ее лице на мгновение застыла улыбка, сменившаяся удивлением. Видимо, она решила, что человек ошибся дверью. Исияма смутился. К счастью, в баре было немноголюдно: сидела только одна компания, смешанная.

— Я могу увидеть Тоёкаву-сан?

Из-за стойки раздался голос. Это был сам Тоёкава. Коренастый, в белой рубашке с воротником-стойкой, черный фартук. Разглядывая Исияму, он окликнул жену, которая была где-то в глубине, за стойкой.

— Эй, Кадзуко, подойди-ка сюда.

Высокая мужеподобная Кадзуко — без макияжа, с плохим цветом лица — была одета в костюм, напоминающий наряд артисток Такарадзука[21], исполняющих мужские роли.

— Это вы, Исияма-сан?! — вскрикнула она пронзительным голосом, видимо не веря своим глазам — так сильно изменился Исияма.

— Я. Давно не виделись. Вы меня, похоже, сразу узнали. Хотя мы с вами и знакомы-то были только неделю.

— Узнала. Какое ведь несчастье случилось! Такое забыть невозможно. И сейчас иногда думаю, куда же бедняжка подевалась. Вам тоже нелегко пришлось.

— Да уж.

— Юка-тян так и не нашлась ведь?

— Похоже на то. Вы, я вижу, в курсе.

— Я время от времени звоню супруге Идзуми-сан.

Кадзуко поставила перед Исиямой до блеска вытертый стакан. Присела рядом и налила ему пива. Исияма, поклонившись, пригубил.

— Интересно, как поживает супруга Мориваки-сан? Когда в последний раз видели ее, она так плакала. Жалко ее было ужасно, когда она одна-одинешенька осталась на той даче, так жалко, — делилась воспоминаниями Кадзуко, а Тоёкава кивал.

— Сын наш тоже сильно был опечален. Как же бедняжку жалко!

Исияма опустил взгляд, вспоминая разговор с Касуми и волну отчаяния, льющуюся из телефонной трубки.

— А вы изменились. Что-то случилось, Исияма-сан?

Кадзуко была из тех простодушных людей, которые говорят, что думают. Тоёкава молча подливал Исияме пиво.

— Бросил работу, ушел из дома.

— Ушли из дома — значит, расстались с женой?

— Да.

На лице Кадзуко читалось, что коли уж Исияма заявился к ним в таком виде, то, должно быть, есть и еще какие-то обстоятельства. Тоёкава, прихлебывая прозрачную жидкость, похожую на сётю[22], вставил:

— Но выглядите вы, Исияма-сан, еще лучше, чем прежде.

— Да неужели? — мрачно сказал Исияма.

На нем были выстиранная серая рубашка и рабочие брюки. Если прибавить к этому щетину да грязную сумку — прохожие начнут сторониться, подумал Исияма.

— Я не шучу, вид у вас грозный. Вы и физически окрепли, и взгляд стал таким бесстрашным. — Кадзуко прикурила — сигарета в уголке губ — и непринужденно рассмеялась.

Исияму ее слова ничуть не обрадовали. Уже собираясь возразить, что наверняка он выглядит подозрительно, Исияма подумал: возможно, ему передалось что-то от привлекательности Касуми. Ее необузданность и способность к действиям. Те качества, которые необходимы, чтобы выжить.

— А чем вы сейчас занимаетесь? — Кадзуко посмотрела на него, будто насквозь прощупала.

— Буду с вами откровенен. Нет ли у вас какой-нибудь работы? Мне все равно какой.

Супруги обменялись взглядами. Выражения типа «ну, вот тебе, пожалуйста!» на их лицах он не прочитал. У супругов в сознании крепко засело впечатление об Исияме времен их первой встречи, и теперь человек, которого они видели перед собой, и Исияма из прошлого никак не вязались друг с другом, что супругов, похоже, раздражало.

— Работенка-то кой-какая есть. Вы, Исияма-сан, чем хотите заняться? В Токио-то у вас хорошая работа была.

— Точно. Вы ведь работали дизайнером в… язык не поворачивается сказать каком крутом рекламном агентстве.

— Я ушел оттуда. Мне все равно, какая работа. Могу посуду мыть, все равно. Любую черную работу могу выполнять, если разрешите.

— Мы как работодатели на людей смотрим. Вас на черную работу трудно нанимать, — произнесла Кадзуко. — Уж больно вы по-городскому выглядите.

Исияма сидел, понуро опустив плечи. Такое с ним случалось не раз — люди недоумевали, с чего это такой человек, как он, хотел заполучить ту или иную работу.

— Вы во что-то вляпались? — прошептал Тоёкава.

— Меня коллекторы преследуют. Простите, что прошу вас о такой большой услуге.

Исияма опустил голову. Кадзуко закусила губу.

— Ну, хорошо. Я не могу доверять человеку, если он что-то скрывает. А предлагать работу тому, кому я не доверяю, не в моих правилах.

Выслушав рассказ Исиямы, Тоёкава остальное поручил жене, а сам притащил из-за стойки стул, уселся и начал по-настоящему выпивать. Девица, которая открыла Исияме дверь, была поглощена гостями и в их сторону даже не смотрела.

— Вообще-то меня преследуют за обязательства, которые дал мой приятель.

— Можно заработать и вернуть.

— Этого я делать не намерен, — чистосердечно заявил Исияма.

Видимо, Кадзуко почувствовала, что в Исияме что-то сломалось. Она снова закурила.

— Людей порой не поймешь.

— Хм, так уж и не поймешь? — засмеялся Исияма.

Исияма только начинал понимать: в зависимости от того, есть ли у человека семья и работа, можно выбирать разные стили жизни.

— Как же нам поступить? — Кадзуко затушила сигарету и, обернувшись к мужу, посмотрела на него, будто спрашивая совета.

— Как насчет «Скотто»?

— Можно. Только Исияма-сан, думаю, откажется.

— А что за работа? — поинтересовался Исияма.

Кадзуко немного смущенно засмеялась.

— Мы владеем еще хост-клубом. Не хотите попробовать поработать хостом? Думаю, вы справитесь.

Исияма опешил.

— Мне уже сорок четыре исполнилось. Вряд ли у меня получится.

— Вы бизнеса этого не знаете. Если думаете, что хосты обязательно молодые, то это не так. У нас два клуба. Один — «Нью-Скотто», там хосты все молоденькие, смазливые мальчишки. А в «Скотто» большой разброс в возрасте: от двадцати до шестидесяти. Чем шире возрастной выбор, тем клуб лучше. Клиентура ведь тоже разновозрастная.

Исияма потерял дар речи, настолько предложение показалось ему неожиданным — стать хостом в клубе! Лицо у Кадзуко было серьезным.

— Исияма-сан, вы ведь пользовались популярностью у женщин, не так ли? После того как вы ударились в бега, женщины не раз, наверное, вас выручали?

Исияма никак не отреагировал на эту реплику, но Кадзуко была права. Исияма во время своего путешествия впервые в жизни понял, что женщины очень добры к одиноким, неустроенным мужчинам. У них, похоже, было на них какое-то особое чутье. «У тебя какие-то проблемы? Можешь остановиться у меня», — неоднократно приходилось ему слышать от женщин. Одинокие женщины были особенно добры. Они покупали ему одежду со своих небольших доходов, а на прощание давали деньги на карманные расходы. Когда он занимался уборкой помещений, то неделю жил у своей коллеги — одинокой бабульки. Были и такие женщины, у которых сердечность и забота по отношению к нему перерастали в любовь. Встретились случайно, понравились друг другу, упали в объятия, назавтра расстались — такой опыт был для Исиямы в новинку. Многие отношения, о которых он даже и помыслить не мог, живя тихо-спокойно в Токио, были действительно душевными, случалось и такое, что, расставаясь вечером с женщиной, он ненавидел сам себя, ему хотелось напиться и закутаться в одеяло. Странный это был жизненный опыт. Кадзуко засмеялась, глядя на молчащего Исияму.

— Видите, я права. Я-то знаю. У вас, Исияма-сан, явно есть талант.

— Можно ли это назвать талантом?

— Это талант. Редкий талант. — Вид у Тоёкавы был самодовольный. Во всем поддакивающий своей жене, он выглядел не как мужчина, а как какая-то тетка.

— Точно. Есть в вас, Исияма-сан, что-то такое, на что женщины западают. Вы, уверена, на удивление легко можете подстраиваться к женщинам.

— Так ли это? — Исияма серьезно задумался.

— Гляньте на себя, вы уже подстраиваетесь! — стала подтрунивать над ним Кадзуко. — Короче, познакомлю вас с менеджером. Только об одежде сами позаботьтесь.

Кадзуко достала из кассы тридцать купюр по десять тысяч иен и протянула их Исияме.

— Это на покупку гардероба.

— Мне как-то неловко, сумма большая.

— Я вам ее не дарю, а даю взаймы. Без процентов.

— Конечно, я верну, но все-таки…

— Купите хорошей одежды.

Исияма поблагодарил. Ему не верилось, как неожиданно повернулись события. Он с благодарностью сунул в карман пачку купюр. А ведь раньше такая сумма не показалась бы ему значительной.

3

На следующий день Исияма отправился в универмаг за покупками. Он не знал, как нужно одеться на работу, поэтому выбрал самый броский костюм от Армани и упросил продавщиц, чтобы те за час подогнали ему по длине брюки. Когда стало смеркаться, он отправился в «Скотто» по адресу, который дала ему Кадзуко. Клуб был еще закрыт, но перед входом мужик в белой рубашке с закатанными рукавами подметал асфальт.

— Меня зовут Исияма.

— А, хозяин говорил о вас. Я менеджер Мияо.

Мияо отработал несколько лет управляющим в одном из баров сети «Хоккэ-я», пока Кадзуко не поручила ему «Скотто». Взгляд у него был холодный, опасный. Вдобавок Мияо, похоже, любил позлословить. Исияма не особо верил в себя как в товар, но Мияо он, похоже, с первого взгляда понравился.

— Хозяин про вас сказал: «Мужчина что надо». Правду сказал.

— Не думаю, что справлюсь. Уверенности в себе совсем нет.

— Да все будет хорошо. У хозяина глаз наметанный, и правда не соврал. Здесь достойные мужчины не работают. Достойные мужчины работают на достойных работах. Ну сами посудите.

Мияо показал на фотографии хостов, расклеенные на стене. Половину стены занимали фотографии молодых парней лет двадцати с небольшим. Светлые франтоватые костюмы, крашеные волосы: блондины, шатены с рыжим отливом. Загар, приобретенный в салонах, лица как у знаменитостей шоу-бизнеса, псевдонимы, напоминающие имена молодежных идолов, — Такуя, Цуёси[23]. На другой стороне висели фотографии мужчин лет сорока и старше, до шестидесяти: неброские костюмы, подчеркнутая изысканность. Чем больше мужчина тужился поднять себе цену, тем сильнее бросалась в глаза его внутренняя пустота.

Глядя на фото мужчины лет пятидесяти с подрисованными карандашом бровями, Мияо с явной издевкой прошептал:

— Глянь-ка на него, отвратный тип. Но зарабатывает неплохо. Говорят, бывший аферист. Лицом не вышел, берет умом. У молодежи в голове пусто, они ни во что его не ставят, думают, что могут своим внешним видом взять. Болваны! Сколько ни работай, эти идиоты всеравно больше базовой зарплаты заработать не могут. Достойные мужчины занимаются достойной работой.

— А это недостойная работа?

— Нет, конечно. Разве может быть достойной работа, где главное — найти правильную женщину? Важно разглядеть, какая из женщин сколько денег сможет спустить. Вот и вся работа. Молода ли женщина, красива ли — это тут совершенно ни при чем. В клубе критерий один: есть у нее деньги или нет. Один-единственный. Женщины это тоже знают, потому и швыряются деньгами направо и налево, выставляют себя напоказ. И если женщина постарается, то хост начинает ее обхаживать. Женщины для того сюда и приходят.

Этот мир был ему совершенно незнаком. Он совсем не был уверен, что способен разглядеть «правильную» женщину. Но сейчас другого выбора у него не было.

— А как заставить женщин тратить деньги?

— Самый лучший способ, Исияма-сан, очень простой. Основа основ человеческих взаимоотношений. Завоевать женское сердце, притвориться, что она тебе небезразлична, сделать ей что-то приятное. Стоит женщине почувствовать, что ты хочешь денег, и все пропало. Нужно так повернуть, чтобы женщина сама, по своей воле захотела потратить деньги. И еще. Спать с ней нельзя. Переспишь — она тебя, сам не знаю почему, начинает ни во что не ставить.

— Да ты что, неужели?

— Женщины алчные. Стоит им разок переспать с мужиком, сразу бросают. И уходят к другому хосту. В этом их отличие от мужчин, которые встречаются с женщинами-хостес.

— А почему бросают?

— У женщин ведь как — они мужчину хотят не потому, что хотят с ним переспать. — Разговор с Исиямой, похоже, нравился Мияо; суровость во взгляде исчезла, тон стал непринужденным. — Женщине нужно твое сердце. Ей хочется, чтобы с ней были нежными, хочется думать, что ее хотят, ей рады. Тот аферист, о котором я говорил, он-то это хорошо усвоил. Ему вот и «порше» купили, и часы от «Пьяже». Вот это я понимаю!

Исияме ничего этого было не нужно. Его волновало, как выжить. Он, подобно Касуми, мог думать только об одном.

— А что за клиентки сюда приходят?

— Почти все они так или иначе связаны с питейным и шоу-бизнесом. Это ведь одно и то же. Сначала они у себя на работе прислуживают мужчинам, а после работы хотят, чтобы мужчины прислуживали им. Рано приходят те, кто работает в борделях. Они считаются хорошими клиентками — деньгами сорят без меры.

Почему эти женщины любят сорить деньгами, Исияма не спросил — и так понятно. Исияма для себя решил, что именно на этих женщин ему и надо рассчитывать.

— Кстати, про костюм. Хороший выбор. Это ведь «Армани», так? Тех, кто одет в «Эмпорио», женщины держат за идиотов. Даже соплячки всякие. Купишь одежду дороже и лучше — продашь себя дороже. Дай женщине понять, что ты предпочитаешь дорогую одежду — такой уж у тебя вкус, — и она тебя полюбит. А уже потом засыплет дорогими вещами.

Исияма дотронулся до запястья: часы он продал, на запястье ничего не было. Мияо моментально смекнул, что к чему, и рассмеялся.

— Сделай так, чтобы заполучить, что хочешь: можно «Ролекс», можно «Патэк». Все в твоих руках. Возможно, и войдешь во вкус.

— Ну, поглядим.

Ему все еще претила сама идея обманывать молодых женщин.

— Исияма-сан, это не обман. Это игра. Что-то типа игры. Женщина тоже в курсе правил. Глупые мужчины в этой игре проигрывают, сколько бы ни старались, глупые женщины всего лишь сорят деньгами. И сколько бы они ими ни сорили, их ни во что не ставят.

— Мияо-сан, а вы сами этим тоже занимаетесь?

— Нет, — натянуто улыбнулся Мияо. — К таким ушлым типам, как я, женщины не приближаются. Точно вам говорю, что-что, а интуиция у женщин на высоте. Они же все время с клиентами-мужчинами работают. А у вас получится.

— Почему?

Мияо внимательно посмотрел Исияме в лицо, будто пытаясь разгадать для себя эту загадку.

— Могу только сказать, что такого типа хостов, как вы, в этом клубе нет. На вас посмотришь, и кажется: такой мужчина может работать и на другой, «нормальной» работе, быть вместе с «нормальной» женщиной. Клиентки наши сразу заинтересуются. Кстати, Исияма-сан, какой вы псевдоним возьмете?

Мияо принес рабочий график. В нем были отмечены выручка от продаж и прогулы.

— Я как-то об этом не задумывался. Решайте сами.

— Под настоящим именем работать — плохая идея. Как насчет Рюхэя?

Исияма горько усмехнулся. Мияо, похоже, кое-что знал об Исияме, но то, что для прозвища он выбрал имя его сына, было случайным совпадением.

В восемь тридцать стали подтягиваться коллеги Исиямы. Его представили собравшимся — всего человек сорок. Затем объявили, кто сколько выручил в предыдущий вечер. Первое место досталось смазливому молодому парнишке, лидировавшему с большим отрывом, второе место получил бывший аферист. Подошло время открытия клуба — девять часов. Помещение располагалось в подземном этаже. Винтовая лестница, ведущая вниз, была покрыта красным ковром, перила обвивал отливающий золотом плющ. Оставалось только ждать, когда по этой лестнице начнут спускаться гости. Мужчины выстроились в ряд, с минуты на минуту ожидая появления гостей. Раздались шаги — по лестнице спускались первые посетительницы. Все хосты склонились в приветствии. Когда Исияма поднял глаза, то ощутил, как все вокруг разом оживились. Глаза у хостов заблестели в поисках легкой добычи. Раньше Исияме казалось удивительным, что женщины приходят в такие места развлечься и потратить деньги. Молодая женщина вполне могла бы просто пойти в бар где-нибудь поблизости и наверняка оказаться в центре мужского внимания. Но, почувствовав эту жадность охотничьих псов, исходящую от хостов, он, как ему показалось, понял, в чем тут дело. Женщины хотели стать добычей. Хотели насладиться ощущением, что ты желанна как добыча, что тебя готовы обхаживать. Как Мияо и говорил, посетительницы, похоже, были сотрудницами борделей: все как одна в ярких мини-платьях, сильно накрашены, выражения лиц какие-то опустошенные.

Женщины махали хостам ручкой или тыкали в них пальцем. Энергично суетясь между столиками, хосты выкрикивали «Добро пожаловать!», с профессиональной вежливостью приветствуя гостей. В мгновение ока были приготовлены столы, несколько хостов окружили посетительниц. В клубе стало оживленно. Исияма стоял и ждал распоряжений Мияо. От столика в центре зала доносились возбужденные крики, слышались кокетливые женские голоса. Праздновали день рождения. Девица откупоривала бутылку розового шампанского «Дом Периньон». Вокруг собралось человек пять-шесть симпатичных хостов. Исияма наблюдал за происходящим краем глаза. «Потянет тысяч на триста», — подумал он. Один из хостов крикнул «Шампанское!», показывая всем бутылку. Видимо, хотел таким образом подогреть в других посетительницах дух соревнования. Ловкий ход. Правда, посетительницы, приходящие сюда, на своем рабочем месте поступали точно так же. На первый взгляд зрелище казалось праздничным и пышным, однако в воздухе витало ощущение какой-то пустоты.

— Давай раскрутим эту уродину, — раздался шепот молодого парня.

Парню было лет девятнадцать, он, как и Исияма, был здесь новеньким. Никаких достоинств у парня, кроме его молодости, не было, вел он себя грубо, что вряд ли могло нравиться женщинам. Впрочем, в этом он походил на других молодых хостов. Что касается заботы о посетительницах, то скорее не хосты, невнимательные в своем высокомерии, а сами женщины подлаживались под них. Зрелище наводило на Исияму тоску. Исияма не мог согласиться с тем, что сказал ему Мияо: ни гости, ни хосты совсем не следовали правилам игры. «Что за никчемное занятие, — подумал Исияма. — Чем работать здесь, может быть, лучше жить в бараке с рабочими».

— Рюхэй! Вас заказали!

Удивленный Исияма обернулся, услышав свой псевдоним. В него тыкала рукой девица лет двадцати с небольшим. Это была Мана. В ушах сережки от «Шанель», на выкрашенных в рыжий цвет волосах обруч от «Фэнди». Было что-то жалкое в том, как она с ног до головы украшена дизайнерскими вещами: одежда, сумка, обувь. Так вот, значит, какая она, его «легкая добыча»! Исияма уставился на рот девицы, который был закрыт, но при этом можно было разглядеть передние зубы.

— Меня зовут Рюхэй. Спасибо, что вы меня заказали.

Исияма сам от себя не ожидал, но со всеми обязанностями хоста, кроме танцев, он справлялся легко: приготовить женщине напиток, дать прикурить, разложить салфетку на ее коленях, убедительно кивать, слушая женские разговоры, улыбаться, нежно заботиться о ней. В чем же заключалась собственно работа? Если Исияма понравился женщине, но она не заказала бутылку спиртного, это означало, что в клубе она не потратилась, что плохо скажется на показателях Исиямы. Работая дизайнером, он в некоторой степени мог прогнозировать, что должен делать, дабы получить желаемый результат. Хосту же полагалось просто быть самим собой, и результат был совершенно непредсказуем. Получалось, что он полностью отдавал себя на суд другого человека. От страха внутри у него похолодело. Эти ощущения были ему в новинку.

— Это твой первый вызов?

Девица говорила, запинаясь. Явно недостаточно опытная. Два передних зуба сильно выдаются вперед. Щеки — круглые. Похожа на глупенькую мышку, но кожа упругая и блестящая. Руки и ноги красивые, длинные. «Такой необязательно приходить сюда, чтобы развлечься с парнями», — подумал Исияма. Но в девушке чувствовались робость и неуверенность в себе, что портило все впечатление.

— Да, сегодня мой первый день.

— А раньше чем занимался? Какой-то ты не такой.

Разговор поддержал молодой хост, которого дали Исияме в помощники:

— Рюхэй-сан странная личность. Говорит, что работал дизайнером. Вот я, например, автомехаником работал.

Как бы между прочим, парень тоже старался произвести на Ману впечатление. У Маны было молодое, красивое тело, так что если уж выбирать, у кого на содержании тебе быть, то, несомненно, среди хостов Мана должна была пользоваться популярностью.

— Я тебя не спрашивала, — резко одернула Мана парня.

Тот, дурачась, засмеялся, но взгляд его был недобрым, угрожающим. Когда клиентка отвергала хоста, всегда был риск, что хост может отомстить ей, если его мужское достоинство задето. Исияма подумал, что нужно спасти Ману от этого мальчишки. Она была его, Исиямы, добычей.

— А где? Ты в Саппоро работал? — Мана положила руку ему на бедро.

После месяцев физической работы костюм — он купил размер, который привык носить раньше, — был ему в обтяжку.

— В Токио.

— А зачем приехал в Саппоро? Почему работаешь хостом? — кокетливо поинтересовалась Мана, опершись локтями Исияме на бедро.

К этому времени хосты, которых подсадили к ним за столик, уже успели выклянчить у Маны бренди и дорогие коктейли. Исияме стало ее жалко. Он не знал, чем девчонка занимается, но подумал, что не стоит бросаться заработанными деньгами в таком месте.

— Подумал, что это интересная работа.

— Интересная? Ты так думаешь? Клянчить у женщин угощение — это интересно? — язвительно бросила Мана, злобно уставившись на хостов.

Все приуныли. Эта девица не знала правил. Исияме стало ее ужасно жалко.

— Что тут скажешь. Я первый раз на такой работе, и мне кажется, что это может быть забавным.

— Неужели? — Мана недоверчиво посмотрела на Исияму. — Ничего тут интересного.

— Если не нравится, зачем ходишь?

— Это верно.

Вздрогнув, Мана обвела взглядом вокруг. У нее было такое лицо, будто она заметила, что находится посреди джунглей, а у нее нет ни воды, ни пищи.

— А чем, ты думаешь, я занимаюсь?

— Не знаю.

Хосты захихикали. Мана опять нарушала правила: жаловалась на жизнь, что было запрещено в этой игре.

— Я в борделе стриптиз показываю. Члены облизываю. Каждый день штук по шестьдесят. А бывает, что и до ста в день доходит. Только осточертело мне все это. Осточертело. Ты вот знаешь, сколько это стоит?

— Не знаю.

— Один член — три тысячи иен. Мне там приходилось бывать, — засмеялся бывший механик.

— Скажешь тоже, три тысячи! Дешевле. Две тысячи иен. Две тысячи. А за твой, крошечный, так и вообще иен пятьсот.

— Обижаешь.

— За шестьдесят членов — сто двадцать тысяч. Если сюда приходить, то все отберут да еще и не хватит. Вы у меня все отбираете!

Мана, по всей видимости плохо переносившая алкоголь, повисла на Исияме.

— Расточительство какое, — отозвался он.

— Вот и я говорю. Расточительство.

Исияма приготовил для Маны еще один стакан бренди, разбавленный водой, поправил подол задравшейся короткой юбчонки.

— А тебе сколько лет? — спросила Мана.

— Мне сорок четыре.

— А мне двадцать три. Больше двадцати лет разница. У тебя кто-нибудь есть?

— Нет, — покачал головой Исияма.

— Ладно, мне уже пора. Дай мне номер своего мобильного.

Просьба прозвучала так неожиданно, что Исияма удивился. Он протянул ей визитку клуба.

— Пожалуйста, звони по этому телефону.

— Хорошо.

Заплатив сто десять тысяч, Мана ушла. Интересно, сколько из этой суммы достанется ему за этот вызов, — в раздумье склонил голову Исияма, пытаясь подсчитать, когда ему удастся вернуть долг в триста тысяч Кадзуко. Мияо, поглядывавший за всем происходящим издалека, подмигнул Исияме.

— Молодец! Так, глядишь, в десятку лучших попадешь.

— Думаешь?

Он и сам не знал, хотел ли оказаться когда-нибудь в этой самой десятке. Сюда приходили незрелые молодые женщины, такие, как Мана, женщины, которым причинили боль, женщины, которых эксплуатировали. Хосты украдкой злословили по их поводу, но дело они свое знали, и клиентки уходили довольными. Исияма не упрекал за это женщин. А раз так, то, по крайней мере, он сам собирался сделать все, что в его силах. Исияма проводил Ману к выходу и не успел еще вернуться обратно, когда в клубе зазвонил телефон.

— Вам Рюхэя? Подождите секундочку.

Исияма подошел к телефону — звонила Мана.

— Послушай, когда работать закончишь, может, встретимся?

— Хорошо, только я освобожусь часа в три ночи.

— Приходи ко мне. Только обязательно приходи. А то я себе вены вскрою.

— Хорошо.

— Я буду тебя на улице ждать.

После закрытия клуба еще час ушел на уборку. Когда Исияма освободился, часы показывали уже четыре тридцать. Летнее небо начинало светлеть. Перекинув через руку пиджак, Исияма вышел через черный ход на улицу и увидел, как у одной из машин зажглись фары, будто подавая ему сигнал. В красном «БМВ», как и обещала, его ждала Мана.

— Извини, что заставил тебя ждать.

— Ничего. Всегда так.

Получалось, что Мана поступала так не впервые. Девушка открыла дверь, Исияма забрался на соседнее с водителем сиденье. Хотя на улице было прохладно, в машине вовсю работал кондиционер; Исияма покрылся гусиной кожей. Незнакомая певица сладким голосом пела о безответной любви.

— Моя квартира тут совсем рядом.

— Ничего, если мы туда поедем?

— Ага. Нормально. Квартира огромная.

Исияму не интересовало, как живет Мана. Он догадывался, что ничего, превосходящего его воображение, ему там не увидеть. Но Исияме передалось чувство одиночества и неустроенности, исходящее от Маны, и он не смог ей отказать.

Квартира Маны не была такой уж просторной, но в ней чувствовалась какая-то заброшенность, от которой она казалась больше. Неудобно расположенные в ряд три маленькие комнаты, в каждой мебель расставлена так, будто делал это кто-то впопыхах, повсюду разбросаны одежда и всякая мелочовка. Мана уселась перед огромным телевизором и неловко обняла Исияму. Окна не были зашторены, и было видно, как между зданиями поднимается солнце. Исияма смотрел, как солнечные лучи освещают лицо прижавшейся к нему девушки. Бледное, будто у поблекшего цветка, нездоровое лицо.

— Ляжешь со мной? Я спать хочу.

Мана взяла Исияму за руку и повела его в спальню. В комнате стояла двуспальная кровать, занимавшая почти всю ее площадь. Вокруг кровати были разбросаны еженедельные женские журналы. Исияма уложил Ману и задернул шторы. Нашел вешалку и повесил на нее свой единственный рабочий реквизит — костюм, снял рубашку. Мана лежала в том самом платье от «Фэнди», в котором она приходила в клуб и которое ей совершенно не шло. Платье было помято. Девушка лежала молча, глядя в потолок. Как только Исияма лег, она тут же оказалась у него в объятиях. Подумав про себя, что платье еще больше помнется, Исияма протянул руку, чтобы расстегнуть молнию, но Мана стала сопротивляться.

— Я не такая, чтобы сразу с тобой спать. Я не какая-нибудь дешевка.

— Извини.

Мана заглянула Исияме в глаза и повторила:

— Я не какая-нибудь дешевка.

— Хорошо, я понял.

— Да что ты понял? Ты же хост.

Исияма не знал, что на это ответить, и погладил девушку по пересушенным, секущимся волосам.

— Прости, я просто секс не люблю. Ты, пожалуйста, не спи, пока я не засну.

— Хорошо.

Мана заснула не сразу. За окном пробуждался город. Прислушиваясь, Исияма лежал, обняв Ману и стараясь не шевелиться. Проснулся он после полудня оттого, что кто-то сжимал его мужское достоинство. Прикосновения девушки были механическими, будто делала она это из чувства долга. Исияме стало ее жалко. Он отстранил руку Маны.

— Успокойся, не надо этого делать.

— Почему? — Мана заглянула Исияме в лицо, будто ребенок, которого только что отругали. — Я твоя должница.

— Ничего ты мне не должна. Ты же секс не любишь.

Исияма поднялся с кровати и стал собираться. Кадзуко обещала ему помочь снять квартиру. Мана наблюдала за его сборами — растрепанные волосы закрывали лицо.

— Я вчера про секс сказала тебе неправду. Обними меня!

— Может, лучше займешься этим с молодыми парнями?

Исияма сказал это вовсе не потому, что собирался следовать совету Мияо — не спать с клиентками клуба. Просто девушка не казалась ему привлекательной. Мана проникновенно произнесла:

— Я тебе неприятна?

— Да нет же. — Исияма привлек Ману к себе. — Не поэтому.

— Тогда оставайся у меня насовсем.

Поднявшись, Исияма натянул через голову футболку и повернулся к Мане:

— О чем это ты?

— Живи со мной. Тебе делать ничего не надо. И из клуба уходи, я буду зарабатывать.

— Ты же не хочешь там работать.

— Не хочу, но к работе в офисе я не приспособлена. И эта сойдет.

На лице Исиямы было написано сомнение. Мана стала отчаянно умолять его остаться.

— Я тебя очень прошу! А то смотри, порежу себе вены.

— На мне долг висит. Человек мне помог, надо вернуть.

— Сколько? — Кровь прилила к лицу Маны, искаженному тревогой. Если вопрос был только в деньгах, Мана не готова была уступать. — Я заплачу за тебя.

— Триста тысяч.

Интересно, что сказало бы это дитя, если бы он признался, что на самом деле должен двести миллионов. Возможно, стала бы настаивать, что вернет и такую сумму. Для нее в жизни все можно было измерить деньгами. Исияма почувствовал что-то похожее на уважение. Он бы так не смог. Мана соскочила с кровати, прибежала обратно в комнату, неся роскошную сумку от «Фэнди». Извлекла из сумки пухлый кошелек и стала отсчитывать купюры.

— Вот. Триста тысяч. Иди верни, скажи, пусть подавятся, скажи, что у них не выйдет помыкать тобой за такую ничтожную сумму.

Исияма горько усмехнулся, сомневаясь, стоит ли брать деньги.

— А что я буду делать, если останусь?

— Ну, хотя бы играть в патинко[24].

— Это я что же, альфонсом буду, получается?

Забеспокоившись, что ее слова задели его, Мана погрузилась в молчание. На самом деле Исияме было на это наплевать. Он будет делать то, чего никогда не делал. На этот раз — пусть его содержит женщина. Это тоже может оказаться забавным. Мана резко подняла на него взгляд.

— Ты будешь защищать мои тылы.

Видимо, решила, что если перефразировать ее слова, Исияме станет легче. Исияма печально улыбнулся, эта наивная попытка показалась ему ужасно милой.

— Тылы защищать?

— Я терпеть не могу, когда ко мне презрительно относятся. Ты будешь жить со мной, только я хочу, чтобы ты стал на якудзу похож. И мне повеселее будет. А то сейчас ты уж больно стильно выглядишь, со мной плохо сочетаешься. Я себя неловко чувствую.

Исияма неожиданно вспомнил кое о чем. Когда он учился в старших классах и ходил в театральный кружок, приятель из кружка попросил его помочь с декорациями. Исияма нарисовал декорации. Это был интересный опыт. Он понял, что удачные декорации меняют выражения лицу актеров. Если изобразить безмолвный темный лес, то у артистов лица становились беспокойными, если нарисовать заснеженную равнину, то казалось, что актерам холодно. Исияма так увлекся, что уже подумывал, не стать ли ему художником-декоратором. Вот об этом моменте своей жизни он сейчас и вспомнил. Если Мана изменится благодаря его присутствию рядом, этого ему будет достаточно. Он решил, что будет исполнять роль, о которой его просила Мана. Исияма решил попробовать с ней пожить.

4

Жить, став декорацией в спектакле. Это и была жизнь альфонса. Было бы хорошо стать зеркалом, отражающим мир, к которому стремится Мана. С первого взгляда задача представлялась ему сложной, но оказалось, что если смотреть на Ману как на милую, славную девушку, то задача была совсем простой. Встречать и провожать Ману. Если Мана хочет поесть, найти то, что она хочет, и отвезти ее туда. Спросить, что ей нравится, и сделать заказ. Положить еду на тарелку. И быть нежным в мелочах. В каком-то смысле такая работа походила на обязанности хоста. Исияме эти обязанности не только казались пустяковыми, но и доставляли радость.

Клуб, в котором работала Мана, находился на окраине Сусукино. Работать она заканчивала в девять, к этому часу Исияма подкатывал к клубу на «БМВ». Мана требовала, чтобы парковался он на самом видном месте. Когда клуб закрывался, девушки гурьбой выпархивали на улицу. Мана в свои двадцать три года уже была старожилом. Ее коллеги были моложе двадцати или чуть за двадцать. На юных личиках густой слой косметики, выражения мрачные. Облегчения оттого, что работа закончилась, в них не чувствовалось. Ощущалось лишь какое-то уныние в их телах.

— Ну ладно, пока. Хорошего вечера.

Мана подбежала к машине и помахала коллегам рукой, на лице торжество: смотрите, я не такая, как вы все! При виде Исиямы и иномарки глаза у девиц от ревности стали колючими. Вместе с тем на лицах было написано презрение к престарелому альфонсу. Таким образом им удавалось восстановить душевное равновесие. Прикидываясь, что им все равно, девицы ушли догуливать, оставив Ману и Исияму наедине.

Исияма нежно спросил у Маны, чье лицо еще светилось победной улыбкой:

— Поедем в ресторан? Что хочешь?

— Якинику[25]— равнодушно процедила Мана, улыбка сошла с ее лица.

— А я был уверен, что ты якинику не любишь.

Исияма удивился неожиданному выбору Маны. Она никогда не просила якинику. Мана стянула с себя босоножки с каблуком сантиметров пятнадцать и осталась сидеть в машине босой, задрала ногу, согнув в колене, и, рассматривая ярко-зеленый с блестками педикюр, безразличным голосом произнесла:

— Есть тут один ресторан якинику, хозяин которого меня бесит.

Исияма не стал спрашивать почему. Он знал, что это означало. Ману «бесили» те места, где к ней отнеслись с пренебрежением. Одного взгляда на Ману было достаточно, чтобы понять: она работает в борделе. Так что сколько бы она ни швырялась деньгами, ее вечно преследовали насмешки со стороны добропорядочных людей. Причина для раздражения у Маны всегда была одна и та же.

— Где это?

— Рядом с парком Накадзима.

Мана наверняка рассчитывала когда-нибудь отомстить обидчику. «Не принимай всерьез» из уст человека, которому никогда не приходилось сталкиваться с таким отношением, могло прозвучать высокомерно. Исияма ехал туда, куда ему было приказано. Его воображение рисовало роскошный ресторан, который на деле оказался ничем не примечательным местечком: красная вывеска с названием и пыльный стеклянный стеллаж с пластиковыми муляжами блюд: холодный суп с лапшой, пибимпап[26], тарелки с образцами мяса. Мана стояла перед автоматической дверью, будто собираясь с духом. Исияма обнял ее за талию, и они вошли внутрь. «Добро пожаловать!» — крикнул полный мужчина средних лет, стоящий за кассой. Увидев Ману, одетую в черный, похожий на нижнее белье летний сарафан, мужчина ухмыльнулся, но выражение его лица изменилось, когда он заметил ее спутника. Мана, у которой на лице было написано «ну, сейчас я тебе покажу!», прошептала:

— Вон, смотри, этот дядька. Он думает, что ты якудза или вроде того. Он меня, как пить дать, принимает за твою любовницу. Думает, что я женщина якудзы, ха!

Исияма посмотрел на свое отражение в зеркале — мелкая химия на голове, броская рубашка от «Версаче», — и его охватило странное чувство: вроде это он, а вроде и нет. Исияме казалось, что он видит сон. От него, нарисовавшего для спектакля декорации, еще и требовалось исполнить одну из ролей. И роль, отведенная ему, была далеко не ведущей. Радость от второстепенной роли заключалась в том, что можно было наблюдать, как меняется исполнительница главной роли — Мана.

— Вот, пожалуйста. — Мужчина боязливо протянул им меню. Похоже, он догадывался, что Мана пришла отомстить.

Исияма взял меню и протянул его Мане.

— Сама выбирай, — сказал он и снова угрожающе повернулся к мужчине. — Заставляешь ждать. Знаешь, сколько времени прошло с того момента, как мы сели за стол? И меню сперва женщине подавай!

— Извините.

Не обращая внимания на потупившегося мужчину, Мана, давясь от смеха, открыла меню.

— Что будешь?

— Пиво разливное, кальби[27] и рубец, — ответила Мана.

Мужчина суетливо стал записывать, но Исияма жестом остановил его.

— Заказ буду делать я.

— Извините.

Мана стала читать меню, обращаясь только к Исияме.

— Я буду еще вырезку. И харами[28]. А в конце будешь холодную лапшу или пибимпап?

— Что тебе больше нравится, — ласково сказал Исияма, обращаясь к Мане и щурясь так, будто смотрит на сокровище.

Игра настолько стала для него нормой жизни, что он и сам уже перестал различать, игра это или его сущность. Дрожа от страха, хозяин забегаловки стал вслух зачитывать заказ. Выслушав его, Мана гаркнула:

— Идиот! Стоило появиться с мужиком, совсем по-другому заговорил.

Исияме было поручено носить кошелек Маны. Он должен был играть роль великодушного, щедрого мужчины. Для Маны. Он должен был обязательно сопровождать ее, когда она покупала себе одежду, и высказывать свое мнение.

Мана предпочитала ходить по бутикам иностранных брендов. Там она выбирала всегда то, что не нравилось Исияме. Он старался, по возможности не задевая ее, вносить коррективы, но основной его обязанностью было следить за тем, чтобы продавщицы не позволяли по отношению к Мане никаких вольностей.

— Вот этот цвет не лучше?

— Так думаешь? — Голос Маны звучал совсем неуверенно. — Неужели лучше?

— Лучше. Этот цвет вам больше идет.

Игнорируя любезность продавщицы, Исияма вставал на сторону колеблющейся Маны.

— Если сомневаешься, бери то, что понравилось с самого начала. Тебе все подходит.

— Тогда вот это.

В конечном итоге Мана выбирала то, что не нравилось Исияме, но тот снисходительно кивал.

— Тебе очень подходит, Мана-тян, — говорил он, а потом грубо бросал продавщице: — Эй, сколько с меня?

Исияма доставал из кошелька от «Луи Вуитон», засунутого в задний карман брюк, новенькие купюры и расплачивался. И хотя это были деньги, заработанные Маной стриптизом и минетом, он расплачивался с таким видом, будто заработал их сам. Такая у Исиямы была работа. Он ею не тяготился. Потому что это было ему в радость. Как-то он подумал, что, возможно, его работа дизайнером была схожа с той, что он выполняет сейчас: отыскать, создать и предложить что-то красивое, что приносит человеку радость, что доставляет ему наслаждение. Некоторые вещи начинаешь понимать только тогда, когда что-то теряешь. Так было и с Касуми.

— Ты эту девочку любишь?

Исияма вышел из задумчивости, услышав рядом голос живой Касуми. Они сидели на лужайке у берега озера, небо над ними было по-прежнему пасмурным. Он вернулся в реальность, но тут же снова погрузился в иллюзию: ему вдруг показалось, что они с Касуми никогда не расставались. Исияма не помнил, как выглядит лицо Маны.

— Что случилось? — заглядывая ему в лицо, спросила Касуми. — Ты девочку эту, похоже, любишь.

Исияма наконец вспомнил смех Маны, вспомнил ее детское лицо с приоткрытым во сне ртом.

— Да. Люблю. Она милая.

— Это хорошо.

— Я сказал тебе, что я как вода, но, честно говоря, и сам не думал, что смогу настолько измениться. Все новые и новые стороны проявляются. Так что сам диву даюсь.

— Я бы тоже хотела найти свой источник жизни, как нашел его ты. Иначе не будет мне покоя, — сказала Касуми, не глядя на Исияму.

Исияма почувствовал, как страдает, продолжая свои скитания, Касуми, и подумал, как далеко вперед удалось уйти ему самому. Возможно, произошло это потому, что он раньше Касуми почувствовал себя свободным.

