Пат Бут

Жаркие ночи в Майами

1

Майами, ноябрь 1991

Великолепное животное. Так Криста выглядела. И такой себя ощущала. Окутанная ритмом тяжелой рок-музыки, она ходила взад и вперед в узком пространстве за кулисами, словно в тесной клетке. Скоро она обретет свободу — свободу вызывать потрясение, восторг, свободу ошеломлять. А сейчас в ней нарастал внутренний трепет, и Криста испытывала только возбуждение, предвкушение и еще сконцентрированную в себе мощную силу. Там, в зале, сидят люди, имеющие огромные деньги… кучи денег. Она намеревалась заставить этих людей отдать ей свои деньги. И хотя было очень жарко, Кристу охватил озноб. Потом она выгнула спину и заставила мускулы живота затрепетать, освобождаясь от напряжения, обычного в эти мгновения перед выходом на сцену, который, она знала, будет ее триумфом.

— Два, — сказал техник, стараясь перекричать музыку, и поднял вверх два пальца.

Криста глубоко вздохнула. Тряхнула львиной гривой волос, проверяя, как они будут развеваться на подмостках. Провела руками по упругим ягодицам и длинным ногам, с удовлетворением ощутила в себе новый прилив сексуальной энергии и посмотрела в зеркало. Оттуда на нее сверкнули зеленые глаза, глаза дикого животного, мечущие молнии, устрашающие и опасные. Криста откинула голову и раскатисто рассмеялась. Руки ее уперлись в литые бока, груди вздернулись, чтобы притягивать взоры мужчин, пробуждая в них желание. Губы раздвинулись в чувственной усмешке, и Криста провела по ним языком, чтобы они еще больше заблестели в свете прожекторов, который поможет ей разжечь пожар страстей в аудитории.

— Один, — сказал ей палец техника.

Криста начала прерывисто дышать, словно львица, изготовившаяся к прыжку. Она намеренно насыщала легкие кислородом, вымывая из крови углекислоту, стремясь усилить ощущение напряжения, которое через несколько секунд будет преобразовано в видимое всем возбуждение. Грудь ее вздымалась и опадала, Криста старалась удержать в себе это состояние волнения. Она полностью сосредоточилась. Она должна и дальше чувствовать себя богиней, мощь струилась по ее телу, которое должно заставить мужчин обезуметь, а женщин позеленеть от зависти. Блистательный образ Кристы Кенвуд расшевелит их скучные души, и все эти люди вознамерятся заполучить ту ее часть, которая выставляется на продажу. И лишь тогда они обнаружат, что у них существуют конкуренты и что пощады на предстоящем после выступления Кристы аукционе не будет.

Рука техника взметнулась вверх. Музыка прекратилась. Неожиданная и потому оглушительная тишина увеличивала напряжение. Криста собрала силы перед решающим броском. Весь вес ее тела давил сейчас на пальцы ног. Кристе передалось нетерпеливое ожидание, охватившее аудиторию. В Звездном зале отеля «Майами Интерконтиненталь» сидели четыреста человек, и никто из них не смел ни шелохнуться, ни кашлянуть, ни даже вздохнуть.

Рука техника резко упала, и Криста рванулась вперед — подобная стреле, нацеленной в общее трепещущее сердце.

Питер Стайн никогда не делал того, что делают все. Это было частью его личного кредо. На сей раз Питер изменил ему.

Когда Криста появилась на сцене, все в зале резко выдохнули. То же самое сделал лауреат Пулитцеровской премии писатель Стайн. Но мозг его уже занимался привычной работой — анализировал, исследовал, обобщал свой опыт, облекая чувства в слова. Стайн откинулся на спинку стула и старался припомнить, видел ли он когда-нибудь столь же интересную женщину. И дело тут было не только в необычном лице: выступающие скулы, подчеркнутые гримом, придававшим ей схожесть с кошкой, белоснежные зубы, яростная зелень глаз. И не в гибкой звериной грации тела, тонкого и упруго-мускулистого, ритмично двигавшегося в такт музыке, не в загорелой медно-красной коже, так резко контрастирующей с черным трико, усыпанным алмазными блестками, и не в том, как вызывающе просматривались сквозь тонкую материю ее соблазнительные груди. Все дело было в ее животном магнетизме. Эта девушка могла загипнотизировать.

Питер Стайн улыбнулся. Он кое-что знал про тщеславие и амбиции, но никогда не видел их столь обнаженными и откровенными. Последние три года Криста Кенвуд считалась моделью номер один. Почти без посторонней помощи она проделала трудный путь наверх на этом супермаркете. Да, были, конечно, и другие выдающиеся модели, но Криста была кошкой, которая гуляла сама по себе. Несколько лет назад она сыграла в фильме, который имел сногсшибательный успех, а после этого привела Голливуд в ярость, отказавшись сниматься в следующем. Теперь она привезла в Майами на книжную ярмарку свое сочинение. Книга, названная просто «Криста», была особенной. Она вобрала в себя все, чему научилась эта девушка, карабкаясь на вершину славы и успеха топ-модели. В ней была философия Кристы Кенвуд, советы, как выглядеть красивой, как одеваться, рецепты, как из шлака добывать золото, как вести себя с модельными агентствами, как использовать свои козыри. Ходили слухи, будто Криста сама выступает здесь в роли собственного агента. Она устроила эту презентацию через нью-йоркскую рекламную фирму, и все известные личности, включая Питера Стайна, знаменитого писателя, явились сюда, находясь под воздействием ее имени и репутации. Криста показала всего понемножку — себя в гриме и без него, написав веселое, захватывающее и неожиданно мудрое исследование — о жизни и о том, как ее прожить. В течение нескольких предстоящих дней книга будет выставлена на аукцион для книгоиздателей, которые собрались на книжную ярмарку в Майами, одну из самых престижных в стране. Ажиотаж Криста вызвала огромный. Питер был уверен, что она уедет отсюда, заключив крупнейшую сделку последнего десятилетия. Первый раз в своей жизни Питер стал свидетелем того, что и добывание денег может быть окружено неким романтическим ореолом. Жаждет ли она именно денег? Являются ли они тем волшебным ключиком, который открывает сердце Кристы Кенвуд? Конечно же, она чего-то добивается. Вся она, от сверкающих пышных волос и до выкрашенных в алый цвет ноготков на босых ногах, представляет собой соблазнительное олицетворение неуемной амбиции. Но о чем она конкретно мечтает? Чего столь явно добивается, когда и без того имеет так много? Он снова улыбнулся, ибо понял, как важно знать это ему, Питеру Стайну, чья заинтересованность в других людях обычно достигала наивысшей точки, когда он крепко спал.

Сделав лихой пируэт, Криста прошла половину сцены, разыскивая глазами среди зрителей лицо, на котором собиралась сконцентрироваться. Это был ее старый трюк. Она выбирала в толпе одного-единственного человека и все представление совершала для него. Она следила по его лицу за реакцией, возбуждая себя и его до предела. Хорошо, если этот человек находился близко к сцене. Вовсе не обязательно, чтобы это был мужчина. Иногда женщины оказывались даже лучше.