— Сообщи мне, если что-нибудь узнаешь о Юке.

— Конечно, я с тобой свяжусь. Куда можно позвонить?

Исияма дал ей номер своего мобильного. Касуми убрала бумажку с номером в сумку и посмотрела в сторону ротэнбуро.

— Похоже, Мана залезла в воду. Какое красивое у нее тело.

— Наверное, холодно стало.

— Хорошая девочка?

Исияма кивнул. Интересно, долго ли сможет продлиться такая жизнь. Касуми поспешно поднялась.

— Я пойду. Думаю, Уцуми скоро вернется.

Видимо, им уже никогда не суждено встретиться. Спиной ощущая удаляющуюся Касуми, Исияма вспомнил голубую блузку Цутаэ, неправильно застегнутую пуговицу. Ну и пусть. Сам он собирался оставить все как есть и выжить.

Глава 7

Пристань

1

К пристани шумной гурьбой бежали люди. Похоже, кто-то упал в воду. Беспокоясь, уж не Касуми ли, Уцуми поспешно привстал с земли. Он вернулся в Оодзаки за Касуми, оттуда они поехали в ресторан на берегу озера, пообедали, хотя было уже далеко за полдень. Потом Касуми сказала, что хотела бы прогуляться одна по окрестностям, и ушла. «Не может быть, чтобы Касуми решила утопиться». Уцуми снова опустился на заросшую жестковатой травой землю. Послышался раскатистый гогот — молодые парни покатывались со смеху. Видимо, молодежь дурачилась на причале для прогулочных кораблей, и кто-то упал в воду, решил Уцуми.

Уцуми задумался, почему он так уверен, что Касуми не выберет смерть. Одной из причин была Юка. Другой — то, что у нее хватило решимости уйти от мужа и теперь она излучает какую-то удивительную жизненную энергию. Эта энергия не давала Уцуми, стоящему перед вратами смерти, покоя. В Цутаэ с Мидзусимой тоже все время будто извивался внутри какой-то червь, будто что-то кипело у них в груди — буль-буль, буль-буль. Уцуми вспомнил, как его это раздражало.

Пока Касуми разговаривала с Исиямой, Уцуми доехал до дачного поселка и осмотрел снаружи дачу Исиямы. По сравнению с другими дачами, пришедшими в абсолютную негодность, исиямовская выглядела настолько ухоженной, что ее можно было хоть сейчас выставлять на продажу. Возможно, Мидзусима ухаживал за этой дачей потому, что перед ней стояла табличка с объявлением о розыске Юки. И все же понять, что заставляло его это делать, Уцуми не мог. Он решил зайти в поселковое управление и задать этот вопрос самому Мидзусиме. Но и там, равно как и в опустевших домах, витал дух опустошения. Уцуми направился к дому Идзуми.

У дома буйно цвели подсолнухи и космеи, лужайки в саду выглядели ухоженными. В гараже стоял новенький джип. Мидзусима в спортивной майке усердно натирал корпус автомобиля — накачанное тело блестело от пота. Интересно, видел ли Мидзусима, как «карина» Уцуми проехала наверх в горку, а потом спустилась вниз. Когда Уцуми припарковался, ему показалось, что на лице Мидзусимы было написано «ну наконец-то пожаловал».

— Здравствуйте, вы по какому-то делу?

Мидзусима неторопливо повернулся к Уцуми, вытирая полотенцем испачканные руки. Лысая голова блестела от пота, большие глаза внимательно рассматривали исхудавшего Уцуми.

— Извините, что потревожил. Меня зовут Уцуми, я раньше работал в полицейском управлении в Томакомаи. Не помните меня?

Услышав, что Уцуми из полиции, Мидзусима неожиданно напрягся и засунул полотенце в карман рабочих штанов.

— Извините, не помню. А мы встречались?

— Я приезжал на подмогу по делу Юки Мориваки. Тогда с вами и встречался.

— Ах вот оно что. Спасибо за помощь.

Он вежливо поклонился — тело его при этом сложилось почти вдвое.

Учтивость его была притворной. Уцуми не понравилась эта оболочка, скрывавшая истинное лицо Мидзусимы. От него шел душок, знакомый Уцуми по работе в полиции.

— Недавно поступила информация из Отару, я занимаюсь выяснением обстоятельств.

— Вот оно что, вот оно что. — Мидзусима закивал. — А сейчас, Уцуми-сан, вы работаете в управлении в Эниве?

— Нет, я ушел из полиции.

Стоило Уцуми произнести эти слова, как Мидзусима еще больше насторожился. «Если ты не полицейский, то чего приперся? И почему я обязан отвечать на твои вопросы?» — говорил его взгляд, возводя между ними невидимую стену.

— И зачем же сегодня пожаловали?

— Ах да, меня попросил Мориваки-сан. Я кое-что проверяю.

— Понятно. А мы как раз ждем не дождемся, когда госпожа Мориваки пожалует. Моя хозяйка сказала, что тоже хочет с ней повидаться, — произнес Мидзусима и оглянулся.

Внутри будто все вымерло — из дома не доносилось ни звука.

— Супруга господина Мориваки сейчас в Оодзаки. Мы случайно столкнулись с Исиямой-сан.

— Да, я ей по телефону рассказал о его приезде. Я, честно говоря, удивился, увидев, как он выглядит. Так измениться! И с такой молодой девушкой приехать! Правду говорят — внешность обманчива.

Уцуми пропустил болтовню Мидзусимы мимо ушей.

— Вы, Мидзусима-сан, как я посмотрю, ухаживаете только за дачей Исиямы-сан.

— Да, туда ведь каждый год приезжает супруга Мориваки-сан. Опять же вдруг Юка-тян вернется, не хочу, чтобы она расстроилась, вот и ухаживаю за домом. Дом готов для жизни. И электричество, и вода есть.

— Это что, завещание Идзуми-сан?

— Да нет, начальник ничего такого не просил. Это я по зову сердца делаю. Благо усилий много не требуется, — попытался продемонстрировать свою добродетель Мидзусима.

Этот человек, пытающийся скрыть свое истинное лицо, был неприятен Уцуми.

— Похоже на трату средств для сохранения развалин какой-нибудь достопримечательности. А что, туристы по-прежнему приезжают? Или вы его теперь как дом с привидениями продаете?

Мидзусима изменился в лице.

— Нехорошо с вашей стороны так говорить. Если хозяйка узнает, она будет очень недовольна.

— Неужели? — Уцуми с интересом наблюдал за тем, как мягкий взгляд Мидзусимы вдруг стал колючим. — Я слышал, что ваша хозяйка как-то сказала: «Интересно, где ребенка закопали?»

— Кто это? Приглашай гостя в дом, — выглянула из прихожей Цутаэ.

Серебристые седые волосы собраны на затылке, на губах ярко-красная помада. Уцуми, увидев, как из темного проема двери возникла старуха с белоснежной блестящей кожей, на мгновение ощутил озноб — ему показалось, что он увидел призрак. На лице Мидзусимы отобразилось раздражение, и он снова вернулся к занятию, от которого его оторвал Уцуми, — стал натирать машину.

Уцуми впервые оказался в этом доме. Цутаэ была в ярко-голубом платье с открытыми плечами, явно неподобающем ее возрасту. Для Уцуми стало неожиданностью, что Цутаэ оказалась довольно крупной особой. Если бы не седые волосы, статью и округлостью форм она вполне могла бы сойти за женщину моложе пятидесяти. Когда Уцуми представился, Цутаэ с важным видом произнесла:

— Так вы и с Идзуми-сан были знакомы? Очень рада, что такой дорогой гость к нам пожаловал.

В комнате, в которую его провели, доминировали цветочные мотивы. На полу розовато-оранжевое ковровое покрытие, занавески, диван, подушечки, скатерть, салфетки — и все это из тканей разных оттенков со всевозможными узорами: розы, гвоздики, георгины, какие-то неизвестные Уцуми цветы южных широт. Резкий запах ароматических веществ был таким сильным, что Уцуми испугался, не пропитается ли им насквозь. Сад был прекрасен, но стоило сделать шаг в комнату, как начинало казаться, что тебя обволакивает искусственный яд. Уцуми, который терпеть не мог запаха женских комнат, почувствовал удушье и непроизвольно бросил взгляд в сторону сада. Хотя сезон давно прошел, за окном кружила бабочка репница.

— Что-то увидели?

Цутаэ принесла поднос со стаканом, в котором плескалась жидкость, напоминающая чай со льдом.

— Репница летала.

Похоже, такой сухой ответ разочаровал Цутаэ.

— Правда? — сказала она и посмотрела в окно.

Бабочка уже улетела.

— Жители Хонсю говорят, что живые существа на Хоккайдо живут не по сезонам. Здесь летом цветы начинают цвести все разом, не заботясь о том, сезон это или не сезон. Рядом с подсолнухами можно увидеть космеи с набухшими бутонами, а по соседству мне приходилось видеть распустившуюся сиреневую глицинию. Такая красота. Кажется, все разом оживает, и так хорошо становится на душе.

Видимо, оттого, что гости здесь были редкостью, даже такому гостю, как он, Цутаэ была рада, — говорила она без остановки. Ему надоело даже поддакивать. Он просто тихонько потягивал через трубочку вязковатый, приторный чай.

— А вы здоровьем не обижены, — перебил ее Уцуми.

Годы практически не оставили следов на ее лице. Пожилая дама, знающая цену своей белоснежной, ухоженной коже, сохранившая свою женскую привлекательность.

— Мне в этом году будет шестьдесят восемь.

— Вы совсем не выглядите на свой возраст.

Цутаэ, похоже, этот комплимент был приятен. Приход Уцуми явно привел ее в бодрое расположение духа. Интересно, не тошнит ли Мидзусиму от этой чересчур декорированной комнаты? В чем-то схожая с самой хозяйкой, комната неприятно щекотала нервы. Интересно, что думает об этой комнате, да и о самой Цутаэ, Мидзусима, долгие годы прослуживший в армии в окружении мужчин. Уцуми стал озираться по сторонам в поисках следов пребывания здесь Мидзусимы. Напротив просторной гостиной он заметил плотно закрытую дверь. На круглой дверной ручке был одет чехольчик с оборочками. Казалось, дверь надежно охраняла секреты этого дома. За дверью, видимо, находится спальня, мелькнула в голове Уцуми скабрезная мысль. Кухня, расположенная в восточной части дома, явно уступала гостиной в убранстве: обыкновенная посуда, кастрюли с подгоревшим дном — все было каким-то замызганным, грязноватым.

— Как там с девочкой обстоят дела?

Цутаэ изящно опустилась на стул, привычным движением расправила складки платья и с беспокойством посмотрела на Уцуми. И невооруженным глазом было видно, что вопрос этот был задан просто из вежливости.

— Недавно по телевизору была новая информация.

— Ой, я видела эту передачу. Касуми-сан очень мило смотрелась на экране, и супруг ее такой импозантный мужчина — прекрасная пара, — совершенно некстати сказала Цутаэ.

— Сказали, что видели в Отару девочку, похожую на Юку, но информация не подтвердилась.

На лаконичное объяснение Уцуми Цутаэ с серьезным видом закивала.

— Раньше много любопытных приезжали сюда на экскурсию, доставляли нам хлопот. В последнее время все стало забываться. Даже те, кто в окрестностях живет, перестали об этом говорить. Хорошо, если бы хоть какие-нибудь слухи были, но — тишина, ничего. Раньше разное болтали, не отвечая за свои слова: кто говорил, что девочку в Сикоцу утопили, кто говорил, что медведь бурый задрал.

Неожиданно из рук Цутаэ чуть не выскользнул стакан с чаем. На мгновение на ее лице отразилась нервозность, выдавшая возраст, и сразу исчезла.

— Ну, слухи-то, они всегда есть, — заговорил Уцуми.

— Ой, да неужели?

Цутаэ медленно открыла глаза и ласково посмотрела на Уцуми.

— Например, что госпожа Идзуми и Мидзусима-сан собираются пожениться.

— Да что вы такое говорите! — засмеялась Цутаэ и заискивающе уставилась на Уцуми. — Интересно, кто такие глупости говорит? С чего бы бедному Мидзусиме-сан жениться на такой старушенции?

— Завидуют, наверное, вот и болтают.

От радости Цутаэ аж покраснела.

— Да что вы такое говорите!

Уцуми безжалостно продолжал:

— Если женится, то, может быть, получит и дом, и машину, разве не так?

— Ну что за ерунду вы говорите! Я вся в долгах. Вы же знаете, почему Идзуми-сан покончил с собой? — раздраженным, совершенно поменявшимся низким голосом сказала Цутаэ.

— Нет, не знаю. Можно поинтересоваться — почему? — спросил Уцуми, поглаживая начавший болеть живот.

— Неудачный бизнес. У него были огромные долги. Можно сказать, что личных средств у меня практически нет. Джип вот и тот еле-еле смогла купить. У Мидзусимы машина уже совсем старая была. Я тоже пенсионерка.

Сколько бы Цутаэ ни пыталась подчеркнуть свое плачевное положение, ее жизнь была явно не так уж плоха. И платье, не соответствующее возрасту, и блестящее на пальце кольцо говорили о роскоши. Уцуми решил еще немного нажать на нее:

— Не могли бы вы рассказать о самоубийстве Идзуми-сан?

— Могу, только какое это имеет отношение к исчезновению девочки?

Уцуми сделал недоуменное лицо:

— Пожалуй, никакого. Просто мне самому интересно.

— И что же вас так заинтересовало?

Увидев, что на лице Цутаэ неожиданно появилось недовольство, Уцуми решил задать наводящий вопрос:

— Идзуми-сан застрелился из охотничьего ружья, так? Это ведь случилось в каком-то охотничьем угодье. Запамятовал, где оно находится?

— В поселке Сиранукатё, что в Кусиро. Для меня это было полной неожиданностью. Представляете, вдруг раздается звонок из полиции. Он каждый год ездил в этот поселок, охотиться на пятнистого оленя. Знакомых у него было много, так если кто приглашал, он обязательно ехал. Сколько я его ни просила не ездить, не убивать животных, потому что это такая жестокость, он меня не слушал.

— Охота — интересное занятие. Бросить невозможно.

— Ну, может быть, для мужчин это и так. — Увидев, что Уцуми заглотнул наживку, Цутаэ разошлась, как, бывает, расходится река в нижнем течении. — Когда мне из полиции-то позвонили, у меня прямо руки опустились. Ну, представьте себе, вам неожиданно сообщают, что ваш муж застрелился из охотничьего ружья. И что пока неизвестно, самоубийство это или несчастный случай. Вложил дуло в рот и нажал курок, оставил предсмертную записку. Я когда это услышала, сразу поняла, что это может быть только самоубийство. И горевала и досадовала одновременно, что он вот так ушел, оставив меня одну. Сидела рыдала, не знала, как мне быть. Сразу же сказала Мидзусиме, что надо ехать на место происшествия, а он сказал, что для меня это слишком тяжелое зрелище и чтобы я не ехала. Так что я уж только с его костями и прахом встретилась. Сейчас думаю, что я правильно поступила. Сами посудите, так у меня только светлые воспоминания о нем остались. А там, глядишь, постепенно и скорбь, и ненависть исчезнут.

Видимо, собственный рассказ разволновал Цутаэ, она прослезилась. Не обращая внимания на ее слезы, Уцуми поинтересовался:

— А что было написано в предсмертной записке?

— Там было подробно написано, как он оказался весь в долгах. А в конце он просил Мидзусиму-сан позаботиться обо мне.

— Вот как? — усмехнулся Уцуми. — Выходит, Мидзусима-сан унаследовал вас как часть имущества.

На неприкрытый ядовитый намек Цутаэ резко замолчала. Уцуми рассматривал ее шею. Кожа бархатистее, чем у молодых женщин, как у мраморной скульптуры, что приобретает округлость и блеск от прикосновения человеческих рук. Уцуми знал от Асанумы, что в то утро, когда исчезла Юка, Мидзусима был в этом доме в постели с Цутаэ. Возможно ли, что эти показания были неправдой, что Цутаэ пыталась выгородить Мидзусиму? Слух об увлечении Мидзусимы маленькими девочками никак не давал Уцуми покоя. А если он и вправду педофил, значит ли это, что он не мог вступить в связь с немолодой женщиной? Уцуми бы не смог. Ему, питавшему сейчас отвращение к сексу, была неприятна эта обольстительность, сочившаяся из Цутаэ как губительный яд.

— По крайней мере, Мидзусима-сан благодарен супругу за то, что обеспечил его работой управляющего на весь остаток жизни.

— Так поселок же совсем не осваивается. Получается, что Мидзусима-сан работает вашим личным управляющим.

От такой шутки судорога исказила лицо Цутаэ, но улыбка не исчезла.

— Говорят, в то утро, когда исчезла Юка, вы были в постели с Мидзусимой-сан.

— Нет, — взяв себя в руки, покачала головой Цутаэ. — Мы все втроем завтракали и смотрели новости по телевизору. Я очень хорошо это помню. Мидзусима-сан у нас поклонник японской еды, я специально для него приготовила рис. И еще суп мисо. Положить в суп было нечего, и Идзуми-сан сходил в сад за домом набрать побеги имбиря. Получился супчик с морской капустой и имбирем. Муж ел вафли, яичницу и пил холодный чай. Я такие вафли отменные наловчилась печь, что про них далеко слава идет. В следующий раз, когда пожалуете, я и для вас испеку.

Уцуми чуть не стошнило.

— А верно ли, что в то утро вы никакого шума не слышали?

— Это правда, мы никого не видели и шума машины не слышали.

— Так ведь отсюда-то и дорога не видна, — перебил ее Уцуми.

— Верно, но в то утро Идзуми несколько раз выходил в сад.

— Супруг не говорил, что видел что-то?

— Если бы он что-то видел, то уж наверняка бы сказал в полиции. Он же много раз давал показания. Вы что ж, думаете, он врал?

— А почему ваш супруг выходил несколько раз?

Цутаэ улыбнулась своим воспоминаниям.

— Он по утрам в саду зарядку делал, за клумбами ухаживал, все время человек чем-то занят был. Мой супруг был не из тех, кто может сидеть на одном месте без дела. Бывало, подумаешь, так вот он где, а его уже и след простыл, — ужасный непоседа.

— И все-таки не могло ли случиться так, что он что-то упустил?

— Упустил? — Цутаэ нахмурилась, похоже не понимая, что Уцуми имеет в виду.

— В смысле, что, может быть, в какой-то момент его в саду не было.

Уцуми не спеша поднес стакан с соломинкой ко рту, медленно сглотнул. Цутаэ с недоумением наблюдала за его манерой пить.

— Знаете, Уцуми-сан, супруг мой, как бы это сказать, был здесь вроде караульного: любил отслеживать, кто проходит по этой дороге. Он все время сидел на этом стуле и смотрел на дорогу. Так что он не мог ничего упустить.

— Вот оно что. Это я просто так поинтересовался, — с издевкой улыбнулся Уцуми. — У мертвеца же не спросишь.

— Вы все время мне дерзите, — похоже, рассердилась Цутаэ и переключилась на другую тему: — А кстати, я была так удивлена, когда Исияма-сан заявился.

— С чего это?

— Ну как же! Он же стал прямо на якудзу какого-то похож. Ни за что не подумаешь, что это тот же самый человек. Мы даже с Мидзусимой-сан обсудили, что Исияма-сан подозрительный какой-то.

— И почему же он так изменился?

— Не знаю, — отвернулась Цутаэ.

— Спрошу вас без всяких обиняков: правда ведь, что во время службы в силах самообороны Мидзусима-сан был уличен в пристрастии к маленьким девочкам? Он ведь известен этой склонностью? Я думаю, что ваш супруг решил взять его на поруки и привез сюда. И сделал он это потому, что Мидзусима пришелся по вкусу его жене. Он ведь переживал, что его жена неравнодушна к другим мужчинам. Вот такие слухи тоже ходят. — Уцуми почувствовал прилив бодрости. — А дальше дело было так: Мидзусима в душе радовался, что на дачу приехали аж три маленькие девочки. Поэтому-то Идзуми-сан и вы, Цутаэ-сан, вынуждены были быть все время начеку. Ходят и такие слухи.

Казалось, Цутаэ позабавили слова Уцуми, и она вдруг разоткровенничалась:

— Вы что же, решили, будто Мидзусима мне понравился и я сделала его своим рабом?

— Ну да. Не знаю, правда, что входит в обязанности раба, — зло усмехнулся Уцуми.

— Ну что за безответственность такие сплетни разносить! Тоже мне, напридумывали! Ведь не только я люблю Мидзусиму, но и он меня любит. Конечно, трудно в это поверить, я ведь уже старуха. Подождите, я его сейчас позову.

Цутаэ легко поднялась со стула. Немного спустя она вернулась вместе с Мидзусимой.

— Он тебя подозревает. Думает, что ты имеешь отношение к исчезновению Юки-тян. Расскажи ему все как есть про нас.

— Мы не обязаны этому человеку ничего рассказывать, — с недоумением в голосе сказал Мидзусима.

— Да ладно, расскажи. Мы все равно с ним в первый и последний раз встречаемся. Скажи ему правду.

— Я люблю Цутаэ. И женюсь на ней, — как-то простодушно заявил Мидзусима.

Цутаэ с нежностью посмотрела на него.

Уцуми сидел, плотно вжавшись в диван с цветочной расцветкой, и переводил взгляд с одного на другую, почти одного роста мужчину и женщину. Превозмогая тупую боль в животе, Уцуми размышлял об одной странности. Мидзусима всегда был окружен дурной славой, его подозревали то в связи с маленькими девочками, то со старухой. Сам Уцуми, уже стоя на пороге смерти, никогда не был способен на настоящую страсть. Ну не странно ли тоже? Может быть, его желание жить слабее, чем у других людей, с досадой на самого себя подумал Уцуми. Раньше эта мысль не приходила ему в голову.

— Выходит, Идзуми-сан, хотя ему было уже за семьдесят, умер, потому что ревновал?

По лицу Цутаэ пробежала тень.

— Уцуми-сан, к возрасту это не имеет никакого отношения. Люди и молодыми умирают.

Уцуми навзничь лежал на траве, глаза закрыты. Сквозь сжатые веки он чувствовал, как солнце медленно клонится к закату. Он слышал звуки. Людской гомон — один за другим подъезжающие автобусы выплевывали из себя все новых и новых туристов. Звуки шагов по мощенной камнем дороге. Кто-то со всего маху захлопнул дверцу автомобиля. Звонкие, возбужденные голоса. Попса, доносящаяся из зон отдыха. В паузах среди всего этого разнообразия звуков ему было слышно, как легкие волны накатывают на берег. Уцуми никак не мог взять в толк, почему Касуми испытывает страх перед этим горным озером. Что за море плещется в глубине ее души? Ему хотелось бы заглянуть туда и увидеть его, в шторм или штиль. И желательно перед тем, как он умрет. Уцуми нащупал под футболкой шрам на животе — этот жест вошел у него в привычку. «Еще ненадолго оставь меня в покое, еще немного дай мне пожить», — мысленно молил он. Но смерть приближалась, неизбежная, как маленькие волны, что накатывали на берег. Уцуми задумался над тем, где ему суждено умереть.

Трава была прохладной и бархатистой, но кончики ее — острыми, как шипы. Через тонкую футболку он спиной чувствовал боль от покалывания. Уцуми потянулся и ухватился обеими руками за траву. Несколько жестких травинок топорщились между пальцами. Интересно, если он будет умирать, лежа на траве, почувствует ли одновременно и боль, и покой? На мгновение в его голове пронеслось видение. Оно было таким живым, что Уцуми невольно распахнул глаза. От пронзительно-голубого послеобеденного летнего неба над головой у него на секунду потемнело в глазах. Небо в его видении было бледно-голубым, каким оно бывает ранним утром. Осеннее высокое небо.

Небо, которое он увидит перед смертью. Покой и шипы травы, которые он почувствует перед смертью. Лицо, которое он увидит перед смертью.

Уцуми показалось, что в своем видении он почувствовал боль и страх, которые испытала Юка. Такого с ним никогда раньше не случалось. Уцуми привстал с травы, утер рукавом пот со лба и уставился на черную землю, поросшую сорняком, — перед глазами у него плыло. А вдруг четыре года назад в этот самый день именно так все и произошло?

Идзуми стоял у окна, скрестив руки на груди, перед своим стулом. Стул не вписывался в цветочные джунгли, созданные руками Цутаэ. Грубый стул, обтянутый кожей. Кожа потрескалась, а в нескольких местах была прожжена сигаретами. Цутаэ не раз пыталась выбросить стул, но Идзуми удавалось его отстоять. «Он мне нравится», — каждый раз говорил он. Ему самому казалось смешным, что он держится за этот стул, как за какой-то плацдарм. Как будто если он потеряет стул, все его существо, вплоть до дыхания, окажется во власти жены. Брак с Цутаэ был для него вторым, и они жили вместе уже почти двадцать лет, но до сих пор ему казалось иногда, что он ее боится.

Цутаэ была похожа на яркие цветы, что цветут под покровом ночи, а еще на лозу, что обвивается вокруг тебя, не успеешь и глазом моргнуть. Жизнь била в ней через край, сильнее, чем у обычных людей. Бесполезная жизненная сила для человека, чья жизнь клонится к закату, становится в тягость. Сам Идзуми, уже старик, пасовал перед этой чересчур неуемной энергией супруги. Не ведающая увядания Цутаэ — без чуда здесь явно не обошлось — казалась ему каким-то жутковатым, зловещим существом. По утрам, разглядывая ее кожу, увлажненную исправно работающими сальными железами, он ловил себя на мысли, уж не оборотень ли его жена. Иногда он представлял себя в виде мухи, схваченной насекомоядным цветком. От этой женщины было невозможно отвязаться, как от липко-сладкого, густого фруктового сока, попавшего на кожу. Цутаэ была из тех женщин, которые окутывали тебя своими путами и неизбежно съедали. Не по ее ли вине он старел в одиночестве? Цутаэ разлучила его с предыдущей женой, она же не давала ему встречаться с детьми от первого брака. Теперь, когда он думал об этом, получалось, что все в его жизни складывалось так, как хотелось ей.

Идзуми тяжело было вспоминать про вчерашний вечер. Мидзусима читал вечернюю газету, с самодовольным видом развалившись на его стуле без всякого на то разрешения. Увидев недовольное лицо Идзуми, он торопливо вскочил, но там, где его затылок прикасался к спинке, осталось жирное, блестящее пятно. Что он себе позволяет?! Душа Идзуми, прошедшего через унижение, была переполнена презрением. Можно было бы пережить, если бы это была злость. А что можно сделать с презрением? В душе Идзуми росло отвращение, будто он испачкался в грязи. Решений было всего два: этот человек должен куда-нибудь исчезнуть, или сам Идзуми должен уйти. Уж на этот-то раз я ему покажу — и Идзуми сжимал костлявые кулаки.

В присутствии Идзуми Мидзусима продолжал играть роль учтивого, преданного подчиненного. А в душе, Идзуми в этом не сомневался, наверняка желал ему скорейшей смерти. Врать для Мидзусимы не составляло большого труда. «Босс, я ваш покорный слуга, все сделаю, только прикажите», — любил говорить Мидзусима. Идзуми каждый раз с трудом сдерживался, чтобы не наорать на него.

Это ведь не кто иной, как он сам, в свое время спас Мидзусиму. Идзуми вспомнил, как выглядел Мидзусима шесть лет назад, — он практически не изменился.

Как владелец местного предприятия, Идзуми долгие годы был распорядителем в обществе помощи сил самообороны. В его обязанности входило содействовать бывшим военнослужащим в трудоустройстве после демобилизации. Собственно, поэтому Мидзусима и обратился к Идзуми. В форме, с папкой документов под мышкой, Мидзусима учтиво, по-военному, не сгибая спины, поклонился и отрапортовал:

— Старшина третьей статьи Сёдзи Мидзусима. Инженерный отряд второй авиадивизии авиабазы в Тито-сэ. Прибыл по рекомендации капитана первого ранга господина Кондо. Надеюсь на вашу помощь.

Мидзусима был крепко сбитым мужчиной с крупным, круглым лицом, характерным для рано лысеющих людей; вся его внешность была какой-то броской, яркой, он напоминал артиста театра кабуки. Взгляд больших глаз был мягким, речь — взвешенной, обдуманной. При этом его пышущее здоровьем, крепкое тело с заученной военной выправкой говорило о том, что Мидзусима в силах самообороны был на своем месте. И все же впечатление от Мидзусимы было каким-то двойственным. С одной стороны, было в нем что-то пассивное, будто он все время ожидал чьего-то приказа, а с другой — что-то грубое, агрессивное, что-то, готовое отдавать приказы и не терпящее возражений. Идзуми хорошо знал эту породу людей, эти черты были характерны для низшего командного состава в армии.

— В каком возрасте вы хотели бы уйти со службы?

Идзуми надел очки и посмотрел на Мидзусиму. Взгляд, смотрящий на Идзуми, смягчился пуще прежнего.

— Я готов хоть сейчас.

— А почему?

— Мне бы хотелось быстрее влиться в реальную жизнь. Хоть и стыдно в этом признаваться, но, как говорят, я обыкновенный солдафон. По окончании вечерних курсов всю свою жизнь прожил на армейском довольствии и с другим миром незнаком. Вряд ли это хорошо. Вот я и подумал, что если уж все равно в конечном итоге придется демобилизоваться, то чем раньше, тем лучше.

В армии военные рано выходили на пенсию. У низшего командного состава пенсионный возраст был пятьдесят три года. Для тех, кто работает на гражданских предприятиях, — самый расцвет сил. В словах Мидзусимы был свой резон. Беспокоил Идзуми тот факт, что, хотя Мидзусиме было за сорок, он до сих пор не был женат. Конечно, силы самообороны не идеальное место для знакомства с женщинами, но при повторном трудоустройстве в этом возрасте работодатели больше доверяли женатым. Смущал Идзуми и еще один момент. То, что в таком возрасте Мидзусима все еще был только старшиной третьей статьи. Не самая блестящая карьера для военного. Либо не было желания выслужиться, либо не было способностей. Идзуми рассматривал стоящего перед ним в почтительной позе Мидзусиму. Ни глупости, ни мягкотелости Идзуми в нем не заметил.

— Чем вы занимались в армии? — спросил Идзуми, снимая колпачок с ручки и собираясь сделать пометки.

— Сначала попал в Титосэ, потом три года прослужил в Вакканае. После этого снова в Титосэ прослужил двенадцать лет в инженерном отряде.

— Вот как. — Идзуми оторвался от записей. — После инженерного отряда у вас проблем с трудоустройством быть не должно.

Инженерным отрядом называли инженерно-авиационную службу. С технической специальностью легко можно было найти работу и на гражданке. Но Мидзусима покачал головой.

— Проблема в том, что у меня к этой специальности душа не лежит. Я последние десять лет работал в Информационном призывном центре. Эта работа для тех, у кого нет семьи, к тому же у меня с людьми хорошо получается ладить.

Идзуми сделал пометку. Работа в Информационном центре заключалась в том, чтобы обходить семьи, где была молодежь призывного возраста, и агитировать за вступление в силы самообороны. Заниматься этим нужно было по субботам, поэтому те, у кого были семьи, избегали этой обязанности. Но это совсем не означало, что любой несемейный человек с радостью бы стал этим заниматься — работа была не из легких. Идзуми изучающе оглядел Мидзусиму — должно быть, тот обладает силой убеждения и красноречием. Мидзусима почувствовал на себе его взгляд, но нисколько не смутился. Похоже, этот человек, обладая замашками солдафона, знает, как разговаривать с людьми, подумал Идзуми.

— Для работы в Информационном центре нужны незаурядные способности.

— Да уж. Если, например, парнишка из хулиганов-байкеров, такого всегда можно убедить вступить в силы самообороны. Многие из них ведь помешаны на скорости. Я такому парнишке говорю: «Из тебя может выйти хороший летчик-истребитель, не хочешь попытать счастья?» Мог, например, польстить: «Пилоты реактивных самолетов — все герои, и вообще красавцы». На самом деле только один на десяток тысяч человек оказывался пригодным для полетов, но многих мне удавалось убедить. Пацанам с комплексами всегда можно сказать: «Ты что, не хочешь стать настоящим мужчиной? В армии получишь отличную закалку». И на это многие велись. В армии и правда было много качков. Эти парни вечно отжимаются, мышцы качают да любуются на свое отражение в зеркале. Тем, кто хотел денег поднакопить, я объяснял финансовые преимущества службы в армии. То есть нужно было действовать по обстоятельствам, оперативно, так сказать. Интересная была работа, — закончил Мидзусима свой красноречивый монолог.

Исияма слушал его, периодически поддакивая, и наконец предложил:

— Думаю, что вам могла бы подойти работа торгового представителя.

— Нет. У меня вот мечта есть. Думаю, мне подойдет работа, которую можно было бы выполнять одному и жить где-нибудь в домике в горах. Если есть у вас такая на примете, буду вам очень признателен, — ответил Мидзусима, вытянувшись по струнке и напряженно застыв.

— Зачем это вам? — недоуменно склонил голову Идзуми. — Вы же еще молодой, во многом можете себя попробовать. Разве не вы только что говорили, что хотите попасть в реальную жизнь?

— Не совсем так, для меня попасть в реальную жизнь — значит… как бы это сказать… побыть одному. Я всю свою сознательную жизнь провел в коллективе. Теперь мне бы хотелось узнать, что значит жить без людей.

У Идзуми было чувство, что его пытаются провести какой-то странной словесной казуистикой. Но при этом он вдруг подумал, а не нанять ли ему самому Мидзусиму управляющим дачным поселком Идзумикё, застройкой и продажей домов в котором занималась его фирма. Желающих работать управляющим в месте с такой суровой зимой не было. Этот разговор происходил в тот момент, когда в экономике царило оживление и хронически не хватало рабочих рук, так что никто не стремился работать в такой глуши. Мидзусима служил в инженерном отряде и вполне мог справиться с управлением механизмами, а если что-то стрясется, на него, похоже, можно положиться. В глубине души Идзуми самодовольно ухмыльнулся, радуясь, что отхватил хорошего работника. Почему Мидзусима хотел жить один в горах и почему спешил демобилизоваться, об этом Идзуми узнал позднее, после того как Мидзусима начал работать в Идзумикё.

Идзуми в полной тишине стоял перед спальней Цутаэ, прислонив ухо к двери и прислушиваясь к звукам в комнате. Он знал, что эти две ранние пташки уже проснулись. Как он и предполагал, разговор между ними был не совсем обычным. Один голос принадлежал немолодой женщине, другой — мужчине средних лет.

— …так?

— Ну да. Имя твое спрашиваю.

— Меня зовут Юка.

— Ах, Юка-тян.

По коже Идзуми пробежали мурашки, настолько отвратительным было то, что он услышал. О том, что Мидзусима интересуется маленькими девочками, Идзуми нашептал один из его коллег через год после того, как Идзуми нанял Мидзусиму на работу. Как-то младшая сестра потенциального новобранца пожаловалась, что Мидзусима приставал к ней с непристойными предложениями. И как оказалось, происходило это не в первый раз. Каждый раз, когда на него поступала жалоба, начальству удавалось замять скандал, но в конце концов скрывать это стало невозможно, и Мидзусима, решив демобилизоваться, оказался у Идзуми, моля о помощи. Именно поэтому Мидзусима и предпочел работу в глухой горной местности, а не в окрестностях города, где его могли бы узнать. Возможно, он напросился на работу управляющим, заранее узнав о том, что Идзуми ищет на это место человека. Идзуми, чувствуя себя обманутым, сразу же решил уволить Мидзусиму, но против этого стала категорически возражать Цутаэ.

— Мидзусима этого больше делать не будет. Сам посуди, если он еще раз так поступит, никто не встанет на его защиту и податься ему будет некуда. Ну, предположим, ты его уволишь, а ты подумал, что будет с дачным поселком? Где ты найдешь второго такого работника?

— Тут ты, конечно, права, но все-таки… — колебался Идзуми.

И действительно, никто не отрицал, что Мидзусима был большой труженик. С раннего утра и до заката он носился по поселку на своем «джимни», ремонтировал водопровод, всякие трубы и патрубки, был отличным столяром, мог и лес порубить, если требовалось. Короче, был мастером на все руки. Помогал Цутаэ в разведении ее любимого сада и даже на кухне. Цутаэ его очень ценила и стала брать с собой, когда ездила за покупками. Теперь Мидзусима был не просто управляющим дачным поселком, а скорее кем-то вроде личного слуги в доме Идзуми.

— Вот ты говоришь, что он тебя обманул, а ведь ты сам виноват. А так ли тебе плохо оттого, что тебя обманули? Дай ему понять, что ты все знаешь, но все-таки не собираешься его увольнять, а оставишь у себя. И если что, всегда можешь этим его припугнуть, сказать, что ты все про него знаешь. И будет он твоим верным псом, — фыркала Цутаэ.

Цутаэ любила подтрунивать над Идзуми, говоря, что он слишком хорошо относится к людям. Сам Идзуми, в общем-то, не считал, что люди хорошие. Но у него был определенный стиль ведения дел. Он в первую очередь ценил в людях искренность, а во-вторых, должен был доверять человеку. Чтобы заработать доверие, требовалось время. Ни о какой искренности со стороны Мидзусимы говорить не приходилось. Так что о доверии такому человеку и речи быть не могло. Более того, Идзуми никак не мог себе простить собственной ошибки.

Идзуми уступил разумным доводам Цутаэ. А лучше сказать, пошел на поводу у сиюминутной выгоды — дачи продавались хорошо, а толкового управляющего на замену Мидзусимы не было. В конечном итоге Идзуми просто закрыл глаза на тайные пристрастия Мидзусимы.

На близкие отношения Цутаэ и Мидзусимы Идзуми обратил внимание через год, зимой. В зимний период дачный поселок практически вымирал. И не то чтобы в этих местах было много снега, но желающих приезжать на дачу, где делать было абсолютно нечего, в леденящую стужу не находилось. Но Цутаэ настаивала, что хочет провести зиму на полюбившейся ей даче. Идзуми неохотно согласился и отправился домой в Титосэ, но на душе у него было тревожно.

В один из дней, когда, по прогнозам, ожидали снежную бурю, он, беспокоясь за Цутаэ, вернулся на дачу. Жены не было ни в гостиной, ни на кухне. Забеспокоившись, уж не случилось ли чего, он ринулся в спальню, распахнул дверь и увидел Цутаэ с Мидзусимой в постели. Картина потрясла его до глубины души. Цутаэ было шестьдесят. И хотя выглядела она не по годам свежо, но ведь Мидзусима был на двадцать лет моложе и к тому же любил молоденьких девушек, даже девочек. Возможно, поэтому Идзуми был убежден, что ничего подобного произойти просто не может.

— Ой, это ты. С приездом, — расцвела улыбкой Цутаэ, лежа в кровати, и, будто ничего не произошло, обратилась к лежащему рядом Мидзусиме: — Сегодня, кажется, холодно. Сколько градусов, говоришь?

Мидзусима в смущении опустил глаза, но послушно ответил:

— Думаю, что ниже десяти.

— Не увольняй Мидзусиму. Он это тоже считает частью своей работы. Сам, наверное, догадываешься, почему он вынужден этим заниматься, — снова обратилась Цутаэ к хранившему молчание Идзуми.

Что себе позволяет эта шестидесятилетняя старуха! Унижать мужа в присутствии другого мужчины! Прилив гнева сменился жалостью к себе. По тому, как они обращались с ним, он только теперь осознал, что эти двое его ни во что не ставят, но было уже поздно. Сомнений быть не могло: все, что говорила ему Цутаэ, пелось с чужого голоса.

— Я буду заниматься поселком и делами госпожи.

При Идзуми они соблюдали дистанцию, но их близость не укрылась от глаз окружающих, как талая вода растекаясь по округе. В зимний период туристические места пустовали и заняться местным было нечем. Сначала слухи стали распространяться среди приходящих в поселок работников, потом среди соседей, а затем и среди приезжих. Идзуми оставалось только дивиться, как быстро дачи стали менять своих хозяев и как прямо на его глазах поселок пришел в упадок. Компания Идзуми стремительно летела под откос. Когда дело дошло до продажи дома в Титосэ, Идзуми уже казалось, что это сам бог чумы в облике Мидзусимы свалился ему на голову. Но ведь это он сам нанял его на работу, упустил шанс уволить и тем самым только ухудшил ситуацию. Осознав, куда все движется, Идзуми стал задумываться о смерти. Он не вышел из игры. Как раз наоборот. Он решил участвовать в состязании — наблюдателем.

Из спальни по-прежнему доносился разговор двух выживших из ума людей.

— Юка-тян!

— Что вам?

— Пойдем поиграем на улице!

— He-а, давай тут побудем.

Идзуми покраснел от стыда, его трясло как в лихорадке. Он больше не в силах был это выносить. Идзуми показалось, что его сейчас разорвет от злости. Терпеть такое унижение! Разве мог он когда-нибудь представить, что в семьдесят лет ему придется испытать такое? Какой позор! Его первым порывом было достать охотничье ружье, запертое в шкафчике в его комнате, застрелить подлецов и покончить жизнь самоубийством. В голове он уже не раз прокручивал этот сценарий.

Идзуми отошел от двери и направился в свою комнату. Быстро взбежал по лестнице на второй этаж и открыл дверь в северной части коридора. В этой комнате солнца почти не бывало. Здесь стояла гробовая тишина и пахло затхлостью. Запах брошенного старика. Эта мысль еще больше пришпорила его гнев. Он проворно отворил ключом дверцу шкафа, где было ружье. Достал свое любимое — фирмы «Сакко». Последний раз он охотился в феврале. Сейчас, спустя полгода, он снова ощутил знакомую тяжесть ружья. В местечке Сиранукатё, что в Кусиро, он уложил из него оленя. Посоветовал ему охотиться на пятнистых оленей все тот же Мидзусима.

— Босс, а вы охотой не увлекаетесь?

— Раньше охотился, в последнее время забросил.

Многие из его друзей увлекались охотой. Сам же он играл в гольф и рыбачил, и то лишь за компанию с сослуживцами. Мидзусима стал долго и нудно рассказывать про охоту, будто вспоминая о полученном удовольствии, но на лбу его блестел пот, и от его рассказа несло чем-то непристойным.

— Это хорошее хобби. Я часто на дежурстве стрелял из ружья по бродячим псам и енотовидным собакам, которые выбегали на взлетную полосу, — довольно забавно. Когда пуля попадает, животное резко падает. Ощущение потрясающее! В кино вот показывают часто, как человек, когда в него попали, зажимает рукой рану, и на лице его недоумение, типа не пойму, что произошло. Так вот, это все вранье. Животное просто грохается на землю. Если же сразу не попал, так чтобы насмерть, то начинаются судороги и животное странно так падает. Тогда, конечно, немного жалко его становится. Другое дело, если попадешь. Сразу, как говорится, кровь взыграет. Получилось! — думаешь. Сначала кровь кипит, а потом так — фьють! — растекается по венам по всему телу. Потрясающее чувство, испытаешь раз — остановиться не сможешь. Это, я думаю, и есть человеческий, нет, мужской инстинкт. Вы бы, босс, снова попробовали. Нет, конечно, не диких собак стрелять. И не птиц. Что на птиц размениваться. Если живешь на Хоккайдо, сам бог велел охотиться на пятнистого оленя. Непростительно не попробовать. Сами посудите, здесь же нет ограничений на отстрел: хочешь — на оленя охоться, хочешь — на медведя. Чуть-чуть потренируетесь и вспомните, как стрелять.

— Так нужна же физическая сила.

— Да все у вас нормально. Вон, вы же, когда на рыбалку ездите, тоже по горам лазаете.

Не то чтобы Идзуми следовал рекомендациям Мидзусимы, но что-то в его словах про то, как бурлит кровь, задело Идзуми за живое. Предчувствие говорило ему, что это ощущение чем-то напоминает сексуальное возбуждение. Интересно, остался ли в нем этот первородный инстинкт? Что уж греха таить, ему было любопытно понаблюдать за самим собой.

С трудом получив охотничью лицензию и разрешение на владение оружием, Идзуми начал медленно, но верно готовиться еще раз в жизни испытать, что такое охота.

— Босс, вам, я уверен, нужно «Сакко».

Когда по рекомендации Мидзусимы он купил ружье финского производства, пользующееся хорошей репутацией среди бывалых охотников, Идзуми неожиданно пришла в голову одна мысль: не стремится ли он в глубине души хотя бы немного подражать Мидзусиме? Не пытается ли таким образом проникнуть в неведомый ему мир мужских наслаждений, давно освоенный Мидзусимой? Не хочет ли узнать, что в этом мужчине сводит его жену с ума? И — если бы это было возможно — не хочет ли он сам стать Мидзусимой? Мидзусимой, который как хотел крутил Цутаэ, неподвластной ему, Идзуми. Но главной причиной, по которой он решил заняться охотой, было то, что он чувствовал себя пленником Цутаэ, плотно обвитый ею, как лозой.

Отвязавшись от пытавшегося примазаться Мидзусимы, Идзуми вступил в охотничий клуб. Вопреки собственным ожиданиям, от охоты он получил удовольствие. Идзуми сделал только два выстрела и, естественно, промахнулся, но подумал, что предугадывать, как поведет себя животное, терпеливо выжидать благоприятного момента — это ему подходит. В одном Мидзусима был не прав. Для Идзуми самым радостным было не попасть в цель. Самым захватывающим было выследить добычу и поймать ее в ловушку.

Идзуми вернулся в радостном возбуждении. Рассказал жене и Мидзусиме о своих успехах и впечатлениях. Парочка слушала молча и с удовлетворением кивала. Но во взглядах, которыми они украдкой обменивались, читалось: «Здорово мы его провели!» Идзуми подумал, что снова попал в ловушку. Цутаэ и Мидзусима всегда действовали сообща. Он был третьим лишним, от него они хотели избавиться. Эти двое сделали ему подарок — подарили новое наслаждение.

Все эти неприятные воспоминания вихрем пронеслись у него в голове, и Идзуми обессиленно поставил ружье обратно в шкаф.

Идзуми шагал вверх по горной дороге. Ему было все равно, идти наверх или вниз. Внизу был офис Мидзусимы. Так что ничего не оставалось, как взбираться выше и выше по склону. В те времена, когда все дачи обзавелись хозяевами, он любил по утрам прогуляться по поселку. Отовсюду доносились приветствия. Теперь здесь царило запустение. Ему казалось, что все произошло по вине этих двоих. В душе закипал гнев. Солнце, чьи мягкие утренние лучи пробивались сквозь деревья, все выше поднималось над рощей. Лес постепенно впитывал в себя застоявшийся на дороге туман. Голубое небо между деревьями было ясным и высоким, на нем, будто мазком кисти, было нарисовано белое облако. Сегодняшнее утро заставило его почувствовать приближение осени.

Послышался тихий звук шагов. Ширк-ширк, ширк-ширк — кто-то легко бежал вприпрыжку. В удивлении Идзуми поднял голову и увидел девочку, бегущую ему навстречу. Время от времени она оглядывалась, будто убегала от кого-то. Идзуми остановился, похолодев от страха, — уж не злой ли это дух. Он никак не ожидал увидеть ребенка на дороге, да еще таким ранним утром. Девочка, видимо от неожиданности, тоже остановилась. Растрепавшиеся локоны прилипли к приоткрытым губам.

Это была Юка, та самая, что так нравилась Мидзусиме. Что это может означать? Встретиться с девочкой, о которой только сегодня утром говорили Цутаэ и Мидзусима? Удивленный такой неожиданной встречей, Идзуми пристально посмотрел ей в лицо. Девочка была похожа на мать, которую Идзуми видел лишь мельком, во взгляде он заметил искру растерянности. Еще совсем ребенок, но в лице есть что-то неуловимо загадочное, что-то удивительно чувственное. Понятно, почему она понравилась Мидзусиме, подумал Идзуми.

— Ой, вы меня так напугали. — Девочка прижала маленькие ручонки к груди. На лице облегчение — она узнала Идзуми.

— Доброе утро! Ты ведь Юка-тян, верно?

— Доброе утро! — Юка поклонилась, как подобает хорошо воспитанным девочкам.

— Куда ты идешь?

Юка по-взрослому ответила:

— Прогуливаюсь.

Черная кофта, белые шортики. Изящные руки и ноги выглядели ужасно хрупкими. Неужели человек может смотреть на это невинное создание как на объект вожделения? Идзуми передернуло от презрения к Мидзусиме. Презрение это распространялось и на Цутаэ, которая сейчас, должно быть, развлекается с Мидзусимой, исполняя роль Юки. Идзуми постарался потушить вспышку негодования, но это ему не удалось.

— А куда ты идешь? Так рано? — переспросил Идзуми, лицо его напряглось.

— Я же сказала. Гуляю, — робко глядя на Идзуми, ответила девочка.

Видимо, она боялась, что ее будут ругать за то, что ушла из дома одна. Тоненькая шея, непонятно как держащая эту маленькую головку. Его тронула ее слабость, но при этом он почувствовал приступ острой ненависти к существу слабее его самого. Ему вдруг захотелось раздавить это хрупкое создание. Он тут же устыдился своего мимолетного желания.

— Дедушка не сердится. Хочешь гулять — гуляй, пожалуйста.

— У вас такое лицо было страшное.

— Ой, прости меня. Хочешь пойти вместе с дедушкой погулять?

— Да.

Юка кивнула и с готовностью вложила свою влажную от пота ручонку в его сухую тяжелую ладонь. Он вздрогнул от этого незнакомого прикосновения. Юка подняла на него глаза:

— А можно пойти поиграться у вас дома?

— Нет-нет. Туда ходить ни в коем случае нельзя.

Юка с недоумением посмотрела на Идзуми:

— Почему?

— Грязно там.

Не по годам проницательная, Юка оглянулась назад, будто что-то почувствовав.

— Что-то не так?

— Нет, ничего, — ответила она, скривив губы.

В ее поведении смутно угадывалось недоверие. Идзуми внутренне содрогнулся, почувствовав в этой девчушке взрослую женщину. По сравнению с Юкой Цутаэ показалась ему более капризной и своевольной, более поддающейся сиюминутным желаниям — совсем как маленькая девочка. Он неожиданно понял, что удерживало Мидзусиму рядом с его женой при их разнице в возрасте. Сам он не был способен на такую любовь. Оказывается, есть вещи, которые понимаешь, только став семидесятилетним стариком. Исправлять что-то было уже поздно. Он ощущал, как в нем закипает ненависть, и одновременно чувствовал глубокую печаль.

Послышался крик. Только тут он осознал, что слишком крепко сжимает детскую руку. Неужели он сломал эти тонкие косточки? Юка снова оглянулась назад, стиснув зубы, чтобы не расплакаться. Пыталась убедиться, не идет ли кто-нибудь на помощь. Она и до этого оборачивалась по той же причине. Девочка с самого начала боялась его. А ведь, возможно, и правда, он был не в себе с того самого момента, когда решил подняться по горной дороге. Если отпустить девочку и она расскажет обо всем родителям и Исияме, что те подумают? Уже произошло что-то, что было поздно поправлять. Взгляды девочки и Идзуми встретились. Он увидел широко распахнутые от страха глаза. Девочка попыталась что-то крикнуть. В этот момент Идзуми сжал ее горло обеими руками. Нет, сильнее нельзя, она может умереть, пронеслось у него в голове, но и допустить, чтобы она закричала, он не мог. Отпустить ее он тоже не мог. Если Юка исчезнет, подозрение в первую очередь падет на любителя девочек, Мидзусиму, — вызванная паникой мысль крутилась в голове Идзуми независимо от его воли. Вычислить, куда побежит добыча, расставить ловушки и ждать. Наслаждение не в том, чтобы попасть в цель.

Идзуми смотрел на тонкую шейку, зажатую кольцом его морщинистых рук. Внезапно потерявшее силы маленькое живое существо. Девочка умерла как-то очень просто и неинтересно. Идзуми стоял в растерянности, оглядываясь по сторонам. Туман рассеялся, утренний воздух был свеж и звонок. Видел ли их кто-нибудь? Идзуми инстинктивно стал озираться по сторонам. Где-то в глубине сумрачного леса он увидел силуэт какого-то животного. В удивлении Идзуми обернулся. Ему показалось, что кто-то машет рукой, манит его. Прислушиваясь к биению собственного сердца, готового выпрыгнуть из груди, Идзуми стал пробираться в глубь леса, прижимая к себе мертвую девочку. Животное повернулось и убежало прочь. Это был пятнистый олень.

Да быть того не может, чтобы в этих местах был олень. Не иначе как призрак, не поверил своим глазам Идзуми. Или это послание с небес? В памяти всплыла карта местности. Есть у оленей одна привычка — когда их преследуют, они бегут к воде. Национальный парк Сикоцу-Тоя был заповедной зоной, поэтому охотиться Идзуми здесь не приходилось, но ориентировался он в этой местности прекрасно. Горная речушка была совсем рядом. Летом она мельчала, и чтобы добраться до места, где много воды, нужно было забраться повыше.

Идзуми из последних сил стал взбираться вдоль речного русла. По дороге, карабкаясь через заросли мелкого бамбука, он слегка порезал тыльную сторону руки, которой обнимал Юку, и совершенно не обратил на это внимания. Наконец Идзуми добрался до того места, где река была полноводной. Он положил Юку на траву, скинул обувь, зашел в воду и стал искать место, где можно спрятать тело. Вода была ледяной — больше тридцати секунд находиться в ней было невозможно. Юка, слегка приоткрыв глаза, застонала. Неужели ожила? Идзуми снова поспешно сдавил ей горло. Дважды убийца! Из полуоткрытых глаз ребенка медленно уходила жизнь, взгляд остекленел. Какое же он чудовище, мелькнуло у него в голове. Страшнее медведя, страшнее оленя. Идзуми нашел место поглубже и бросил туда тело, положив сверху несколько тяжелых камней, чтобы останки не всплыли.

«Наму Амида Буцу», — сложив ладони, произнес молитву Идзуми. Невольно помолился о душе девочки, которую сам же и задушил. Помолился о той, что возродилась из мертвых, а он ее снова убил. Произнося молитву, он чувствовал, как женщина, живущая в этой маленькой девочке, продолжает его бесить. Так тебе и надо! Теперь будешь знать, что значит быть слабой и хрупкой!

Идзуми привел себя в порядок и помчался домой. С того момента, как он отправился на прогулку, прошло минут сорок — пятьдесят, не больше. Он заскочил в сад позади дома, нарвал побеги имбиря и зашел в дом через гараж. На кухне, одетая в легкое летнее платье Цутаэ, позевывая, мешала тесто для оладий. Мидзусимы видно не было, но из ванной доносился шум льющейся воды.

— Ты где был? — спросила Цутаэ, продолжая мешать тесто и не отрывая глаз от экрана включенного телевизора.

— В комнате у себя. Задремал.

— А, понятно. Тут только что приходил Мориваки-сан, ну, который приехал к Исияме в гости. Не слышал?

— Нет, я спал, — недовольно покачал головой Идзуми.

— Говорит, что ребенок у них пропал.

— Юка-тян, что ли? — многозначительно поинтересовался Идзуми, но Цутаэ не заметила его скрытого намека.

— Да, Юка-тян. Самая симпатичная из детей. Сказал, что она пропала. Разве можно пропасть в этих горах? Разве ребенок полезет сам в горы? Родители сами виноваты — недоглядели.

Идзуми протянул имбирь. Имбирь был перезрелым, в нем копошились муравьи. Цутаэ на мгновение замерла. Взгляд ее приковали не муравьи, а царапины на тыльной стороне его руки.

— Что это у тебя с рукой?

— Похоже, порезался, когда собирал имбирь.

— Ой, ну спасибо тебе, — елейно заулыбалась Цутаэ.

Еще бы сказала «извини, что пришлось так пострадать из-за Мидзусимы», с горечью подумал Идзуми.

В гостиную вошел сияющий, как медный пятак, Мидзусима, смывший с себя следы любовных утех.

— Босс, доброе утро!

— Я тут сходил нарвал тебе зелени для супа. Ты ведь любишь имбирь?

— Спасибо, очень любезно с вашей стороны.

День начинался как любой другой летний день. За завтраком Мидзусима сказал:

— Босс, а с этим-то что будем делать?

— С чем?

— С трупом собаки.

Речь шла о трупе охотничьей собаки, который они позавчера принесли с дачи Тоёкавы. Останки они положили в пластиковый пакет и бросили рядом с мусоркой. Вспомнив о только что задушенной девочке, Идзуми с трудом сдерживал раздражение.

Ну зачем же за столом об этом говорить!

— Извините.

— Займись этим. Где-нибудь зарой потом.

— Понял.

«Это как раз дело по тебе — заниматься трупами собак». — Идзуми бросил злобный взгляд на спину Мидзусимы.

Неожиданно кто-то положил ему на лоб холодную руку. Уцуми очнулся от длинного сна наяву.

— У вас, похоже, температура. — Прямо перед собой он увидел беспокойное, нахмуренное лицо Касуми. — Не стоило вам спать на земле.

Еще не вернувшийся к реальности Уцуми отвел от женщины взгляд и медленно огляделся вокруг. Небо было облачным — приближались сумерки. Явно прошло много времени. Было ли все это сном? Или же в мелкой озерной ряби он разглядел события того утра? С чего это он вдруг стал грезить наяву? И случилось это с ним, с Уцуми, — с человеком, который никогда не давал волю воображению. Кто показал ему этот сон? Все еще в растрепанных чувствах, Уцуми поднял взгляд на Касуми, с беспокойством смотревшую ему в лицо.

— Что случилось? Вид у вас какой-то растерянный.

— Сон видел.

— О чем? — спросила Касуми, по-прежнему держа руку у него на лбу.

Уцуми, ничего не ответив, отдернул ее руку и вытер пот со лба.

— Земля холодная, пойдем-ка в машину.

Последовав совету Касуми, Уцуми поднялся с земли. Голова была тяжелой, тело бил мелкий озноб. Касуми тихонько положила руку ему на плечо. Когда ее плотная ладонь мягко легла на его костлявое плечо, он с удивлением подумал, насколько тяжела и полнокровна рука здорового человека. Только жар от его тела был сильнее.

— Вы весь горите. Что будем делать?

— Посплю в машине, пока температура не спадет.

— Может, лучше где-нибудь прилечь, — невозмутимым тоном предложила Касуми. — Давайте схожу спрошу, где здесь можно остановиться.

— Да все в порядке.

— И все же…

— Сказал же, все в порядке.

Касуми проигнорировала его слова. Уцуми смотрел ей вслед, как она легко бежит в своих обтягивающих ягодицы джинсах. Он плотно сжал губы, решив ни за что не рассказывать Касуми о своем сне наяву. Кроме того, он твердо решил не заниматься расследованием Масаё-си Идзуми. Сон остается сном. Воображение — всего лишь воображение. Спустя некоторое время вернулась расстроенная Касуми:

— Нигде нет свободных комнат. Что будем делать? Могла бы я водить машину — не было б проблем.

— В любом случае пойдем в машину.

Уцуми поднялся, борясь с ознобом, но у него закружилась голова, и он чуть не упал. Касуми поспешно подставила ему плечо.

— У вас жаропонижающее есть? — спросила она.

Уцуми, оставив ее вопрос без ответа, собрался с духом и попытался сделать несколько шагов. Он чувствовал обращенные на него любопытные взгляды туристов. Их можно было понять. По каменной мостовой нетвердой походкой шел мужчина, почти повиснув на женщине, держащей его под руку. Возможно, они интуитивно догадывались, что перед ними тяжелобольной. Уж не появилась ли у него на лице печать смерти? Уцуми внимательно изучил свое отражение в стекле припаркованной машины. Оттуда на него замутненными жаром глазами смотрел тощий бродячий пес.

— Мориваки-сан, у меня с лицом… с лицом что-то не так?

Касуми покачала головой:

— Да не сказала бы.

— Ну ладно.

Поняв, что от Касуми не ускользнуло его беспокойство, он вдруг расслабился. Ноги у него тут же подкосились, но впервые за все время болезни ему показалось, что он может довериться другому человеку. Это, наверное, свидетельство моей слабости, равнодушно подумал Уцуми.

2

Через щель в двери сочился желтый свет, образуя на одеяле вытянутую трапецию. Он проснулся в темноте, поднял правую руку и подставил ее под полоску света. Рука, которая когда-то сжимала шеи преступников и проворно строчила протоколы, полностью лишилась своей плоти. Резко выступающие суставы, пальцы скелета. Ладонь, потерявшая былую мягкость, выглядела словно пучок сухих веток. В конечном итоге плоть разрушится, станет костями. Он рассматривал то, что было основой его тела. Основа эта медленно, но верно проступала на поверхности. До чего же удивительное чувство — истощение. Уцуми с восхищением рассматривал голубые вены на тыльной стороне руки. Внутри кровеносных сосудов беспорядочно носились мириады раковых клеток. Когда исчезнет плоть, вместе с ней исчезнут и клетки. Их сожгут вместе с ним в крематории, они превратятся в прах. Так им и надо, подумал Уцуми. Он жалел свое тело, ему так хотелось, чтобы оно продержалось хотя бы чуточку дольше. С другой стороны, мысль о собственном бессилии была ему отвратительна. Лучше уж исчезнуть, прекратить существовать, подумал он.

— Уцуми-сан, не спите?

— Нет.

Касуми осторожно открыла дверь. Она стояла в освещенном дверном проеме, и он мог видеть только ее силуэт.

— Как температура?

— Спала.

Хорошо. Можно поговорить? — Облегченно вздохнув, Касуми вошла в комнату. — Я включу свет?

Она включила свет. В холодном белом свете флуоресцентной лампы комната выглядела по-другому, не как днем. Комната в восемь дзё, с татами, без мебели. Занавесок тоже нет, в черном стекле окна отчетливое отражение лампы. За окном — круглая луна. Уцуми повернул к себе болтающиеся на худом левом запястье часы и посмотрел на циферблат. Шел десятый час. Приняв лекарство, он проспал почти два часа.

— Будете вставать?

— Нет, еще немного полежу.

Касуми, чье тело не знало болезни, еле заметно улыбнулась. Уцуми, изъеденный изнутри раковыми клетками, готов был отдыхать до бесконечности. Касуми села рядом с футоном на татами. Видимо замерзнув, она накинула поверх футболки белую рубашку.

— Странное у меня какое-то чувство. Я ведь здесь уже четыре года не была. Думала, что никогда в жизни сюда больше не войду. И вот снова благодаря вам оказалась в этом доме.

Касуми обвела взглядом комнату. Уцуми рассеянно наблюдал, как на ее лицо набегает тревожная тень, набегает и исчезает. Переживая за Уцуми, который почувствовал себя плохо, Касуми пошла просить у Цутаэ разрешения переночевать на бывшей даче Исиямы. Уцуми ждал, трясясь в ознобе, на заднем сиденье машины. Почти сразу появился Мидзусима на джипе и отвез его на дачу на вершине горы. Уцуми нетвердой от жара походкой поднялся по бетонной лестнице, ведущей к входу в дом, той самой лестнице, по которой четыре года назад в одиночку спустилась Юка; краем глаза увидев гостиную, в которую заходили члены поисковой группы, поднялся на второй этаж в спальню. Мебель, посуда, спальные принадлежности — все осталось нетронутым с того самого времени. Исияма продал дачу вместе со всем скарбом.

— Исияма поселил нас в этой комнате. Отсюда из окна виден сад. Детям нравилось в нем играть. Когда я осталась одна, чтобы искать Юку, тоже в этой комнате спала. Интересно, куда делась занавеска? Раньше здесь висел тюль.

— И после того, как все произошло?

— Да. Я много раз видела ее с улицы, а вот в дом уже четыре года не заходила. Одной было очень тяжело. Все думала, где же в этой темноте притаилось зло, спрятавшее от меня мою девочку. После того что я пережила, мне стало казаться, что я могу вынести все, что угодно. — Взгляд Касуми скользил по черному небу. — Где же она может быть? Ведь четыре года прошло, а мы так и не знаем, куда она исчезла. Может, умерла? Ходили слухи, что ее закопали где-то в горах, и тогда выходит, что преступник кто-то из местных. Если так, то кто? И почему он это сделал? Я знать хочу. Очень хочу. И вместе с тем, если вдруг найдутся ее останки, как я буду жить дальше, не представляю. Искать ее стало смыслом моей жизни. Я все это время жила верой в то, что она жива. Никому не дано понять, что я чувствую, — все бормотала и бормотала Касуми, одно и то же, одно и то же.

Уцуми вспомнил о своем сне наяву. Рассказывать о нем он не собирался.

— Я этот дом немного другим запомнила. Все чуть-чуть другое: и прихожая, и лестница, и гостиная, и кухня, и сад. Мне казалось, что дом большой, а он оказался на удивление маленьким, и лестница более крутая, чем я ее запомнила. А еще я все время была уверена, что качели в саду белые. А тут посмотрела — выкрашены в светло-зеленый цвет. И свет — только что заметила, — настольная лампа с абажуром. Память человеческая — ненадежная штука. Так я, должно быть, и Юку забуду. Интересно, как выглядит девочка, которую я ищу? Странно это — не знать лицо собственного ребенка.

Касуми подняла взгляд на лампу и завершила свой монолог глубоким вздохом. После разговора с Исиямой она выглядела подавленной. Уцуми решил, что его приезд с другой женщиной стал для нее потрясением, но сейчас, слушая Касуми, подумал, что дело, похоже, в другом. Эта женщина продолжала дрейфовать в океане одиночества и никак не могла выбраться из него. Уцуми подумал, что чувствует то же самое.

— О чем вы говорили с Исиямой-сан?

— Да мы и не говорили особо. Он задумчивый какой-то был, погружен в свой собственный мир. Да и я подумала, что говорить-то нам, в сущности, не о чем. Мы друг другу больше не интересны, нет ничего, что бы нас связывало. Непонятно, что это за страсть такая была между нами?

— Так оно, наверное, и бывает, — скривился от яркого света Уцуми; глаза его никак не могли привыкнуть.

Касуми, будто разговаривая сама с собой, повторила за ним:

— Так оно, наверное, и бывает.

— Здорово у него получилось стать альфонсом. Я до сих пор под впечатлением.

— Почему? — Касуми пристально посмотрела на Уцуми, будто он сказал что-то неожиданное; ему стало как-то жутковато, таким пронзительным был взгляд, устремленный на него. — Почему вы так думаете?

— Даже если человек в бегах и вынужден скрываться, захотеть стать альфонсом… Я себе этого представить не могу.

Уцуми снова почувствовал беспричинное раздражение, как и тогда, когда впервые увидел легкомысленный облик Исиямы. Он бы никогда не стал таким, в какой бы тяжелой ситуации ни оказался. Касуми, сидевшая на полу, поджав под себя ноги, села более непринужденно.

— Это не имеет никакого отношения к тому, что его преследуют. Уверена. Просто он стал свободным, не в пример мне. Потому-то мне так тяжело на душе.

— Неужели? А я-то считал, что стать альфонсом значит потерять свободу. Совместная жизнь — цепочка компромиссов. Разве не так? Я бы лучше жил один. Это точно.

— Ну, может, для вас так оно и есть. Исияма же не считает, что это компромисс. Он, возможно, получает от этого удовольствие. То, что приносит человеку удовольствие, приближает его к свободе. Исияма-сан сейчас так считает. И только я всегда буду продолжать искать Юку, — медленно произнесла она, оглядываясь по сторонам, будто в поисках подходящих слов.

Пытаясь удержать тяжелую голову на весу, Уцуми из последних сил пытался наблюдать за Касуми. Когда он отрывал голову от подушки, перед глазами все начинало плыть — после того, как температура спала, понизился и гемоглобин в крови. Мышцы шеи у него тоже ослабли.

— А что, постоянно искать Юку разве так уж тяжело? — явно стараясь ее задеть, поинтересовался Уцуми.

Он не мог избавиться от ощущения, что, когда Касуми рассказывала про поиск дочери, она будто говорила: «Мне повезло, что есть чем заняться». Будто очнувшись, Касуми бросила на Уцуми презрительный взгляд, поднялась с татами и пошла открывать окно. Она молчала, видимо, сердилась. Прохладный воздух, принесший запах гор, коснулся его плеч. Лежа на спине, он уставился в окно на открывшееся его взору ночное небо. На черном небе вырисовывалась ущербная луна. Касуми обернулась.

— Исияма просил передать вам его впечатление о том, что произошло тогда.

— И что же он сказал?

— Он меня не понимал. Вот такое впечатление.

— Это еще что означает? — усмехнулся Уцуми.

Стоя к нему спиной, Касуми резко захлопнула окно. Воздух в комнате сразу сжался. В голове Уцуми будто раздался легкий щелчок. Он вспомнил, что, когда сегодня встречался с Мидзусимой и Цутаэ, напрочь забыл спросить их впечатление.

«Уцуми-сан, к возрасту это не имеет никакого отношения. Люди и молодыми умирают». Это небрежно брошенное замечание Цутаэ привело его в ужасное замешательство. Он умрет молодым. Он все еще продолжал жить, не смирившись с этим фактом. Вернувшись в реальность, Уцуми уставился на босые ноги Касуми, торчащие из-под джинсов. Ноги у нее были красивой формы, кожа — белой.

— Я… поняла.

— Что? — поинтересовался Уцуми, не отрывая глаз от ее ног.

— Исияма уже не может исцелить меня.

Уцуми поднял взгляд на Касуми. Она перехватила его и кивнула.

— Вам спокойней, когда вы со мной? — спросил Уцуми.

— Да.

— Потому что я умираю?

— Верно, — с нежностью в голосе ответила Касуми.

Она снова уселась рядом с его футоном, расстеленным на полу, и выпалила показавшийся ему детским вопрос.

— Вот вы скоро умрете, а что вы чувствуете? — спросила она и, замерев, стала ждать ответа.

В наступившей тишине было лишь слабо слышно ее ровное дыхание.

— Думаете, такие вопросы можно задавать умирающим? — невольно рассмеялся Уцуми. — Как бы ответить? Ну, во-первых, ужасно страшно, как это все произойдет.

— Что еще? — безжалостно давила Касуми.

— Еще? Как бы это сказать… полностью перестаешь доверять собственному телу. Обычно человек полагается на свой организм. Тот сам знает, сколько человек может, например, продержаться без сна. Вот эту самую уверенность и начинаешь постепенно терять.

— Еще? — Касуми заглядывала ему в лицо, будто говоря, что, пока он ее не убедит, она его не отпустит.

— Еще перестаешь полагаться на свои ощущения — не понимаешь, чего боишься, что ненавидишь. Видимо, оттого, что ты знать не знаешь, что такое смерть. Оно и понятно. Умирать ведь ни разу не приходилось. А еще начинают злить здоровые и потому беспечные люди. У самого-то у меня времени не так много осталось.

— Я тоже вас раздражаю?

— И вы тоже.

— Похоже, вы в своих ощущениях хорошо разобрались, — только и произнесла Касуми, продолжая рассматривать Уцуми.

— У меня смятения никакого с самого начала не было. Важно только, как я приму саму смерть.

Уцуми будто пытался найти подтверждение сказанному у себя в душе. «И при всем этом стоит другому человеку что-нибудь сказать, так сразу приходишь в смятение», — злорадствовало его второе «я».

— Понятно. Поэтому-то вы такой же, как и я.

Уцуми отвел взгляд.

— Ну, не знаю, как там у вас, но я пока смириться с реальностью собственной смерти не могу.

— Я тоже не могу смириться с реальностью потери дочери. Все четыре года не могу.

И это говорила Касуми, у которой блестят глаза, из которой бьет жизненная энергия? Может, что-то в его словах вдохновляет ее? Он умрет, а она будет продолжать жить. Уцуми разозлился.

— Может, стоит поиски прекратить. Заканчивайте вы с этим.

— И что? И что мне делать?

— Ну, этого я не знаю. Сами думайте.

— Есть такие вещи, о которых думай не думай, ничего не придумывается.

«Я психотерапевтом не нанимался!» Уцуми почувствовал, что ему ни до кого нет дела, он устало закрыл глаза. Касуми засобиралась уходить.

— Пойду приму ванну. Уцуми-сан, вы как?

— Я обойдусь.

Из-за разговора, происшедшего только что между ними, он решил недоговаривать, что просто не хочет расходовать на это силы. Уцуми повернулся на бок, а Касуми не мешкая вышла из комнаты. Уцуми слышал звук ее бодрых шагов, когда она спускалась по лестнице, когда ходила туда-сюда по первому этажу. Уцуми продолжал прислушиваться. Касуми зашла на кухню, зачем-то открыла холодильник и только потом направилась в ванную, расположенную в конце коридора. Хлопнула дверь ванной.

В этом не таком уж просторном доме, где, если хорошо прислушаться, можно было узнать о передвижениях любого человека, четыре года назад Исияма и Касуми украдкой от других домочадцев смогли тайно встречаться. Невероятная дерзость! Что за идиоты, брезгливо подумал Уцуми.

Люди вытворяют что-то немыслимое, размышлял Уцуми удивленно, едва ли не восхищенно. Каждый раз, сталкиваясь с каким-нибудь безрассудным преступлением, он запрятывал свое удивление в дальний угол и просто пытался раскрыть преступление. А ведь в центре любого, самого непонятного преступления всегда было что-то очень простое. Он считал себя блестящим полицейским, а такой простой вещи не понимал. Уцуми обессиленно засмеялся, уткнувшись в матрас.

Сна не было ни в одном глазу, и Уцуми решил встать. Выходя из комнаты, он споткнулся о футон и чуть не упал. Ступня резко ткнулась в татами. Ощущение от прикосновения к его упругой поверхности было другим, не таким, как раньше. Он терял вес. Что толку в его открытиях, если его жизнь подходит к концу? А может быть, он и понял это именно потому, что она подходит к концу? Уцуми с отвращением подумал: чем слабее становится его тело, тем сильнее обостряются ощущения.

Уцуми вышел в коридор. Заглянул в две комнаты, расположенные тут же, на втором этаже. В основной спальне стояла двуспальная кровать. Здесь спали жена Исиямы, Норико, с детьми. Еще одна маленькая комната, покрытая татами, в шесть дзё, выходила на запад. Здесь, видимо, спал Исияма. Понятно, что в этой комнате, когда прямо за стенкой спала его семья, Исияма устраивать свидания не мог. Интересно, где же они встречались? Воображение Уцуми рисовало непристойные картинки.

Он спустился на первый этаж, сходил в туалет и сел на диване в гостиной. В тишине слышался только плеск воды из ванной комнаты, где была Касуми. Где-то должна быть еще одна комната. Уцуми поднялся с дивана, прошелся по коридору. Сбоку, в прихожей, он увидел еще одну дверь, ведущую то ли в кладовку, то ли в гардеробную. Уцуми заглянул внутрь. В нос ударил запах плесени, ему показалось, что его ноздри забиты частичками этой вони. Уцуми передернуло. Он зажег свет и осмотрелся. Похоже, комната служила для хранения постельных принадлежностей. У самого входа грудой были навалены подушки и матрасы. Вдобавок под окошком, расположенным высоко от пола, стояла простенькая кровать. Уцуми скинул льняное белье, лежащее на кровати, и прилег. Видимо, здесь, забыв о своих семьях, что спали прямо у них над головой, сплетались в жарких объятиях Касуми и Исияма. Что же произошло в тот день в этом доме? Или, может, вне его?

Неожиданно ему вспомнился его сон. Страх Юки и преступление Идзуми. Он вздрогнул от живо всплывших в памяти деталей. Как же страшно! Нет, Уцуми не боялся самого преступления, которое, может быть, совершил Идзуми. Он в своей жизни повидал немало безжалостно изуродованных тел, расследовал множество жестоких убийств. Его больше пугало что-то в глубине его самого. В том сне ему будто передались ощущения преступника. Такое он испытал впервые в жизни. А ведь он думал, что знает себя как облупленного. Что еще оставалось в нем, о чем он не догадывался? Неужели приближение смерти обнажило в нем эти способности? Он терял доверие к себе самому, как теряешь доверие к своему телу, в котором без всяких на то причин вдруг поднимается температура. Появление новых способностей напомнило ему собственный скелет, постепенно проступающий наружу по мере того, как тело утрачивает плоть. И если допустить, что эти новые способности часть его самого, получалось, что проявились они благодаря его физической слабости. Удивительно, подумал Уцуми.

Без стука открылась дверь. В комнату заглянула Касуми, вышедшая из ванной. С волос на плечи свежей футболки капала вода — видимо, мыла голову. Щеки разрумянились.

— Вот вы где.

Уцуми молча посмотрел на Касуми. Касуми в ответ на его взгляд рассмеялась.

— Маленькая комнатенка, правда? Еще и плесенью пахнет.

В руках Касуми держала стакан с водой и пакетик со снотворным.

— Уцуми-сан, вы примите снотворное, а то не заснете.

Ну и местечко она выбрала, подумал Уцуми, а Касуми подошла к кровати, на которой он лежал, и протянула ему лекарство.

— Я наверху спать буду, — сказал он.

Во взгляде Касуми блеснула озорная искорка.

— А давайте спать в этой комнате.

Уцуми, избегая ее взгляда, посмотрел на пол, покрытый тонким слоем пыли. Уж не пригрезилось ли ему сегодня все это потому, что вчера ночью Касуми что-то нашептывала ему на ухо. И если это так, почему бы и нет. А вдруг и сегодняшний разговор спровоцирует новый сон? Вдруг снова проявится его новая способность и воображение нарисует новую, неведомую ему действительность? Что из увиденного им во сне было правдой, он не знал. Ладно, будем считать, что все так и было, подумал Уцуми. Никогда не знаешь наверняка, на что способен другой человек. Уцуми взял из рук Касуми стакан и лекарство, помедлив, проглотил. Касуми забрала у него стакан и спросила:

— Через сколько примерно лекарство подействует?

— Минут через двадцать, — соврал Уцуми.

В последнее время лекарство помогало плохо. Прежде чем он засыпал, проходило иногда больше получаса. Он хотел успеть услышать как можно больше, хотел, чтобы ее слова отложились у него в памяти.

— Я скоро вернусь.

В темноте наверняка летали споры плесени. Уцуми стал всматриваться, не видно ли их в лунном свете, льющемся из окна под потолком. Ведь когда все чувства так обострены, он должен различать самые крохотные детали. Или даже видеть невидимое. А вдруг где-то здесь обитает призрак Юки? Давай выходи, если ты здесь. Перед смертью ему захотелось получить незабываемых впечатлений от жизни. Уцуми напряженно всматривался в темноту, готовый ко всему, даже к встрече с привидением. Но было темно и тихо. В конце концов у него устали мышцы вокруг глаз, и Уцуми резко зажмурился. Что за глупости лезут ему в голову! Что-то с ним не так. Уцуми решительно тряхнул головой, пытаясь припомнить ощущение от прикосновения ладонью к прохладному стальному столу, припомнить запах потных немолодых мужских тел в его полицейском управлении. Не успели воспоминания воскреснуть, как открылась дверь и вошла Касуми, переодевшаяся для сна. Когда она легла рядом, кровать скрипнула. Уцуми немного подвинулся.

— Бедняжка! Какой же вы худой! — Касуми погладила выступающую под футболкой ключицу.

В Касуми ярко пылало пламя жизни. Его тело неожиданно покрылось гусиной кожей, и ненависть к Касуми переполнила его сердце.

— Уйдите отсюда! — со злостью закричал он.

— Не хочу. — Касуми крепко вцепилась в его тощее тело. — Не уйду.

Запах от ее свежевымытых волос был навязчивым и раздражающим. Уцуми грубо схватил ее за плечо и оттолкнул.

— Иди спи одна.

— Не хочу, мне страшно. Я все время боялась, когда осталась здесь одна. И никто не пришел на помощь.

— Я тоже не собираюсь помогать.

— Почему? — Касуми приподнялась и сверху заглянула ему в лицо. — Почему? Я же вам помогаю.

Уцуми был сражен. Он решил помочь этой женщине в поиске ее ребенка, увидев передачу по телевизору. Но сейчас он впервые осознал, каковым было его истинное намерение. Он хотел быть спасенным ею. Хотел быть спасенным потерявшей ребенка женщиной, чья душа не знала покоя. В это мгновение тепло от прикосновения к плечу Касуми показалось ему таким приятным. Тепло просочилось с поверхности под кожу, потом распространилось на внутренние органы, добралось до костей. Делай то, чего раньше никогда не делал, скомандовал сам себе Уцуми. И целиком доверился ей.

Он закрыл глаза, и Касуми заговорила, восприняв это как сигнал:

— Вечером, накануне дня, когда исчезла Юка, вернее сказать уже в начале этого дня, мы с Исиямой договорились встретиться в этой комнате в два часа ночи. Еще до приезда мы решили, что будем, если подвернется случай, тайком встречаться именно здесь, но я не думала, что у нас хватит на это смелости. Но в тот день кое-что случилось, что придало нам решимости.

— Что именно? — поинтересовался Уцуми, не открывая глаз.

— Норико-сан догадалась.

Удивленный Уцуми заглянул в блестящие в темноте глаза Касуми.

— Жена Исиямы знала?

— Да. Она проницательная женщина, и мы ее явно недооценивали. А может, просто не осознавали, что недооценивали. Мы ни о чем не могли думать, кроме как о себе. Вам трудно в это поверить, наверняка осуждаете нас, но мы и в самом деле не могли ничего с этим поделать. Будто буря играла нами — не могли ни избежать, ни переждать в спокойном месте. Только и оставалось, что встретить ее и стоять, раскачиваясь на ветру.

— Буря, — прошептал Уцуми; он умрет, так и не испытав ее. — А от чего вас так раскачивало?

— Да от самих себя, — ответила Касуми и тихонько шевельнулась.

— Что же это было такое в вас самих?

— Не знаю, но мое внутреннее «я» нашептывало мне, что ради Исиямы я готова бросить детей.

— Вы бросили своих детей?

Уцуми схватил Касуми, чья голова лежала на его чахлой груди, за плечи. Он был в ужасном смятении.

— Да, в мыслях я однажды их бросила. В тот момент, — проникновенным голосом продолжила Касуми. — Страшно, правда?

— Да нет, — поспешно качнул головой Уцуми, но сердце у него билось часто. Ему наверняка взбрело в голову, что Касуми что-то сделала с Юкой.

— И после этого, на следующее утро, Юка исчезла. Будто Господь Бог услышал мои мысли.

— А вы тут… — Уцуми сглотнул слюну. Голос у него осип, и он не смог договорить. — Неужели вы прямо здесь?.. Мне этого не понять.