А вот и он. Сидит в первом ряду, и его улыбка говорит о том, что Криста его расшевелила. Несмотря на напряжение момента, она успела поразмыслить о нем. У него были большие, глубокие глаза, и Криста в них просто утонула. Она инстинктивно понимала, что мужественная красота — орлиные черты, чувственный рот, уверенный, выдвинутый вперед подбородок — не самое главное в этом мужчине. Главным был ум, светившийся в его взгляде. Как только Криста уяснила это, она принялась обрабатывать его. Проходя мимо, не отводя от него глаз, повернула голову, чтобы не упустить его взгляд. Улыбка застыла у него на лице, указывая, что он утратил над собой контроль. Он несколько подался назад, словно пытаясь скрыться от гипнотического влияния ее интереса к нему, но в то же время все его внимание было невольно приковано к ней. Он, похоже, испытывал раздвоение чувств. Ха!

Криста дошла до края сцены и отвернулась, намеренно теряя его из виду. Она знала, что ее образ, создающий лихорадочное возбуждение, это вовсе не она. Это — маска. Если повезет, если приложить достаточно усилий, этот образ возникал, вот как сейчас. И тогда его можно использовать для достижения своей цели. Никто не хочет знать правду о реальной Кристе Кенвуд. Действительность никого не интересует, хотя в этом не принято признаваться. Они никогда не простят тебе, если ты наскучишь им, если хоть на одно мгновение покажешь, что хоть в чем-то похожа на них. Поэтому Криста изгнала правду со своего пути и создавала на крошечном пространстве сцены иллюзию, подбирая среди зрителей человека, которого хотела бы соблазнить.

Бац! Она выстрелила собой в него с расстояния в двадцать, пятнадцать, а затем и десять футов. Ее личность взрывалась вокруг него, как огненный фейерверк. Приблизившись, Криста остановилась и стояла на эстраде прямо напротив мужчины, наклоняясь все ближе. Она согнула одно колено, глаза ее заглянули в его глаза, в уголках восхитительного рта заиграла откровенно призывная улыбка. Криста тряхнула своей львиной гривой и стала как бы царапать воздух перед его лицом, словно рука ее превратилась в кошачью лапу, а кончики пальцев стали когтями. Ее зеленые глаза не отрывались от него, а тело нависало над ним, угрожая поглотить свою жертву на этом пиршестве вожделения. Но в тот самый момент, когда ему положено было задрожать от смятения и страсти, Питер Стайн прикрыл веки.

Криста потеряла его. Поначалу он вибрировал в одном ритме с ее телом, но потом, словно почуяв опасность в ее привлекательности, спрятался в каком-то убежище своего ума, перекрыв ей дорогу туда. Такое способны были проделать немногие, и Криста осталась на сцене наедине сама с собой, продолжая изливать свое сверкающее обаяние на человека, который словно бы отсутствовал. Она выпрямилась, по-прежнему извиваясь в такт музыке; в глубине души она была и поражена и разочарована одновременно. Она должна была продолжать представление, что она и сделала, но, когда Криста уходила со сцены, она унесла с собой запечатленное в памяти его лицо. Ее провожали аплодисментами, но Криста уже не думала ни о выгодных сделках на книжной ярмарке, ни о триумфе своего выступления, ни о волнующем пути к успеху… Она думала о незнакомце, сидевшем в первом ряду.

2

Криста стояла в сторонке, тщательно оберегая свое инкогнито. На ней были синие джинсы, простенькая белая тенниска и поношенные босоножки. Вот это и была подлинная Криста Кенвуд, а в нескольких шагах от нее, за столиком, заваленным книгами, сидел подлинный Питер Стайн. Кристе не понадобилось много времени, чтобы выяснить имя незнакомца, сидевшего в первом ряду на ее выступлении. Еще меньше времени ушло на то, чтобы узнать, что знаменитый писатель будет надписывать свои книги, а потом выступит с речью в местном колледже Майами, где будут происходить главные события книжной ярмарки. Криста была несколько смущена, выяснив, кто этот человек, потому что уже давно преклонялась перед ним. Она прочитала его роман «Затмение сердца» и получила от него удовольствие, какое получаешь от холодного душа, хорошей прогулки или удачной программы по телевидению. Она тут же решила встретиться с ним лицом к лицу, нисколько не обескураженная тем, что накануне во время своего показа публично чуть ли не отдалась ему. Подобные сомнения были участью мелких людишек. Она даже не позаботилась найти какого-нибудь общего знакомого, который мог бы формально представить их друг другу. Вместо этого Криста решила просто встать в очередь, чтобы он надписал ей книгу. Планируя операцию, Криста Кенвуд всегда предпочитала прямую атаку.

Сейчас она находилась футах в пятнадцати от него. Лицо его навело ее на мысль о Христе, но о Христе, скорее раздраженном, нежели распятом. Было совершенно очевидно, что подписывание собственных книг и короткие беседы с почитателями его таланта отнюдь не относятся к любимым занятиям Питера Стайна. К его столу подошел очередной читатель, вытащил из стопки книг одну и благоговейно положил ее перед автором. Криста уже стояла достаточно близко, чтобы услышать отрывки их разговора.

— Кому я должен надписать эту книгу?

Голос Стайна звучал ровно и сдержанно, но это явно требовало некоторых усилий от лауреата Пулитцеровской премии. Возникало впечатление, будто Питер Стайн предпочел бы швырнуть книгу, а не надписывать ее. Криста вдруг заволновалась. Напряжение словно облаком окутывало Питера Стайна. Это ощущалось даже на расстоянии в десять футов.

— Надпишите Лауре, — сказал мужчина.

Фломастер Стайна побежал по странице.

— Нет… да… я хотел сказать «Джону и Лауре», — передумал мужчина.

— Может быть, «Лауре и Джону»? — Стайн сжал губы.

— Нет, лучше будет «Джону и Лауре». Я человек несколько старомодный. — Мужчина засмеялся извиняющимся смехом.

— Но я уже написал «Лауре…» — В словах Стайна прозвучало раздражение.

Воцарилось молчание.

— Может, вы достаточно старомодны, чтобы купить еще одну книгу? — ледяным тоном осведомился Стайн.

Мужчина нервно поежился. Криста улыбнулась. Для писателя Питер Стайн был в неплохой физической форме. Здоровый или, по крайней мере, загорелый, что в Майами было практически одно и то же. Крепко сбитый торс. Широкие плечи, длинная шея, энергичное умное лицо. Карие глаза поблескивали из-под взлохмаченной вьющейся шевелюры, выражение лица то и дело менялось, отражая внутреннее состояние Стайна.

— Итак? — спросил писатель.

— «Лауре и Джону» будет хорошо, — неуверенно ответил мужчина.

— «Лауре… и Джону», — прочитал свою надпись Стайн. — Дамы идут первыми, — пробормотал он про себя.