Стоило ему замолчать, и Касуми тихонько просунула свою руку ему под футболку. Ее горячая ладонь дотронулась до его кожи. Плотные, мягкие и такие тонкие пальцы пробежались по его телу, от которого остались лишь кожа да кости. Они медленно пересчитали ребра, задержались в том месте, где между ребрами бился пульс — над левой грудью, где сердце, — постучали в такт сердцу, опустились ниже грудной клетки, где от отсутствия плоти образовалась глубокая впадина; обнаружили шрам и стали тихонько, будто успокаивая его, трогать выступающее уплотнение плоти. Уцуми сжал пальцы Касуми.

— Прекрати!

Касуми уткнулась лицом в его заострившееся плечо, закрыла глаза и стала правой рукой гладить его по волосам — левая так и осталась лежать, зажатая в его руке. От кончика волос к коже головы будто пробежал тонкий электрический разряд. Уцуми с трудом сдержался, чтобы не застонать.

— Зачем ты это делаешь?

— Тебе больно?

— Не поэтому.

Ему казалось, что Касуми терзает его увядающее тело. Он попытался увернуться от ее рук, но стал задыхаться и, когда Касуми снова прикоснулась к шраму на животе, почувствовал, что устал и у него больше нет сил. Покой в душе и сон пришли почти одновременно.

Он проснулся от звука работающего пылесоса. На мгновение ему показалось, что он дома и это приехала его неугомонная жена. Он по привычке потянулся за градусником, лежащим в изголовье. Рука коснулась прохладной спинки кровати. Постепенно он начал припоминать, что произошло. У него поднялась температура, и он заснул в гардеробной комнате на бывшей даче Исиямы. Температуры не было, чувствовал он себя тоже неплохо. Почувствовав, что продрог, Уцуми натянул на себя одеяло. Холодный воздух стлался по полу, в комнате было прохладно. В такие дни иногда у него тянуло под ложечкой, будто от силы земного притяжения, и он знал, что это закончится острыми болями. Но что-то не давало ему покоя, и это не было связано только с его самочувствием. Это что-то было связано с тем, что сказала ему Касуми после того, как он принял снотворное. Было это сном или явью? С недавних пор ему стало трудно отличать одно от другого. Лежа на боку, он стал рассматривать прямоугольник неба в окошке под потолком. Сегодня небо было затянуто тучами — погода резко переменилась. Облака висели низко, скрывая где-то в глубине солнце. Он и не заметил, когда умолк пылесос.

Стеклянная раздвижная дверь, ведущая на веранду, была открыта настежь. Воздух с улицы принес в гостиную прохладу. Касуми сидела на стуле перед столом, обняв себя за колени, и пила чай из пластиковой бутылки. Волосы собраны сзади, одета в темно-синюю футболку с длинными рукавами. Выглядит молодо, но лицо бледное, потухшее.

— Доброе утро! Как самочувствие?

Уцуми кивнул — все, мол, нормально. На столе стоял ковшик с жиденькой рисовой кашей, которую вчера вечером принес Мидзусима.

— Уцуми-сан, лекарство у вас еще есть?

Уцуми посмотрел на Касуми, пытаясь понять, что она имеет в виду. Касуми отсутствующим взглядом смотрела в сад.

— Не против, если мы здесь ненадолго задержимся?

— А это возможно?

— Я поговорю с Цутаэ-сан. Мне возвращаться все равно некуда.

— Я не против.

— Я сегодня утром попробовала воспроизвести по минутам все, что делала Юка в тот день, когда исчезла. Проснулась чуть раньше семи, спустилась к даче Тоёкавы, потом, как сделали в тот день дети, вернулась обратно в дом, подождала несколько минут и снова спустилась вниз по бетонной лестнице.

— И что?

— Когда спустилась по лестнице вниз, то поняла, что не знает, куда идти дальше, так и осталась стоять посреди дороги. Потом стала смотреть на дом.

Уцуми представил себе Касуми — вот она стоит на дороге, запрокинув голову и глядя на окна второго этажа. Может быть, точно так стояла там и Юка, досадуя на еще спящую мать. А может быть, она смотрела на окна маленькой северной комнаты, той самой, дверь которой выходит в прихожую. Смотрела и гадала, что же там произошло.

— И что потом?

— Ни с чем вернулась на дачу, — пробормотала Касуми. — Сколько ни думай — все пустое. Что еще я могу сделать? Моя девочка исчезла. Думаешь, кто-то взял ее и увел, а ведь может быть и так, что она сама по себе исчезла.

— Думаете, пятилетний ребенок может исчезнуть по собственной воле?

— Не знаю.

Не сказав больше ни слова, она стала накладывать ему кашу. Уцуми подумал, не рассказать ли ему все-таки про вчерашний сон наяву. Но по прошествии дня его воспоминания стали немного расплывчатыми, детали поблекли. Уцуми представил себе пристань, уходящую в морскую даль. Омываемый волнами мост, ведущий в никуда. Неужели его снам, навеянным рассказами Касуми, а затем дорисованным им самим, суждено стать пристанью, ведущей в никуда? Уцуми так и не рассказал ей о своем сне про Идзуми. Потратив на завтрак в три раза больше времени, чем Касуми, он съел в три раза меньше, чем она, каши. Чтобы не допустить резкого понижения уровня сахара в крови, он прилег в гостиной прямо на пол. По деревянному полу стлался прохладный воздух, спина замерзла. Уцуми терпел — лежал, глядя в потолок. Касуми, не обращая на него внимания, убрала со стола и поднялась на второй этаж.

— Извините, — со стороны сада в дом заглянул мужчина.

Это был Мидзусима в рабочем костюме цвета хаки, с черным подносом в руках. Видно, принес обед, приготовленный Цутаэ. Воображение нарисовало что-то липкое в меде и сахаре — Уцуми чуть не стошнило.

— Уцуми-сан, как себя чувствуете?

— Уже нормально. Извините, что доставил вам столько хлопот, — поприветствовал его Уцуми, лишь слегка приподняв с пола голову.

Мидзусима разулся и вошел в дом.

— С открытой дверью-то не холодно? Сегодня не по-летнему прохладно, может, закрыть?

Он закрыл дверь, как-то смущенно засуетился, ставя поднос на стол. Видимо, ему показалось странным, что Уцуми не встал его поприветствовать, а продолжал лежать на полу.

— Мидзусима-сан, — заговорил Уцуми. — Я вот вчера забыл спросить.

— Что именно?

— Ваше впечатление от того происшествия.

— Впечатление?

— Ага. Хотел спросить о вашем впечатлении, — сказал Уцуми, глядя на идеально белые носки Мидзусимы.

Мидзусима остолбенел.

— Даже не знаю, что и сказать. Как бы там ни было, это трагедия.

— Ну, мы не знаем, трагедия это или нет, так ведь? Может, девочка где-то тут рядом, жива-невредима. Нам это неизвестно.

— Так-то оно так… — Мидзусима стал оглядываться, не видно ли где Касуми. — А госпожа Мориваки где?

— Нет ее. Как раз удачный момент. Расскажите, что думаете.

— Ой, я расстроился. Вообще-то я здорово был расстроен. Про меня же, сами знаете, всякие беспочвенные слухи ходили, что я девочками несовершеннолетними увлекаюсь, что имел за это дисциплинарные взыскания и был уволен из армии. Думаю, что я доставил много хлопот и Идзуми-сан, и хозяйке.

«Увлекаюсь несовершеннолетними девочками» Мидзусима произнес так тихо и скороговоркой, будто это казалось ему чем-то отвратительным.

— То есть это все только слухи? И вы совсем не по этому делу?

— Конечно. Да вы мой послужной список проверьте, и все будет ясно как божий день. Я вам с полной ответственностью говорю, все это вранье. Про меня с хозяйкой тоже разное говорят, и не все правда. Знаете, как тяжело это слышать! Это происшествие всю нашу жизнь исковеркало. Мы же здесь живем. Тем, кто в Токио вернулся, не понять, как тяжело нам, тем, кто здесь остался и кому приходится всякое выслушивать. Я думаю, что Идзуми-сан от этих треволнений и покончил с собой. Это ж все чистая ложь, что он из ревности ко мне застрелился. Исчезновение ребенка много всяких слухов порождает. Кто говорит, что я это сделал, кто — что Идзуми-сан, а некоторые и на хозяйку напраслину возводят. Цена ниже плинтуса упала, никто покупать не хочет. Туристы на экскурсию стали приезжать! Есть и такие, что говорят, будто она в нашем саду похоронена. Нет этим людям прощения. Эти слухи от продавцов из киосков, что рядом с озером, пошли. Босс-то хотел здесь устроить для себя рай на земле на старости лет. А что получилось? Развал один. От отчаяния он это сделал, я вам точно говорю. Неловко такое говорить, но после того, как Исияма-сан купил здесь дачу, одни сплошные несчастья. Эти люди для меня как ходячая зараза. Ужасно, что я это говорю! Но ведь после того, как Идзуми-сан застрелился, хозяйка была вне себя от горя. Даже думала последовать его примеру. Я ведь потому и решил служить ей верой и правдой, что увидел, в каком она состоянии. Я могу жить вместе только с тем человеком, которого почитаю.

— А что, в армии такого человека не нашлось?

— Послушайте, Уцуми-сан, армия — это работа. — Мидзусима бросил на Уцуми косой взгляд, демонстрируя презрение к его провокационному вопросу. — Я же говорю о личной жизни.

— А Идзуми-сан, на ваш взгляд, каким человеком был?

Неожиданно Уцуми почувствовал острую боль в животе. Зря он, наверное, лежит на холодном полу. Тем не менее позу менять он не стал, боясь отрыжки желчью, а чтобы отвлечься, стал глубоко дышать.

— Босс? Босс был чистейшей души человек.

— Как ребенок, что ли? — обливаясь липким потом, не забывал подтрунивать Уцуми.

Мидзусима с серьезным видом возразил:

— Называть его ребенком было бы неверно. Чистой он был души человек. После того происшествия он ведь как сказал: «Мидзусима, все пропало. Я в ответе за то, что здесь произошло».

— Получается, что, застрелившись, он взял на себя ответственность?

Уцуми скривился от боли, но Мидзусима, видимо приняв его гримасу за усмешку, не смог скрыть раздражения. Для учтивого человека, каким он хочет казаться, Мидзусима, пожалуй, слишком вспыльчив, подумал Уцуми.

— Ну зачем вы так.

— А что я плохого сказал?

— Дело не в том, что вы что-то плохое сказали, просто есть люди, которым когда говоришь, что он взял на себя ответственность, сразу начинают подозревать, что вроде как он и есть преступник. Я много раз повторял, что и Идзуми-сан, и госпожа, и я, когда девочка исчезла, были дома, — голосом, полным отчаяния, настаивал Мидзусима. — Ошибки тут быть не может. Как раз в это время позвонил участковый Вакита. Было, наверное, самое начало девятого. У него на следующий день должен был быть выходной, и они с Идзуми-сан договаривались поехать на рыбалку.

— О, я его знаю.

Уцуми припомнил лицо Вакиты. Розовощекий, флегматичного вида парень на деле оказался шустрым малым, отдавал толковые указания поисковому отряду. После того случая его перевели в другой район, туда же, где служил Уцуми, и он стал следователем. Уцуми вспомнил, как Вакита сам подошел к нему и заговорил о том, как бы ему хотелось работать следователем.

— Вы себе даже представить не можете, как тот звонок нас всех троих выручил. Не представляю, что бы про нас начали говорить в этой деревне, если бы не звонок. Страшно подумать!

— А что, по-вашему, случилось с Юкой?

Мидзусима скрестил руки на груди — рабочая одежда в рукавах была ему явно тесновата.

— Кто-то похитил ее — ничего другого мне в голову не приходит. Приехал какой-нибудь чужак, забрался на гору с вечера, как тот охотничий пес, что подох рядом с дачей Тоёкавы, спрятался в лесу, стал наблюдать, увидел Юку и похитил. Может, я и ошибаюсь. А потом что случилось, не знаю. Тут и пешком-то минут за тридцать вполне можно с горы спуститься. А дальше уже и совсем просто.

— Свидетелей-то нет.

Мидзусима усмехнулся.

— Это ж ребенок. Если тело сложить, размером-то оно совсем небольшое. Вон, собака эта охотничья была, наверное, килограммов двадцать. Ребенок примерно столько же весит.

— Что-то вы уж больно хорошо в этом разбираетесь, — мрачно произнес Уцуми. — Хотите сказать, что по телосложению девочки смогли определить ее вес?

Мидзусима, ничего не ответив, прошелся по гостиной, разглядывая окна и двери.

— Рамы совсем никуда не годятся. Если зимой заледенеют, придется заменять.

— Мидзусима-сан, а почему вы только об этом доме так заботитесь?

Мидзусима, как раз открывший окно и рассматривавший раму, обернулся.

— Вы себе, Уцуми-сан, вообще представляете, что будут про нас говорить, если мы снесем этот дом и расчистим участок? Скажут: «Ага, Мидзусима скрывает улики!» Так что я из упрямства за этим домом ухаживаю. Делаю вид, что очень переживаю из-за того, что произошло. Говорю всем, что хочу оставить этот дом как есть и ждать, пока девочка не вернется. И буду и впредь этой линии придерживаться. Так и Идзуми-сан говорил. Я его покойную волю исполняю. И еще потому, что мне здесь жить, да и у хозяйки, кроме этой земли, ничего нет.

— А если хозяйка умрет?

На злобный выпад Уцуми Мидзусима лишь слабо улыбнулся, открыл раздвижную дверь, ведущую на веранду, и принялся обуваться.

— Ну, тогда, так как это все будет принадлежать мне, я все распродам и куда-нибудь уеду.

Мидзусима вышел в сад и скрылся из виду. Уцуми медленно встал с пола и, поглаживая по-прежнему беспокоящий его живот, решил подняться на второй этаж, чтобы найти лекарство. На лестнице сидела Касуми. Лицо у нее было белым как мел.

— Уцуми-сан, поехали в Саппоро. С меня хватит. Тошно мне здесь, — бросила Касуми и бегом поднялась на второй этаж.

3

Стоило чуть похолодать, как люди перестали сорить деньгами. Для разгара лета, да еще и пятницы, в квартале развлечений Сусукино было немноголюдно, в основном туристы — легко одетые, они прогуливались, ежась от холода. Лавируя между туристами, которые то и дело оказывались со своими развернутыми картами на его пути, Уцуми шел по тротуару, когда чей-то голос окликнул его.

— Уцуми-сан!

Окликнувший был знакомым полицейским из управления. Видимо, при исполнении, патрулирует район, подумал Уцуми.

— Привет, сколько лет, сколько зим.

Улыбаясь, полицейский поприветствовал его, отдав честь. Уцуми припомнил, что этот приятный парнишка родом из поселка Тэсикага. Он засунул руку за пазуху, держась за живот. Острая боль, преследующая его на протяжении нескольких дней, неотступная, как подозрения, сегодня наконец притихла. Теперь ему казалось, что она может вернуться в любую минуту, и он непроизвольно то и дело дотрагивался до живота.

— Все в порядке?

— Не в порядке.

— Как со здоровьем?

— Скоро умру.

Полицейский изменился в лице. То, что здоровье Уцуми не в порядке, было ясно без всяких слов.

— Не шутите так! — Голос парнишки оборвался.

— Хотел бы я так шутить! Если бы шутил… Кстати, не знаешь, где находится «Hockey»? Что-то типа бара.

— «Hockey», говорите? Что-то знакомое. — Полицейский завертел головой по сторонам.

Уцуми достал из кармана брюк бумажку. На ней было написано название заведения, которым владел Тоёкава.

— Есть сеть заведений «Хоккэ-я», а это вроде как дочернее предприятие.

— А, ну тогда это здание напротив «Хоккэ-я эн-один».

— А где «Хоккэ-я эн-один»?

— Это в здании «Сусукино», там, где когда-то стрельба была.

— Понятно. Ну что ж, думаю, раз уж полицейский стал спрашивать дорогу у коллеги, значит, конец этому полицейскому.

От кого-то он уже слышал эту фразу. А, точно, от Кумико. Неужели у него и мозги уже стали атрофироваться. Уцуми горько усмехнулся.

С Сикоцу вместе с Касуми они вернулись вечером, пару дней назад. Окошко, выходящее на лестничную площадку из кухни, было приоткрыто. Кто-то резко закрыл кран, видимо, мыли посуду. В окошке мелькнуло лицо Кумико. Убедившись, что пришел Уцуми, она с упреком произнесла:

— Где ты был?

Уцуми убрал в карман ключи. Касуми поднималась по лестнице, чуть поотстав он него. Услышав разговор супругов, она застыла на месте. Входная дверь открылась. Кумико натренированным, профессиональным взглядом рассматривала Уцуми. Раньше он боялся этого взгляда, отчаянно стараясь прочитать ее мысли, но сейчас ему было наплевать. Его как раз мучил острый приступ боли, время от времени атакующий его тело.

— Что, еще осунулся?

— Да нет, выглядишь нормально, — ответила она и убрала свою обувь, стоящую у самого порога. Затем снова подняла взгляд на Уцуми: — Я волновалась, где ты. Даже подумала, не ушел ли из дома.

— Ты когда приехала?

— Вчера вечером. Беспокоилась, уж не решился ли ты на самоубийство.

— Я не из тех, кто кончает с собой.

— Я знаю. Но сейчас время для тебя непростое… Всякое в голову лезет. Вчера, как дежурство утром закончилось, спать хотелось ужасно, но я перетерпела, так сразу и приехала, а тебя нет.

Кумико была явно раздражена оттого, что ее заставили волноваться. Она продолжала что-то ворчать недовольным голосом. Легкая рубашка поло розового цвета совсем не шла к ее усталому лицу.

— Извини. Не знал, что ты приедешь.

Уцуми повернулся назад и поманил Касуми, стоящую с растерянным видом на лестнице. На ее лице читался немой вопрос — можно ли ей войти. Уцуми кивнул, и Касуми продолжила подниматься.

— Кто это? — Увидев Касуми, удивленно стоящую в дверном проеме, Кумико снова перевела взгляд на Уцуми.

— Гость. Касуми Мориваки. У которой ребенок потерялся, — представил ее Уцуми.

— А! — Ошеломленная Кумико, похоже, вспомнила телепередачу.

— Здравствуйте! Моя фамилия Мориваки.

Касуми съежилась, она чувствовала себя неловко, стоя вот так, рядом с Уцуми, в тесном коридоре. Растерянность на лице Кумико мгновенно сменилась любезной улыбкой.

— Пожалуйста, проходите.

— Извините за беспокойство.

Пока Касуми, отвернувшись, снимала обувь, Кумико схватила Уцуми за рукав и прошептала:

— Ты и правда ей позвонил?

— Ага, — еле кивнул Уцуми.

— И куда вы ездили?

— На розыск.

— Розыск, — повторила за ним Кумико, будто это слово было для нее чем-то абсолютно неожиданным. — Да разве можно в твоем-то состоянии? Если не будешь себя беречь, состояние может резко ухудшиться. Стоит тебе слечь, и все — сил встать уже не будет.

Уцуми, еле сдерживаясь, чтобы не заорать: «Оставь меня в покое», повалился на татами. Дорога от Сикоцу до Саппоро должна была занять не больше часа, но из-за пробок в городе добирались они намного дольше, и Уцуми устал. Его организм реагировал на малейший стресс. Боль, которую он почувствовал, лежа на полу в гостиной на даче Исиямы, так и не утихла, а иногда становилась такой острой, что он даже не мог говорить. Белый как полотно Уцуми лежал, прижав к животу подушку. Глядя на мужа, Кумико спросила:

— Болит?

— Слегка.

— Это от переутомления.

— Всегда болит.

Касуми отчетливо слышала каждое слово. Стесняясь войти в комнату, она продолжала маяться в коридоре. Уцуми неожиданно подумал, что для женщины Касуми довольно высокого роста. Ему показалось забавным, что он обратил на это внимание, ведь раньше он никогда не интересовался такими вещами. Обливаясь липким потом, он еле заметно усмехнулся, и в этот момент его взгляд встретился со взглядом Касуми.

— Проходите, пожалуйста, в комнату. — Деловым тоном, будто улаживая дела с пациентом, Кумико предложила Касуми подушечку для сидения на полу.

Касуми пробормотала слова благодарности и села рядом с корчившимся от боли Уцуми. Кумико села перед ними, поджав под себя ноги, явно готовясь учинить им допрос.

— Куда вы ездили на розыск?

— На Сикоцу.

— Что-нибудь новое узнали, Мориваки-сан? — обратилась Кумико к Касуми.

— Нет, ничего, — печально покачала головой Касуми.

— Мне так жаль, что с вашей девочкой произошла такая беда. Я очень вам сочувствую.

— Спасибо.

— А что с тем звонком в студию?

— Ничего. Там мальчик оказался.

Уцуми с задумчивым видом лежал на полу, ощущая какую-то неестественность в этом банальном любопытстве и сочувствии жены. Он думал о том, что жена ни при каких обстоятельствах не могла оказаться на месте Касуми. Кроме того, ему казалось, что сочувствие, на которое способен любой, может только раздражать. Но сидящая с абсолютно прямой спиной Касуми терпеливо удовлетворяла любопытство Кумико. Заметив, что взгляд мужа направлен на Касуми, жена переметнулась с вопросами на него.

— Как ты? Питался нормально? Тебе надо принимать пищу пять раз в день, иначе не будет хватать питательных веществ.

— Думаешь?

Ел он на самом деле только два раза в день, да и то порция составляла одну треть от порции здорового человека.

— Ты похудел по сравнению с прошлой неделей. Взвешивался?

— Нет.

— Температура была?

— Три дня назад была. Но сразу упала.

— Сейчас как? Болит?

— Слегка.

— Будь осторожен. Пожалуйста, прошу тебя, не переутомляйся.

— Все равно умру, какая разница.

— Ну вот, опять ты за свое. Чуть что, сразу «все равно умру», — похоже, рассердилась Кумико. — Я тут переживаю за него, а он только и делает, что брюзжит. Вот скажите ему и вы, Мориваки-сан. Он ведь и в больницу перестал ходить, и ко мне в госпиталь ложиться отказывается, говорит — не хочу. Очень своенравный больной.

Брюзжи, не брюзжи — нет никого, кто бы захотел оказаться на месте Уцуми, нет никого, кто бы захотел поменяться с ним судьбой. На всем свете не найдешь такого человека, ищи не ищи. Приходилось ли тебе осознавать очевидную истину, что другие люди не такие, как ты? Разве может тебе передаться моя боль? — мысленно негодовал на жену Уцуми, разглядывая махрящиеся татами. С парковки перед домом, которая больше напоминала просто поле, доносилось жужжание осенних насекомых. Уцуми почувствовал, как Касуми бросила на него быстрый взгляд. Он посмотрел на нее, и ему показалось, что она будто говорит: «Больше тебе не нужен человек, который мешался бы у тебя под ногами». Мешал чему? Да жизни его мешает. Парадоксально, но Кумико была помехой для того, чтобы прожить отведенный ему остаток жизни.

Кумико поднялась, не выдержав наступившего молчания. Проворно залила в заварочный чайник, стоящий на столе, кипяток и стала разливать чай. Движения ее были отточенными и красивыми. Уцуми наблюдал за ней. Он вспомнил точность и проворность ее движений, когда она застилала ему постель. Кумико — замечательная медсестра. И его жена. Но это совсем не то, что ему нужно, подумал Уцуми. Ему нужны не действия, а мысли. Не возбуждение, а покой. В душе ожили воспоминания: еженощный шепот Касуми и тепло ее пальцев. Такое ощущение, будто находишься внутри кокона, где царит мир и покой. Как было бы здорово, если бы он мог вот так и умереть, думал Уцуми. Боль немного отступила.

— Мне уже пора. — Кумико бросила беспокойный взгляд на часы. — Сегодня у меня ночная смена. На следующей неделе снова приеду.

— Можешь больше не приезжать.

— В смысле? — удивилась Кумико.

— Достаточно того, что Мориваки-сан здесь. Она обо мне позаботится, пока я не умру.

Касуми спокойным тоном добавила:

— Я буду ухаживать за Уцуми-сан.

— Да что вы говорите? Да как же вы мне, медсестре, такое можете говорить? — скривила Кумико губы в презрительной усмешке.

За время их короткой семейной жизни, когда каждый из них думал лишь о себе, причиняя боль ближнему, такое выражение лица частенько бывало у самого Уцуми. Он подумал, что надо бы что-то сказать жене на прощание.

— Спасибо тебе за заботу, но перед смертью я хотел бы сам о себе позаботиться.

— Ты можешь говорить что угодно, но все это не так просто и не так заманчиво, как тебе кажется.

— Я понимаю.

— Не исключено, что ты не сможешь двигаться. И если это произойдет, мне бы хотелось, чтобы ты рассчитывал на меня. Я все-таки медсестра, не забывай об этом.

Интересно, что сказала бы Кумико, если бы она не была медсестрой. Сказала бы «не забывай, я твоя жена»?

— Не беспокойся. Попробую справиться сам.

— То есть я тебе больше не нужна, так? И ты собираешься умереть под забором — ты это имеешь в виду?

— Я такого не говорил. — Уцуми горько усмехнулся на замечание, в запале сорвавшееся с губ Кумико. — Хотя если даже и так — мне все равно.

— А ты подумал о том, что если с тобой что-то случится, то ведь мне все станут звонить.

Лицо у Кумико стало как у недовольного служащего, которого только что неожиданно уволили.

— Так это только ведь когда что-то случится. А пока я хочу пожить так, как хочется мне.

— Как тебе хочется? Не слишком ли это эгоистично? У меня, между прочим, тоже есть право беспокоиться и заботиться о тебе.

— Когда я понял, что умираю, единственное меня радовало — что хотя бы в последние дни моей жизни я смогу пожить так, как хочется мне.

Кумико кивнула, видимо решив, что дальнейшие пререкания никуда не приведут.

— Если это так, как ты говоришь, то хорошо, я сделаю, как ты просишь. Я больше не приеду. Умирай, как хочешь.

— Прости.

— Не стоит. Когда печень откажет, думаю, тебе же будет легче, если поставить дренаж, нужна будет операция. Приезжай ко мне в больницу. Обещаешь?

— Хорошо, — сказал Уцуми, просто чтобы успокоить жену, делать это у него и в мыслях не было.

В последнее время ему стало казаться, что он как-то резко ослаб. Возможно, смерть ближе, чем он думал. Это и к лучшему, размышлял Уцуми. Он просил лишь об одном — чтобы смерть пришла, когда Касуми будет с ним рядом. Вот таким было его нынешнее «страстное желание». Когда Кумико уехала, Касуми с улыбкой на лице произнесла:

— Я бы на твоем месте то же самое сказала.

— Ты — не я.

— Это точно, — с сияющим лицом подтвердила Касуми.

Он сразу догадался, что пришел, когда увидел это здание. Жилой дом, превратившийся после реставрации в комплекс, где располагались питейные заведения. Уцуми вышел из лифта на последнем, шестом этаже. Пространство представляло собой внутренний дворик, окруженный галереей, каждая бывшая квартира — отдельное заведение. Уцуми посмотрел вниз. Дворик, куда не попадали солнечные лучи, превратился в мусорку: повсюду валялись черные полиэтиленовые пакеты с мусором и металлические бочки. «Hockey» располагался в восточном крыле в квартире, которая была, похоже, самой большой во всем здании. Роскошная, с резьбой дверь, сделанная из цельного куска дерева, тоже была внушительного размера. Гремящий звук караоке взрывной волной обрушился на него.

— Добро пожаловать! — радушно поприветствовал его вышедший навстречу мужчина.

Видимо, это и был Тоёкава. Упитанный коротышка с обвислым пивным брюшком. Одет в белую рубашку со стоячим воротником и черный фартук. Внутри заведения было довольно приятно: пять мест у стойки, два больших полукруглых дивана, разделенные перегородкой; все новое, еще пахнущее деревом. На одном из диванов сидели три клиента — по виду «белые воротнички». Их обслуживала молодая девица в голубом коротком платье. Девица и один из гостей держали в руках микрофоны для караоке. За стойкой в глубине Уцуми увидел высокую женщину средних лет, видимо жену Тоёкавы, нарезающую камамбер.

— Что будете пить?

— Улун.

Уцуми присел с краю барной стойки, туда, куда провел его Тоёкава. Закончив петь одну песню, гости тут же затянули следующую. Музыка гремела слишком громко, Уцуми сделал недовольную гримасу. Лицо у Тоёкавы стало извиняющимся.

— Извините. Может, тоже желаете попеть?

— Нет, спасибо, — отмахнулся от него Уцуми и сразу перешел к делу: — Вы Тоёкава-сан?

— Да, а что, собственно? — кивнул Тоёкава, быстро окинув Уцуми взглядом, на лице одновременно настороженность и любопытство.

Тоёкава, привыкший к разного рода посетителям, сначала с недоумением посмотрел на одетого в черный костюм с белой рубашкой Уцуми, но тут же чутье подсказало ему, что перед ним коп, и поведение его разом изменилось. Уцуми не раз приходилось с этим сталкиваться и раньше.

— Мы с вами раньше встречались? Зовут вас?..

Тоёкава сделал вид, что проверяет что-то на полке с бутылками. Он явно принял Уцуми не за обычного посетителя. Стоявшая, опустив голову, жена Тоёкавы оторвала взгляд от камамбера и посмотрела на Уцуми. Дамочка явно была с характером посильнее, чем у мужа, вмиг смекнул Уцуми.

— Нет, я здесь впервые. Я занимаюсь делом Юки по просьбе супругов Мориваки.

— Ах, так вы следователь? — приободрившись, поинтересовался Тоёкава.

— Недавно ушел с работы. Вот, подвязался волонтером.

— Кем? Волонтером?

Музыка перестала греметь, и в баре наступила тишина: казалось, все присутствующие навострили уши, прислушиваясь к их разговору. Гости, сидящие на диване, снова принялись за пиво. Воспользовавшись моментом, девица в голубом платье подошла к стойке забрать тарелку с камамбером.

— Ой, а мы тут как раз смотрели передачу, ну, по телевизору. Когда женщина эта из Отару позвонила. Так разволновались.

Жена подошла к Тоёкаве и встала рядом. Тот прошептал ей что-то на ухо, и женщина бросила на Уцуми удивленный взгляд. У женщины был нездоровый цвет лица, почти никакой косметики. Только глаза ярко подведены. Уцуми рассматривал эти маленькие раскосые глазки, обведенные черным, в которых застыло сострадание, — женщина, похоже, догадывалась, что с ним что-то не в порядке. Взгляд у нее был проницательным. Похоже, не из глупых, подумал Уцуми.

— Приятно познакомиться. Я супруга Тоёкавы, — поприветствовала она его.

Низкий, немного хрипловатый голос — как он и предполагал.

— Уцуми. — Он слегка кивнул в знак приветствия.

— Выходит, информация из Отару не подтвердилась. — Женщина взяла из рук мужа чашку чая и поставила перед Уцуми.

— Не подтвердилась. Если не возражаете, я хотел бы с вами поговорить про то, что произошло на Сикоцу.

— Да мы ведь ничего не знаем, — сказала женщина, закуривая и глядя на мужа, будто ища подтверждения своим словам. — Мы в то утро спали допоздна, пока не прибежал Мориваки-сан и не разбудил нас. Стал говорить, что дочка пропала и, мол, не знаем ли мы чего. Мы растерялись, переполошились все. Даже умыться не успели, как пришла полиция, сказали, что должны обыскать дом. С самого начала наш сын попал под подозрение. Мы были ужасно расстроены.

Слушая рассказ жены, Тоёкава достал из-под барной стойки стакан, наполнил его до самого края сётю и одним залпом отпил треть. Почувствовав, что Уцуми смотрит на него, стал оправдываться:

— Если пить понемножку, то тебя сразу раскусят. Тут особое мастерство нужно, чтобы вот так, одним залпом, как воду.

— И что, если раскусят? Не все ли равно?

— Ну что вы, что вы! Многие клиенты не любят, когда владелец бара сам выпивает.

Уцуми неопределенно кивнул. Ему хотелось быстрее услышать рассказ жены Тоёкавы.

— Оттуда ведь до Саппоро близко. Мы вообще-то не из тех, кто дачи покупает, купили, думали, будем приглашать в гости сотрудников, постоянных клиентов заведения, будем все вместе выпивать, приятно проводить время. В итоге с дачей этой мы здорово вляпались: кто-то говорил, нужно было покупать поближе к полю для гольфа, кто-то — хорошо бы, чтобы туда зимой можно было ездить. И когда мы уже решили продать ее, тут-то все и случилось. Мы всегда на О-бон туда ездили. В тот год планировали провести там недельку, с восьмого числа. Не нравилось нам там, с каждым годом все скучнее и скучнее становилось, а в тот год приехал Исияма-сан с семьей. Стало как-то пооживленней, как давно уже не было.

— А вы с Исиямой-сан виделись?

Жена Тоёкавы, умело скрывая свои подозрения, пыталась понять, что у Уцуми на уме.

— Это вы когда имеете в виду?

— Вы же ему посодействовали с работой. Я с ним несколько дней назад встретился на Сикоцу, он туда приезжал вместе с молодой девицей.

— А, ну тогда ладно, если встретились. Мы ему предложили работу в клубе, хостом, а его сразу эта девица и увела. Мы-то сначала просто думали, что он интеллигентный человек, не знали, какой он по характеру. Надо было за него покрепче держаться.

Уцуми, который ничего хорошего про Исияму не думал, нахмурился.

— Расскажи про дохлого пса. — Тоёкава легонько толкнул жену.

Тоёкава был, видимо, не особо красноречив: он только и делал, что кивал на протяжении всего рассказа жены.

— Точно. Мы нашли дохлого пса. Ужасно неприятно было.

— Нашли дохлого пса? — Рассматривая ненакрашенное лицо жены Тоёкавы, Уцуми размышлял о том, что уже слышал рассказ про собаку.

— Случилось это, кажется, на следующий после нашего приезда день. Сынок наш, Мотохико, сказал — в саду, мол, что-то воняет. Сад у нас выходит прямо на горы, не может же быть, чтобы в горах воняло. Пошли проверили, а там дохлый пес тухнет. Противно так, неприятно было ужасно.

— Ну, мы и попросили Мидзусиму-сан помочь, — сказал Тоёкава. — Они вдвоем с Идзуми-сан убрали труп, но все равно интересно, с чего это пес в таком месте подох. Умер бы где-нибудь у Идзуми-сан под носом. Там и убрать есть кому.

— Точно. Сначала подумали, что, может, кто насолить захотел, вот и подбросил к нам в сад, но уж больно далеко от дороги. Скорее всего, просто случайность, но все равно какой-то неприятный осадок остался.

Супруги дружно закивали.

— Из странностей — только это?

— Больше ничего такого не было, верно? — Жена встретилась взглядом с Тоёкавой.

Тоёкава помотал головой. Жена продолжала:

— Исчезновение девочки стало началом всех бед. Конечно, больше всех супругов Мориваки жалко. Идзуми-сан тоже жалко. Поселок-то совсем в упадок пришел. Идзуми-сан покончил жизнь самоубийством, Исияма-сан развелся. Все будто развалилось на части после того происшествия. Кто преступник, куда девочка подевалась — так и не узнали. Если бы не тот случай, то у всех бы все в жизни по-другому сложилось.

— Только мы, наверное, и живем в мире да согласии, — шутливым тоном добавил Тоёкава, но жена проигнорировала его реплику.

«Все развалилось на части. И жизнь Касуми, и жизнь Исиямы. Разве и со мной не то же самое?» — размышлял Уцуми.

— А где бы я мог с вашим сыном встретиться, чтобы поговорить?

— Мотохико? — Жена Тоёкавы пожала плечами. — Даже не знаю.

Не зря Уцуми почувствовал, что тут что-то не так, когда она пропустила мимо ушей слова мужа. Он бросил быстрый взгляд на Тоёкаву. Ему показалось, что тот будто пытается ему сказать «потом объясню». Наверняка на то были некие причины. Все трое замолчали, снова заиграло караоке. Как раз вовремя, подумал Уцуми, поблагодарил и поднялся с места. Достал деньги, чтобы заплатить за чай, но Тоёкава замахал рукой — не надо. Уцуми собрался было сказать, что он больше не полицейский, но ему не захотелось связываться, и он покинул бар. Тяжело пыхтя, вслед за ним выбежал Тоёкава. В коридоре, во флуоресцентном освещении, Тоёкава выглядел намного старше, чем внутри бара.

— Уцуми-сан, подождите!

Уцуми не стал заходить в приехавший лифт. Из лифта вывалила группа мужчин, по виду напоминающих туристов, с ожиданием на лицах. Тоёкава профессиональным взглядом проследил, в какое из заведений они направились, и снова посмотрел на Уцуми.

— Вы по поводу сына что-то хотите мне сказать?

— Ну да, его вот здесь в любое время можно застать. В смысле сына, Мотохико. На самом деле мы ему одно из наших заведений поручили, но ничего хорошего из этого не вышло. Мамка-то наша осерчала, вот он домой и не может вернуться.

Тоёкава бросил ему в руки маленький спичечный коробок. На нем было написано «Grand Blue». Уцуми посмотрел на адрес — не так уж и далеко.

— Тоёкава-сан! — окликнул Уцуми удаляющегося Тоёкаву; на шее у Тоёкавы была большая жировая складка, свисающая поверх края воротника.

— Я слушаю.

— Забыл спросить. Все думал узнать ваше впечатление. Жена-то ваша много говорила, а вы сами что думаете?

— О том происшествии?

— Да.

— Странные у вас вопросы. — Тоёкава развязал узел фартука, завязанный у него на животе, и стал, размышляя, завязывать его по новой. — Впечатление, говорите. Впечатление одним словом можно выразить: «зловещее». Мы иногда между собой об этом говорим — история-то жуткая. Мы сразу ту дачу продали, даже не стали смотреть на то, что цена упала. И все исключительно потому, что страшно было. Сами посудите, ведь если по времени посчитать, то получалось, что девочка исчезла где-то рядом с нашим домом или чуть пониже. Но это же невозможно. Сами-то мы спали, так что шума машины не могли услышать, да и видеть ничего не могли, но я думаю, что девочку где-то там поблизости убили и закопали, это точно. Я страсть как боюсь, вдруг труп у нас в саду закопали и однажды его там обнаружат. Так что после этого происшествия ноги нашей на этой даче не было. Я, правда, недавно туда съездил.

— А почему вы один туда поехали? — поинтересовался Уцуми.

— По правде сказать, — понизил голос Тоёкава, — никак из головы не шел этот пес дохлый. Я все думал, а вдруг под собакой девочку закопали.

— Вы что ж, выкопали пса, что ли?

Тоёкава смущенно зажал рот рукой.

— Да что вы! Испугался, вернулся домой.

Заведение было совсем не во вкусе Уцуми. В интерьере преобладали морские мотивы: стены и пол окрашены в темно-синий цвет, в двери круглое отверстие, наподобие иллюминатора. В стену были вмурованы аквариумы. В ярких коралловых чащах медленно скользили маленькие акулы и морские черепахи. Длинная барная стойка была сделана из блеклого, песочного цвета мрамора, напоминающего о камнях, что лежат на морском дне. На оформление хозяева явно не поскупились — таким было первое впечатление Уцуми. В баре не было ни души. У барной стойки, облокотившись на нее, одиноко стоял молодой парнишка. Вид у него был такой, будто он Урасима Таро, давно потерявший счет времени и не сумевший вернуться домой. Он переводил взгляд с аквариума на экран видеомонитора и обратно.

— Тоёкава-сан?

Мотохико Тоёкава лениво повернул к нему лицо. Худощавый, долговязый — в мать, с безвольными глазами, не похожими ни на материнские, ни на отцовские.

— Моя фамилия Уцуми. Я только что был в баре у вашего отца.

— Зачем?

Жесткие, будто свежевымытые, выгоревшие длинные волосы были аккуратно зачесаны назад и собраны резинкой в хвост.

— Я расследую исчезновение Юки Мориваки. Раньше работал в полиции, сейчас занимаюсь этим как волонтер, к полиции не имею отношения.

— А что, такие волонтеры бывают?

— Раз я занимаюсь расследованием бесплатно, то выходит, что я волонтер.

Мотохико без малейшего интереса кивнул. На барной стойке стоял стакан с виски, разбавленным водой. Лед в стакане почти растаял. На экране монитора плескалась морская вода. Вид у парня был рассеянный, он всматривался в экран с таким видом, будто хотел забраться внутрь.

— Расскажи, пожалуйста, как все тогда произошло.

— Ну ладно. Что бы такое рассказать? Я в то время был на третьем курсе института. Для меня это происшествие стало таким шоком, что я одно время ужасно страдал, не знал, как жить дальше. Все так и случилось, как я боялся. Когда окончил институт, поступил работать в банк «Синкин». Проработал там, но ничего из этого не вышло. И с этим заведением тоже, похоже, ничего не выходит. Пока еще с отцом об этом не говорил, но вообще-то я всерьез подумываю поехать на какие-нибудь южные острова. Не знаю, что из этого выйдет, но думал, что можно там жить, подрабатывая инструктором по дайвингу.

— На южные острова?

Уцуми вспомнил, что сам несколько дней назад думал, как бы ему хотелось оказаться на каком-нибудь южном острове, ощутить прикосновение горячего ветра.

— Ага. На архипелаге Керама есть остров Дзамами. Я там один раз был. Море там красивое, вода абсолютно прозрачная. Когда ночью с аквалангом погружаешься, через толщу воды видишь луну. Над головой рябь такая серебристая. Так здорово. Думаешь, вот если бы человек мог жить в море, как рыба.

— Вот ты сказал, что для тебя это было шоком. Это потому, что полиция тебя стала подозревать?

Вопрос прервал мечтания Мотохико, и он с рассеянным видом посмотрел на Уцуми.

— И это тоже отчасти. Но больше всего меня поразило, что девочка в то утро вот так взяла и ни с того ни с сего исчезла. Я ее за день до этого, утром, встретил у нашего дома. Милая такая. И вот эта девочка неожиданно исчезла. Разве не удивительно? Будто в другое измерение исчезла — ничего другого на ум не приходит. Я с тех пор стал думать, что в этом мире существуют вещи, которые невозможно объяснить с логической точки зрения, или правильней сказать так — вещи, которые нельзя постичь. Если меня спросят, верю ли я в бога, то я скажу: да. Потому что Юка так загадочно исчезла.

— То есть ты не считаешь происшедшее преступлением?

Уцуми уставился на желтую рыбу, невозмутимо плавающую в аквариуме.

— Так ведь никак не получается разгадать эту загадку, если размышлять логически. Посмотрите на наших соседей, на меня, на мою семью — среди нас преступника нет. А чужих, говорят, никто не видел. Следов никаких не нашли. Разве не странно? В таких случаях остается только к помощи медиумов прибегнуть.

— А неизлечимую болезнь медиум может вылечить?

— Конечно, — серьезно ответил Мотохико, глядя на Уцуми, стоящего рядом, но будто не видя его. Похоже, живые люди этого парня не интересовали.

— Возвращаясь к тому дню, когда Юка пропала, ты сам-то ничего подозрительного не заметил?

— Ничего. — Мотохико впервые посмотрел Уцуми глаза в глаза, и на мгновение тот увидел на его лице испуг. Возможно, парень заметил подступившую вплотную к Уцуми тень смерти.

— Твоя комната находится на втором этаже, с краю. Оттуда ведь не только дорога, но и парковка, должно быть, видна. Если ты что-то заметил в тот день, пожалуйста, расскажи.

— Ничего я не видел. Если бы видел, то сказал бы. Я видел только дохлого пса.

Опять этот пес! Уцуми покрутил головой, разминая уставшую шею. Мотохико, видимо задумавшись, облокотился на стойку обеими руками и уткнулся в них подбородком. Взгляд Уцуми задержался на его тонких руках, торчащих из выцветшей футболки. На запястье был шрам. Мотохико, будто рак-отшельник, пытался укрыться от окружающего мира в раковине своих ладоней.

— Это что у тебя за шрам? Неудачная попытка самоубийства?

— А, это? — Даже не пытаясь прикрыть шрам, Мотохико как ни в чем не бывало опустил взгляд. — Ага.

— Почему?

— Скажем так, хотел убить себя от отвращения к жизни. Мне как-то после того случая с Юкой все опротивело. Мать доставала, отец какой-то жалкий. Стало мне вдруг страшно, решил, что это Господь Бог наказал нас всех. Достало все. Я в своей комнате вены перерезал, а тут мать, как назло, случайно раньше вернулась, ну, такой шум поднялся. С тех пор родители прям трясутся надо мной. Я и с этим баром все завалил, а они ни слова не говорят.

— А что с твоими родителями было после того случая?

Мотохико уставился на монитор. На экране, развевая крылья, скользил скат.

— Да ничего особенного, просто все изменились. Всех Господь покарал.

— Как изменились?

— Мать стала верить только деньгам. Ее Господь алчностью наказал. Только и твердит: деньги, деньги. Вот родители говорят, что собирались ту дачу продавать, так это все вранье. Они решили быстренько подсуетиться и продать только после того, как Юка исчезла. Все спешили, не дай бог, цена на землю упадет. Только о деньгах и думали. То есть продали потому, что боялись понести убытки. И это несмотря на то, что такой печальный и удивительный случай произошел. Только о себе и думали. Противно! Отец после того случая женщину завел. Такая скромная, простая тетка, в муниципалитете служит. Смех, да и только. Это его Господь похотью наказал. Точно вам говорю. Но по мне, так эта тетка получше моей матери будет. Им бы пожениться, чтобы с этой женщиной жить, но тут мать уперлась, не дала развод. Все из вредности. Отец тоже, если бы от матери ушел, ему жить было бы не на что, вот и не может развестись.

— А у тебя какие изменения?

— Я с девушкой, с которой до этого случая встречался, расстался. Ее Юка звали. Случайное совпадение. Стал думать, что если продолжать встречаться с девушкой по имени Юка, то может что-то плохое случиться. И как-то любовь сошла на нет, ну и расстались. Даже не знаю, как такую кару назвать. Кара дурака?

— Может, и так.

Уцуми подустал качать головой и поддакивать.

— Если я так и дальше буду жить, то стану как отец. А с другой стороны, если податься во внешний мир, то прокормить себя не смогу, да и духу не хватает решиться. Так все это задолбало.

Уцуми огляделся по сторонам. Хотя в оформление заведения явно вбухали немалые деньги, было заметно, что убираются здесь не тщательно — в углах скопилась пыль. Посетители, похоже, тоже это место не жаловали.

— А по мне, так ты даже очень ничего устроился, жить можно, — с явным сарказмом заметил Уцуми.

— Мне такая жизнь опротивела, вот и решил покончить с собой, — поникшим голосом произнес Мотохико.

— Ну, порезав вены, умереть, пожалуй, тяжело, — стал насмехаться Уцуми.

Взгляд Мотохико снова приклеился к монитору. Он, видимо, не расслышал, что сказал Уцуми.

— Отец сказал, что мать тебя домой не пускает.

— Ага. — Мотохико осушил стакан с виски, последний кусок льда в котором давно уже растаял. — Разозлилась, что я и здесь все завалил.

— И уволить она тебя не может, так ведь?

Мотохико невидящим взглядом посмотрел на продолжающего дерзить Уцуми.

— Ну, типа того. У нее один бизнес в голове. Заправляет тут всем. Прям как царица какая.

Уцуми посмотрел на маленькую морскую черепаху, бредущую по коралловому лесу. Морда и панцирь у нее были испещрены мелкими царапинами — видимо, поранилась, когда ее вылавливали.

— И отец и мать настоящие мещане. Тошно аж.

— Что с того, что мещане. У тебя, собственно, какие претензии?

— Противно мне.

Уцуми засмеялся. Что этот сопляк несет — курам на смех.

— А то, что Юка исчезла, тоже Божья кара, считаешь? Что-то уж больно твой Бог жесток.

— А я в Бога верю. — Мотохико щелчком оттолкнул пустой стакан. — В море когда ныряешь, то все вокруг тебя живое, прямо удивительно. Кажется, что неживого ничего и нет там. Жизнь повсюду кипит, аж дух захватывает. Смотришь вокруг и понимаешь, что мир этот был создан Богом. Просто поразительно. Все вокруг живое, очень круто. И эти живые существа не способны ни на что плохое. Поэтому-то я и хочу туда уехать и стать одним из них. И эти морские существа, они тебя никогда не предадут и не обидят.

— Ну да, рыба уж точно не расстанется с девушкой только из-за ее имени, — с издевкой в голосе поддакнул Уцуми.

Лицо Мотохико исказилось.

— Дурак был. Потому-то, наверное, и решил свести счеты с жизнью.

— Ты сначала умри по-настоящему, а потом уж говори.

— Если бы умер, то не смог бы ничего сказать, — обиженно надулся Мотохико.

— Это верно. Хорошо, когда твой мир переполнен жизнью, а что делать тому, кто идет навстречу смерти?

Мотохико, не встречаясь глазами с Уцуми, тихо произнес:

— Мне до этого нет дела. Пусть этот человек сам за себя думает.

— Согласен.

Уцуми поднял взгляд и увидел, что глупая физиономия исцарапанной черепахи уставилась на него через стекло аквариума.

Направление ветра сменилось. Неожиданно до них донеслись звуки праздника: где-то вдалеке из дребезжащих динамиков вырывалась музыка и дробь барабанов.

— O-бон празднуют. Может, сходим?

Касуми отложила вечерний выпуск газеты. Вернувшийся после посещения заведений Тоёкавы абсолютно обессиленным, Уцуми лежал на татами, Касуми накрыла его махровым покрывалом.

— Далеко.

Касуми не слушала.

— А я хочу пойти. У меня на родине летние праздники проводили на школьном дворе. Оттуда было видно море. В конце всегда были фейерверки, так было здорово.

— Ну ладно, пойдем, — неохотно согласился Уцуми.

— Вы нормально? Сможете пойти?

Касуми сделала вид, что беспокоится за него, но глаза у нее заблестели, как у ребенка. Вдвоем они вышли из дома. Дело близилось к вечеру, похолодало, и прохожие были одеты в одежду с длинным рукавом, кое-кто шел с накинутым на плечи джемпером.

Температуры у него не было. Время от времени Уцуми медленно накрывала боль, как змея, копошащаяся в темном подвале его живота. Сегодня утром ему показалось, что боль отступила, поэтому-то он и отправился на встречу с Тоёкавой, и боль снова вернулась. Стоило ему утомиться, как змея вновь просыпалась. Причем приступы становились все чаще и болезненней. Когда Уцуми чувствовал, что вот-вот нахлынет боль, он с силой прижимал руку к солнечному сплетению. Нужно было успеть схватить змею до того, как она начинала двигаться. Это постепенно становилось его навязчивой идеей. Боль была тяжелой, невыносимой. Касуми легкой походкой шла за ним с таким видом, будто не догадывалась о его состоянии. Музыка детского танца Бон-одори, громыхавшая из динамиков, вдруг резко замолкла.

— Неужели закончилось? — забеспокоилась Касуми и мелкими шажками засеменила вперед.

Уцуми посмотрел на наручные часы. Было уже начало десятого.

— Думаю, что да.

— Ой, как жалко.

Они увидели площадь, где проходило празднование. На ней стояли деревянные подмостки, метров в пять, с натянутым красно-белым занавесом, повсюду висели розовые и белые бумажные фонарики с написанными на них названиями магазинчиков. Площадь уже начали убирать. Молодые продавцы «тэкия», торгующие всякой снедью и праздничными безделушками, выстроившись вдоль обочины дороги, выбрасывали остатки льда, переливали в большие полиэтиленовые пакеты воду с плавающими в ней золотыми рыбками. Пожилые районные активисты выпивали, вытащив на улицу столы; неподалеку тусовались подростки, с надеждой поглядывая на темные углы площади, ожидая продолжения вечеринки.

— И правда закончилось, — разочарованно произнесла Касуми.

— В Токио О-бон так же проходит?

— Праздники везде одинаковые. — Касуми огляделась по сторонам и показала на группу подростков. — Мы, когда все заканчивалось, гурьбой шли на берег, запускали там фейерверки. Всё не хотели расходиться, прям как эти ребятишки. Все было взбудоражены, нам тогда казалось, что это единственный вечер, когда разрешено гулять допоздна. Девочки обычно ждали приглашения от мальчишек.

— А я на таких праздниках всегда думал: вот легкая нажива для «тэкия».

Касуми порывалась еще что-то сказать, но каждый раз закусывала губу. Уцуми, делая вид, что наблюдает за тем, как безвольно падают на землю отвязанные бумажные фонарики, ждал, когда Касуми заговорит, но она так и не произнесла ни слова. Они пошли обратно той же дорогой, что и пришли. Беззвездное, пасмурное ночное небо было подсвечено красным заревом — вдалеке располагался квартал развлечений. Касуми шагала, засунув руки в карманы джинсов, ссутулившись, будто была чем-то недовольна.

— Слушайте, я тут подумала, — обернулась Касуми.

— О чем?

Уцуми глубоко вздохнул, стараясь сдержать опять зашевелившуюся в животе змею. Боль не уходила. На лице выступил липкий пот. Но Уцуми, стараясь не подавать виду, что ему плохо, ждал, когда Касуми заговорит.

— Я подумала, не вернуться ли мне обратно на родину. Уцуми-сан, поедете со мной?

Видимо, она заметила, что ему плохо, лицо у нее стало испуганным.

— Вам нехорошо?

— Да нет, ничего страшного. Давайте поедем, пока я еще могу сам передвигаться.

Уцуми отрешенным взглядом посмотрел на Касуми. По ее лицу пробежала тень.

В тот вечер от Касуми, пришедшей к нему в постель, пахло его мылом и его зубной пастой. Уцуми больше не отталкивал ее, когда она приходила, а ложился на бок и подкладывал ей под голову свою руку Мышцы совсем исчезли, и кости начинали болеть под ее тяжестью. Догадываясь об этом, Касуми часто убирала его руку из-под своей головы.

— Странно. Как только решила, что вернусь домой, стало разное припоминаться. Будто прорвалась дамба, державшая воспоминания внутри. Удивительно, как много я позабыла.

— То, что было раньше? В детстве? — спросил Уцуми, вспомнив, с каким пылом Касуми настаивала на том, чтобы пойти посмотреть Бон-одори.

— И это тоже. Но странным мне показалось другое. Я думала про Идзуми-сан.

Касуми нежно дотронулась до его шрама.

— Что думала?

— Когда я ездила в Идзумикё в тот год, что он покончил с собой, Идзуми-сан сказал одну странную вещь. Его слова сильно меня тогда задели, а я вот совсем об этом забыла.

Уцуми вспомнил о своем сне наяву, и ему внезапно стало любопытно, не совпадет ли его сон с рассказом Касуми. Невольно он оглянулся и через плечо посмотрел ей в лицо. В полумраке была видна только белая округлая щека.

— Идзуми-сан так сказал: «Мориваки-сан, вам когда-нибудь приходилось видеть дьявола? Дьявол, он же человеческое обличье принимает». Сам сидел у окна на своем черном кожаном стуле. Супруга его заваривала нам на кухне холодный чай. Мидзусимы не было. Я забеспокоилась, думала, он имеет в виду или жену, или Мидзусиму. Но скорее всего, я ошиблась, он же сказал об этом в ее присутствии. Потом меня стали мучить сомнения, что же он хотел этим сказать. Я уверена была, что он знал про наши с Исиямой отношения. Но похоже, он не меня имел в виду. Было такое ощущение, будто он вспомнил о чем-то, и это замечание вырвалось у него само собой.

— Интересно, что бы это могло значить?

Пальцы Касуми перебрались на его спину, стали продвигаться по выпирающим позвонкам вниз, один позвонок, другой позвонок, пока не добрались до самого копчика. От ее мягких пощипываний Уцуми стало щекотно, и он слегка пошевелился.

— В то время как раз говорили, что Идзуми-сан переживает из-за всех этих проблем с поселком. Я слышала, что ему сильно докучали особо назойливые кредиторы. Вот я и решила, что он об этом говорит. Потому-то, наверное, и забыла.

— Хочешь сказать, что Идзуми-сан что-то видел?

— Возможно.

— А ты почему не стала уточнять?

— Идзуми-сан говорил только то, что считал необходимым, лишнего никогда не болтал. Как-то неудобно было переспрашивать.

Уцуми чувствовал своей жалкой костлявой спиной прижавшиеся к нему крупные груди Касуми. Жизнь. Это перестало вызывать у него отвращение, перестало раздражать его. Наоборот, сейчас это стало утешать умирающего Уцуми. Он крепко сжал руку Касуми, гладящую его грудь.

— Поехали скорей.

Глава 8

Против течения

1

Как только они приняли решение ехать на родину Касуми, все складывалось так, будто что-то пыталось помешать их поездке. На следующий день у Уцуми подскочила температура. Лекарства стали подводить его. Он отчаянно сражался с острой болью, накрывающей его время от времени, и со слабостью, но ничего не мог с ними поделать. Видимо, наступил тот момент, когда жаропонижающие и болеутоляющие средства перестали действовать. Неужели в последние дни человек вынужден только страдать? Да не может этого быть! — упрямилась Касуми, и упрямство только подстегивало ее рвение. Она купила лед и разложила его в пластиковые пакетики. Оборачивая пакетики полотенцем, Касуми неутомимо пыталась сбить жар, прикладывая лед ко лбу и к подмышкам Уцуми. Иногда Уцуми начинал стонать от боли, и тогда Касуми прикладывала свою теплую ладонь к его животу. Боль немного утихала, и Уцуми прижимал своей высохшей рукой руку Касуми, чтобы та не могла ее убрать.

— Одно только пообещай мне. — Он смотрел на Касуми своим воспаленным взглядом.

— Что?

— Не пытайся спровадить меня поскорее.

— Даже если будет так сильно болеть?

Он несколько раз кивнул и положил ей, стоящей рядом с его кроватью на коленях, руку на голову.

— Буду терпеть.

— Почему?

— Хочу умереть, когда придет мое время.

— Понятно, — ответила Касуми.

Она не совсем ясно представляла себе, как это — «умереть, когда придет время». Она лишь осознавала: может так случиться, что однажды утром тело Уцуми, спящего рядом с ней, будет холодным. А для Уцуми, подумала она, естественная смерть означает, что она все это время будет с ним рядом. Каждый вечер Уцуми хотел лежать с ней в постели, хотел слушать ее рассказы. Он больше не принимал снотворного. Сказал, что хочет видеть сны. Разговоры про исчезновение Юки исчерпались, и она стала рассказывать ему про свою жизнь в Токио, про брак с Митихиро, даже про то, как развивался ее роман с Исиямой. В конце концов она добралась до своего детства.

— Не думаю, что я была милым ребенком. Я всегда делала только то, что мне нравилось. Более того, я терпеть не могла, когда мне нравилось то же, что и другим. Думаю, что посторонние считали меня своенравным ребенком. Как-то в младших классах мы пошли на пешую экскурсию в горы. Кроме классной руководительницы с нами был еще учитель-практикант. Точно помню, что он был из саппоровского университета, а родом из Аса-хикавы. Еще студент, одевался стильно и вообще был просто отличным парнем. Все его очень любили. Мне он тоже нравился. Когда по дороге что-то случалось, он доставал швейцарский армейский нож: пользовался им и чтобы срезать гроздь дикого винограда, и чтобы выкопать червяка для показа ученикам. Красный нож этот тоже был для всех заветной мечтой. Мы уже закончили обедать, когда неожиданно пошел дождь. Учитель все тем же ножом срезал большой лист белокопытника и сказал: «Давайте это будет нашим зонтом». Все ужасно обрадовались. Он срезал каждому по листу, и все с гордым видом держали их над головой, будто зонты. Мне он сорвал самый большой лист, но я достала складной зонт, принесенный из дома, и раскрыла его. Красивый голубой зонт.

— Зачем ты это сделала?

— Подумала, что это как-то по-дурацки — накрываться листом вместо зонта. Парень, похоже, почувствовал себя неловко и после этого случая смотрел на меня как на вздорную девчонку. Видимо, решил, что я шуток не понимаю, что реагирую не как нормальные дети должны реагировать. А я ведь думала, что мой голубой зонт действительно лучше.

— Да он просто выпендривался с этим своим ножом.

— Точно, этот учитель-стажер был точь-в-точь как ты!

Пальцы-косточки робко гладили ее округлую грудь. Гладили впервые. Касуми прижала его руку к своей груди. Пальцы были худыми, но в них чувствовалась сила. Он сжал ее грудь так сильно, что Касуми невольно вскрикнула от боли. Видимо, мысль о том, что скоро он уже не будет жить, была ему невыносима. Настаивая, что сможет стерпеть боль физическую, он вряд ли смирился с болью душевной. Касуми лежала молча. Постепенно его крепкая хватка ослабла.

— Спи.

— Не хочу.

— Почему? Заснешь — будет легче.

— Времени на твои рассказы мало осталось.

— Не волнуйся, времени еще много.

Обычно Уцуми с усмешкой отвечал: «Да неужели?» — но в тот вечер он просто послушно закрыл глаза. Вскоре Касуми услышала его сонное дыхание. Через некоторое время после того, как он уснул, зазвонил телефон. Касуми вскочила с постели и бросилась в гостиную — беспокоилась, что звонок может разбудить спящего Уцуми. Это напомнило ей то время, когда телефонный звонок раздавался, как назло, в тот самый момент, когда ей наконец удавалось укачать совсем еще маленьких Юку и Рису. Кто бы это мог быть, недоумевала Касуми, поднимая трубку. В квартире Уцуми телефон звонил редко. Обычно звонили либо Кумико, чтобы узнать о самочувствии мужа, либо его старшая сестра из Кусиро, либо его мать, жившая вместе с дочерью. Ей нравилось, что у него не было ни близких друзей, ни коллег, ни привязанностей.

— Алло, квартира господина Уцуми.

На другой стороне провода раздался удивленный голос:

— Это я.

Звонил Митихиро. Услышав после долгого перерыва голос мужа, Касуми не знала, что сказать.

— Это ты, Касуми?

— Да, я. Давно не созванивались.

— Как дела? Я за тебя беспокоился, где ты, что да как.

С тех пор как она объявила ему, что уходит, прошел уже месяц.

— Я в Саппоро. Уцуми-сан разрешил пожить пока у него.

— Вот оно что. Как там с Юкой? Уцуми-сан не звонит, я уже стал беспокоиться, не случилось ли чего.

— Новостей никаких нет, продолжаем искать.

— Может, вернешься? — робко спросил Митихиро.

Касуми пропустила его слова мимо ушей.

— Как там Риса? В школу ходит?

— Да, все нормально. Этим летом здесь зараза какая-то появилась, контагиозный моллюск называется. Риса тоже в бассейне подхватила.

Митихиро сказал ей, в какую больницу он водит Рису на лечение. Там работал дерматолог, к которому она сама всегда водила детей. Касуми вспомнила о своей жизни в Токио.

— Это хороший врач. Вот как, заболела, значит. Бедняжка.

— Исияма после развода на связь с семьей, похоже, не выходит. Мне даже подумать страшно, что такое может произойти и с нами, — с трудом заговорил Митихиро. — Может, дадим друг другу еще один шанс?

— Спасибо. Я подумаю.

— То есть с тобой можно будет связываться по этому телефону? А чем ты там, кстати, занимаешься?

Похоже, у Митихиро, ничего не знающего о болезни Уцуми, закрались новые подозрения. Касуми решила ничего не объяснять — вряд ли кто-то сможет понять, что происходит между ней и Уцуми.

— Да так, всем понемножку. Рисе привет от меня передай.

Уловив в голосе Митихиро, которому явно еще хотелось поговорить, сентиментальные нотки, Касуми повесила трубку. Их все еще связывали узы, которые она пыталась порвать. Голос мужа, услышанный после долгого перерыва, разбередил ей душу. И не потому, что она тосковала по дому, а совсем наоборот. В тот самый момент, когда она уже подумала, что «взлет» прошел удачно и теперь ей надо найти место, где «приземлиться», ей предложили попробовать еще раз начать все сначала. Касуми выдернула телефонный провод из розетки. Теперь уже никто не сможет им позвонить. Крадучись, она вернулась в спальню. Уцуми лежал в темноте с открытыми глазами.

— Кто звонил?

— Митихиро.

Уцуми ничего не сказал, рассматривая свои костлявые пальцы. Те самые, что совсем недавно трогали грудь Касуми. В его взгляде сквозила сила.

— Немного вздремнул и чувствую себя получше.

— Это хорошо.

— Если завтра температуры не будет, отправимся в путь, — торопливо предложил Уцуми, будто беспокоясь, что Митихиро может пуститься за Касуми вдогонку.

— Может, стоит еще немного передохнуть, а потом поедем?

— Нет, времени мало.

Касуми смотрела в окно бегущей по шоссе машины. Сегодня утром Уцуми почувствовал себя настолько хорошо, что трудно было поверить, будто всю последнюю неделю у него была высокая температура. Скорее всего, это было их последним путешествием вдвоем. Уцуми, видимо, тоже понимал это. На лице его была странная смесь напряжения и спокойствия.

Все стремительно теряет силы, увядает, размышляла Касуми, глядя на открывающиеся ее взору поля, леса и пригорки. Налитые силой летние травы начинали желтеть, листья на деревьях поблекли. Даже еще цветущие розовым цветом космеи начинали опускать свои головки. Бескрайние поля мискантуса сменились горами, поросшими черными, засохшими деревьями. Все это — и поля, и горы — скоро будет скрыто под покровом снега. Касуми был до боли знаком этот пейзаж. Она открыла окно и вдохнула прохладный воздух. В горле запершило от такого знакомого запаха суровой северной природы, и ей показалось, что еще чуть-чуть, и она захлебнется. Этот запах напоминал ей о морских волнах и ветре, гуляющем по бескрайним полям.

Она приехала на Хоккайдо всего лишь месяц назад, но жизнь в Токио, полная суеты и забот, муж и дочь — все это казалось ей чем-то далеким, происшедшим с ней в другой жизни. Она даже стала забывать, что приехала сюда искать Юку. Единственным существом, которое отражало неопровержимый факт течения времени, стал для нее Уцуми. Касуми посмотрела на него, держащего руки на руле. Черты лица с момента их первой встречи еще больше заострились, и лишь острый, как у дикого зверя, взгляд, остался прежним, только стал еще более пронзительным и сильным. Ей часто казалось, что этот взгляд, устремленный вдаль, наталкивается там, вдали, на какую-то преграду. Словно часы из плоти и крови, постепенно взрослеющие дети и увядающие больные, идущие навстречу смерти, отражают невидимый человеческому глазу ход времени. Заметив, что Касуми смотрит на него, Уцуми не попытался уклониться от ее взгляда, а безропотно принял его. Вернее, ей показалось, что ее взгляд, как рентгеновский луч, прошел сквозь него. Она почувствовала грусть.

— О чем-то задумалась? — Уцуми быстро на нее покосился.

— Да нет, — покачала головой Касуми.

«Только голос, видимо, не подвержен увяданию». Она про себя попыталась сравнить низкий, с гнусавинкой, голос Уцуми, каким она услышала его в их первую встречу, и нынешний. Уцуми, должно быть, знал, что ее беспокоят происходящие с ним изменения. В этот миг ей показалось, что чувства между ними стали глубже и прочнее, но одновременно она ощутила, что Уцуми уходит куда-то далеко, уходит один. Сколько еще месяцев суждено ему прожить? Или сколько дней? Время было невозможно остановить. Она чувствовала, что надо поторапливаться. Для чего-то же она встретила Уцуми. Эта мысль не давала ей покоя.

— Сколько еще примерно ехать? — спросил Уцуми, остановившись на светофоре.

До устья реки Исикари было уже рукой подать. Под большим мостом то ли текла, то ли стояла огромная масса воды землистого цвета. Касуми попыталась воспроизвести в памяти автобусное расписание, то самое, из ее детства. Касуми молчала, и Уцуми сам ответил на свой вопрос:

— Часа два, наверное.

— Может, стоило в Саппоро поехать?

— В смысле?

— В смысле — не в Токио.

Если бы она сбежала из дома в Саппоро, то Юка бы не исчезла. Если бы она тогда позвонила Фуруути, то судьба ее сложилась бы совсем иначе. Но все в жизни состоит из цепочки неожиданностей. Касуми опять охватило это гнетущее, ненавистное ей ощущение близкой воды, и она вжалась всем телом в сиденье, но тут же снова подалась вперед. А что, если в маленькой деревушке на берегу подрастает ее девочка? Она никак не могла отделаться от этого образа. Касуми закрыла глаза, стараясь притушить вскипевшие было в ее душе надежду и беспокойство.

Я сама придумала это имя — Касуми. Сама решила, что если родится дочь, то назову ее Касуми — «легкая дымка, туман». Мне всегда нравилось это слово — «Касуми». Произнесешь его, и в голове всплывает образ мягкого облачка, какое можно увидеть только ранней весной, и на душе становится легко и свободно. Между прочим, настоящей легкой дымки я никогда не видела. Весной в этих краях холодно, лежит снег; один унылый тусклый день сменяется другим таким же унылым, и лишь иногда выглядывает солнце. Погода здесь изменчива. На смену весне стремительно приходит лето. Я часто думаю, как бы мне хотелось хоть раз в жизни полюбоваться пейзажем, подернутым легкой весенней дымкой.

Я выросла в шахтерском городке, в горах, в пятидесяти километрах от деревеньки, где живу сейчас. Мать умерла рано, меня воспитывала старшая сестра. Сейчас она живет в Румое. Отец мой, шахтер, постоянно твердил, что я должна жить поближе к морю, потому что там воздух лучше. Возможно, он ненавидел свою работу — жить в окружении гор, да еще лезть внутрь этих самых гор. Слова его крепко засели у меня в душе. Женихом моим стал потомственный рыбак из деревушки на берегу моря. Сразу после свадьбы он бросил рыбачить и открыл маленькую забегаловку на берегу — «Кирайсо».

В детстве с Касуми хлопот было мало. Я собиралась холить и лелеять свою единственную дочь, но Касуми часто оставалась без присмотра, пока я занималась делами забегаловки. Когда она оказывалась вне поля моего зрения, от тревоги сердце мое начинало учащенно биться. Вдруг ее унесет волной в море, что тогда делать? А вдруг попадет под машину на трассе? А что, если кто-то из проезжающих мимо увезет ее, просто поддавшись внезапному соблазну? Касуми же всегда тихонечко играла где-то рядом с домом. Она развлекалась, собирая на пляже хрупкие камешки песчаника, и, красиво раскладывая их, строила из них домики, бегала наперегонки с бродячими собаками, рисовала картинки на мокром песке щепками, принесенными морем.

— Касуми, ты что делаешь? — крикнешь ей, и она радостно бежит к тебе.

За ней бежит увязавшийся следом пес, но отстает на полпути — ко мне собаки боялись приближаться. Они любили только Касуми.

Возможно, что и сама Касуми доверяла только собакам. Порой ей, еще ребенку, было трудно угодить. Если же спросить меня, на чем конкретно я обжигалась, то, пожалуй, ничего такого и не было. Был у нее один пунктик — она любила все внимательно изучать и, если ей что-то не нравилось, никогда не шла на компромиссы. И дело было не в том, что она была какой-то уж очень осторожной. В своих решениях она скорее была дерзкой, чем осмотрительной. Если что-то считала правильным, то была даже чересчур послушной. Но муж считал, что Касуми слишком упряма для ребенка, его раздражало, что она порой поступала не так, как хотелось бы ему.

Иногда к нам в закусочную заезжали сезонные рабочие. Большинство из них работали на лесоповалах и стройках. Совсем редко заглядывали те, кто занимался морским промыслом, они приезжали из Тэсио и Хаборо. Они ехали по трассе, идущей вдоль берега, видели нашу закусочную и, видимо скучая по человеческому общению, останавливались у нас перекусить. Я знала, что все эти мужчины готовы были баловать любого маленького ребенка. Тоска по дому и усталость от дорожных треволнений заставляли их любить чужих детей, и все они как один не могли скрыть радости при виде детского личика. Маленькая Касуми тоже была всеобщей любимицей. Мужчины сажали ее к себе на колени, приговаривая: «Ой, какая лапочка!», «Ну до чего же нежные!» — прижимались к ее щечкам. Муж радовался: она прямо наша девочка-завлекалочка, — а мне все это было не по душе. Я понимала, что не все из посетителей относились к ней как к родному ребенку, были и такие, что просто обнимали и тискали ее, как маленькую собачонку. Я каждый раз выговаривала за это мужу, но тот был человеком слабохарактерным и не мог перечить гостям.

Однажды Касуми заставила нас здорово поволноваться: ее куда-то увел мужчина средних лет, приехавший на строительство дамбы. Касуми тогда было пять лет. Был конец июня. Стояли погожие, ясные дни. Мужчина появился в нашем заведении днем, хорошенько подналег на выпивку, а когда стало смеркаться, расплатился и ушел. Я заметила пропажу спустя какое-то время. На улице стемнело, а Касуми все не шла домой. Я так некстати чувствовала себя в тот день очень плохо. У меня обострилась моя хроническая болезнь, синдром Меньера: с утра у меня кружилась голова, и я с трудом держалась на ногах. С заказами посетителей я еще кое-как управлялась, но следить за Касуми уже не получалось. Муж злился, что ему приходится за меня подогревать сакэ. Я несколько раз просила мужа сходить посмотреть, как там Касуми, он ни разу не ответил. Такого капризного, совсем по-детски, человека, как мой муж, еще надо поискать. Я жила, постоянно раскаиваясь, что вышла за него замуж, а то, что случилось в тот день, до сих пор простить ему не могу. Я знаю, что когда Касуми подросла, она стала презирать меня за то, что я не ушла от ее отца. Через два дня Касуми живой и невредимой доставили в полицию. Хозяин гостиницы в Асахикаве заподозрил, что у постояльца чужой ребенок, и доложил куда следует. Мы с мужем закрыли заведение и поехали ее забирать. В полицейском участке мы увидели Касуми: она сидела на стуле, уставившись на леденцы, лежащие перед ней на столе, — видимо, кто-то угостил.

На дочери было платьице кричащего розового цвета, напоминающее наряд куклы Пэко-тян, символ большой сети кондитерских, где продают европейские сласти, на голове того же розового цвета огромный бант. Говорят, что, принарядив ее, мужчина расхаживал с ней повсюду, называя своей дочкой.

— Касуми! — бросилась я к дочери и прижала ее к себе; она, вздрогнув, посмотрела на меня. — Прости меня, доченька! Испугалась, наверное.

— Не-а, — покачала головой Касуми, лицо у нее было напряжено.

— Не испугалась? — изумился муж; Касуми утвердительно кивнула.

— Что это за дрянь! — Я сорвала с ее головы бант, и она, видимо наконец расслабившись, стала как-то обмякать, почти теряя сознание.

Я бросила бант на пол и стала топтать его. Касуми с отсутствующим видом наблюдала за мной. Мы переодели ее в одежду, которую привезли с собой. Касуми наконец дала волю эмоциям: из глаз ее хлынули слезы.

— Зачем ты пошла с дядей?

От неожиданности Касуми стала икать. Ну что можно было спрашивать с пятилетнего ребенка? Я поспешила взять свои слова обратно.

— Ладно, не будем об этом. Извини. Мама сама виновата, была занята, не усмотрела.

Касуми категорически отвергла и этот вариант.

— Не так все было. Это дядя спросил, не хочу ли я прокатиться на автобусе.

— Можно подумать, что поездка на автобусе для тебя такая редкость! — вставил муж. — Постоянно же ездишь.

— Но дядя еще сказал, что там, куда мы поедем, живут мои настоящие папа и мама, — серьезно объяснила Касуми.

— Не понимаю. А что, разве мы не твои настоящие папа и мама?

Я несколько раз тряхнула Касуми за плечи, но она продолжала смотреть куда-то в сторону. Даже когда я насильно заставила ее посмотреть на меня, глаза дочери, подернутые пеленой, смотрели будто сквозь меня. Полицейский сказал, чтобы мы не обращали внимания. «Не думайте, что ребенок чем-то недоволен, просто маленькие дети легко поддаются внушению». Но меня слова дочери потрясли до глубины души. Для мужа это происшествие, похоже, тоже не прошло бесследно. Со временем мне стало казаться, что он стал с ней суровее обычного.

Касуми похитили всего на два дня, но ее исчезновение породило много слухов. И в слухах этих было, видимо, немало преувеличений. Но до меня они не доходили, может, именно потому, что были слишком ужасны. Возможно, мой муж и пытался защитить доброе имя нашей дочери, но мне об этом ничего не известно. У мужа была своя компания, и я, будучи не из этих мест, не была в нее вхожа. Честно говоря, я не особенно переживала по поводу Касуми. Что бы там ни было — да что может запомнить пятилетний ребенок. Я смотрела в будущее с оптимизмом, веря, что она перерастет эти воспоминания. Пожалуй, я недооценивала, что значит стать жертвой сплетников.

Возможно, из-за случившегося Касуми стала немного странным ребенком. Вокруг нее будто царила какая-то другая атмосфера. Если все мерзли, то у нее щеки горели ярким румянцем, когда все смеялись, она отворачивалась с видом «не понимаю, что здесь смешного». Мне казалось, ее забавляло, что люди сторонились ее, она и сама будто специально выбирала для прогулок обочину дороги. Люди часто тыкали ей в спину пальцами, считая, что она слишком броско одета. Сама я так не считала. Просто Касуми всегда была одета изысканнее окружающих, и прическу она делала не как у всех. Она радовалась, когда ей говорили, что она какая-то чудна́я. Знакомые жаловались, что при встрече она никогда не здоровалась. Я доверяла ей, но, по правде говоря, не понимала, почему она старается от всех отдалиться.

Не могу описать словами, каким шоком для меня стало, когда Касуми, не сказав ни слова, неожиданно ушла из дома. От потрясения я несколько дней не вставала с постели. Люди вокруг твердили: «Да странная она у вас была. Давно уже было видно, что она что-нибудь да выкинет». И в этом они были правы. После окончания школы Касуми мечтала уехать в Саппоро или в Токио. Она не любила людей и то, как складывались между ними отношения. Вот что потрясло меня больше всего: дочь не доверяла мне до такой степени, что даже не удосужилась сказать, куда она уезжает. И еще то, что она уничтожила все следы своего пребывания в этом доме. Покидая его, она не оставила после себя ни дневника, ни фотографий, ни тетрадей. Записки она нам тоже никакой не оставила. Исчезновение ее было настолько внезапным, что иногда мы с мужем даже переглядывались в недоумении: «А была ли у нас на самом деле дочь?»

Что же могло быть так ненавистно Касуми? То, что ее мать жила с мужем-эгоистом? То, что родной отец абсолютно не понимал ее? Само существование нашей деревни? Отношения между людьми? А может быть, все это, вместе взятое? И заслуживало ли все это такой ненависти? Я заболела, муж, злясь, стал чаще прикладываться к рюмке. Наша дочь причинила нам боль. Страшно подумать, что человек может захотеть отомстить собственному дитю, но порой мне казалось, что если бы муж тогда узнал, где находится Касуми, то отомстил бы ей за нашу боль. Мы не раз вспоминали слова, сказанные пятилетней Касуми. «Дядя еще сказал, что там, куда мы поедем, живут мои настоящие папа и мама». Не может же быть, что Касуми все это время верила тому, что сказал ей тот человек.

Но произошло одно удивительное событие, после которого я решила, что стоит продолжать жить и терпеть даже такую ничтожную жизнь. Случилось это десять лет назад. Из Токио неожиданно пришло письмо от человека по имени Митихиро Мориваки. В письме было написано:

Извините, что перехожу сразу к делу. Заранее прошу прощения за столь неожиданное послание. Меня зовут Митихиро Мориваки. Я владелец небольшой компании в Токио, в районе Канда. Моя компания занимается производством печатных форм. Родом я из префектуры Нагано, мне тридцать восемь лет. Шесть лет назад я нанял на работу Касуми Хамагути. Она очень ответственно отнеслась к своим обязанностям и смогла заслужить мое доверие. Недавно я сделал ей предложение стать моей женой, и она его приняла.

Мне всегда казалось странным, почему Касуми не рассказывает о своей семье. Все же мне удалось выведать у нее, что она родом из уезда Румой. Понимая, что поступил нечестно по отношению к ней, я украдкой навел о ней справки. И вот пишу Вам это письмо.

Вступая в брак с Вашей дочерью, я счел необходимым известить Вас об этом и получить Ваше согласие. Могу ли я рассчитывать на Ваше благословение? Касуми-сан ничего не известно об этом письме, поэтому очень прошу Вас держать нашу переписку в тайне. Хочу заверить Вас, что я, со своей стороны, буду исправно писать Вам.

Мы с мужем были чрезвычайно удивлены. Кто бы мог подумать, что в один прекрасный день мы от совершенно постороннего человека получим известие о нашей дочери, от которой за десять лет не получили ни единой весточки. Я, не откладывая в долгий ящик, написала Митихиро ответ. Написала, что мы не считаем себя вправе давать или не давать свое родительское благословение, потому что Касуми без нашего на то согласия ушла из дома. Так что, судя по всему, ей нет никакого дела до нашего благословения. Вскоре пришло ответное письмо.

Пишу в ответ на Ваше письмо, которое счел согласием на наш брак. Церемония бракосочетания состоится в октябре, после чего я стану Вашим зятем. Так что прошу любить и жаловать. Что касается побега Касуми из дома, то думаю, она по молодости совершила опрометчивый поступок, а позднее, полагаю, все зашло слишком далеко. Пожалуйста, простите ее. Я постараюсь сделать Касуми счастливой.

Меня удивило, что Касуми, с ее дерзким характером, выбрала в мужья такого осторожного, избегающего конфликтов человека. Фраза, которой он закончил письмо, показалась нам уж слишком избитой. Даже муж мой был немного озадачен. Но, сказать по правде, я радовалась, что теперь нас с дочерью, которую я привыкла считать умершей, связывает пусть невидимая ей, но все-таки нить. Через несколько месяцев Митихиро прислал нам свадебные фотографии. Увидев повзрослевшую на десять лет дочь, я, сама того не ожидая, разрыдалась. Она стала очень красивой и, судя по всему, умела владеть собой. Интересно, как она жила одна в Токио? Должно быть, тяжело ей пришлось без всякой поддержки. Что ж, видимо, отношения между родителями и детьми бывают и такими. Муж ушел на берег моря, и некоторое время его не было. Верно, плакал.