Эта краткая реплика, подслушанная Кристой, вдруг помогла ей понять очень многое про Питера Стайна. Для него дамы действительно всегда на первом месте. Он вовсе не дамский угодник, но он любит женщин, их общество, их мягкость, их здравый смысл. Он был поджарым и мускулистым, отнюдь не женоподобным, и все-таки в нем не было ничего от самца. Перед ней сидел человек, для которого общая раздевалка в плавательном бассейне — нечто вроде камеры пыток, субботний бейсбольный матч — невероятная скучища, а дружеская фамильярность волосатых грубых мужчин, хлопающих друг друга по спине, — отвратительный фарс. Отлично! Криста сделала шаг вперед. Перед ней оставались четыре или пять человек.

В ожидании своей очереди Криста наблюдала за писателем. Это было весьма забавно — наблюдать за знаменитым, блестящим человеком, которого ты видишь, но который сам тебя не видит. В тот момент, когда глаза их встретятся, правила игры изменятся. Он, разумеется, сейчас же узнает ее, хотя сегодня Криста выглядит совершенно иначе. Он вспомнит их «встречу» на подмостках, и начнется новая, гораздо более сложная игра.

— Я обнаружил в «Мгновениях одиночества» влияние Джойса, — заявил следующий мужчина, подходя к столу Стайна.

Питер Стайн поморщился. По-видимому, он терпеть не мог претенциозности. Но неожиданно его губы дрогнули в лукавой улыбке.

— А кто это — Джойс? — спросил он.

Криста громко расхохоталась, и глаза его тут же обратились к ней. Он увидел ее, и черты лица его моментально смягчились. Она видела, что это случилось, она почувствовала, что это произошло: ее красота нахлынула на него, как волна на песчаный пляж, смыв его раздражение. И он улыбнулся ей, понимая, что его шутка доставила удовольствие им обоим. Потом писатель вернулся к своему занятию. И Кристе стало ясно: он оценил ее как прекрасную женщину, но понятия не имел, что она — Криста Кенвуд. Криста была ошарашена. Ей и в голову не приходило, что он может ее не узнать. Ведь она-то его узнала. Она попыталась как-то объяснить себе это. В конце концов, она тогда была в сценическом гриме и в сверкающем трико. Она скрывалась за маской своей славы, играла роль, которой от нее ждала публика. Теперь же она была самой собой, и разница оказалась огромной, как она всегда и рассчитывала. И все-таки она не могла подавить чувство разочарования. Она выстрелила по этому парню из всех своих орудий, но, судя по всему, не попала в цель. Криста грустно улыбнулась, получив сразу два урока. Первый: хуже ситуации, когда тебя узнают повсюду, может быть лишь ситуация, когда тебя не замечают вовсе. И второй: Питер Стайн, этот умник, этот шутник-острослов и почитатель женщин, — определенно не из тех слабаков, которые обычно поджидают ее за кулисами.

Криста снова прислушалась к тому, что он говорит.

— Проблема влияния весьма сложна, вы не находите? — уже более мягко заметил он. — Я, конечно, читал Джойса. Он мне никогда особенно не нравился. Но ведь, когда тебе что-то не нравится, это тоже своего рода влияние. Не так ли? Влияние оказывает почти все.

— Прекрасно сформулировано, — отозвался мужчина, весьма польщенный.

— Благодарю вас, — говоря это, Питер позволил себе чуть сыронизировать.

Он поднял глаза и снова перехватил взгляд Кристы. Его карие глаза сверкнули. Ее зеленые глаза сверкнули в ответ.

Криста была уже почти у цели и знала, что Питер Стайн ощущает ее близость. Он может не знать, кто она, но он глубоко тронут ее красотой. В этом Криста была уверена. Он продолжал беседовать со своими читателями, но за этим прекрасным высоким лбом блестящий ум Стайна целиком занят ею. Сердце Кристы забилось сильнее. Женщина, стоявшая перед ней, журчала над Стайном, как римский фонтан:

— О, мистер Стайн, вы не можете себе представить, какая это честь — встретиться с вами. Я просто не могу дождаться вашей речи. Я прочитала все, что вы написали, и моя любимая книга…

Писатель не прерывал ее. Он был с ней более приветлив, чем с мужчинами. Поблагодарил и объяснил, что писатели ведут замкнутый образ жизни, им не хватает обратной связи с читателями и как это любезно с ее стороны — найти время сказать ему, что ей нравятся его произведения. Причем он говорил искренне, в этом Криста была уверена. Приоткрывалась еще одна грань личности Питера Стайна… одинокий художник, одолеваемый сомнениями, между тем как он мечет бисер перед свиньями; тонко чувствующий творец, благодарный за то, что кто-то удосужился поблагодарить его.

Криста подошла к столу. Питер взглянул на нее, и улыбка осветила его лицо.

— Почему у меня такое чувство, словно я вас знаю? — спросил он.

На фоне красно-коричневого загара его зубы белели, как алебастр. Криста разглядела несколько волосков около уха, которые он, видимо, не заметил во время бритья. И еще — один глаз у него был явно больше другого.

— Я читала «Затмение сердца», так что у меня тоже такое ощущение, будто я вас знаю, — сказала Криста, глядя ему прямо в глаза. Он пытался выдержать этот взгляд, но все же именно он сдался первым и отвел глаза. Потом он снова посмотрел на нее, но в глазах его возникло некоторое беспокойство.

— Можно ли узнать писателей по их сочинениям? — проговорил он. Это не походило на вопрос.

— Вам виднее. Мне этот роман понравился.

Криста не хотела оказаться вовлеченной в дискуссию. То, что сейчас происходило, не имело отношения к литературе.

— Вы хотите, чтобы я надписал вам именно его? — потянулся Питер к «Затмению сердца».

— Нет. Я хочу другую. Скажите сами какую.

Криста брала ситуацию под свой контроль. Черт побери! Почему она автоматически ведет себя так с мужчинами? Сильные мужчины не любят этого. Вернее, этого не любят те, которым важно, чтобы их считали сильными. Тут есть разница.

Его рука легла на пачку книг. Он взял одну книгу, другую, потом вернулся к первой.

Он вгляделся в лицо Кристы, чуть склонив голову набок.

— Нелегко догадаться, что понравится другому человеку.

— Не беспокойтесь, — рассмеялась она. — Если книга мне не подойдет, я не стану обращаться в суд.

— Какое облегчение. — Он выбрал роман «Смерть дружбы» и открыл его. — Кому?..

— Кристе Кенвуд.

Она бросила ему свое имя, как перчатку. Это было наказанием за то, что он посмел не узнать ее. Поступая так, она одновременно успела удивиться своим ощущениям. Она едва знакома с этим человеком — и уже хочет наказать его?!

Глаза Стайна сузились. Он всмотрелся в нее внимательнее.

— Боже правый! — вырвалось у него. — Вы — Криста Кенвуд? Вы выглядите…

— Моложе, — поспешно вставила Криста. — Без грима модели всегда выглядят моложе.

На губах Питера мелькнула улыбка. Теперь пришел черед Кристы выжидать. Мячик был на его стороне корта.

— Я был вчера на вашем шоу, — сказал он.

Это был минимальный вариант ответа. Кристе почудилось или он действительно чуть покраснел?