С другой стороны, я не могла сдержать бурлящий во мне гнев оттого, что от самой Касуми, ставшей самостоятельной и даже вышедшей замуж, мы не получили за все время ни единой весточки. Раз вышла замуж, то рано или поздно будут и внуки. Но нас об этом она уж точно извещать не собиралась. Родители Митихиро заполучат наших внуков в единоличное владение. Пока я переживала по этому поводу, у нас родилась внучка. И я, и мой супруг были приятно удивлены, получив от Митихиро письмо с фотографией. Теперь мы стали с нетерпением ждать его посланий. Митихиро усердно старался держать нас в курсе происходящего, часто присылал фотографии. Моей любимицей стала старшая внучка Юка. Она была точной копией Касуми в детстве. Казалось, время повернулось вспять. Похоже, муж чувствовал то же самое. Когда мы рассматривали фотографии Юки, у мужа часто текли слезы. Время будто совершило круг. Наши жизни не просто были связаны, но и сами судьбы повторялись. У меня было чувство, будто возродилась моя дочь, потерянная много лет назад. Мы были без памяти от маленькой Юки и смогли забыть о повзрослевшей Касуми. Не буду скрывать, что с каждым разом, получая фотографии внучек и самой Касуми, наше негодование все усиливалось.

Прошло шесть лет с замужества Касуми. Однажды раздался телефонный звонок. Звонил Митихиро. Раньше от него приходили только письма, поэтому я была удивлена, услышав его голос.

— Это Мориваки из Токио.

— Спасибо вам большое за все. Я мама Касуми, — смущенно произнесла я.

— Очень приятно познакомиться.

Хотя я слышала его голос впервые, я поняла, что он чем-то подавлен. Тревога охватила меня — неужели что-то случилось?

— Что-то с детьми?

— Нет, не с детьми. Я об этом ни с кем больше поговорить не могу, вот и решил вам позвонить. Простите меня.

— Да что случилось? Что-то с Касуми?

— Да, — запнулся Митихиро. — Тут такое дело. Я только недавно это узнал. Касуми завела интрижку с другим мужчиной. И это продолжается уже два года. Она мне изменяет.

— Может, тут ошибка какая?

— Нет, я проверил.

Зная Митихиро, я не сомневалась, что он все тщательно расследовал, как и тогда, когда нашел нас с мужем. Я потеряла дар речи, ломая голову, как извиниться перед зятем. Супруг, занятый гостями, обернулся и бросил на меня вопросительный взгляд. Извиняться за непростительное поведение нашей блудной дочери мне казалось странным, но Митихиро был незаменимым для нас человеком, связывающим нас с Касуми и внучками.

— Я в полном замешательстве. Похоже, для нее это не просто интрижка, она и вправду влюблена.

— А кто этот человек?

— Он клиент моей компании. Его зовут Исияма. У него, конечно, есть и жена и дети. Он, как следует из доклада частного сыщика, тоже настроен серьезно.

— Она недостойна вас. Пожалуйста, разведитесь с ней.

— Если я решу развестись, то, возможно, лишусь детей.

Услышав слова Митихиро, я вздрогнула. Точно, Касуми опять отнимет у нас внучек. Эгоистичная, распутная дочь! Как же я ее ненавидела. Видимо поняв, что произошло что-то чрезвычайное, муж выхватил у меня из рук телефонную трубку.

— Алло, Митихиро-сан, расскажите, пожалуйста, поподробней.

После этого муж приглушенным голосом долго обсуждал что-то с Митихиро. После этого случая Митихиро стал звонить нам регулярно. В июле муж сказал:

— Мы договорились, что возьмем к себе старшую внучку. Так что не удивляйся.

— Что ты такое говоришь?

— Устроим что-то типа похищения.

Я аж в лице изменилась, услышав рассказ мужа. Как бы там ни было, но отнимать ребенка у родной дочери — это, пожалуй, слишком. Допускать этого было нельзя. Но муж был настроен решительно. Он сердито оборвал мои протесты:

— Ты что, забыла, как она сбежала из дома? Как решила, что знать нас больше не хочет, что кровные связи — ерунда. Если бы не Митихиро-сан, мы бы даже не узнали, что у нас есть внучки! Это разве не ужасно? Так еще, подлая, изменять вздумала! От нее одни неприятности. Ей нет оправдания. Митихиро-сан говорит, что, если они разведутся, внучек нам больше никогда не увидеть. Что же нам остается делать? Только самим отнять их у нее.

Муж рассказал, что во время летних каникул тот самый мужчина, Исияма, пригласил Митихиро с Касуми приехать к нему на дачу. Понятно, что Касуми с Исиямой собирались устраивать там тайные свидания. Допустить это безобразие было никак нельзя. Не дай бог, еще и дети об этом узнают. У Митихиро был план. По удачному стечению обстоятельств дача располагалась неподалеку, у озера Сикоцу. Митихиро сказал, что, подстроив похищение, спрячет старшую внучку, а потом мы заберем ее к себе. Для Касуми это станет ударом, и она вернется в семью. Исияма тоже таким образом будет наказан за измену.

И все же мне казалось, что похищение выходит за рамки допустимого. Да в здравом ли они уме? Я никак не могла смириться с происходящим. Однако мужчины разработали детальный план, и муж десятого августа отправился в дорогу. Я ужасно переживала, но при этом с жаром взялась за подготовку к встрече с внучкой. Купила новую парту, новый матрас и детскую одежду. Юка была как две капли воды похожа на Касуми. С ней я могла еще раз испытать, что значит вырастить ребенка. Я была против применения грубой силы, против похищения, но, по правде говоря, мне не терпелось заполучить внучку. Я была полна решимости не повторять промашек, допущенных с Касуми. Нам с мужем было под шестьдесят, и у нас, однажды лишенных возможности быть родителями, появился шанс еще раз ими стать. Я была счастлива.

Десятого августа муж остановился в гостинице, расположенной на берегу Сикоцу. На следующий день он пешком забрался на гору, где располагалась дача Исиямы. План был таков: он должен был ждать рядом с дачей, когда Юка окажется на улице одна. Тогда муж должен был взять ее и привезти в деревню. Даже если бы его в чем-то и заподозрили, наказывать все равно не стали бы, ведь как-никак он ей дед, заверил нас Митихиро. Муж переживал: а что, если Юка, увидев его, незнакомого старика, откажется с ним идти? Поэтому Митихиро должен был заранее предупредить ее, что дедушка по секрету от мамы придет с ней повидаться. На самом же деле Юка, увидев его, обрадовалась, взяла за руку и вприпрыжку понеслась вниз по горе. Муж посадил Юку в машину, которую оставил внизу у въезда в дачный поселок, и привез в деревню. Теперь Юка живет с нами, в нашем доме.

В этом году Юке исполнилось девять. Ежегодно, по нескольку раз в год, Митихиро тайком приезжает повидаться с ней, но Юка верит, что ее родители — я и мой муж. Правда, надо признаться, однажды она спросила меня:

— А где моя мама?

— Ой-ой-ой. Разве не я твоя мама? — сказала я, показывая на себя пальцем.

Лицо у Юки было встревоженным. Она отвела взгляд и уставилась в окно. Юка живет в комнате на втором этаже, той самой, где жила Касуми. Из ее окна видно море. А что, если однажды Юка, как пятилетняя Касуми, скажет: «Дядя еще сказал, что там, куда мы поедем, живут мои настоящие папа и мама». Только эта мысль не дает мне покоя.

Что касается воспитания, то все идет прекрасно. Юка не ходит играть в одиночку к морю, не любит собак, не смотрит недоверчиво на взрослых. В школе Юка ничем не выделяется среди учеников — просто школьница. Муж превратился в образцового заботливого деда, да и как муж стал более снисходительным. Новая жизнь дала нам новое время, дала нам счастье попробовать сделать что-то по-новому. Это и есть жизнь.

Позвонил Митихиро. Касуми ушла из дома, поехала проверить информацию из Отару.

— Ушла из дома? Она что, обратно не собирается возвращаться?

— Хм. Мы немного повздорили.

— Из-за чего?

— Я проговорился, что знал про нее с Исиямой.

— С чего это вы вдруг, сейчас-то?

— Устал все время притворяться хорошим человеком! — рассмеялся на том конце провода Митихиро, но голос у него был печальный.

Похоже, несмотря ни на что, Митихиро продолжал любить Касуми. Где же она скитается? Иногда я чувствую сильное желание рассказать ей, где Юка, рассказать, что теперь вместо нее, Касуми, у нас есть ее дочь. Настолько мне ее жалко. И все же я до самой моей смерти сохраню это в секрете. Я не могу допустить, чтобы Касуми отняла у нас Юку. Потому что невозможно, чтобы она дважды отняла у нас нашу жизнь. Юку я ни за что не верну.

Услышав крик, Касуми проснулась. Встретившись с вопросительным взглядом Уцуми, она поняла, что это кричала она сама. Машина мчалась по широкой трассе. С обеих сторон поля, заросшие мискантусом. Слева по горизонту — пустота, там лежало море. Касуми тяжело, со стоном, вздохнула. Глаза ее наполнились слезами. После увиденного во сне сердце учащенно билось.

Событие, происшедшее с ней в пятилетием возрасте, когда ее увел из дома сезонный рабочий, не оставило следа в ее памяти. Она не знала, правда это или нет, но сон до самых мелочей казался таким реальным, что это ошеломило Касуми.

— Сон увидела? — поинтересовался Уцуми.

— Да. Даже не сон, а как будто галлюцинация. Я во сне превратилась в собственную мать и все время размышляла о самой себе. У сна был сюжет: будто мои родители, сговорившись с Митихиро, выкрали Юку.

— Зачем они это сделали?

— Будто бы Митихиро знал о наших с Исиямой отношениях и решил отомстить.

Уцуми секунду помедлил.

— Я тоже об этом думал.

— Я время от времени представляю себе, будто Юка живет в Кирае, но мне и в голову не приходило, что Митихиро может быть в этом замешан. Даже во сне это стало для меня ударом.

— Я тоже, когда мы ездили на Сикоцу, видел сон.

— О чем?

— Как Идзуми убивает Юку.

— Да не может быть!

— Деталей я уже не помню, но я здорово во сне перепугался.

— Сон — всего лишь сон.

— Так и про твой то же самое можно сказать.

— Что же с нами происходит?

Уцуми ничего не ответил. Касуми стало страшно. Что же впереди? Казалось, будто за следующим поворотом ее ждет ее будущее. Касуми закрыла лицо руками.

2

Огромный круглосуточный магазин. В стекла било послеобеденное сентябрьское солнце. Казалось, будто перед ними съемочная площадка, залитая белым светом. Несмотря на самый разгар дня, внутри магазин был освещен флуоресцентными лампами. Белизна здания резко контрастировала с коричневым песчаным побережьем и морем. Пейзаж можно было бы назвать красивым, но все казалось каким-то ирреальным. Касуми стояла и рассеянно смотрела на магазин, стоящий на том месте, где когда-то был ее дом. Прибрежный пейзаж был таким же, как в ее детстве, и только здание было другим. По трассе непрерывным потоком шли машины, за трассой — лысая пологая возвышенность. На ней, на полпути к вершине, здание средней школы. На вершине — кладбище животных. Все как прежде. Только ее дом исчез с лица земли. Ее сон средь бела дня, который она увидела по дороге сюда, неожиданно рассеялся, потеряв силу. Касуми снова ощутила душевное спокойствие и разочарование. Спокойствие оттого, что в реальности все оказалось не так, как в ее сне, а разочарование — потому, что Юки здесь не было. Уцуми похлопал ее по плечу своими пальцами-костяшками:

— Я схожу спрошу.

Касуми опустилась на грязноватое белое ограждение, тянущееся вдоль трассы. Металл больно впился в тело. Она сидела и безуспешно пыталась вспомнить, было ли это ограждение во времена ее детства. Через стекло ей было видно, как Уцуми, стоя перед прилавком, разговаривал с молодым продавцом. Продавец в фирменной накидке энергично тряс головой. Касуми догадалась, что он ничего не знает. Когда и что здесь произошло? Куда подевались ее родители? Касуми снова принялась сличать пейзаж, открывающийся ее взгляду сейчас, двадцать лет спустя, с тем, как все это выглядело в ее памяти. Расположение зданий на главной улице, сама атмосфера этого места остались прежними, но все стало как-то поновее. Дома лишь немного отличались от того, какими она их запомнила. Это и свидетельствовало о прошедших двадцати годах. Касуми засомневалась в достоверности своей собственной памяти — а жила ли она здесь когда-то на самом деле?

Обогнув магазин, Касуми направилась к песчаному пляжу, тому самому, где она играла ребенком. Она прошла несколько десятков метров, увязая в мелком мягком песке. Дошла до ограждения из тростника, защищающего пляж от ветра. За ограждением ветер с моря становился сильнее — в воздухе летали крупинки песка. Касуми нагнулась и подобрала серый камешек, присыпанный песком. Попыталась разломить, камень не ломался. Вместо собак в тени тростникового ограждения на переломанных строительных блоках сидело несколько бездомных кошек. Все казалось таким, как она помнила, и не таким. Касуми решительно подняла голову и сделала то, на что все это время никак не могла отважиться: посмотрела прямо на море, раскинувшееся до горизонта, почти выпуклое, внушительного вида и объема водное пространство. Глядя на непрерывно набегающие на берег волны, будто плюющиеся злобой, Касуми наконец осознала, что она у себя на родине.

Пришли две девочки, по виду ученицы младших классов. А что, если… Она пристально посмотрела на них, но нет, ни одна из девочек не была похожа на Юку. Касуми подошла к ним и заговорила:

— А вы, случайно, не знаете Юку Мориваки?

— Не знаем.

— А забегаловку «Кирайсо», которая здесь раньше была, знаете?

— Не знаем.

— А фамилию Хамагути не слышали?

— Нет.

Девочки, явно оробев, с недоумением смотрели на Касуми, ни с того ни с сего начавшую забрасывать их вопросами. Притворившись, что бегают наперегонки у самой линии прибоя, они в конце концов просто удрали с пляжа.

— Мориваки-сан! — Уцуми приблизился к ней абсолютно беззвучно.

Он тяжело дышал, то ли оттого, что удушливый сильный ветер бил прямо в лицо, то ли оттого, что не привык ходить по песку. Ветер трепал его пиджак, и Касуми с жалостью смотрела на исхудавшее тело, проступающее под футболкой.

— Не тяжело так много ходить?

— Мне на это на… — Ему не хватило дыхания договорить, и он остановился на полуслове. — Наплевать.

Касуми молчала. Еще до того, как он начал говорить, она уже знала, что он скажет.

— Продавец сказал, что ему ничего не известно. Фамилия Хамагути тоже ему ни о чем не говорит. Владелец этого большого магазина сам родом из Асахикавы.

— Я так и знала. У отца-то точно не было денег, чтобы отгрохать такую громадину.

— Интересно, когда они переехали? Может, знаешь, у кого можно было бы спросить?

— Да есть тут одна приятельница, — ответила Касуми, будто спрашивая саму себя, а так ли уж ей хочется узнать, где теперь ее семья, которую она бросила много лет назад. — Только мне кажется, что я не хочу этого знать.

— Почему? — Уцуми пнул ногой песок. — Мы же специально за этим приехали.

— Ладно. Не знаю, здесь она по-прежнему живет или нет, схожу гляну.

— Как ее зовут?

— Сатико Абэ.

Сатико была той самой подружкой Касуми, которой идея побега показалась забавной, и она охотно взялась помочь в его осуществлении. Это она украдкой отнесла и спрятала в кустах за автобусной остановкой вещи, которые Касуми собиралась взять с собой. Сатико говорила, что ей будет скучно без Касуми и что она убежит вместе с ней. И хотя уже тогда она покуривала и пробовала спиртное, на авантюру с побегом все же не решилась. Касуми подозревала, что Сатико так и осталась жить где-то здесь, и оказалась права. Сатико скромно жила с мужем, работающим в строительной конторе, в доме своих родителей.

— Кто там?

Сатико, превратившаяся в обычную домохозяйку средних лет, подозрительно разглядывала Касуми. Та нерешительно мялась в темной прихожей. Уцуми с ней не было — сказал, что подождет в машине.

— Это я, Касуми Хамагути.

— Касуми Хамагути, — эхом повторила Сатико ее имя и, неуместно громко вскрикнув, поспешно включила в прихожей свет. В этих местах для защиты от снежных бурь и сильного морского ветра двери и окна в домах делали двойными. Поэтому в прихожей даже днем было темно. Сатико, взглянув в лицо Касуми, издала радостный возглас:

— Ой, и правда! Как же мы давно не виделись!

— Спасибо, что тогда помогла мне. Я даже не смогла тебя поблагодарить.

— Ой, ну что ты. Я все беспокоилась, каждый день бегала проверять, не пропали ли вещи. А потом и ты, и вещи исчезли. Ну я тогда успокоилась, что все у тебя, значит, получилось. Я хорошо помню, как все это было.

Сейчас, спустя столько лет, они смотрели друг на дружку как сообщники и самодовольно ухмылялись. Они прошли в гостиную с разбросанными повсюду журналами и упаковками от сластей, и Сатико схватила Касуми за руки своими обветренными, огрубевшими руками.

— Ты абсолютно не изменилась.

«Пых» — пламя вырвалось из форсунки керосинового обогревателя. В комнате витал застоявшийся запах алкоголя.

— Ты, Сатико, тоже не изменилась.

— Да ну конечно. Я страшно постарела.

Сатико стыдливо стала приглаживать растрепанные, с отросшей химической завивкой волосы, метнулась на кухню и вернулась с двухлитровой бутылью в руках.

— Я сакэ подогрею? Ты ведь выпьешь со мной?

— Нет, я не буду, — отказалась Касуми. — Меня человек на улице ждет.

— Ну, тогда я сама выпью. — Сатико плеснула из бутыли в грязную, видимо из-под чая, чашку и залпом выпила. — Вот так под тем или иным предлогом и выпиваю. Уже днем начинаю. Ничего поделать с этим не могу.

— А вечером?

— Вечером тоже выпиваю. Как же без этого. А какие еще здесь развлечения? Вот посмотри на море зимой — жить не хочется.

Алкоголичка. Касуми посмотрела на обветренную кожу бывшей подружки. Хулиганка Сатико повсюду бегала за Касуми хвостом, по земле вечно волочился подол ее длинной юбки. Поговаривали, что у нее «не все дома», но зато Касуми она понимала очень хорошо.

— Послушай, а что с моими родителями?

Налившая себе уже вторую чашку холодного сакэ Сатико медленно посмотрела на Касуми.

— Ты что, не знаешь?

— Не знаю.

— Ты что же, с тех пор совсем…

Касуми кивнула. Сатико с жалостью посмотрела на нее.

— Ты как тогда убежала, так сразу после этого случился пожар. И они погибли. Ты что ж, не знала, поэтому и приехала?

Касуми с серьезным видом кивнула. Сатико огорченно произнесла:

— Ну ты даешь. Вот за то, что ты такая, я тебя и люблю.

— Подожди. Когда это случилось?

Касуми удержала руку Сатико, не давая ей выпить. Ей хотелось расспросить ее до того, как та опьянеет.

— Ты же сбежала сразу после окончания школы, так ведь? Я как раз устроилась в промысловую компанию «Хоппо-суйсан». Так что я хорошо это время помню. Пожар случился осенью того же года. Дом твой сгорел дотла. Вроде из-за небрежности с огнем. Я тогда еще подумала, хорошо, что ты уехала. Если бы осталась, то погибла бы вместе с родителями.

— Почему ты так решила?

— Ну а как же иначе? Случилось это часа в три ночи. В такое время никто на помощь прийти не успеет.

— Даже если бы я тогда не сбежала, все равно бы уехала учиться в Саппоро.

— А, ну тогда ты бы в любом случае спаслась. Касуми везучая. — Будто говоря о ком-то постороннем, Сатико натянуто рассмеялась.

Получается, что родителей уже двадцать лет не было на этой земле. Она хотела перерезать узы, связывающие ее с ними, а узы и на самом деле порвались, но тогда, когда она об этом и не подозревала. Не зная о смерти родителей, даже освоившись в Токио, Касуми то и дело оглядывалась назад, все время боялась: а вдруг, узнав, где она живет, приедет отец и заберет ее обратно домой. Если заходил разговор о Хоккайдо, она следила за собой, чтобы по рассеянности не кивнуть, будто знает те места. Думала, что кто-то может догадаться, откуда она родом, и сообщить родителям. И все эти усилия были зазря. И ее переживания были зазря. Касуми, стиснув зубы, пыталась сохранить спокойствие, пока все, на чем строилась ее жизнь эти долгие годы, рушилось у нее на глазах.

— А я жила, ни о чем не зная.

— Значит, ты и в самом деле полностью порвала с родными.

— Да.

— Ну ты даешь! Я ведь тоже хотела так сделать. — Сатико, облокотившись на грязный стол, подперла щеки руками.

— Так и сейчас еще не поздно.

— Да уж. — Сатико уныло посмотрела на бутылку сакэ. — У меня одна выпивка на уме, что уж тут поделаешь. Никуда я не поеду.

— Не знаешь, не живет ли здесь в округе девочка по имени Юка Мориваки?

— Не знаю. Не слышала о такой, — покачала головой Сатико. — А почему ты спрашиваешь?

— Это моя дочка.

Ответ поверг Сатико в полное изумление.

— А что случилось? Почему твоя дочка должна быть здесь?

— Да так, забудь.

Поблагодарив Сатико, Касуми поспешила на улицу, прочь из темного дома. Снаружи все было залито светом. И щербатая бетонная трасса, и море, становившееся зимой уныло-черным, сегодня сверкали в солнечных лучах. Клонился к закату еще один тихий осенний день. Длинная холодная зима была уже не за горами. Уцуми с изможденным видом стоял, прислонившись к машине. Он походил на увядший овощ. Судя по всему, чувствовал он себя неважно.

— Почему не подождал в машине? — заботливо произнесла Касуми.

— Поясница болит, когда стоишь — легче. — Уцуми постучал рукой по костлявой пояснице.

— Слишком долго за рулем сидел.

— Будет об этом. Ты что узнала?

Рядом с трассой по-прежнему виднелся круглосуточный магазин. Даже издалека белое здание резко выделялось на фоне пейзажа. Касуми, стараясь не встречаться глазами с Уцуми, ответила:

— Родители умерли.

— При каких обстоятельствах? — не показывая никаких признаков удивления, спросил он.

— Говорят, пожар был.

— Давай съездим в полицию, посмотрим журнал регистрации происшествий.

— Что толку смотреть. — Касуми перехватила его взгляд. — Какой теперь в этом смысл?

— А когда пожар произошел?

— Двадцать лет назад. Той осенью, когда я ушла из дома.

Уцуми задумчиво склонил голову. Пересказывая разговор с Сатико, Касуми вдруг почувствовала всю тщетность происходящего. Ей показалось, что вместе со смертью родителей она потеряла последнюю возможность узнать, куда пропала Юка. И к чему был тот сон? Кто показал ей его? Она постаралась припомнить подробности сна, но тут же поймала себя на том, что ей неохота даже думать об этом.

— Идиотка! — неожиданно вырвалось у Касуми.

Упрек был обращен к ней самой. Уцуми продолжал стоять с невозмутимым видом. Он был абсолютно спокоен. Касуми же хотелось рвать и метать. Ей хотелось отделаться от ребенка, которого она потеряла, от самой себя, ищущей этого ребенка, и от этого умирающего мужчины. Отшвырнуть все. Касуми вплотную подступила к Уцуми и заглянула ему в лицо. Тени впалых глазниц. Ввалившиеся щеки. Если умираешь, умирай в одиночку! Смотри свои сны, сколько вздумается! Они делали вид, что ищут Юку вдвоем, но каждый думал только о себе.

— С меня достаточно. Я решила смириться с потерей и искать Юку больше не буду.

Уцуми молча выслушал заявление Касуми. Он поднял глаза к небу и заморгал от яркого света. Такой знакомый ей взгляд: он будто смотрел куда-то в пустоту, сквозь объекты. В глазах только покорность судьбе и одиночество. Убедившись, что больше ей там ничего не увидеть, Касуми торопливо зашагала по трассе прочь. По направлению к Саппоро. Сделав несколько шагов, спохватилась, что оставила в машине Уцуми нейлоновую сумку, которую привезла из Токио. Впрочем, теперь ей было все равно. Потому что внутри лежала новая одежда для Юки. Уцуми медленно ехал следом.

— Мориваки-сан!

Она, не останавливаясь, повернула голову. Осунувшееся лицо Уцуми показалось в окне.

— То, что ты рассказала… что-то тут не так. Я еще раз хочу проверить.

— Что не так?

— Интуиция подсказывает — что-то не так, — сказал Уцуми и слабо улыбнулся. — Короче, спрошу еще у кого-нибудь. Деревня-то маленькая.

Заприметив телефонную будку, Уцуми остановил машину. Касуми сходила все в тот же круглосуточный магазин, купила сок. Прогнала кошек и села на блоки на берегу. Пила сок и смотрела на море. Вернулся Уцуми. Солнце клонилось к западу.

— Твоя мать по-прежнему живет здесь.

— Где? — обернулась потрясенная Касуми; лучи заходящего солнца слепили Уцуми, лицо его скривилось от яркого света.

— Говорят, держит небольшой бар.

В этой деревне кроме «Кирайсо», которая была и столовой, и баром одновременно, никаких других забегаловок не было. Что это еще за бар? Касуми никак не могла поверить в услышанное.

— А отец?

Уцуми пожал плечами. Лицо его избороздили глубокие морщины усталости.

Бар, принадлежащий ее матери, назывался «Кохама». Они направились к единственной в деревне улице, где располагались увеселительные заведения. Улица состояла всего из нескольких баров, но во времена Касуми и их здесь не было. Бар «Кохама» находился с самого краю. Выкрашенный в белый цвет двухэтажный домик с большой яркой вывеской. Для бара время было еще раннее, и Касуми робко постучалась в фанерную дверь.

— Да-да, заходите! — послышался бодрый голос ее матери.

Таким оживленным Касуми никогда его не слышала. Неужели это и вправду она? Пульс учащенно забился. Касуми решительно открыла дверь. Помещение было малюсеньким: шесть мест вокруг барной стойки, и все. В баре уже сидели ранние посетители. С краю стойки расположился пожилой мужчина, рядом с ним — мужчина средних лет в спецовке, оба пили пиво. За стойкой стояла мать, беседуя с гостями и одновременно стряпая. Как всегда, проворно и с серьезным видом она тушила в воке что-то, пахнущее имбирем. Яркая в цветочек рубашка, розовый фартук. Мать подняла голову и посмотрела на Касуми. Седые волосы, взгляд сквозь выпуклые стекла очков — все в ее внешнем виде говорило о наступившей старости, но Касуми показалось, что мать выглядит на удивление помолодевшей. Раньше, в «Кирайсо», она привыкла видеть мать всегда на кухне, всегда с недовольным лицом.

— Добро пожаловать! — Мать расплылась в улыбке.

Она ее не узнала! От неожиданности Касуми остолбенела, потеряв дар речи. Мать лишь на секунду замялась, глядя на Касуми и Уцуми, но тут же пригласила их присесть:

— Вот сюда, пожалуйста.

— Мама.

От удивления у матери открылся рот.

— Ой, — только и смогла промолвить она.

Посетители, не понимая, что происходит, смотрели то на мать, то на дочь. Уцуми оставался в полумраке рядом с дверью.

— Это ты, Касуми?

— Да, я.

— Ой. — Мать издала тот же звук, что и секунду назад, но на этот раз в нем послышалось замешательство. — Не ожидала. Сколько же лет мы не виделись?

— Извини, что без предупреждения. Мы не виделись двадцать лет.

— Что-то не так? — поинтересовался пожилой мужчина с краю, сидящий на высоком табурете в развязной позе, поджав под себя ноги. В голосе его Касуми уловила беспокойство.

— Да нет, все в порядке. Это моя дочка. Просто удивилась очень.

— Точно, ты как-то говорила, что у тебя есть дочь.

Конечно, говорила. Еще сказала, что ее зовут Касуми и что она исчезла сразу после окончания школы.

Они разговаривали между собой, будто позабыв о Касуми. Та, растерявшись, не зная, как поступить, обернулась к Уцуми. Худой, и так почти невидимый, Уцуми практически растворился в темном углу. Выражения его лица не было видно. Мужчина в спецовке не выдержал и поднялся с места, собираясь уходить.

— Оставь все как есть, идите на второй этаж, там поговорите, — сказал пожилой мужчина матери.

Мать извинилась и выключила газ. Стала подниматься по лестнице, расположенной в глубине бара, и поманила рукой Касуми. Касуми последовала за ней. Разглядывая сзади ее ноги, она с недоумением размышляла о том, с чего это она решила, что, уйдя из дома, ей никогда больше не суждено встретиться с матерью. Икры ног у матери были точь-в-точь как у нее. В комнате, видимо, кто-то жил — в углу лежал матрас.

— Сколько лет прошло! — сказала растерянно мать, не зная, плакать ей или нет. — Я уж и не думала, что встречусь с тобой при жизни.

— Прости. Я тоже не думала, что когда-нибудь вернусь.

— Охотно верю. — Лицо у матери стало злым. — Что-то не получается наша встреча со слезами на глазах.

— Да уж.

Где-то в глубине души Касуми все же ожидала, что будет здесь желанным гостем. Но похоже, мать так и не простила ушедшую без единого прощального слова дочь. Пока Касуми скрывалась от родителей, те давно уже потеряли к ней всякий интерес. Касуми усмехнулась комичности ситуации. Все эти годы она жила, убеждая себя в том, что уже давно не соответствовало действительности. Ее решение навсегда покинуть родителей, ее одинокая жизнь в Токио — все это было бессмысленными усилиями. Мать, опустив глаза, усердно собирала катышки с протершихся на коленях серых брюк. Ее движения почему-то вызывали у Касуми ассоциацию с состарившимся животным. Мать подняла голову:

— Почему ты вернулась?

— Ты что, не рада?

— Ну почему, рада. Но не пойму, с чего это ты так неожиданно.

Было видно, что ее появление как-то стесняло мать. Касуми ничего не оставалось, как рассказать про Юку.

— У меня дочка пропала без вести на Сикоцу. Я ее уже четыре года ищу. Вот и подумала: а что, если она здесь?

Мать зажала рот рукой, точь-в-точь как и Касуми. В морщинистых глазах стояли слезы. Она сдерживалась, чтобы не разрыдаться.

— Да откуда ж ей здесь быть? Что делать ребенку в этой глуши, откуда ее мать сбежала?

Касуми наконец заметила, что мать сердится.

— И то правда. Здесь же нет ничего. Никчемное место.

— Жить в таком никчемном месте — дело непростое. Но тому, кто убежал отсюда, этого не понять.

— Винишь меня?

— Да нет, не виню. Это же твоя жизнь. Я не захотела, чтобы моя жизнь из-за тебя пошла коту под хвост, вот и старалась изо всех сил. И ты тоже старайся.

На пополневшем материнском лице Касуми увидела решительность, незнакомую ей из детства. Касуми отвела глаза. Татами были новыми.

— А отец?

— Умер три года назад. Инсульт. Сначала, после его смерти, одна жила, а в позапрошлом году снова вышла замуж.

— Вот, значит, как. Замуж вышла.

— За того мужчину, которого ты видела внизу. — Голос матери звучал уверенно и спокойно.

Видимо, имела в виду пожилого мужчину, сидевшего с края барной стойки.

— Где познакомились?

— Он на стройке работал. Заходил ко мне в бар. Младше меня на пять лет. Зовут Юкихиро Комура. Поэтому и бар назвали «Кохама», взяли по одному иероглифу из каждого имени, из моего — «хама», из его — «ко». Живем бедно, в долг, но я довольна.

— Потому, что есть кто-то рядом?

— Да. — Мать склонила голову набок, будто размышляя. — Мне этого достаточно.

— Так было и тогда, когда я исчезла?

— Да. — Мать посмотрела на обкусанные, в заусенцах, пальцы; на одном из них блестело незнакомое Касуми кольцо.

— Вы ведь и не пробовали меня искать.

— Нет. Что толку было пытаться тебя вернуть?

— Я дочку свою устала искать. Не знаю, что мне делать. Как же мне теперь быть, мама?

— Думаю, вы с мужем должны ее искать, а как же иначе.

— Но ты, ведь ты меня не искала! — пыталась упрекнуть мать, которую сама же и бросила, Касуми.

— Ну, ты сравнила восемнадцатилетнего подростка и пятилетнего ребенка.

Касуми понимала, что мать права. Тем не менее она все еще не могла свыкнуться с тем, что ее время после побега из дома и время ее матери, забывшей о ней, сильно отличались друг от друга. Возможно, что и мать чувствовала то же самое. Она уже давно закрыла за собой дверь в прежнюю жизнь — вышла повторно замуж, уже перестала быть ее «мамой». Мать взяла в руки лежащий рядом фартук.

— Мне нужно идти вниз. У нас помощников в баре нет.

— Хорошо.

Неожиданно почувствовав усталость, Касуми легла навзничь на татами.

— Можешь взять матрас. Мужчина, который с тобой, не муж тебе, так ведь?

— Как ты догадалась? — поинтересовалась Касуми, отводя взгляд.

— Больно уж он скромно себя вел. Да и не похожи вы на супругов.

— Ты права, он мне не муж.

— Угрюмый он какой-то.

— Он болен.

Касуми смотрела снизу, как по лицу матери пробежала тень. Наверняка подумала, что для нее это лишние хлопоты. На Касуми напала сонливость, глаза слипались.

— Ну, ничего тут не поделаешь. Не простудись.

Мать торопливо разложила футон. Видимо, им пользовалась помощница матери. От футона пахло косметикой. Касуми было все равно, она закрыла глаза. До Уцуми ей тоже не было никакого дела.

В комнате было темно. Снизу непрерывно доносился веселый смех. Громче всех смеялась мать. Только тут Касуми почувствовала, что в комнате есть еще кто-то. Под окном на полу, прислонившись к стенке, сидел Уцуми и смотрел на нее.

— Уцуми-сан!

— Проснулась.

— Да. Сколько я проспала?

— Где-то час.

— Что ты там делаешь, иди сюда. — Касуми поманила его к себе.

Уцуми тихонько прилег рядом с ней.

— Устал с дороги?

— Нет, — откровенно соврал Уцуми.

— Температуры нет? — Касуми положила руку ему на лоб.

Лоб был холодным. Касуми забеспокоилась: похоже, температура была ниже нормы.

— Сегодня чувствую себя нормально.

Как долго это продлится? В последнее время по всему чувствовалось, что смерть медленно подкрадывается ближе и ближе. Взгляд, устремленный в никуда. Касуми закрыла ему глаза ладонями. Удивленный Уцуми постарался убрать ее руки со своего лица, но Касуми покачала головой:

— Нельзя. Нельзя туда смотреть.

— Почему?

— Не надо.

Касуми с силой прижалась губами к его губам. Когда она отпустила его, Уцуми вздохнул и пробормотал:

— Кто бы мог подумать, что меня ждет такая жизнь.

— Какая жизнь?

— Я не о болезни. Я о тебе.

Скоро всему придет конец. Касуми стало грустно. Ей стал дорог этот мужчина, которого она, в общем-то, не любила. И случилось это потому, что ему было суждено умереть раньше ее. Если бы не его смертельная болезнь, они бы никогда не встретились и не было бы этого путешествия вдвоем. И каждый вечер она бы не шептала ему, спящему, о потерянных днях.

— Уцуми-сан, а тебе сколько лет?

— Тридцать четыре, — невнятно пробормотал Уцуми.

— Почему же ты так рано умираешь? Я бы тебя всему научила.

— Чему это?

— Тому, чего ты не знаешь.

— Не знаю, и ладно.

— Как же ты можешь так говорить, если не знаешь, — с недоумением спросила Касуми, обращаясь с ним, как с ребенком.

Она стала грубо раздевать его. Одежда была ему велика. Здоровый Уцуми, наверное, был крепким, хорошо сложенным мужчиной. Сейчас от него остались лишь кожа да кости. Касуми скинула с себя одежду, повернула Уцуми на спину и накрыла его своим телом. Нежно прикоснулась губами к шву на животе. Уцуми лежал и молча смотрел в окно на ночное небо. Она начала ласкать его поникший член, он нежно гладил ее по голове, но взгляд его так и остался устремлен в окно. Уцуми был где-то далеко. Не уходи! Касуми потянулась, пытаясь закрыть ему глаза. Он увернулся, перехватив ее руку.

— Не надо, — тихо сказал он. — Я уже не смогу.

— Не говори так.

— Не могу — значит, не могу.

Уцуми изогнулся, пытаясь увернуться от ее языка. Касуми отодвинулась и села рядом на матрас, поджав ноги под себя. Накрыла Уцуми одеялом. В ней закипало бессилие. И еще недоумение, с чего это она вдруг решила приставать к немощному, больному человеку. Одно она знала наверняка: ей хотелось двигаться вперед. Одна цель была достигнута — она вернулась на родину и теперь знала, что здесь ее ничего не ждет. Оттого, что ей неожиданно стало некуда идти, внутри ее образовалась пустота.

— Как мать? — поинтересовался Уцуми.

Касуми ничего не ответила, прислушиваясь к шуму внизу. Раскаты смеха посетителей смешивались со звуком шипящего масла. Она почувствовала прилив бодрости.

— Она на тебя похожа, — когда Касуми ничего не ответила, продолжил Уцуми.

Касуми, нырнув рукой под одеяло, пыталась нащупать его член. Уцуми, прерывисто дыша, ловко уворачивался.

— О чем вы говорили?

— Ты хочешь знать?

— Хочу.

— Мать на меня рассердилась. Не столько рада была нашей встрече после стольких лет, сколько недоумевала, с чего это я вдруг решила вернуться.

— Тебя это задело?

— Просто все совсем не так, как я представляла. Только и всего. — Касуми в раздумье склонила голову и продолжила: — Просто не привыкла еще. Когда привыкну, то думаю, что смогу оправиться от потрясения.

Уцуми взял ее за руку, потянул к себе. Касуми легла рядом. Он положил ее руку к себе на солнечное сплетение. Сверху прижал своей ладонью.

— Я решила прекратить поиск, — как обычно, завела разговор Касуми. — Очень уж мне неспокойно на душе, когда я ее ищу. Продолжаю искать просто потому, что не знаю, жива она или уже нет ее на этом свете. Мать мне вот что сказала: «Я жила, стараясь не допустить, чтобы из-за тебя моя жизнь пошла коту под хвост». Вот и я решила прекратить искать. Забыть я Юку — не забуду, но искать перестану. Решила, буду жить с мыслью, что когда-нибудь мы все равно встретимся. Когда Сатико мне соврала, сказав, что родители погибли при пожаре, я тогда пожалела о том, как много напрасных, бесполезных вещей сделала в своей жизни, стало противно от собственной черствости и бессердечия. Отрекаясь от родителей, я все это время была уверена, что они живы. Мне стало страшно, ведь получается, что я жила, веря собственной иллюзии. Не могу себе простить, что мне даже и в голову не приходило: ведь с ними могло что-то случиться. Возможно, то же самое происходит со мной и сейчас. Все то время, что я искала Юку, продолжая верить, что она жива, возможно, было иллюзорным, если на самом деле она уже умерла. И наоборот. Если бы я смирилась с ее смертью, а она оказалась жива, то и такая жизнь была бы иллюзией. И что иллюзия, а что нет, мне никогда не узнать. Так что остается только принять реальность, как она есть, не впадая ни в ту ни в другую крайность. Думаешь, это правильное решение?

— Ага. — Уцуми кивнул.

— Тот сон, что я видела по дороге сюда, очень меня напугал. Но я подумала: как бы он ни был ужасен, было бы здорово, окажись он правдой. Потому что тогда я смогла бы поставить точку в своем бесконечном путешествии, смогла бы найти Юку. Даже не знаю, что лучше — если бы сон оказался правдой или нет. Странствие мое на этом не заканчивается, просто целью его уже не будет поиск дочки. Что скажешь?

— А что же будет целью?

— Цели не будет.

Касуми почувствовала, как пальцы его ладони, которой он прижимал ее руку, напряглись.

— Просто буду стараться жить.

Уцуми повернулся и привлек ее к себе. Касуми обняла этого больного мужчину, будто окутывая собой, в надежде передать ему хоть немного жизненных сил.

— Ты такая теплая, — пробормотал Уцуми.

«Буду обнимать его, пока не заснет», — подумала она.

3

На следующий день Уцуми слег. Касуми сняла у матери комнату на втором этаже и решила, что по вечерам будет помогать ей в баре, а в остальное время ухаживать за Уцуми. Сами мать с мужем скромно жили в крошечном домике позади бара.

— Разреши нам здесь пожить, пока ему лучше не станет.

— Конечно, живи. Все равно я эту комнату использовала, только когда помощница приходила. Так что живи, сколько хочешь.

Больше мать ничего не сказала; видимо, догадывалась, что дни Уцуми сочтены.

— Хорошо, что ты, Касуми-тян, приехала. Мать прямо воспряла, — сказал Комура.

— А раньше что, все грустила?

— Да нет, не грустила. Просто сейчас она еще бодрее стала, — рассмеялся Комура.