— Знаю. Вы сидели в первом ряду. Я в некотором роде выбрала вас. Надеюсь, вам это не было неприятно. Легче иметь контакт с одним зрителем, чем со всей аудиторией.

Она улыбнулась ему. В полную силу. Это было ему в наказание. Она завораживала его своими чарами и в то же время намеренно уменьшала значение их «встречи» на представлении.

— Счастлив, если оказался вам хоть чем-то полезен, — сухо усмехнувшись, сказал Питер Стайн.

— На самом деле я потом выяснила, кто вы.

— Вот как! — отозвался Питер Стайн; его улыбка несколько потеплела. — И тогда вы прочитали «Затмение».

— Нет. Я читала его в прошлом году. Так что в каком-то смысле я знала, кто вы.

Криста выставила вперед ногу, согнув ее под нужным углом, откинула плечи, чтобы явственнее обозначилась грудь. Прошлась рукой по волосам. Жест был совершенно естественный, но он всегда срабатывал. Сработал и на этот раз.

— По-моему, ваше шоу было потрясающим, — проговорил Питер Стайн, стараясь не смотреть на ее тело. — Уверен, что издатели буквально передерутся из-за вашей книги.

— Благодарю, — Криста рассмеялась и тряхнула головой. Бог мой, до чего же он привлекателен! Вполне владеет собой, и в то же время есть в нем какое-то обаяние беззащитности.

Стайн склонил голову набок, словно не решаясь сказать еще что-то, но потом все же заговорил:

— Никак не ожидал, что Криста Кенвуд будет стоять в очереди за моим автографом, хотя это в некоторой степени уравнивает нас. Я однажды стоял в очереди, чтобы попасть на ваш фильм. Фильм был отличный.

— Одна ласточка не делает весны, — сказала Криста.

— Смотря какая ласточка, — со смехом возразил Питер.

Стоявшая позади Кристы женщина весьма громко прочистила горло, выказывая свое нетерпение. Питер и Криста обменялись взглядами. Продолжать разговор становилось невозможно.

Питер подвинул к себе книгу и принялся быстро писать:

«Кристе Кенвуд, которая способна принести с собой весну в любое время, в любое место. С самыми теплыми пожеланиями. Питер Стайн».

Он протянул книгу через стол Кристе.

— Вы останетесь на мое выступление?

— Разумеется.

Он помолчал. На лице его выразилось сомнение. Потом он все-таки решился:

— Послушайте, после выступления будет нечто вроде приема… Жители Майами устраивают…

— Знаю. Я приглашена. Увидимся там, — прервала его Криста.

Питера ее слова сначала явно удивили, потом обрадовали, а затем смутили. Человек, который жил за счет слов, похоже, растерял все слова.

— Очень хорошо, — наконец пробормотал он.

Криста выдала свою самую ослепительную улыбку, забрала книгу и отошла от стола. Она даже не посмотрела на название книги — ее это не интересовало. Ее интересовало лишь то, что в крови ее бушует адреналин и сама она охвачена ощущением полной нереальности. Что, собственно, происходило? Ладони ее вспотели, сердце колотилось. Черт побери, и во рту пересохло! Она попыталась разобраться в себе. Мужчины никогда не были для нее проблемой. Она была их проблемой! Так повелось с самого начала. И вдруг она словно плывет по воздуху, невзирая на всех этих набившихся в помещение людей. Криста глубоко вздохнула, зная, что он провожает ее взглядом. Если быть до конца честной, то она, конечно, понимала, что с ней. Ее покорил блеск. Интеллектуал-художник — именно то, что нужно Кристе Кенвуд. Ее в свое время приняли в колледж, но в последний момент она отказалась от учебы. Ей представлялось бессмысленным тратить время и деньги на получение образования, когда ей предлагали контракты на сотни тысяч долларов за работу моделью. И она стала продавать книги и кончила тем, что превратилась в сверхумный мозговой центр, у которого нет должной программы. И никакое самообразование не заполнило этот пробел. Отсюда ее восхищение такими мужчинами, как Питер Стайн. Но все это холодные размышления. Важнее было другое — что ей делать дальше? И тут весьма кстати раздался голос из репродуктора:

— Приветствуем вас в кампусе колледжа «Майами-Дейд». Пожалуйста, займите ваши места в аудитории, где будет выступать мистер Питер Стайн. Благодарю вас, леди и джентльмены.

Криста смешалась с толпой. Она чувствовала, что на спине у нее выступили капельки пота, влага скопилась в ложбинке между грудей. Криста возблагодарила Бога за то, что в помещении работал кондиционер, а свет был приглушен. Ей нужно было, чтобы ее никто не узнавал и она могла бы собраться с мыслями. Она устроилась в кресле поудобнее. Аудитория гудела в ожидании появления Питера Стайна: он был звездой, привлекающей всеобщее внимание на этой самой большой книжной ярмарке Майами. Не так уж много писателей могли собрать такое количество людей; самые влиятельные представители издательского мира толклись здесь рядом с теми местными жителями, которым повезло получить приглашение на главное событие ярмарки. На сцену вышел один из организаторов, и зал притих.

— Леди и джентльмены, лишь очень немногие люди не нуждаются ни в каком представлении. Таким человеком является Питер Стайн. Он потрясает нас своим творчеством. Он очаровывает нас блеском своего воображения. Он трогает наши сердца глубиной своего сострадания. Сегодня у многих из нас есть возможность встретиться с ним лично, познакомиться с человеком, который обогатил нашу жизнь. Мы благодарны ему за то, что он позволяет нам прикоснуться к его богатейшему духовному миру, и мы гордимся, что он живет среди нас во Флориде, в Ки-Уэсте, тем самым постоянно напоминая, что великая литература может процветать и процветает здесь, в солнечном штате. Леди и джентльмены… мистер Питер Стайн!

Криста присоединилась к аплодисментам. Человек на сцене посмотрел за кулисы, приветственно поднял руку, и лицо его просияло улыбкой. Аплодисменты превратились в овацию. Однако Питер Стайн не появился. Криста хлопала уже только по инерции. Улыбка на лице ведущего начала увядать, поднятая рука обмякла. Где же писатель? Кое-кто перестал хлопать, в зале нарастала напряженность. Криста ощутила тревогу. В любую минуту в аудитории могла воцариться неприязненная тишина. Ведущему придется как-то заполнять ее, подыскивать какие-то слова. Несколько секунд назад Питер Стайн не нуждался в том, чтобы его представляли. Теперь было похоже, что представлять его придется, причем довольно долго.

— Мистер Питер Стайн! — во второй раз, громко произнес ведущий.

В его голосе уже не слышно было радостного призыва, теперь в нем звучала отчаянная мольба. Глаза всех собравшихся были устремлены на правую кулису. И все ошиблись.

Питер Стайн появился из левой кулисы. Он шел торопливо, опустив голову, словно желая пройти незамеченным мимо знакомого на улице. Дойдя до середины, он встал за спиной ведущего, который понятия не имел, где Стайн, и похлопал ничего не подозревающего конферансье по плечу. Тот круто повернулся, и на его лице отразились шок, смущение и облегчение.

— О, вот вы где! — воскликнул он.

— Да, я здесь, — ответил Питер Стайн.

Криста прижала ладонь ко рту. Настоящий мюзик-холл! Все получилось настолько смешно, что трудно было поверить, что это не было запланировано заранее. Несколько зрителей присоединились к ее смеху, а те, кто не осмелился смеяться открыто, широко улыбались. Однако Питер Стайн не засмеялся, даже не улыбнулся. Он просто положил один-единственный листок бумаги на кафедру и сказал ведущему:

— Благодарю вас.

Криста могла поклясться, что он добавил также «можете идти».

И ведущий испарился. Он заторопился за сцену, явно испытывая облегчение от завершения своей миссии.

— Вероятно, самое важное, что может сделать роман, — начал Питер Стайн громким четким голосом, — это удивить.

Он мгновенно овладел аудиторией. Всей целиком. Он не стал ничего объяснять — в этом не было нужды. Его задержка с выходом была иллюстрацией к его вступительной фразе. Его романы удивили читателей. Теперь их удивил сам писатель. Это было проделано блистательно. Криста с трудом могла в это поверить. Она оглянулась вокруг. Еще не выйдя на сцену, он уже играл всеми этими людьми, словно рыбкой, болтавшейся на крючке. Спокойное предвкушение приятного и интересного препровождения времени сменилось беспокойством. Место беспокойства заняло веселье. И затем, когда веселье едва не превратилось в снисходительную фамильярность, словно повинуясь щелчку бича укротителя тигров, все эти интеллектуалы скопом прыгнули сквозь огненный обруч. Теперь они оказались у Стайна в полном подчинении и с благоговением внимали каждому слову своего повелителя.

— Вот это да! — пробормотала про себя Криста. Она впилась в него взглядом. Питер Стайн стоял выпрямившись и смотрел в глубину зала, уставившись в одну точку, которой, Криста знала это, не было какое-то человеческое лицо. Он был здесь и в то же время отсутствовал в том же смысле, вероятно, как Моисей фактически отсутствовал в тот момент, когда принес с горы скрижали. Питер Стайн казался посланцем Бога, вещающим от имени некоей далекой и более высокой цивилизации. Это придавало его словам огромную силу, озаряло их чудодейственным светом и потому делало незабываемыми.

— Мы боимся удивительного в реальной жизни, но в то же время мы хотим того, чего боимся. Поэтому мы ищем удивительное в книгах.

Криста кивнула. Неважно, справедливо это замечание или нет. Важно то, что она запомнит его. Именно в этом заключалась функция — не его слов, а самой личности человека, который произносил эти слова. Он проник в ее мысли. Он продемонстрировал высшее мастерство учителя. Питер Стайн был обеспокоен. Питер Стайн верил. Он полностью сосредоточился на том, что говорил. Криста вся дрожала от волнения, слушая его.

— Удивительное может принимать разные формы. Неожиданное. Незнакомое. Не укладывающееся в обычные рамки. Удивление может оказаться знакомым, когда вы ожидаете неизвестного. Оно может быть спокойным, когда вы готовы к буре. Удивление приходит в разных масштабах — от шока, подобного ощущению лезвия топора на вашем затылке, до легкого трепета из-за необычного слова.

Он смотрел на нее. Каким-то образом в этом большом зале он нашел ее. Криста была в этом абсолютно уверена, хотя и понимала, что это невозможно. Было слишком темно. И слишком много людей. Но сияние его глаз достало ее. Он говорил об удивлении ей, и никому больше. Не захотел ли он поменяться с ней местами, мстя за то, как она поступила с ним вчера, на своем шоу? Криста огляделась по сторонам. Справа от нее женщина подалась вперед, вся внимание. Точно такой же вид был и у девушки, сидевшей слева. Криста глубоко вздохнула. Было совершенно очевидно — они испытывают те же чувства, что и она. Питер Стайн способен говорить со всеми одновременно. Его притягательную силу наверняка испытывают на себе многие женщины.

— Удивление может быть убогим и глупым, как крик «Пожар!» в битком набитом помещении. Оно может быть возвышенным и значительным, подобно внезапному осознанию собственной ценности и неповторимости.

«Я хочу узнать тебя, — прозвучал голос в мозгу Кристы. — Я хочу узнать тебя и быть с тобой, чтобы ты мог удивлять меня, а я тебя. Я хочу лежать рядом с тобой, хочу утопать в твоих мыслях, твоих идеях, в твоих произведениях».

Она снова глубоко вздохнула, но ее внутренний голос еще не сказал последних слов.

«Будь начеку, Криста, — проговорил он. — Ты готова полюбить этого человека».

3

Звуковая волна обрушилась на Кристу, когда она вышла из коридора на террасу, расположенную на крыше отеля «Парк-Сентрал». Криста стояла под пологом из цветов, образующим вход, и вдыхала теплый воздух, насыщенный запахом распускающегося по ночам жасмина. Похоже, Господь Бог забыл, что сейчас ноябрь. Здесь все было как в преддверии лета, и немыслимые краски туалетов гостей гармонировали с кроваво-оранжевым закатом солнца, опускающегося за мерцающие небоскребы Майами.

Наметанный глаз Кристы разом охватил всю сцену. Девушка жила здесь уже три месяца и привыкла к раскованным нравам флоридских вечеринок, но эта выглядела чем-то особенным. Рок-оркестр, состоявший из довольно скудно одетых девушек, расположившихся на подиуме в центре террасы, издавал громоподобные звуки, которые, сливаясь с волнами жары, взвинчивали температуру. Криста присмотрелась к публике. Здесь мелькали обычные для таких вечеринок лица, но возбужденные до предела. Томные художники слонялись вперемешку с публицистами, у которых волосы были завязаны в конские хвосты. Ошеломленные и возбужденные нью-йоркские издатели таращили глаза на мускулистых мужчин и загорелых, роскошного вида женщин из мира моделей Майами. Полутона здесь были исключены. Правил бал кричащий цвет. Ничто не имело такого успеха, как крайности. Юбки походили на пояски, мужчины были обнажены до пояса, а танцы могли бы конкурировать с аэробикой.

Запах жасмина, жара и острота ощущений витали в воздухе, пропитанном также ароматом еды, от которого текли слюнки. По краям террасы были расставлены маленькие прилавки, предлагавшие огромный выбор местных деликатесов. То было новое направление в кулинарном искусстве. Некоторые называли его «Кухня Нового Света», другие «Флоридская кухня», но как бы ни называли это направление, оно отличалось новизной. Криста подошла к одному из прилавков. Здесь была настоящая маленькая Гавана: те же сладости, какие можно видеть во время знаменитого карнавала, когда миллионы кубинцев едят, пьют и танцуют целую неделю. Здесь подавали бананы и говяжьи языки по-креольски, горячее мясо в булькающем соусе, жареную телятину и свинину, жареных цыплят и пригоршни черной фасоли. Рядом вам предлагали всевозможные причудливые лакомства: меланж из манго, причудливые смеси из фруктов, множество разнообразных цитрусовых. Папайя, гуава, юкка с цыплятами и фазанами под соусом соте. Желудок у Кристы заурчал в предвкушении еды. Однако сначала следовало подумать и о кое-каких других проблемах, и в первую очередь о выпивке.