Вроде бы Комуре было пятьдесят девять, но из-за работы на открытом воздухе он был загорелый и какой-то скукоженный, а потому выглядел старше своих лет. Из удовольствий — сакэ и нежность матери. Комура же охранял ее, как верный пес, и повсюду таскался за ней хвостом.

Касуми рьяно взялась ухаживать за Уцуми. Еду готовила на кухоньке бара. Ей хотелось побаловать его вкусной пищей, пока он еще мог нормально есть. Когда Уцуми жаловался на слабость, она готова была до бесконечности массировать ему спину, когда поднималась температура — без устали прикладывала лед, чтобы его организм не растрачивал силы, пытаясь избавиться от жара. Случалось и так, что в баре заканчивался лед, и тогда она среди ночи бежала в круглосуточный магазин, тот самый, что стоял на месте ее дома. Состояние Уцуми ухудшалось с каждым днем. Даже когда его корчило от боли, он все равно настаивал на том, чтобы Касуми спала вместе с ним. Каждую ночь Касуми засыпала, прижимая его к себе. Она была нежна с ним, потому что конец его был близок. И еще потому, что теперь, когда она перестала искать Юку, других забот у нее не осталось.

— Ты хорошо за ним ухаживаешь, — с восхищением замечала мать. — А ведь он тебе даже не муж.

— Если был бы муж, так бы не ухаживала, — вмешивался Комура, и они оба расплывались в улыбке.

Комура, в отличие от ее отца, был не из тех мужчин, что любят покомандовать женщинами. Бар был в полном распоряжении матери. Дома одному Комуре было скучно, и он частенько наведывался в бар. «Место занимает, мешается тут под ногами, и без него-то тесно», — жаловалась мать, но при этом было заметно, что присутствие Комуры, вечно сидящего на своем излюбленном месте с самого края барной стойки, было ей приятно. Жили они дружно, в выходные садились в свою «альто» и ехали на прогулку. Жалуясь на то, как тяжело им живется, они тем не менее на обратной дороге всегда заскакивали куда-нибудь и покупали то пирожки, то сладкую фасолевую пастилу «Это для больного», — говорили они и делились сладостями с Касуми. Мать — радушная хозяйка — была не прочь потрепаться с посетителями, успевала между разговорами приготовить закуску и, когда надо, предложить ее гостям. Посетители любили ее, и бизнес процветал. Касуми и подумать не могла, что ее мать такой великодушный человек. В «Кирайсо» она привыкла видеть ее вечно недовольной, занятой готовкой на кухне. «Я ушла из дома совсем еще несмышленышем», — думала о себе Касуми.

Как-то холодным октябрьским вечером в бар заявилась Сатико. Из-под толстенного пуховика выглядывал трикотажный спортивный костюм, видимо служивший заодно и пижамой. Увидев за стойкой Касуми, Сатико вскрикнула:

— Ой, неужто Касуми!

Она приветливо улыбнулась матери, которая разливала пиво первым посетителям.

— Мамуля, мне как всегда, пожалуйста!

Сатико, видимо, была поклонницей коктейлей. Мать попросила Касуми приготовить для нее разбавленное минералкой сакэ. Касуми молча поставила перед Сатико стакан.

— Извини, ладно? — попросила прощения Сатико. — Я врать не собиралась, а потом подумала, что за черт, чего это ей вздумалось вернуться, вот и ляпнула.

— Я не вернулась.

Мать, делая вид, что ее это не касается, оживленно обсуждала с одним из завсегдатаев скачки.

— Говоришь, что не вернулась, а сама-то здесь, — недовольно выпятив губу, сказала Сатико.

— Не знаю, сколько еще пробуду.

С наслаждением осушив стакан, Сатико тут же заказала второй. Касуми поставила перед ней тарелочку с закуской — отваренными овощами.

— Это ты приготовила?

— Да.

— Вижу, ты быстро тут освоилась.

Так оно и было. Касуми горько усмехнулась. Сатико, краем глаза заметив ее усмешку, напомнила:

— А что, сакэ с газировкой еще не готово?

Мать взглядом дала понять, чтобы Касуми посильнее разбавила сакэ. Видимо, пьяная Сатико буянила.

— У меня было такое чувство, что ты меня бросила. Я тебя за это так и не смогла простить. — Достав из заднего кармана пачку «Севен-старз», Сатико закурила. — Ну тогда еще, той весной, когда мы школу окончили. Я вещи-то твои согласилась отнести, но больше так, чтобы посмотреть, решишься ли ты на самом деле. Глядь, а ты и вправду в один день исчезла. Отец твой прибегал, кричал очень. Так ведь оно все и было, правда?

Мать, у которой Сатико требовала подтверждения своим словам, посмотрела на нее и сказала:

— Сатико-тян, я уж этого всего и не помню.

— Это почему же? Она, видите ли, в Токио уехала, свободу получила, крутая такая стала, а меня тут оставила. Мне еще и от отца твоего попало — сказал, что это я во всем виновата. Так что мне больше всех досталось. Вот я и разозлилась.

— Извини, что так получилось, — попросила прощения Касуми, но было видно, что в намерения Сатико не входит ее прощать.

— Вот ты сама уже мать, так неужели не понимаешь, как мать может ждать. Твоя мать — великая женщина. Как она на тебя обижена была, а все равно приняла обратно. Опять небось от чего-нибудь убегаешь?

Ее прервал терпеливо слушающий до этого момента Комура:

— Тебе-то хорошо, Сатико-тян, ты можешь к выпивке убежать.

— Точно, — раздраженно поддакнула Сатико. — Мне очень хорошо. Потому что каждый вечер могу приложиться к бутылке.

— Каждый вечер? Да у тебя уже днем лицо красное. Мужу за тебя аж неловко.

— Что? Не выводи меня из себя!

Похоже, между Комурой и Сатико назревала ссора.

— Касуми, сходи в магазин, купи луку зеленого, — пришла на помощь мать.

Касуми накинула материнское пальто, висевшее у входа, и вышла на улицу. В кармане лежал желтый кошелек. Из соседнего бара лился свет, и Касуми заглянула в кошелек. Внутри лежали три бумажки по тысяче иен. Она стояла и смотрела на них, ей было грустно. Ее мать жила на этой земле, безропотно перенося все тяжести. Касуми захотелось стряхнуть это бремя со своей души. Она быстрым шагом направилась к ярко освещенному круглосуточному магазину. Ей ни о чем не хотелось думать. В магазине она торопливо схватила лук и пошла в сторону моря. Ступая по песку, Касуми подошла к морю вплотную — так они и стояли друг против друга. Был штиль, но в установившейся тишине со дна моря доносился приглушенный зловещий рокот. Отшатнувшись, Касуми оглянулась на равнину, простирающуюся за ее спиной. Ветра не было. Касуми захотелось снова ощутить тот давящий с обеих сторон страх, который она испытала в ту ночь, когда убегала из дома. Ей казалось, что тогда она сможет раствориться в этой земле.

С луком, зажатым в руках, она открыла дверь бара. Подвыпившая Сатико приставала к одному из посетителей. Мать сделала Касуми знак глазами, чтобы она шла наверх. Касуми положила пакет и шмыгнула на второй этаж.

— Рано сегодня.

Уцуми как раз заканчивал мерить температуру. В изголовье у него горел свет, телевизор был выключен.

— Сатико пришла.

— Так она тут завсегдатай, — с отвращением в голосе произнес Уцуми.

— Температура есть?

Еще до того, как он успел что-то ответить, она взяла градусник и посмотрела на него. Было тридцать восемь с небольшим. Видимо, Уцуми уже свыкся с постоянно повышенной температурой. Выглядел он сравнительно спокойным. Уцуми смотрел на нее тихим взглядом. Когда они только познакомились, Уцуми напоминал ей какое-то нетерпеливое животное: вечно не в духе, вечно дерзкий, тяжелый взгляд. Сейчас глаза у него были другими. Уцуми ослаб и в конечном итоге смирился с реальностью, подумала Касуми. Принятие действительности было для нее проявлением слабости. Касуми ужасно хотелось вернуть того, прежнего Уцуми.

— Что-то случилось?

— Ничего, — покачала головой Касуми и забралась к Уцуми под одеяло.

Под одеялом было лишь немного теплее. Касуми почувствовала тревогу: она привыкла к тому, что ей всегда было жарко, когда они спали под одним одеялом. Касуми дотронулась до него. «Холодные», — недовольно пробурчал Уцуми. Касуми начала оправдываться, мол, только что с улицы. Она не стала говорить ему, что в последнее время у него самого руки и ноги всегда холодные. Касуми скинула с себя одежду и, прижавшись лицом к впалой груди Уцуми, прошептала: «Обними меня». С трудом двигая руками, Уцуми медленно заключил ее в объятия.

— Я так не хочу! — капризно произнесла Касуми. — Мужчина ты или нет! Обними меня крепче.

— Не могу.

— Мне так не нравится. Обними крепче. Я тебя хочу. Хочу хотя бы раз, прежде чем ты умрешь, заняться с тобой сексом.

— Ничего не выйдет.

— Прекрати. Поэтому ты и умираешь.

Уцуми прикоснулся тонкими пальцами к ее груди. Касуми зажала его руку в своей и стала ласкать себя. В ней закипало возбуждение, которого она больше не могла сдерживать. Уцуми тяжело и часто дышал. Сознание ее будто раскололось пополам, одна Касуми била тревогу — выдержит ли сердце, другая испытывала жгучее желание его мучить.

— Поласкай меня!

Она терпеливо ждала, пока он ласкал ее тело, потом поднесла свои груди к его губам. Он впился ими в ее соски. Из-за жара во рту у него было горячо. Слюны не было, и оттого соски у нее пощипывало, как от ожогов.

— Тяжело? — прошептала Касуми, прижимая к себе его ставшую какой-то маленькой голову.

Уцуми оторвался от ее груди и медленно произнес:

— Не беспокойся.

Однако движения его были вялыми, сердце билось сильно. Она жалела Уцуми, но ничего не могла с собой поделать. Переполнявшим ее жизненным силам требовался выход. Не в состоянии больше терпеть, она схватила его руку и поднесла к промежности. Стоило Уцуми пошевелить пальцами, как она, сама того не ожидая, внезапно кончила. Касуми прижалась мокрым от пота лбом к его костлявой груди. Все еще тяжело дыша, извинилась:

— Прости.

— Кончила? — засмеялся Уцуми.

— Кончила. Правда, прости меня. Тебе и так тяжело.

Касуми поднялась, обтерла полотенцем его тело, дала лекарство и, помассировав спину, заснула. На душе по-прежнему было тоскливо.

— Мне бы хотелось подняться на холм, на кладбище животных, — через несколько дней после этого события сказал Уцуми; видимо, Касуми когда-то упомянула о нем в своих рассказах.

Был холодный пасмурный день, слегка порошило. На холме ветер, должно быть, дул еще сильнее. Касуми постаралась отговорить Уцуми от этой затеи.

— Давай поедем, когда будет потеплее. С чего это тебе взбрело в голову?

— Потому что потом я поехать уже не смогу, — упрямо настаивал Уцуми.

Касуми ничего не осталось, как обратиться за помощью к Комуре. Договорились, что он отвезет их наверх на своей «альто». Теплой одежды у Уцуми не было — все вещи остались в Саппоро. Комура был некрупным мужчиной, и Уцуми, от которого уже почти ничего не осталось, его вещи оказались в самый раз. Он переоделся в брюки и свитер, они сели в легковушку и поехали на вершину холма, куда при других обстоятельствах и пешком-то подняться было раз плюнуть. По пути Уцуми попросил остановить машину у школьного двора.

— Здесь остановите. Я хочу выйти.

Отмахнувшись от попыток Касуми удержать его, он вышел из машины. При его росте ужасная худоба резко бросалась в глаза, и Касуми всерьез беспокоилась, что сильные порывы ветра могут сбить его с ног. Уцуми больше десяти минут простоял на ветру, уставившись в сторону моря. Внизу, у подножия холма, тянулась широкая трасса, на противоположной стороне — белый круглосуточный магазин на фоне пепельно-серого морского пейзажа.

— Не замерз? — спросила Касуми.

Уцуми ничего не ответил. Комура сидел в машине и со скучающим видом позевывал.

— На что смотришь?

— На то место, где жила Касуми.

Он продолжал разглядывать море, будто пытаясь навсегда запечатлеть его в своей памяти. Наконец повернулся и посмотрел вверх, на кладбище. Из белой узкой трубы, торчащей среди засохших деревьев, шел дым. Дым уносило ветром в сторону, но запах долетал и до них.

— Что скажешь?

— Никчемное место, — бросил Уцуми.

— Я же тебе говорила.

— Когда я умру, уезжай отсюда скорей.

Неужели он пришел сюда, чтобы убедиться в этом? Касуми заглянула ему в глаза. Уцуми смотрел куда-то вдаль. Выражение глаз такое, будто он уже где-то далеко. Он скоро умрет. Предчувствие говорило ей, что это произойдет через несколько дней, у нее перехватило дыхание. Уцуми удовлетворился посещением только школьного двора, и они вернулись домой, так и не доехав до кладбища животных. Вечером у Уцуми начался жар, видимо, сказалось время, проведенное на ветру.

— Все потому, что там было холодно, — говорила Касуми, прикладывая ему под мышки пакеты со льдом — так, для очистки совести.

Уцуми положил ей на колено руку и попросил:

— Я хочу с Исиямой повидаться. Сможешь его найти?

— С Исиямой? Зачем?

— Хочу встретиться.

А она-то была уверена, что Исияма показался ему неприятным типом. Касуми раскопала на дне сумки бумажку с номером мобильного и позвонила. Исияма подошел сразу:

— Да, алло! — Видимо, в целях предосторожности имени он своего не назвал.

— Это Касуми.

— Касуми-сан? Я уже начал беспокоиться, куда ты пропала.

— У меня все нормально. Я домой к родителям вернулась.

— Почему?

— Уцуми-сан плохо себя чувствует.

— Вот как, — тяжело вздохнул Исияма, ему потребовалось некоторое время, чтобы снова заговорить. Наконец он спросил: — А что с поисками Юки?

— Честно говоря, надеялась, что, может, здесь есть какие-нибудь зацепки, но увы — ничего. Я на самом деле звоню потому, что Уцуми хочет с тобой повидаться. Сможешь приехать?

— Мне лучше поторопиться?

— Да, приезжай как можно скорее.

Исияма пообещал приехать на следующий день. Касуми объяснила, как добраться, и повесила трубку. Услышав от Касуми, что Исияма приедет, Уцуми, похоже удовлетворенный, заснул.

Во второй половине дня Касуми подметала перед баром, когда услышала голос Исиямы:

— Касуми-сан!

Исияма стоял, одетый в куртку от «Гермеса». Волосы с химической завивкой, отдавая желтизной, выглядели еще светлее, чем раньше. Вышедший в этот момент из дома Комура остолбенел, увидев одетого в роскошный и броский наряд Исияму. Касуми показалось забавным, что за стоимость куртки Исиямы можно было купить штук пятьдесят куртенок, подобных той, что была сейчас на Комуре.

— Красивый цвет.

Касуми погладила бледно-коричневую кожу. Куртка была мягкой, приятной на ощупь. Под курткой на нем была черная кашемировая водолазка, на шее — белый шарф. Комура, видимо решив, что приехал якудза из Саппоро, поспешно ретировался в дом.

— Мана купила. — Исияма ткнул пальцем назад.

Рядом с трассой стоял красный «БМВ», в нем сидела Мана, с беспокойством поглядывая в их сторону.

— Так, значит, здесь ты жила в детстве?

Исияма с интересом рассматривал незатейливую торговую улицу, с выстроившимися в ряд несколькими питейными заведениями.

— Там, где был мой дом, сейчас круглосуточный магазин.

— Да ты что! — рассмеялся Исияма. — А мы как раз оттуда. Мана покупала холодный кофе.

— Ага, на том самом песчаном пляже.

Касуми вспомнила, что ни разу не рассказывала Исияме о своей родине. Уцуми же, с которым она была знакома от силы месяца два, знал из ее рассказов об этом месте все. В отношениях с Исиямой ее интересовала только физическая близость. Возможно, Исияма догадался, о чем она подумала. Он медлил заходить в бар достал сигареты, собираясь закурить.

— После того как с тобой на Сикоцу встретился, о многом размышлял.

— Правда? Я тоже.

— Что будешь делать с поисками Юки?

— Решила, что не буду больше искать.

— Правильно, — кивнул Исияма и щелкнул золотой зажигалкой от «Картье». — То, чего не дано понять, — не понять. Надо начинать с осознания этого. Ты наконец-то сама к этому пришла.

— У меня такое чувство, будто только я одна застряла в прошлом.

— Ты — мать, ничего с этим не поделаешь.

— Возможно, теперь я смогу быть свободной.

— Это хорошо. Я рад за тебя.

Исияма дотронулся рукой до щеки Касуми. Этот нежный жест, который никому не дано было повторить, был так хорошо ей знаком. Касуми на секунду зажмурилась, погрузившись в воспоминания, разбуженные этим прикосновением. Исияма на мгновение обернулся. Видимо, беспокоился, не ревнует ли Мана.

— Что, ревнует?

— Немного заставить ее ревновать — не помешает. В последнее время стала меня упрекать по поводу и без повода. Захотелось ей за границу поехать, а у меня паспорта нет — вместе поехать не получается.

Касуми с умилением смотрела на Исияму, который с серьезным лицом разглагольствовал о таких пустяках.

На душе у Касуми посветлело. Она открыла перед Исиямой дверь бара. Когда они поднялись на второй этаж, Уцуми не спал, а лежал, глядя в окно. В последнее время стало рано смеркаться. Когда темнело, Уцуми начинал тосковать и не отпускал от себя Касуми. Как раз приближалось это время. Касуми ласково произнесла:

— Исияма-сан приехал.

Уцуми поприветствовал Исияму, приподняв голову. Держать ее на весу ему было уже тяжело — голова беспомощно упала на подушку.

— Спасибо. Простите, что пришлось из-за меня в такую даль ехать.

Исияма, как само собой разумеющееся, достал приготовленный конверт с деньгами и положил рядом с подушкой.

— Я, правду сказать, заинтересовался, с чего это вы меня позвали. Если хотите, могу рассказать о своем впечатлении от того происшествия.

— Да нет, уже не надо, — рассмеялся Уцуми. — Мне Касуми-сан рассказала.

— Ну как вы?

— Конец мне, — спокойно ответил Уцуми. — Хорошо, что сегодня смогли повидаться. Уже скоро.

— Что скоро?

— Глаза скоро перестанут видеть. Вот и подумал, пока еще вижу, пусть приедет Исияма-сан, вдохнет в меня немного жизни.

— Жизни?

— Ну да, — ответил Уцуми и закрыл глаза. — Городом от вас пахнет.

Уцуми быстро утомился, и Касуми с Исиямой вышли на улицу.

— Спасибо, что приехал.

— Да ну, что ты. Похоже, дела его плохи. — Понизив голос, Исияма бросил взгляд на окна второго этажа.

— Да. Он и сам, видимо, это понимает.

— Что потом будешь делать? Если приедешь в Саппоро, может, позвонишь? — серьезно спросил Исияма; сказал так, будто смерть Уцуми была для него вопросом решенным.

Касуми кивнула. Оба чувствовали неловкость, понимая, насколько бессердечно говорить о живом так, будто он уже умер.

— Позвоню, только какой смысл? — кивнула Касуми.

— Просто хочу быть в курсе, где ты, как твои дела.

— Хорошо.

Исияма помахал ей рукой и направился к красному «БМВ», все это время припаркованному рядом с трассой. Мана вышла из машины, всем своим видом показывая, что устала ждать. Видимо, она была раздражена — звук резко хлопнувшей дверцы долетел даже до Касуми. Пытаясь ее успокоить, Исияма обнял девушку за талию, открыл дверь и вежливо помог ей сесть в машину. В этот момент Касуми кое-что вспомнила. Вспомнила про Фуруути. Того самого Фуруути, который приехал к ним в «Кирайсо» из Саппоро на красной заграничной машине. Мужчина, благодаря которому ее решимость уехать из дома приобрела твердые очертания: из жидкой глиняной кашицы превратилась в керамический сосуд. Исияма был ее Фуруути. Эта мысль полностью завладела Касуми. Когда поеду в Саппоро, надо будет все-таки встретиться с Фуруути, подумала она. Впервые за долгие годы Касуми размышляла о том огромном, безграничном времени, которое открывалось перед ней. Другими словами, у нее снова появились желания.

Когда она поднялась на второй этаж, Уцуми, заслышав ее шаги, сказал:

— Включи свет.

— Сейчас, — сказала она, хотя свет был включен.

Она вспомнила, как Уцуми сказал, что скоро перестанет видеть. Вот оно и настало, это время, осознала она с грустью. Глядя в потолок, Уцуми пробормотал:

— Везет же Исияме.

— Почему? Разве не ты презирал его за то, что он стал альфонсом?

— Выглядит круто. Настоящий щеголь. И этот его коричневый кожаный пиджак. А белый шарф. Ну прямо якудза. Везет ему, и городом от него пахнет, — повторял одно и то же Уцуми.

Касуми дотронулась до его руки. Та была на удивление холодная.

— Здорово. Я тоже, бывало, в Сусукино плечи расправлю и иду. А все говорят, это идет Уцуми-сан, ну тот, что из Первого следственного.

Глядя на Касуми, Уцуми слегка усмехнулся. Взгляд колючий, дерзкий, каким он был у того Уцуми, которого она встретила пару месяцев назад. Этим вечером Уцуми впал в кому.

Глава 9

Освобождение

Сознание Уцуми металось по полю. Поле заросло желтоватым мискантусом и колючим чертополохом, повсюду валяется сухая галька. Сам Уцуми — то ли лиса, то ли еще какое животное. Он бежит по пересохшему болоту, потом по торфянику, вбегает в хвойный лес. Ноги вязнут в черной, пропитанной влагой земле. Он поднимает взгляд, видит небо и тут же взмывает вверх птицей. У него черный кривой клюв — он ворон. Уцуми стремительно летит в сторону леса. Лес под названием «город». Огромное дерево — это здание, где находится его гнездо, он кружит над ним в небе. Опускается на задворках, спугивает голубей, сидящих на электропроводах, ищет, чем бы поживиться. Снова взмывает над землей, сознание его мечется. Скорость и стремительная смена пейзажей ошеломляют, пугают его. Если отдаться на волю этого сознания, то станет легче. Стоит ему только подумать об этом, как железная воля, из которой создан мужчина по имени Уцуми, переходит в наступление. Я — полицейский, я самый что ни на есть настоящий полицейский! Мечущееся свободное сознание возвращается, и сознание Уцуми-полицейского пытается поглотить его. Уцуми стонет от тревоги и муки. Он не знает, какому из сознаний довериться. Для внешнего мира все выглядит так, будто сознание уже покинуло его, но внутри Уцуми продолжается борьба.

— Тяжело тебе? Бедненький.

Голос Касуми доносится откуда-то издалека. Он порывается объяснить ей, что у него ничего не болит, но голоса нет. Физических страданий он, в общем-то, и не чувствовал. Его сознание — без его на то воли — куда-то отдаляется, а потом стремительно возвращается; мечущееся сознание меряется силами с его собственным, изначальным сознанием — и это то, что мучает Уцуми. Ему бы и хотелось отдаться мечущемуся сознанию, но этому препятствует сам Уцуми.

Неожиданно он видит что-то удивительное. Загадочное сияние. Впереди идет маленькая девочка — вокруг нее светящийся ореол. Короткие волосы под каре, белые шорты. Так ведь это Юка — дочка Касуми. «Юка!» — кричит Уцуми. Девочка оборачивается. Лицом поразительно похожа на Касуми. То же выражение растерянности, какое он часто видел на лице Касуми. Да не Касуми ли это?

— Ты сказал «Юка»?

Опять откуда-то издалека доносится голос Касуми. Уцуми чувствует, как в этот момент мечущееся сознание уносит его куда-то прочь. Подожди! Не отпускай меня! Уцуми нервничает, хватается за что-нибудь, что не позволяет ему унестись прочь. Наверное, это рука Касуми, думает он, такая мягкая и такая знакомая. Он изо всех сил держится за нее. Но то, другое сознание уже снова работает вовсю. Скорость, с которой оно мечется, как бывает на американских горках в самом конце спуска, все возрастает. Что ждет его дальше, куда его несет? Уцуми храбро, из последних сил, пытается разглядеть, что ждет его впереди.

Уцуми стоит один на велосипедной стоянке у школы. Ранняя весна, тусклый, пасмурный день. Смеркается. На стоянке ни души, темно. Сплющенный школьный портфель валяется на бетонном полу среди мусора. В левой руке он аккуратно держит шлем. Перед ним — с десяток 400-кубовых мотоциклов. Самый крайний «SR» стоит безжалостно ободранный, почти голый: ни зеркала, ни сиденья, ни боковой крышки, ни приборной панели. Явно хотели досадить — сняли даже свечу зажигания. Охваченный гневом, Уцуми долго не мог оторвать глаз от того, что осталось от его мотоцикла.

Снова возникший Уцуми кладет шлем в заднюю корзинку велосипеда. Достает ключ из кармана брюк, направляется к «CB400F». Проворным движением открывает крышку бензобака ключом. Из другого кармана достает бумажный пакетик сахара. Разрывает его и засыпает сахар в бензобак. Оглядывается вокруг, ставит крышку бензобака на место. Закрывает ключом и, как ни в чем не бывало, снова берет шлем в левую руку и уходит. Все это занимает не больше пяти минут.

Уцуми возвращается в класс, засовывает в карман засаленного школьного пиджака, висящего на спинке стула, ключ. Со стадиона доносятся грубые крики его одноклассников, играющих в футбол. Другая часть класса отсиживается за спортзалом — должно быть, курят. Когда он сидит у выхода, переобуваясь в кроссовки, с улицы вбегает куча подростков, поднимая на пути столбы пыли. Один из них обращается к Уцуми:

— Говорят, с твоего мотоцикла детали украли.

— Ага.

— Пешком пойдешь? — смеется парень, глядя на шлем. — Так тебе шлем теперь не нужен. Дай поносить.

— Пока. — Не обращая на него внимания, Уцуми выходит из школы.

На следующий день парень в школу не приходит. Один одноклассник шепчет Уцуми:

— Говорят, двигатель загорелся и он перевернулся. Ноги переломал, теперь месяца два лечиться будет.

— Ну и идиот. Не мог сцепление нажать, что ли?

Внутри Уцуми бешено клокочет чувство, схожее с наслаждением.

— С девчонкой ехал, спешил. Девчонка тоже пострадала.

Человек этот — вор, поэтому Уцуми наплевать, переломал он ноги или умер. Тот, кто нанес ему ущерб, должен быть наказан. Только девчонку он не учел. То, что пострадал кто-то еще, некоторое время тревожит его, но и об этом он скоро забывает. Потому что с его мотоцикла перестают исчезать детали.

Спустя какое-то время до него доходят слухи, что девчонка во время аварии была без шлема и ей на лицо пришлось наложить несколько десятков швов. Он потрясен, чувствует себя чуть ли не преступником. Он хладнокровно совершил поступок, который был почти преступлением. Это становится для школьника Уцуми страшным открытием. Если бы он не подсыпал сахар в бензин или же хотя бы одолжил тому парню свой шлем, в жизни девчонки, возможно, ничего бы не изменилось. Но Уцуми больше всего на свете любил «принимать меры». Другими словами, ему нравилось мстить, и причина была в его любви к агрессивному соперничеству. Уцуми нравилось вступать в состязание и в конечном итоге выходить из него победителем. Он решил, что ему надо стать тем, кто охотится за добычей. Это было ясно для него как белый день. А чиновники, стоящие у власти, пусть за него «принимают меры» и совершают возмездие. Для охоты он сможет использовать свои качества, которые делают его похожим на преступника. Сомнений у него не было: из него выйдет отличный полицейский. Когда он сказал о своем решении поступать в полицейскую академию отцу, который сам работал следователем, у того лицо приняло странное выражение:

— А каким полицейским ты хочешь стать?

Этот вопрос поставил его в тупик. С самого начала он твердо знал только одно: что не кончит свою карьеру рядовым полицейским, как отец. В голове Уцуми выстроилась абсолютно четкая иерархия. Он собирался подняться в этой иерархии до самого верха, насколько это было возможно. И чем выше он будет взбираться, тем ближе будет к тем, кто «принимает меры». Чтобы наслаждаться возможностью наказывать, нужно было обладать властью. Этот принцип лежал в основе работы всей полицейской машины, идеально совпадая с мечтами Уцуми. Для него вопрос «каким полицейским он хочет стать» не стоял, ему было важно, только «на какой должности он хочет служить».

— Я хочу стать следователем в Первом отделе и дослужиться до начальника отделения.

— Зачем?

— Потому что так мне хочется.

— Почему тебе этого хочется?

— Разве это не круто?

— Круто не круто, работа полицейского ничего общего с этим не имеет. — Отец с беспокойством посмотрел на Уцуми.

Возможно, он смог увидеть в сыне что-то, скрытое глубоко внутри.

Уцуми презирал отца, считая его слабаком. Он твердо решил, что сам никогда таким не будет. Когда он поступил в полицейскую академию, то старшекурсники сразу обратили внимание на самодовольного нахала, и Уцуми, без всяких на то оснований, был наказан. Он хорошо усвоил, что те, кто точно соответствует критериям полицейского аппарата, видят друг друга издалека. Его попытались сломить, потому что он лучше других, решил для себя Уцуми. Он отчетливо осознал, что с этим ничего поделать не может. Расставшись с иллюзиями, он и вправду сумел стать лучшим. Для начала он создал свою собственную иерархию среди однокурсников. Уцуми, превосходящий большинство из них умом, физической силой и силой духа, вертел как хотел своими малодушными однокурсниками, заставляя их оказывать ему всякие услуги. Срок обучения в академии был год и три месяца. Отучившись полсрока, Уцуми взял власть в школе в свои руки и командовал другими в лучших традициях тюремного старосты. Слабаки были у него на побегушках. Ему ни разу не пришлось покупать самому сигареты, выпивку или комиксы. Он устранил всех, кто пытался или был способен оказать ему сопротивление. С теми же, кто был ему не по зубам, что случалось крайне редко, он был осмотрителен, про себя решив, что о том, как их использовать, подумает потом, когда начнет работать в полиции. Было понятно, что те, кто еще лучше, чем он сам, быстро сделают карьеру.

Действуя таким образом в отношении старшекурсников, однокурсников и тех, кто был младше, он одновременно пытался показать себя с лучшей стороны перед преподавателями, пользующимися в академии безраздельной властью. Ради этого он готов был терпеть любые унижения: был в первых рядах, когда требовалось стричься наголо или идти в нелепых трениках в обтяжку на марш-бросок, который в академии называли экскурсией. Он зарабатывал себе баллы, будучи всегда в первых рядах. Преподавателям не к чему было придраться. А система-то работает проще некуда, подумал Уцуми.

Став полицейским, Уцуми в полной мере воплотил в жизнь то, чему научился в академии. У него было «Руководство по выживанию», созданное самим Уцуми для того, чтобы уцелеть в структуре под названием «Полиция». Его целью было стать следователем Первого отдела. Путь, который ему предстояло пройти, был не коротким, но он не собирался отступать. Дорога к мечте была одна — длинная, но очевидная. Сколько на его пути было тех, кого Уцуми отпихнул, тех, кто отдалился от него, кто оказался в проигравших, он и не считал.

Неправильно было бы сказать, что Уцуми ненавидел преступников. Именно благодаря тому, что в этом мире существовало преступление, он мог продвигаться по служебной лестнице. Он должен был выжить в «Полиции», только там его жизнь приобретала смысл. Немаловажным для него был и тот факт, что если ему удастся выжить, то и вознаграждение его со временем вырастет. Раскрывать преступления значило учиться этому преступлению. Знакомясь с трюками мошенников, ты учишься, как сделать так, чтобы преступление не было раскрыто. Контрабанда с русскими партнерами. Куда идет оружие, конфискованное в соответствии с Законом об огнестрельном оружии. Продажа подержанных автомобилей. Сколько угодно способов незаконно подзаработать денег. Была бы власть, а возможностей подзаработать будет все больше и больше. А сколько сутенеров, торгующих женщинами, — хоть метлой мети. Уцуми снова вспомнил себя старшеклассником, тот момент, когда он осознал, что сам является кем-то типа преступника.

Уцуми огляделся по сторонам. Вокруг — густой лес. Ему показалось, что это конец его пути. В глубине души он чувствовал раздражение. Ему было сказано, что для продвижения по службе необходим разнообразный опыт, но работа участковым казалась ему очевидным отклонением от основного курса. Здесь абсолютно ничего не происходило. Телефон специальной полицейской линии молчал. Уцуми мог действовать, только находясь в городе. Для того чтобы у человека возник соблазн совершить преступление, нужно было, чтобы людские массы перемешивались и люди сталкивались друг с другом. Он потратил столько усилий, раскрывая преступления, а в итоге не получил за это ни одного балла. Проторчал в этой чертовой деревне аж два года. Ему хотелось как можно быстрее перебраться в большой город. Но звонки от начальства раздавались все реже. А вдруг о нем забудут и он так и сгниет в этой глуши? Уцуми начал не на шутку беспокоиться. Он что есть силы надавил на карандаш, стержень сломался. Раздался легкий щелчок — на настольном покрытии образовалась маленькая черная дырочка. Еще одна, она присоединилась к бесчисленному количеству других таких же дырочек. «Черт! Да случись же хоть что-нибудь!» В этот самый момент, будто его желание было услышано, зазвонил телефон.

Уцуми превратился в Вакиту. Он находился в маленьком полицейском участке недалеко от озера Сикоцу. Он поднял трубку.

— Полиция, — оживленно произнес он.

— Алло, это Идзуми.

А, дедок звонит, разочарованно подумал Вакита. Держа трубку в руках, он смотрел в окно на свое отражение на фоне темнеющего неба. Начинающее полнеть тело, румяные щеки, пронзительный взгляд.

— Да, Вакита слушает.

Интересно, что у него за дело ко мне, подумал он. Может, медведь вышел из леса? Вряд ли Идзуми рассказывал об этом покупателям дачных участков, но в последнее время участились случаи, когда медведи спускались с гор и шатались по окрестностям. Старый пройдоха! — в памяти всплыло лицо Идзуми.

— На рыбалку не хотите поехать?

Опять рыбалка. Идзуми приглашал его почти каждую неделю. Вакита через раз отказывался. На этот раз была очередь того раза, когда он не мог отказаться. В последнее время Идзуми преследовали неудачи, но вообще-то он был влиятельным человеком в Титосэ. Случись что, можно было попросить старика замолвить за него словечко. С таким человеком никогда не помешает быть в хороших отношениях. Вакита приветливо ответил:

— Конечно, с удовольствием.

— Когда у вас выходной?

— Послепослезавтра.

— Отлично. Сначала заходите ко мне. А от меня уже и поедем.

— Хорошо. — Вакита уже собрался было повесить трубку, когда вспомнил, о чем он хотел при встрече спросить Идзуми. — Идзуми-сан, а семейство Тоёкава приехало?

— Приехало, — без всякой задней мысли ответил Идзуми. — И еще я вам не говорил, но недавно я продал дачу, ту, что на самой верхушке горы, человеку из Токио.

— Да что вы говорите. Ну, поздравляю.

Ну ладно семейка Тоёкава — богачи из Саппоро, преуспевшие в ресторанном бизнесе, но чтобы человек из Токио купил дачу на Хоккайдо? Вакита был удивлен.

— Спасибо. Зовут нового владельца Исияма. Большой поклонник рыбалки, между прочим.

— А, тогда понятно.

— Так что он к нам тоже присоединится.

— Да, конечно, конечно.

— Он, кажется, сегодня и приезжает. Теперь в поселке поживее станет.

Идзуми явно был доволен. Вакита тоже воодушевился. Он был единственным полицейским в этом участке. Жене тяжелые условия местной жизни пришлись не по нраву, и она уехала в Титосэ. Когда у него были выходные, на замену ему приезжали сотрудники из управления в Эниве. Они, то ли догадываясь о его честолюбивых замыслах, то ли просто так, часто подтрунивали над ним. «А что, Вакита, отличное местечко». Вакита с трудом сдерживался, чтобы не сорваться: «А вы попробуйте здесь каждый день поработать!» Во время туристического сезона, когда на побережье съезжались отдыхающие, полицейские на машине патрулировали побережье. Это было еще ничего. Проблемам с туристами не было конца: то кража, то в машину залезут, обчистят. Здесь же подведомственная ему территория большая, а население — раз-два и обчелся, одни горы. Дачный поселок Идзумикё да заброшенный туристический лагерь. Да еще горячие источники Оодзаки. Зимой даже простой обход этой территории становился непосильной задачей. Одним словом, работа участковым в этой глуши была не бей лежачего. В Ивамидзаве он бы уже давно служил следователем, но в управлении Энивы, куда он перевелся, свободной позиции следователя не было. Так что его следующая работа вполне могла оказаться в такой же глуши. И может случиться так, что о нем все забудут. Вакита нервничал.

Близилось время обхода территории. Вакита надел шлем, уселся верхом на маленький мотоцикл и завел мотор. Велосипед ему тоже полагался, но в горах он был бесполезен. Рядом с участком проходила большая трасса, с обеих сторон которой тянулись девственные леса. Вакита, выжимая из мотоцикла максимальную скорость — километров восемьдесят пять, — помчался по абсолютно прямой дороге. Летний ветер свистел в ушах. Переднее колесо неустойчиво подрагивало, было немного жутко и интересно — никогда не знаешь, где навернешься. Навстречу ему ехала легковушка. Вакита резко ударил по тормозам. Никогда не знаешь, где попадешься людям на глаза. Он сбросил скорость до разрешенной и неторопливо поехал дальше. Но в душе он по-прежнему был взбудоражен. Старик Идзуми продал еще одну дачу, скоро праздник О-бон, а с ним и большое количество туристов, приезжающих в отпуска. Есть надежда, что и на его территории произойдет какое-нибудь происшествие.

Вакита приехал на источники Оодзаки; отдав честь, поприветствовал управляющего гостиницей, стоящего за стойкой. Управляющему не нравилось, когда человек в полицейской форме заходил в гостиницу с парадного входа. Вакита знал это и поэтому специально всегда заходил именно оттуда. Лицо управляющего было непроницаемым.

— Здрасте, здрасте, Вакита-сан!

— Ничего не произошло?

— Да нет, ничего такого. В этом году многие бронь отменяют, прям одна отмена за другой, — мрачно сказал управляющий.

Еще до того, как Вакиту перекинули на этот участок, у всех на устах был случай, когда в гостинице остановилась женщина, как оказалось, убившая двоих, мужчину и женщину. Разговоры о ее аресте, когда женщина пыталась скрыться, забежав в озеро, еще долго будоражили местную публику. Узнав об этом случае, Вакита пожалел, что его здесь в тот момент не было. Не было и намека на то, что в этой глуши может произойти какое-нибудь происшествие, где он мог бы проявить себя. Вакита мельком заглянул в гостиничный вестибюль — там уютно расположилось семейство, у всех лица распухшие от долгого сидения в горячем источнике.

— Если что, звоните.

Отсалютовав, Вакита снова оседлал мотоцикл. Теперь надо было объехать дачи. Недалеко от вывески «Дачный поселок Идзумикё» он увидел, как ехавший ему навстречу «паджеро» повернул направо, в сторону поселка. В машине сидела незнакомая ему семья. Дорого и изысканно одетая, обеспеченная семья — мгновенно уловил Вакита. Они отличались и от щеголеватого, ушлого семейства Тоёкавы, и от местного так называемого предпринимателя Идзуми. Спокойные, красивые лица у взрослых и симпатичные детишки. Все одеты со вкусом. Наверняка это семейство того самого Исиямы из Токио, что купил дачу. Вакита, будто что-то потянуло его за ними, поехал следом. Лошадиных сил у его мотоцикла было всего ничего — расстояние между ними быстро увеличивалось.

Вакита решил заскочить поприветствовать управляющего Мидзусиму, но не застал его. Вакита в душе рассмеялся: в округе всем было известно о связи Мидзусимы и жены Идзуми, Цутаэ. Мидзусима либо объезжает территорию, либо сидит в гостях у Цутаэ — одно из двух. Ходили слухи, что зимой, когда работы у Мидзусимы не было, он практически жил в доме у Идзуми. Интересно, как себя ведет этот старый пень Идзуми в их присутствии? Надо бы зимой заглянуть к ним, посмотреть ему в лицо. Будет чем развлечься во время долгой зимы — от этой мысли ему стало чуть легче. Хотя и это удовольствие далеко от того, к чему он так стремится. У Вакиты снова стало тоскливо на душе. В нем росла смутная досада оттого, что он оказался в ситуации, когда может радоваться даже такой ерунде. На что конкретно он досадовал, объяснить он не мог. И все же его мучила обида. По пути к дому Идзуми он столкнулся со спускающимся вниз на своем «джимни» Мидзусимой.

— Эй, куда едешь? — высунулся из окна машины Мидзусима; они были в приятельских отношениях.

— Работаю, — засмеялся Вакита и приблизился к машине со стороны водителя. — Начальник у себя?

— У себя, — беспечно ответил Мидзусима.