Официанты были явно наняты на одной из скучнейших вечеринок в «Варшаве», самом шикарном ресторане Майами. На «девушке», возникшей рядом с Кристой, — исполненное в абстрактном стиле экстравагантное платье в духе Кармен Миранды. Волосы высоко взбиты и украшены мелкими монетами и всевозможными безделушками, поблескивавшими в свете прожекторов, освещающих оркестр.

— Можете добыть мне дайкири с бананом? — спросила Криста.

— Я могу добыть тебе лесбиянку с бананом, если хочешь, дорогая, — сообщило видение, выгнув лебединую шею.

Криста засмеялась, погружаясь в абсурдность этого города, который теперь стал ее городом. Выпивка, когда ее принесли, оказалась холодной и шипучей. На ее поверхности плавала сильно пахнущая гордения. Криста огляделась вокруг. Она увидела нескольких знакомых, но они могут и обождать. Ей хотелось побыть в одиночестве еще некоторое время, одной в этой толпе, наблюдателем, который может выбирать. Криста прошлась до края террасы и перегнулась через перила. Перед ней тянулась череда крыш отелей, построенных в стиле арт-деко, с земли их подсвечивали яркие цвета неоновых реклам. Солнце уже село, но отблески его еще мерцали за высокими силуэтами небоскребов Майами, выделяя их на фоне густеющей синевы неба. Машины, как светлячки в темноте, скользили по дороге, их фары бросали яркие блики на борта судов, плывущих по каналу Говермент, освещали дома на острове Стар, где жила теперь Криста, отражались в темных водах залива Бискайн. Она посмотрела в сторону океана, откуда дул теплый бриз. Взошла луна, озарив пальмы фосфорическими лучами. Два светящихся воздушных змея синхронно выделывали фигуры над желтым песком, и Криста разглядела двух мужчин, которые управляли ими. Мужчины стояли рядом, их руки двигались в сложном ритме. Криста увидела, как девушка на красных роликах выкатила на дорожку, огибавшую пляж. Девушка двигалась медленно — гибкая, изящная, ее длинные ноги мягко касались тротуара, словно лаская его. Поглощенная звуками музыки, она скользила вдоль края пляжа, и Криста знала, что девушка эта грезит грезами Майами и что ее красота поможет осуществить эти мечты.

Криста с некоторым усилием оторвалась от созерцания прекрасного города. Почему мир не знает правды о Майами? Почему все видят здесь только кубинцев, преступления, наркотики, смерть, старость? Ведь здесь все изменилось. Майами проснулся и, трепеща в лучах солнца новой, бурной жизни, застенчиво ждет, когда Америка наконец поймет это. Но какая-то часть сознания Кристы желала, чтобы это осталось тайной. Пока переворот совершается скрытно от мира, она может наслаждаться им, как тонкий знаток. Когда же новость распространится, бизнесмены примчатся сюда на самолетах, и очарование Майами начнет таять, ослабевать и в конце концов умрет, задушенное диким избытком собственного процветания. Но это будет потом, а сейчас — это сейчас, и она, Криста, здесь. И где-то в этой толпе, на вечеринке, в ее городе, на ее территории, находится поэт с затравленными глазами, и в некотором сладостном смысле он представляет для нее опасность. Криста подошла к краю танцевальной площадки, зная, что он не может быть здесь, среди этих «ночных бабочек». Как ни парадоксально, пока она не хотела увидеть его. Ей хотелось отодвинуть момент встречи, насладиться его предвкушением. Она не жаждала поскорее снять обертку с подарка. Нет, она мечтала повертеть его в руках, пощупать и в течение нескольких чарующих минут гадать, что именно скрывается под оберткой. Криста улыбнулась. Представить Питера Стайна в качестве подарка было довольно смешно. Если бы он знал, о чем она сейчас думает, то ужаснулся бы. А может быть, и нет? Так мало знаешь о людях… почти так же мало, как и о самой себе.

Пора уже было перекусить, но, когда Криста направилась к столам, взгляд ее задержался на прилавке, который предлагал не закуски, не выпивку, а будущее. «Предсказываю судьбу», — гласила вывеска, а под ней сидела женщина, которая жила по соседству с Кристой. Криста сразу же узнала ее. Она не раз видела эту женщину, когда та занималась подводным плаванием — огромная, как кит, она плавала вдоль песчаных отмелей в поисках рыб, которые здесь не водились. Криста видела ее и разъезжающей на велосипеде; она переваливалась с боку на бок, словно большая баржа; ее широкополая шляпа хлопала на ветру, а открытые пространства необъятной, как степь, груди напоминали вздувшиеся паруса. Кроме того, Криста встречала ее на вечерах караоке, где ее колоссальные легкие раздувались, как у примадонны в «Карнеги-холл». Теперь она выступала в новой роли. Предсказательницы судьбы.

— Привет, — сказала Криста.

— Привет, дорогая. О Боже, сегодня вы подвергаете себя опасности!

— Ну да, — со смехом отозвалась Криста. — Тем, что решаюсь поздороваться с предсказательницей?

— Нет, но я чувствую, что вы будете здороваться с кем-то, гораздо более интересным для вас.

Ее руки были такой же толщины, как бедра Кристы. Нечто похожее на ленты свешивалось с широких полей ее шляпы. Но улыбка была искренней. И она попала в цель, угадав мысли Кристы.

— Вы предрекаете мне встречу с высоким смуглым незнакомцем?

— О, дорогая, теперь, в век СПИДа, мы этим больше не занимаемся. Это осталось в шестидесятых годах, когда два очень красивых человека придумывали вас.

— Спасибо. Тогда предскажите мне мою судьбу. Наверное, вам для этого нужно знать мой знак зодиака?

— О Боже, конечно, нет. Я не занимаюсь астрологией, моя дорогая. Это все чепуха. И вообще, даже идиоту ясно, что вы Телец.

— Неплохо угадано… один шанс из двенадцати, — Кристу вдруг охватило беспокойство. Обычно она скептически относилась ко всему сверхъестественному, но предсказательница дважды поразила цель.

— А, вы не верите в предсказания. Тем веселее, — сказала предсказательница, добродушно рассмеявшись.

— Тогда чем же вы занимаетесь, если не астрологией?

— Я говорю о возможностях, вероятностях, о влияниях. Я верю, что мы можем изменять будущее, для этого нужно только постараться. Мне позволено видеть будущее сквозь мутное стекло. Это мой дар.

— Вот как… — произнесла Криста.

Она нервничала. Конечно, все это глупости. Но и глупости могут влиять на наше сознание. Стоять здесь и разговаривать с кем-то вот так — это уже дань предрассудку. Если тебе скажут о твоем будущем, не становишься ли ты заложником этого будущего?

— Кстати, не видела ли я вас в Ки-Уэсте? — с легкой насмешкой вдруг спросила предсказательница.

— Почему именно в Ки-Уэсте? — излишне поспешно вырвалось у Кристы.

— Просто я жила там, вот и все, дорогая. Хотя подождите минутку, это не все. Совсем не все.

Криста замерла.

— Послушайте, дорогая, я не хочу вас пугать, но я чувствую, что в Ки-Уэсте вам угрожает опасность.

— Опасность? Что вы имеете в виду под опасностью?

Этого Криста никак не ожидала услышать или, скорее, не хотела услышать.

— Вы когда-нибудь там бывали?

— Один, нет, два раза приезжала весной. И еще провела уик-энд в отеле «Пиер-хаус».

— Я когда-то занималась предсказанием судьбы.

— Так что насчет опасности?

— О, не беспокойтесь на этот счет, дорогая. Возможно, это ожог медузы или царапина от краба. В моих предсказаниях опасность имеет очень широкое значение. Просто ведите себя поосторожнее, когда попадете в те места. Боюсь, моя интуиция не очень точно определяет границы города.

Она весело засмеялась, но Криста могла поклясться, что женщина чего-то недоговаривала.

А может, это предупреждение, как у Цезаря перед мартовскими идами? Тревожная улыбка не сходила с лица Кристы. Ей хотелось получить более точную информацию. Но, возможно, именно так предсказатели и завлекают в свои сети добычу. Задавая новые вопросы, она обнаружит свою заинтересованность и тем самым поставит себя в подчиненное положение. Криста решила оборвать этот разговор… о неизвестной опасности, грозящей ей в Ки-Уэсте… где, как она знала, живет Питер Стайн. И она собралась было уже уйти, но тут за ее спиной раздался голос:

— Неужели это Криста Кенвуд?

Она обернулась и обнаружила рядом с собой мужчину, незаметно подошедшего почти вплотную к ней.

— Льюис Хеллер! Какой сюрприз! Вот не думала, что ты собираешься в Майами. Почему ты не приехал на день раньше? Ты пропустил мою презентацию.

— Но не сенсацию, которую она вызвала, дорогая. Все просто с ума посходили. Судя по тому, что я слышал, ты заработаешь уйму денег. Даже слишком много.

— Слишком много денег не бывает, Льюис, — рассмеялась Криста.

Хеллер тоже засмеялся, потирая руки. Он весь был невероятно гладким, начиная от прилизанных волос и кончая лакированными туфлями на шнуровке. В кругах издателей, где он играл роль ненасытного магната-разбойника, Хеллера кто-то однажды назвал маслом на раскаленной сковороде, которое вот-вот начнет шипеть и плеваться. Криста несколько раз встречала его в Нью-Йорке, и он предлагал ей кое-какие нейтральные проекты в качестве дымовой завесы своего главного мотива, который лучше всего можно было бы обозначить как «постель». Он ей никогда особенно не нравился, но он был остроумным, могущественным и потому потенциально полезным. В людях, обладающих всеми этими качествами, Криста Кенвуд всегда умела видеть не только плохое.

— Значит, ты не участвуешь в торгах, Льюис.

— Не хочу, чтобы меня задавили в толчее. Я слыхал, что кое-кто готов предложить тебе бешеные деньги. Семизначные цифры, дорогая. Они сошли с ума, но я счастлив за тебя.

Криста захлопала в ладоши. Она знала, что интерес к ее книге феноменален, но ей было приятно услышать это из уст Льюиса Хеллера: он был надежным источником. А миллион долларов, безусловно, превышал все ее самые смелые ожидания.

— Ладно, все выяснится завтра. Предельный срок — пять часов.

— Готовь шампанское и ожидай больших предложений за пять минут до пяти, — сказал Хеллер. — Ты слышала речь Стайна? — переменил он тему.

— Да, а ты? — Момент был совершенно неподходящий для того, чтобы покраснеть, но Криста ничего не могла с собой поделать. На ее счастье, круглые, как бусинки, глаза издателя ничего не заметили в сверкании разноцветных огней вечеринки.

— О да! Мистер Питер Стайн прекрасно говорит, ты не согласна? Я слушал его однажды. Неглупый человек, но… несколько пугающий, ты не находишь? Я хочу сказать, что от него исходит ощущение беспокойства. Из тех людей, которые способны испортить тебе процесс пищеварения во время ленча.

Льюис Хеллер изобразил гримасу отвращения. Все, что могло помешать ему наслаждаться едой на его знаменитых ленчах, представлялось Хеллеру совершенно чудовищным.

— Я разговаривала с ним, когда он перед выступлением надписывал книги. Мне он показался приятным человеком, — Криста старалась говорить как можно равнодушнее.

— Святой Боже! Приятный человек? Уверен, что Питера Стайна никогда не называли так раньше. Приятный! Это просто невероятно, Криста. Только ты. Только ты.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросила Криста, выдавая одну из своих особых улыбок.

— Он сложный человек. Трудный человек. Известен этим. Живет ради своего творчества, и все такое. Готов страдать ради своего искусства. Просто влюблен в него. Не отличается чувством юмора. Я однажды сидел рядом с ним на обеде, ну и стал высказываться по поводу одной из его книг… вполне благожелательно, ничего резкого… Так он обернулся ко мне и говорит: «Вы знаете, что сказал Марсель Дюшамп? Он сказал: «Те, кому не дано видеть, не должны мешать размышлениям тех, кому это дано». Вот так и сказал. По-моему, это очень грубо. И тем не менее я не против того, чтобы иметь его в моем списке авторов. Эти болваны, которые его издают, не различат бестселлер, даже если он упадет им на физиономию. Я могу удвоить продажу его книг. Но он не позволит мне… напыщенный грубиян.

— Меня вообще-то привлекают одержимые люди, — заметила Криста.

— Тогда я должен тебе нравиться. Я одержим тобой, — засмеялся Хеллер.

— Конечно, ты мне нравишься, Льюис. Ты всем нравишься. Уверена, что и мистеру Стайну ты нравишься тоже.

Она просто не могла не говорить о нем.

— Слушай, я умираю с голоду. Может, пойдем и поищем какую-нибудь еду?

Глаза Льюиса Хеллера с недоверием остановились на склонившемся перед ним официанте. Льюис не прочь был что-нибудь выпить, но неприязнь одного корыстолюбца к другому оказалась настолько сильной, что он предпочел направиться к ближней стойке с закусками.

Здесь было пиршество ракушек. Гостям предлагали кипящую похлебку из моллюсков со свининой, сухарями и тому подобным, жареных моллюсков, пирожки с начинкой из моллюсков под соусом чили, салат из моллюсков пополам с авокадо, горстки моллюсков на листьях салата, с ломтиками огурцов, с ростками бермудского лука.

— О Боже, я сам превращусь в ракушку! — со смехом сказал Льюис. — Думаю, все это в честь того, что мистер Стайн обитает в Ки-Уэсте.

Криста наложила себе полную тарелку маринованных моллюсков.