Вакита знал, что Мидзусима не то чтобы уважал Идзуми, но относился к нему с почтением. Интересно, знал ли Мидзусима, что Идзуми просил предпредшественника Вакиты порыться в прошлом Мидзусимы, нет ли там чего криминального. Узнав о грешке Мидзусимы, Идзуми забеспокоился, но в итоге тот оказался чист. Насколько Вакита мог судить, слухи про увлечение Мидзусимы маленькими девочками были явно преувеличены. И доказательством было то, что Мидзусима увлекся женщиной на двадцать лет его старше. Но Вакита в то же время никогда не забывал о том, что на подведомственной ему территории живет потенциальный преступник. И эта мысль заставляла его трепетать от радости.

— А ты в офис возвращаешься? — поинтересовался Вакита, разглядывая накачанные мышцы на руках Мидзусимы. Тот имел привычку в летнее время обнажать предплечья, закатывая рукава.

— Нет, мне по делам надо, хозяйка попросила, — уклончиво ответил Мидзусима. — В Титосэ еду.

— Ух ты, далековато.

— Да нормально.

Ах, ну да, ну да, ты же из любви это делаешь! Вакита не показал виду, что у него на уме. Он проводил взглядом удаляющийся внедорожник. Проезжая мимо дома Идзуми, Вакита увидел и хозяина — тот стоял и рассеянно смотрел на дорогу.

— Начальник! — окликнул его Вакита.

Идзуми, вздрогнув, бросил на него испуганный взгляд, потом махнул рукой, показывая всем своим видом, что все в порядке.

— У нас все нормально. Все нормально.

— Нормально? Ну, хорошо.

Вакита поклонился и поехал дальше наверх. Идзуми был уже в годах, и настроение у него было переменчивым. Наверное, из-за Цутаэ переживает. Старуха для ее возраста выглядела на удивление привлекательной. С такой женщиной у мужчины всегда забот невпроворот. Наверняка Цутаэ к Идзуми охладела, вот и обхаживает Мидзусиму. Интересно, как бы поступил он сам, если бы Цутаэ стала к нему подкатывать? Вакита проиграл в голове воображаемую сцену, и сделал это, надо заметить, не впервые. Ответ его каждый раз менялся в зависимости от обстоятельств. Иногда он с радостью принимал ее предложение, иногда с отвращением отвергал. Так что человеком настроения, возможно, был он сам, а совсем не Идзуми.

Вакита прямиком направился к даче Тоёкавы. Похоже, в доме никого не было. Он доехал до самого верха, где была парковка, а также можно было развернуться, убедился, что их джипа нигде нет, и решил, что Тоёкавы всем семейством куда-то укатили. Вакита решил заодно уж заскочить к Исияме, познакомиться. Когда он приблизился к дому, то услышал со стороны сада сердитые голоса.

— Неужели из-за такой ерунды надо сердиться? — пытался урезонить кого-то мужской голос. Видимо, это был Исияма.

— А как ты себе представляешь, что я буду готовить, когда здесь нет ни единого магазина?

— Так я поэтому и говорю тебе, что ничего готовить не надо.

— Легко сказать, готовить не надо! Здесь что, доставка пиццы работает? Дети что будут есть? Тебе хорошо говорить, а мне что делать? Ты ведь только о себе и думаешь!

В саду явно разгорался семейный скандал. Вакита стоял с тени деревьев и слушал.

— Ладно, я не прав. Давай список, я съезжу за продуктами.

— Ты думаешь, список так просто написать? А еще Мориваки приедут. Знаешь, как много продуктов потребуется?! Они тоже хороши, о чем думали, когда соглашались приехать на только что купленную дачу.

— Не надо про людей говорить плохо.

— Извини, — искренне извинилась женщина. Похоже, она была раздражена предстоящим приездом гостей. Ссора, по всей видимости, на этом не заканчивалась.

Вакита решил перенести свой визит на другой раз. В этот момент он увидел ребенка, стоящего наверху на каменной лестнице и смотрящего куда-то в сторону. Симпатичная девочка с длинными волосами, чертами лица похожая на отца. Вакита тут же подумал про Мидзусиму. А что, если Мидзусима что-нибудь сделает с девочкой, истеричная мамаша поднимет шум, и дело получит огласку? Тогда-то он и сможет засветиться. К сожалению, происшествия, связанные с половыми извращениями, редко когда заканчиваются уголовными делами. Что же ему делать? Он резко пришел в себя — неужели в своих фантазиях он мог зайти так далеко? Вакита пытался придумать преступление, потому что в жизни они не происходили. Где твой здравый смысл? — покачал он головой и стал спускаться. По дороге заехал на несколько заброшенных дач. Люди сторонились этих мест, здесь царила полная разруха. В одном из домов пол прогнил и внизу собралась вода. У Мидзусимы, видимо, руки не доходили этим заняться. Заходить в эти дома становилось опасным для жизни. Ничего не оставалось, как попросить Идзуми снести их. Когда Вакита обходил развалины, прогнивший пол под ним провалился, и он не только поранился, но и промочил насквозь ноги. А все потому, что занимаюсь этой никчемной работой, злился Вакита.

Через два дня в полицейском участке раздался звонок. Может, что-то срочное — Вакита с энтузиазмом поднял трубку. Это была супруга Тоёкавы.

— Вакита-сан! Это Тоёкава. Вы тут нам кое с чем не поможете?

— Что-то случилось?

— Да тут дохлая собака у нас в саду. Лежит, воняет.

— Дохлая собака?

— Да, представляете, дохлая собака, — сердилась женщина. — Воняет прямо невыносимо.

— Только обнаружили, что ли?

— Ну да. Уберите ее скорее!

— Но это…

— Хотите сказать, что полиция этим не занимается?

— Ну, можно и помочь, конечно.

— Ладно, не надо. Я Мидзусиме-сан позвоню. — Видимо, ее рассердил неопределенный ответ Вакиты. Она резко бросила трубку.

Вакита неожиданно почувствовал приступ гнева, даже ярости. Ну ладно бы труп человека, но дохлая собака! Почему полицейский должен убирать тушку животного? Попросила бы сразу Мидзусиму. Время шло, а он все продолжал злиться, его просто распирало от возмущения. Вакита вышел на улицу и пнул велосипед что было силы. Сколько ни злись, все равно ни одна живая душа не узнает. Ему негде было выпустить пар. Эта мысль только подлила масла в огонь его гнева. Коптить небо в этой деревне ему осточертело. Как же быть, если он так и не сможет выбраться отсюда? Ваките стало страшно от одной мысли об этом.

Неожиданно он вспомнил ту идею, что пришла ему на ум во время объезда поселка: нужно самому придумать преступление. Оно должно быть таким громким, что для его раскрытия в управлении будет создан штаб по расследованию. Если ему удастся проявить себя, командуя «местным парадом», то у него появится шанс снова оказаться в строю. Пару дней назад, когда эта чудовищная идея внезапно пришла ему в голову, он сразу взял себя в руки, но сегодня Вакита дал волю своей фантазии. Он мысленно воспроизвел план хорошо знакомой ему местности и погрузился в обдумывание своего замысла.

Все было проработано до мелочей. Прослышав, что дети по утрам гуляют одни, он решил, что только в это время у него есть шанс осуществить свой замысел. Для похищения он остановил свой выбор на девочках, приехавших с родителями в гости к Исияме. Старшая дочь Исиямы, ей было семь, слишком большая; если что-то пойдет не так, она сможет рассказать обо всем родителям, и пиши пропало. Младшим был мальчик — это не укладывалось в план Вакиты, который собирался повесить это преступление на Мидзусиму. Приехавшие сестры были самого подходящего возраста и к тому же симпатичные, так что вполне можно было допустить, что кто-то захотел их похитить. Проблема была только в том, чтобы выбрать подходящее время.

Вечером предыдущего дня Вакита достал велосипед и, стараясь быть никем не замеченным, поднялся на вершину горы. На это у него ушло минут сорок. Вариант с мотоциклом он отверг сразу — слишком много шума. Он предварительно подыскал в зарослях место, где можно было спрятать велосипед. Там, натянув поверх мундира свитер, стал пережидать ночь. Форму он оставил, решив, что если что-то пойдет не так, сможет придумать какую-нибудь отговорку. Вакита прекрасно осознавал, насколько опасна его затея. На вершине горы даже летом было прохладно. Превозмогая холод, он ожидал рассвета. Он был так взбудоражен, будто сидел в засаде. Вместе с тем Вакита беспокоился, будет ли он вознагражден за свои усилия. Интересно, что сейчас происходит у Исиямы? Ваките показалось, что кто-то в доме всю ночь бодрствовал.

Похоже, он немного задремал. Раздались возбужденные детские голоса, и входная дверь дома распахнулась. Рассвело, лучи восходящего солнца уже начали прогревать свежий горный воздух. Вакита напрягся в ожидании удобного момента. Наконец дети выбежали на улицу, но с ними был мужчина, видимо, отец сестер. Раздосадованный Вакита упал коленями на влажную землю. Завтра утром придется повторять все заново.

Дети и мужчина стали спускаться по склону, но почти сразу повернули обратно. Вошли в дом. Когда он уже подумывал, что это удачный момент вернуться ни с чем, к его удивлению, из дома вышла девочка, та самая, которую он планировал похитить. Она спустилась по бетонной лестнице и решительно направилась вниз. Вакита выбежал на дорогу. Девочка обернулась, вздрогнула от изумления, но тут же успокоилась, видимо заметив полицейскую форму. Прежде чем она успела что-либо произнести, Вакита зажал ей рот рукой. Теперь пути назад не было.

Вакита вытащил велосипед, засунул тело убитой девочки в картонную коробку, привязанную к багажнику, и стал спускаться вниз. Дорога, занявшая у него наверх минут сорок, сейчас не заняла и пяти. Он скатился практически на тормозах. Склон был резким, руль дергался, а вместе с ним и привязанная сзади коробка. Обливаясь холодным потом, Вакита будто во сне доехал до дороги у подножия горы, не встретив на своем пути ни души. Только здесь он наконец немного расслабился и остановил велосипед, чтобы перевести дыхание. У него даже не было времени утереть пот. Он вернулся в участок, упаковал тело девочки в трехслойный черный пластиковый пакет и спрятал на чердаке. Посмотрел на часы, было семь тридцать утра. Его позабавила мысль о том, что родители сейчас, наверное, уже повсюду ищут девочку. В ожидании звонка Вакита прокручивал в голове все детали, не допустил ли он какой оплошности. Если не окажется свидетелей, то можно сказать, все прошло идеально. Если он оставил какие-то улики, то сможет уничтожить их, когда его вызовут на место происшествия. Он чувствовал себя настолько спокойным, что это граничило с дерзостью.

Девочка исчезла в горах. Наверняка начнут прочесывать лес, привезут собаку-ищейку. Будет плохо, если тело сразу найдут. Если он по рассеянности оставил какие-то вещественные доказательства, то велика вероятность, что он попадет под подозрение. Но если тело не найдут — тоже плохо. Тогда из этого происшествия не выйдет настоящего уголовного дела. Как найти промежуточный вариант, он не знал. Его поступок приобретал смысл только в том случае, если это преступление станет делом о похищении и убийстве. Решив, что придумает, как быть с телом, позже, Вакита стал размышлять, как не допустить того, чтобы собака-ищейка учуяла что-нибудь в полицейском участке. Для этого нужно было как можно скорее заполучить одежду девочки и другие вещественные доказательства и принести их сюда, в участок.

Посмотрев на календарь, он вспомнил, что завтра у него выходной и он обещал поехать с Идзуми на рыбалку. Стоит, наверное, заранее отменить договоренность. Ему хотелось знать, что происходит в поселке. Он удивился, когда телефонную трубку взял Мидзусима.

— Доброе утро. Это Вакита.

— А, доброе утро. Тебе начальника? — беспечным тоном поинтересовался Мидзусима; видимо, начинался сериал NHK — на том конце провода периодически слышались знакомые звуки, которыми обычно предварялись программы на этом канале.

— Да. А ты что там делаешь?

— А мы тут собираемся завтракать.

Вот врет! Наверняка оставался там ночевать, зло подумал Вакита и тут же занервничал: ведь того и гляди у Мидзусимы появится алиби. Это не входило в его планы. Весь его план строился на том, чтобы повесить преступление на Мидзусиму. Если удастся направить расследование по нужному руслу, Вакита, ни секунды не колеблясь, собирался лжесвидетельствовать против Мидзусимы. Если же у того будет алиби, то ничего не останется, как повесить это преступление на заезжих преступников-гастролеров.

— К боссу тут люди пришли.

— А, ну ладно, просто передай, что я звонил насчет завтрашней рыбалки.

— Хорошо.

«Люди пришли». Уж не по поводу ли исчезнувшей девочки? — подумал Вакита. Он поспешил повесить трубку, пока не сболтнул лишнего, вырыв тем самым себе могилу.

Звонок в участке раздался через час. Звонил Идзуми. Вакита сказал, что будет сейчас же, сел на мотоцикл и помчался в поселок. Прибыв на место, он увидел, что переполох превзошел все его ожидания. Мест в горах, куда могла бы уйти маленькая девочка, было совсем немного, посторонних машин, заезжавших в поселок, никто не видел, бился в истерике отец девочки. При виде рыдающей матери даже у Вакиты защемило в груди.

— Успокойтесь, пожалуйста, — обратился он к женщине, — скоро прибудет подмога.

Говоря это, он абсолютно забыл о том факте, что преступление было совершено им самим. Дальше все пошло согласно его сценарию — настолько гладко, что даже испугало его самого. Он со знанием дела организовал поисковую операцию, к нему прислушивались не только полицейские, прибывшие из отделения в Эниве, но и те, кто приехал издалека, из Титосэ и Томакомаи. Правда, был один момент, от которого кровь застыла у него в жилах.

— Вы сегодня первый раз здесь? — были первыми словами Идзуми, с которыми он вместо приветствия обратился к нему.

— Да, а что? — похолодел от ужаса Вакита.

Неужели утром старик видел, как он спускается на велосипеде? А ведь он был предельно осторожен, когда проезжал мимо его дома.

— Хм, понятно.

Больше Идзуми ничего не сказал. Он разложил карту дачного поселка и сказал, что надо обратить особое внимание на заброшенные дачи. У Вакиты камень свалился с души. Он был уверен, что обман сошел ему с рук.

Когда ему подвернулся случай поговорить со следователем Уцуми из отделения Томакомаи, Вакита волновался: а что, если тот догадается? Но потом он подумал, что ему все равно, даже если тот его арестует. Уцуми все время что-то вынюхивал, при этом выглядел как местная шпана, непрестанно матерился и был бескомпромиссен. Назойливый, противный тип, откровенно злословили про него коллеги, но для Вакиты Уцуми был идеальным полицейским. Уцуми лишь немного поучаствовал в организации поисковой операции в горах и уехал. Хочу быть таким, как Уцуми. Я обязательно стану таким, как Уцуми, подумал Вакита. Он еще больше укрепился в своем решении и энергично взялся за дело. Он работал, не зная ни сна ни отдыха, отдавал точные и грамотные указания, чем привлек внимание и своего начальства, и руководства других отделений. Вакита был удовлетворен развитием событий.

На третий день поисков полицейских собак увезли. На следующий день поиски в горах было решено продолжить силами местной пожарной части. Вакита стал потихоньку нервничать, как ему быть с телом девочки, по-прежнему спрятанным на чердаке. Ему хотелось, чтобы тело нашли в нужное время и в правильном месте. Таким был его замысел. Но вокруг было так много людских глаз, что ему никак не удавалось вывезти тело. Пришлось под тем предлогом, будто ему надо переодеться, взять полицейскую машину, достать тело с чердака, отвезти и захоронить его в диком лесу у подножия горы Энива.

После отъезда поисковой группы и журналистов Вакита делал вид, что продолжает поиск: распространял листовки с объявлением о розыске, ездил по окрестностям на своем мотоцикле, опрашивал местное население. Иногда он сталкивался с матерью девочки, когда та, оставшись на даче одна, объезжала на мопеде окрестности. Он всегда старался ее подбодрить.

— Вы держитесь, духом не падайте, — говорил он Касуми. — Я тоже буду продолжать поиски.

— Спасибо, — благодарила она и начинала рыдать.

Красивая женщина, но выглядела сильно осунувшейся — горе не прошло для нее бесследно. Бедняжка! Скорее бы уж нашли тело и завели уголовное дело по факту убийства, размышлял Вакита, но проблема заключалась в том, что сам он обнаружить тело не мог. Ответственным за расследование был назначен некий Асанума из управления, и дело продвигалось крайне вяло. Лучшего варианта для него, как преступника, и придумать было сложно, но при этом он был недоволен: слишком уж беспечно он себя чувствовал, зная, что с Асанумой полиции никогда не выйти на его след. Вот если бы такой человек, как Уцуми, возглавлял расследование, тогда другое дело, размышлял Вакита. Потому что Уцуми был таким же, как он сам.

Когда расследование окончательно зашло в тупик, Вакита получил радостное известие: приказ о новом назначении. Его начальник, который обратил внимание на его работу во время следствия, перетащил его с собой в отделение в Бибае. Вакита стал следователем — его заветная мечта осуществилась. В день отъезда с Сикоцу Вакита в последний раз оглянулся на гору Энива, у подножия которой он захоронил девочку. Вспомнил, как дрожал руль у велосипеда и скрипели тормоза, когда он катился тем ранним утром вниз по склону.

— Нет, быть этого не может! — придя в себя, закричал Уцуми.

Что за дурной сон! Неужели этот сон и будет последним сном в его жизни? Уцуми заплакал. Сердце его уже останавливалось, и только сознание по-прежнему оставалось ясным.

— Что случилось? — склонившись над ним, Касуми заглядывала ему в глаза. — Чего не может быть?

От собственного крика сердце Уцуми почти перестало биться. Он тяжело дышал, а по щекам его продолжали катиться слезы. Невыносимая печаль переполняла его. Видимо, Касуми взяла его за руку, но Уцуми уже не узнавал ни ее прикосновения, ни ее лица. Только чувствовал ее присутствие. «Прости», — он пытался попросить у нее прощения, но голоса не было. Ему казалось, будто это он своими руками убил Юку. Только сейчас Уцуми открылась его истинная сущность. Он несколько раз покачал головой и умер.

Вместе с долгим и глубоким вздохом жизнь покинула его тело. Она сразу поняла это. Его ясные, полные странной силы глаза утратили свой блеск, зрачки стали абсолютно черными. Рука, будто пытающаяся сказать ей что-то и до последней минуты хватающаяся за воздух, безвольно повисла. Это была смерть. Мысли Уцуми с резким щелчком разорвались и теперь пытались раствориться в воздухе. Касуми непроизвольно посмотрела на покрытый копотью потолок. Может, душа Уцуми еще витает где-то рядом с его телом? Вряд ли было что-то, о чем захотел бы ей сказать ставший духом Уцуми. А если даже и было, то теперь, вместе с его смертью, это испарилось. Конец, подумала Касуми. Странное у нее было чувство: будто она что-то безвозвратно потеряла, но одновременно почувствовала облегчение оттого, что все наконец закончилось. Касуми обернулась к стоящей позади нее матери.

— Умер. — Собственный голос показался ей неестественно оживленным, вразрез тому, что творилось у нее в душе.

Мать со вздохом, тихонечко кивнула головой.

— Умер. Что же теперь делать? — застонала Касуми.

Его смерть будто застала ее врасплох.

— Ничего уж тут не поделаешь. Как тяжело-то болел. Теперь ему легче.

Мать, не вставая с колен, пододвинулась к Уцуми и, будто видя его впервые, пристально стала рассматривать его лицо. Тронув его тонкие веки узловатыми пальцами, она ловко закрыла ему глаза. На Касуми навалилась усталость, она отодвинулась в угол и прислонилась к фанерной стене. Откидывая назад голову, ударилась — раздался глухой звук. Так она просидела некоторое время, уставившись на мертвое тело. Ей казалось, будто Уцуми, приняв снотворное, просто впал в забытье: рот приоткрыт, глаза закрыты.

— Когда издалека смотришь, кажется, что живой.

— Касуми, надо позвонить доктору, — резким голосом перебила расстроенную дочь мать.

— Зачем?

— Нужно получить свидетельство о смерти. Иначе не оформишь разрешения на погребение.

— А, понятно.

Касуми наконец смогла подняться с пола. Посмотрела на часы. Двадцать восьмое октября, вечер, девять часов двадцать минут. Она постаралась запомнить время смерти Уцуми.

— Ладно, врачу не звони. Попрошу этим заняться Комуру. Ты лучше позвони его жене.

— Хорошо.

Состояние Уцуми было неважным с самого утра, поэтому мать закрыла бар и весь день провела у его изголовья вместе с Касуми. Добросердечный по натуре, Комура в тревоге бродил по дому, время от времени поднимался на второй этаж и заглядывал в комнату, иногда засыпал, уронив голову на барную стойку, — казалось, он не знал, куда ему приткнуться. Касуми стояла рядом с футоном, на котором лежало тело Уцуми, и смотрела на него. На щеках остались влажные разводы. Касуми опустилась на колени и кончиком языка слизнула слезинку, застывшую в уголках глаз. Слезы были безвкусными.

— Интересно, почему он плакал?

— Кто знает. — Мать пыталась сложить безжизненные руки Уцуми на груди. — Говорят, все плачут, когда умирают.

— Отец тоже плакал? — продолжая смотреть на Уцуми, спросила Касуми.

— Я забыла, — сухо ответила мать и посмотрела на дочь. — Поторапливайся, надо быстрее сообщить его жене. Ты же ведь не собираешься здесь ему похороны устраивать.

Их глаза встретились. На лице матери она прочитала облегчение — наконец-то дочь уедет. Мать, возможно, была бы и рада прогнать блудную дочь, вернувшуюся домой спустя двадцать лет, но не смогла только потому, что та приехала с тяжелобольным человеком. Ей хотелось скорее получить обратно свою тихую, безмятежную жизнь с Комурой. Касуми вновь ощутила тяжесть оставшихся за ее плечами лет.

— Хорошо. Пойду позвоню.

— Я побуду с ним.

— Будь добра. — Касуми поклонилась матери, словно посторонний человек сделал ей одолжение, и спустилась по лестнице.

В полумраке с краю барной стойки сидел Комура и, подперев щеки руками, со скучающим видом смотрел портативный телевизор. Касуми жестом показала на второй этаж. Комура вскочил со стула.

— Уцуми-сан? Что случилось?

— Только что, — с трудом выдавила Касуми и опустила голову.

Комура поспешил наверх. Касуми подошла к старому розовому телефонному аппарату и набрала номер больницы, где работала Кумико. Номер был прямой, на сестринский пост в хирургическом отделении. Через несколько минут к телефону подошла Кумико. Говорила она в нос, видимо, была простужена.

— Уцуми-сан только что скончался.

— Понятно. Спасибо за все.

Касуми ожидала услышать высокомерный тон, но Кумико была на удивление вежлива и сказала, что завтра же приедет забрать тело.

— Хоронить где будете?

— В Саппоро. Мы же официально еще были супругами, я должна распорядиться телом. Вряд ли он хотел бы, чтобы его похоронили в месте, с которым его ничто не связывает.

— Хорошо, будем вас ждать.

Касуми объяснила, как добраться, и повесила трубку. Разговор между ними вышел каким-то деловым. Кумико даже не спросила, как все случилось. Может, просто потому, что ей часто приходилось сталкиваться со смертью на работе. А может, потому, что Уцуми отказался от ее помощи. Но скорее, просто все давно знали, что он умрет, и в его смерти не было ни малейшего элемента неожиданности. Именно это больше всего и пугало умирающего Уцуми: окружающие, украдкой поглядывая на него, думали: «Ну, этому недолго осталось». Должно быть, Уцуми было обидно, что именно ему досталась судьба, когда ты не можешь выбирать, как тебе умереть, а люди, знавшие о его болезни, были в сговоре с реальностью, с которой сам Уцуми не хотел мириться. Только Касуми, ищущая своего ребенка, была другой. На глаза невольно навернулись слезы. Она положила трубку, толкнула дверь и вышла на улицу. Холод пробирал до костей. Улица была темной — горели только вывески питейных заведений, — вокруг ни души. На противоположной стороне лежал пустырь, заросший сорняком. Там, качаясь на ветру, шелестела засохшая трава. Небо в россыпи звезд, издалека доносится глухой рокот — то ли прибой, то ли дальние раскаты грома.

«Этого не может быть!» — кричал Уцуми. Что он имел в виду? То, что он умирает в этой глуши? Или сам факт, что он умирает? Сколько ни думай об этом, теперь, когда он покинул этот мир, ей никогда не узнать. «Юка, наверное, тоже умерла», — внезапно подумала Касуми. Раньше она не допускала этого даже в мыслях. Сегодня вечером, когда умер Уцуми, мысль о смерти дочери, как ветер, проникающий за пазуху, украдкой прокралась в сердце без ее на то ведома. Какими были последние минуты жизни Юки? Этого ей тоже никогда не узнать. Теперь нет ни Уцуми, ни Юки. Исияма тоже в прошлом. Не осталось никого, кто мог бы ее утешить. С моря налетел леденящий порыв ветра, пронесся по пустынной дороге. От холода у нее стучали зубы. Касуми крепко обхватила себя обеими руками. Пока она стояла на ветру, дрожа от холода, слезы на лице высохли. Все чувства ее были обострены до предела, она трепетала от нетерпения. Как же ей жить дальше?

«Когда я умру, уезжай отсюда». Касуми показалось, что она слышит шепот Уцуми, его слова, произнесенные тогда, на холме. Бежать! Снова бежать из этой глуши. Сейчас это будет совсем просто, не в пример тому, когда ей было восемнадцать. Теперь в ее душе уже нет того страстного желания — скорее бы в Токио, скорее бы стать свободной. Нет никого, кто бы стал останавливать ее, кто бы стал отговаривать. Теперь ей предстоит познать горечь побега, у которого нет цели. Касуми подумала, что осталась абсолютно одна в этом мире. Это чувство безысходности показалось ей знакомым. Оно напомнило ей о тех днях, когда она осталась на Сикоцу искать Юку. Если бы нашлось хотя бы тело дочери, возможно, ей было бы легче. Теперь у нее не осталось ничего. Только она сама, обессиленная и дрожащая на холоде. Касуми стояла, продолжая стискивать себя за плечи. Неожиданно раздался звук открывающегося окна. Она обернулась и увидела, что окно комнаты на втором этаже, где умер Уцуми, отворено. Видимо, мать решила проветрить. Желтый свет электрической лампы стал просачиваться в темноту. «Может, вместе со светом из комнаты вылетит и то ощущение пустоты, что образовалось в ней после смерти Уцуми?» — продолжая глядеть на окно, размышляла Касуми. Она широко расставила руки, готовая встретить его дух, если тот надумает вылететь наружу. Вместо этого из окна появилась рука Комуры, и громко стукнул закрывающийся переплет. «До свидания», — прошептала Касуми. Уцуми исчез, держа в руках что-то, о чем хотел рассказать ей перед смертью. Однажды и она вот так исчезнет.

«Поеду в Саппоро, — подумала Касуми. — Буду жить, как Исияма, просто плыть по течению. Может быть, когда-нибудь и у меня появится что-то, что завладеет моими мыслями и чувствами. Я выживу».

Глава 10

Песчаник

В три года я была уверена, что те, кому пять, — взрослые. Теперь, когда мне самой исполнилось пять, взрослыми мне кажутся первоклашки. Для меня мир состоит из взрослых и детей. Но есть еще просто мама, просто папа и просто Риса. Они моя семья, их я не делю на взрослых и детей. Но в последнее время я стала думать, что мама перестала быть просто моей мамой, а стала женщиной, то есть взрослой.

Я лечу в самолете на Хоккайдо и смотрю на профиль мамы, сидящей через одно кресло от меня. Мама намного красивее чужих мам, думаю я.

Среди мам, которые приходят в садик за своими детьми, самая молодая и красивая — мама Мако-тян, но мне больше нравится лицо моей мамы. И характер ее мне тоже нравится. Она сильная и говорит то, что думает. Правда… я задумчиво опускаю голову… правда, в последнее время мне стало казаться, что в душе мамы живет совершенно другой человек. Мама обнимает Рису, сидящую у нее на коленях. Я уже не ревную Рису к маме, как раньше, потому что понимаю: в мыслях мама не с нами, а где-то далеко-далеко. Может быть, мама разлюбила нас?

«Только это я тебе говорю по секрету», — предупредил меня папа сегодня утром, когда мы ехали в поезде по монорельсовой дороге. Папа рассказал мне об этом, потому что я долго упрашивала, чтобы он рассказал. «Хоккайдо, — куда мы едем, — родина твоей мамы», — сказал он.

— Значит, у Юки на Хоккайдо есть бабушка и дедушка?

— Наверное, есть.

Папа слегка вздыхает. Я бросаю быстрый взгляд на маму. Мама прижимает к себе Рису. Она, не замечая моего взгляда, смотрит в большое окно. Все окно занято морем. Море блестит на солнце. Кажется, что монорельсовая дорога парит в небе. Я беспокоюсь, вдруг мама выпадет из окна.

— А какие они, мои дедушка и бабушка?

— Я не знаю, потому что никогда с ними не встречался. Может быть, они уже умерли.

Папе, похоже, не хочется говорить об этом. Я удивлена, узнав, что бабушки и дедушки, может быть, уже нет в живых.

— А почему ты точно не знаешь?

— Потому что мама не знает.

— А почему она не знает?

— Хм. Наверное, она их не очень любит.

Я поражена, молчу. Неужели бывают дети, которые не любят своих мам? Неужели бывает так, что ребенок не знает, живы ли его мама и папа? Это, наверное, как если бы я разлюбила маму и мы бы больше никогда не встретились? Даже не хочется думать о таком. Мама всегда такая нежная со мной, но, может быть, она на самом деле страшный человек. Сначала я очень радовалась этому путешествию, но теперь мне вдруг совсем расхотелось ехать. А вдруг мы приедем на Хоккайдо и придут бабушка с дедушкой, чтобы отомстить маме? Я даже задрожала от страха, когда представила себе это.

Когда мы прилетели на Хоккайдо, в аэропорту нас встретил дядя Исияма. Мне дядя Исияма нравится. Он такой симпатичный, симпатичнее папы, и очень добрый, и от него хорошо пахнет. И еще мне кажется, что дядя Исияма больше любит меня, чем Рису. Он всегда первым берет меня за руку, всегда обнимает при встрече. И это вовсе не потому, что я старше Рисы. Дядя Исияма любит меня — девочку Юку. Я всегда чувствую, что я для него особенная.

Мама встречается взглядом с дядей Исиямой и смеется. Я замечаю, что взгляд у нее оживлен больше обычного, глаза блестят.

В последнее время часто бывает так, что мама вроде бы смотрит на меня, а вроде бы и не смотрит. А вот на дядю Исияму она действительно смотрит, и я понимаю, что она пытается сказать ему что-то глазами, как будто радиосигналы посылает. Я не знаю, печалит меня это или радует. Почему? Да потому, что я очень люблю их обоих. Может быть, больше всех на свете.

Может, на Хоккайдо мне и понравится, раз мы будем вместе с дядей Исиямой. Только надо постараться не думать, что могут прийти бабушка и дедушка, чтобы отомстить маме.

В машине меня укачивает, и я засыпаю. Сквозь приятную дремоту, как колыбельная, доносятся обрывки разговора взрослых. Самый приятный голос у дяди Исиямы: такой низкий, но вместе с тем мягкий, прямо за душу берет. Я сплю, прижавшись к маминой груди, и чувствую, что когда мама обращается к дяде Исияме, сердце ее начинает учащенно биться: тук-тук, тук-тук. Может быть, маме нравится дядя Исияма?

Начинает говорить папа. Папа — моя семья, и я его люблю, но многое мне в нем не нравится. Дома он всегда чем-то недоволен, сердится. И Риса, и я — мы всегда в его присутствии чувствуем себя как-то неловко, неспокойно. Как было бы хорошо, если бы дядя Исияма был моим папой. Нехорошо так думать по отношению к папе, но я все равно иногда об этом думаю.

Когда мы приехали на дачу, то встретили много новых людей. Тетя Норико мне понравилась. Она добрая и красивая и одета со вкусом. Когда я вырасту, то обязательно куплю мамочке такую же прекрасную одежду. Рурико-тян и Рюхэй-кун мне тоже понравились. Дедушку Идзуми я немного боюсь, но он тоже ничего. Дядя Мидзусима мне совсем не нравится. От него чем-то пахнет, и он все время норовит взять меня за руку, и рука у него при этом какая-то липкая. Рурико-тян сказала, что ей он тоже не нравится. Сын Тоёкавы-сан — такой тщедушный, смешной. Он уже взрослый, но выглядит как ребенок. Бабушка и дедушка пока не появились. Это хорошо.

Если честно, то я дядю Исияму немного разлюбила. Потому что сегодня утром он ругался с тетей Норико. Даже когда он смотрел на меня, то не улыбался, как обычно, а был все время раздражен и все время ссорился с тетей Норико. Таким он мне совсем не нравится. Интересно, а маме он все равно нравится, даже таким?

Я проснулась. Наверное, оттого, что где-то раздается шум. В комнате темно. Рядом лежит футон, на котором спит мама, я хочу нырнуть к ней под одеяло, но там пусто. Мамина постель холодная. Я оглядываюсь по сторонам, беспокоюсь, куда она могла подеваться. В комнате мамы нет. Тут я слышу, что откуда-то снизу еле уловимо доносятся голоса.

Кто бы это мог быть? А вдруг это бабушка и дедушка пришли отомстить маме? А вдруг они мучают маму? Я должна ее защитить!

Я решительно поднимаюсь с постели. В коридоре горит свет, поэтому совсем не страшно. Но внизу, на первом этаже, темно.

Куда же подевалась мама? Набравшись смелости, я медленно спускаюсь вниз: одна ступенька, еще одна и еще одна. В гостиной свет не горит, поэтому комната выглядит совсем не так, как днем. А вдруг что-то притаилось в темных углах? Мне становится страшно, и я решаю вернуться к себе в комнату, но тут раздается крик.

Это мамин голос.

Я замираю на месте, прислушиваюсь. Звуки раздаются со стороны прихожей. Мне страшно, кажется, что входная дверь может в любую минуту распахнуться. Но еще больше меня пугает темнота снаружи. Снова слышатся голоса. Уже собравшись уходить, я, вздрогнув, замираю. За дверью в гардеробную слышатся вздохи и стоны.

За этой дверью мама и дяденька Исияма.

Я мгновенно догадываюсь, в чем дело. Взрослые заняты тем, чего мне ни за что нельзя видеть. Это я тоже почему-то понимаю. Мне кажется, что мамины мысли долетают до меня сквозь эту закрытую дверь.

Мама думает так: ради дяди Исиямы я могу бросить своих девочек.

Я тихонечко пячусь назад. Потом поднимаюсь по лестнице на второй этаж и возвращаюсь в спальню. Залезаю под одеяла и некоторое время лежу в темноте с открытыми глазами, дрожа всем телом. Не потому, что мне холодно. Просто в это мгновение я чувствую себя ужасно одинокой. В комнате спит папа, а прямо рядом со мной на постели разметалась Риса. Но я все равно чувствую себя одинокой. И хотя мне только пять лет, мне вдруг кажется, что я уже взрослая, старше первоклассницы.

Когда я просыпаюсь на следующее утро, мама, как обычно, спит рядом. Я бужу ее, она снова моя добрая и ласковая мама. Как здорово!

Мама гладит меня по щечкам, мне очень приятно. Я думаю, что происшедшее вчера вечером было сном. Риса ноет, тянет на прогулку. Мы вместе с папой спускаемся вниз и, взявшись за руки с Рурико и Рюхэем, отправляемся на прогулку. Но потом Риса начинает проситься в туалет, и мы возвращаемся домой. Отец с Рисой бегут в туалет. «Юка-тян!» — кричит мне с улицы Рурико. Но у меня есть одно дело, не дающее мне покоя. Комната. Папа с Рисой замешкались в туалете, и я, никому ничего не сказав, решительно открываю дверь, расположенную сбоку в прихожей. В комнате полумрак. За горой наваленных матрасов и постельного белья стоит кровать.

Здесь пахнет мамой. Не так, как обычно. Меня начинает тошнить, и я бросаюсь прочь из комнаты. Стремительно сбегаю по каменной лестнице на дорогу. Чуть не теряю равновесие на мелкой гальке. Я вспоминаю, как мама однажды вскользь упомянула о каком-то месте, где она была. Сказала, что там камешки такие хрупкие, что крошатся, превращаясь в песок. Потому что эти камешки и есть затвердевший песок.

Я поднимаю камешек и пробую его расколоть. Камешек твердый и в песок совсем не превращается. Я отшвыриваю его. Он катится вниз по склону, будто маня за собой. Прежде чем броситься следом, я поднимаю взгляд на дачу.

На втором этаже спит мама. Но я все равно одна-одинешенька. Мама ненавидит бабушку и дедушку. Мне кажется, я знаю, что она чувствует. Позади меня раздается какой-то звук, я оборачиваюсь и вижу мужчину, с улыбкой смотрящего на меня.

Этот человек собирается меня убить. «Убей меня поскорее!» — думаю я и гляжу на него, вытянув свою тоненькую шею.

Примечания

1

Домбури — глубокая пиала с рисом, на который сверху кладется порция мяса, рыбы или овощей, поливается отдельно приготовленной подливой. (Здесь и далее примечания переводчика.)

2

Дайкон — корнеплодное растение, известное также под названием «японский редис».

3

«Кинокуния» — крупнейшая сеть книжных магазинов в Японии, один из которых находится на станции «Синдзюку» в Токио.

4

Наха — административный центр и крупнейший город префектуры Окинава.

5

В Японии при обращении к детям к именам девочек присоединяется «тян», а к именам мальчиков — «кун». В случае, когда обращаются к взрослому, «тян» и «кун» привносит ласковый или фамильярный оттенок.

6

Каруидзава — курортное место в префектуре Нагано.

7

Сима — рыба из семейства лососевых.

8

Катакана — одна из двух слоговых азбук, используемых в японском языке.

9

Чингисхан — блюдо из баранины и овощей, приготовленных на выпуклой сковородке-гриле.

10

Дзё — мера площади. Примерно равняется 1,65 м^2

11

Урасима Таро — герой японских сказок, побывавший во дворце морского царя и потерявший там счет времени. После возвращения на землю оказалось, что он отсутствовал 300 лет.

12

Сэнсэй — почтительное обращение к учителям, врачам, ученым, а также зачастую просто к уважаемым людям, старшим по возрасту.

13

Икэбукуро — один из центральных районов Токио, известный как торговый центр и крупная железнодорожная станция.

14

Рука, сжатая в кулак с большим пальцем вверх, — этот жест в Японии обозначает «мужчина, любовник».

15

О-бон — праздник поминовения усопших. В большинстве районов Японии отмечается в середине августа. О-бон называют также праздником фонарей, так как в дни празднования с наступлением темноты тысячи бумажных фонарей освещают душам усопших дорогу домой.

16

Удон — пшеничная лапша. Тэмпура — обжаренные кусочки морепродуктов и овощей в кляре. Удон с тэмпурой — лапша в бульоне, поверх которой кладется несколько кусочков тэмпуры.

17

Соба — лапша из гречишной муки. Чаще всего подается в холодном виде с соусом.

18

Хост-клубы — тип увеселительных заведений-баров, в основном рассчитанных на женщин. В обязанности хостов входит обслуживать и развлекать состоятельных клиенток. Искусство хоста заключается в его способности раскручивать женщин на покупку дорогостоящих спиртных напитков.

19

Ротэнбуро — ванна с водой из термальных источников, расположенная на открытом воздухе.

20

Сумидагава, или река Сумида, — река, протекающая через Токио и впадающая в Токийский залив.

21

Такарадзука — музыкальный театр, в котором все роли, как мужские, так и женские, играют исключительно женщины.

22

Сётю — японский крепкий спиртной напиток. Продукт дистилляции сакэ. В силу своей дешевизны пользуется большой популярностью у японцев. Часто используется для приготовления коктейлей.

23

Такуя и Цуёси — члены популярной японской поп-группы SMAP Такуя Кимура и Цуёси Кусанаги.

24

Патинко — игровой автомат, пользующийся большой популярностью в Японии.

25

Якинику — букв. «жареное мясо». Тонко порезанное мясо, которое обычно посетители ресторана жарят сами на встроенном в стол гриле или решетке.

26

Пибимпап — одно из популярнейших блюд корейской кухни. Ингредиенты — рис, овощи, тонко нарезанное мясо и сырое яйцо — перемешиваются непосредственно перед подачей.

27

Кальби — жаренные на гриле говяжьи ребра.

28

Харами — мясо говяжьей диафрагмы.

Content

Нацуо Кирино
Нежные щечки

Август 1994 г. Унесенная призраками

ЗАГАДКА ОСТАЕТСЯ НЕРАЗГАДАННОЙ. ИСЧЕЗНОВЕНИЕ ЮКИ МОРИВАКИ

Глава 1 Последний рейс

1

2

Глава 2 Предчувствие воды

1

2

Глава 3 Скитания

1

2

3

Глава 4 Потоп

1

2

Глава 5 Бакен

1

2

3

Глава 6 Исток

1

2

3

4

Глава 7 Пристань

1

2

3

Глава 8 Против течения

1

2

3

Глава 9 Освобождение

Глава 10 Песчаник

Примечания