— Почему так много писателей живет в Ки-Уэсте? — проговорила она, подавив желание спросить: «Почему Питер Стайн живет в Ки-Уэсте?» Слово «опасность» проворной мышкой пробежало в ее сознании.

— Там конец пространства, за которым начинаются мечты.

— Звучит поэтически, Льюис.

— Я вычитал это у Томаса Санчеса.

— Интересно, у кого это вычитал он.

— Примерно так я представляю себе искусство, Криста: немного заимствованного, немного новенького. Никогда нельзя быть уверенным, вокруг чего шумиха. А в конце концов выясняется, что все уже было сказано раньше.

— На самом деле Санчес сказал: «Ки-Уэст — это конец американского пути, но одновременно также начало американской мечты», — раздался ехидный голос Питера Стайна. — Мне кажется, что вариант Санчеса получше, а вам?

Они резко обернулись. Писатель стоял позади них. Он смотрел на Хеллера, и лицо его выражало презрение. Потом он медленно перевел взгляд на Кристу, и лицо его смягчилось, как раньше, когда он увидел ее в очереди, подписывая книги.

— Ах, мистер Стайн, — произнес Льюис. — Ах, ах… — Он почти потерял дар речи, что для него было совершенно нехарактерно. Вспоминать их последнюю встречу ему было невыгодно. Если иметь в виду форму, не говоря уже о содержании, то этот обмен «любезностями» обещал оказаться повторением их первой, неудачной для Льюиса встречи.

Питер Стайн проигнорировал его.

— Вы должны попробовать севиче. Я сам готовлю такое.

Стайн вдруг закашлялся, прикрыв рот рукой. Невероятно! Когда всего несколько секунд назад он обращался к Хеллеру, то держался вполне уверенно, покровительственно, даже беспощадно. Сейчас, отведя взгляд, он вдруг смешался, в нем проявилась трогательная незащищенность… Словно пытаясь скрыть свое смущение, он взял у Кристы тарелку, прошел к столу, положил изрядную порцию и вернул тарелку Кристе.

— Вот, — сказал он.

Криста улыбнулась и попробовала угощение.

— М-м. Очень вкусно. Лимонный сок, красный перец, соль, черный перец… сахар. Вы к тому же умеете готовить?

— О да. Это занятие стоит у меня на втором месте.

Стайн по-мальчишески улыбнулся, довольный, что ей понравилось севиче, что представилась возможность рассказать ей о своем кулинарном искусстве.

— Поостерегитесь, — сказал Хеллер с мстительной улыбкой. — Помните Пруста? «Все люди кончают тем, что целиком отдают себя делу, которое стояло у них на втором месте». — Он не стал ждать ответного укола шпагой со стороны Стайна. — Слушайте, вы оба. Увидимся позднее. Мне надо поздороваться со Сьюзен Магрино и вообще сориентироваться в здешней обстановке. Увидимся, Криста. До свидания, мистер Стайн. Прекрасная речь. Да-да…

И Льюис Хеллер исчез, избежав возможного конфликта.

— Вы знаете этого человека? — спросил Питер.

— Так, немного. А вы? Он издатель, и весьма преуспевающий.

— Зарабатывает кучу денег.

— Почему у меня такое ощущение, будто вы не очень-то это одобряете?

— А вы? Вы же порвали с Голливудом.

— О да, порвала. Я отвергла американскую мечту, которую Санчес нашел в конце американского пути.

— Не следует путать мечты и прекрасные сны с ночными кошмарами.

— А разве ночные кошмары не являются просто дурными снами?

Стайн улыбнулся этой игре слов. Девушка оказалась не только красивой, но и умной — совсем не такое уж редкое сочетание, как представляют себе люди; но оно всегда восхищает, когда обнаруживаешь его.

— Вы живете здесь, в Майами? — Он переменил тему разговора. Ему хотелось побольше узнать о Кристе Кенвуд.

— Да. Я сняла дом на острове Стар. Я здесь уже около трех месяцев.

— Значит, вы уже абориген. Вы приехали сюда в хорошее время. Майами находится на подъеме.

— Я тоже так считаю. Это место возрождается. Куча возможностей. И здесь весело, хотя, боюсь, я достигла уже того возраста, когда веселье оказывается весьма утомительным занятием.

— Слушать, как кто-то вроде вас говорит нечто подобное, — это все равно что глотнуть свежего воздуха. Я с вами абсолютно согласен. Когда я говорю что-то в этом роде, все думают: «Несчастный дурак». О вас никто так подумать не может.

— Спасибо, — сказала Криста, и опять у нее зарделись щеки. — Во всяком случае, сегодня здесь очень весело. Я получаю от всего огромное удовольствие.

— Я тоже. — Он засмеялся каким-то горловым смехом, и широкая улыбка осветила его загорелое лицо.

Они говорили друг другу какие-то слова, но за этими словами уже стояло нечто большее.

Криста пыталась разобраться в своих мыслях. Она проговорила с этим мужчиной всего лишь пять минут, не более, но уже чувствовала, что может написать о нем целую книгу. Кристу переполняло ощущение, что по своим глубинным человеческим качествам Питер Стайн — родственная ей душа. На поверхности они — полные противоположности, но где-то там, где таится его сущность, река ее жизни сливается с его рекой. Оба они — люди серьезные, поглощенные достижением своих целей, стремящиеся к победе и к тому, чтобы все видели эту победу. Это их объединяет. Она разглядела это в его тревожных глазах и в тайном смысле его слов. И конечно, все это есть в его книгах, которые она читала, в его репутации, во всем, что говорил о нем Льюис Хеллер. Своими откровениями Хеллер хотел унизить Питера Стайна в глазах Кристы, но вместо этого лишь увеличил его привлекательность. Но хотя в сердцах своих они исполняли одну и ту же мелодию, играли они ее в разном темпе и на разных инструментах. В этом был источник сладостного напряжения. Криста чувствовала, что ежесекундно находится на грани яростной стычки с Питером. Ей достаточно обронить одно неточное слово, одну неуместную фразу, высказать одно недостойное суждение, и Питер Стайн не пропустит этого. Выразить свое мнение для него — дело порой и неприятное, но абсолютно необходимое. И, как ни странно, Криста не боялась ни его, ни его острого языка. В действительности какая-то доля ее разума жаждала испытать себя в единоборстве с ним. Некая вздорная часть ее существа с трудом могла дождаться, чтобы вспыхнуло пламя и полетели искры прямо здесь, на этой крыше, пока сверкающее солнце утопает в густой дымке, а рок-музыка разрывает теплый вечерний воздух.

— А, Питер, вот вы где! — воскликнул какой-то весьма нервного вида мужчина без пиджака. Пухлая рука ухватила писателя за локоть, словно пришедший интуитивно предчувствовал, что его жертва попытается спастись бегством. — У меня тут несколько человек из Совета по делам искусств, которые умирают от желания встретиться с вами, и я им обещал, так что вы уж помогите мне, ладно?

Криста видела, как на лице Стайна мелькнул ужас. Трудно было сказать, что вызвало этот ужас — прикосновение ли к нему мужчины, что всегда ненавистно мужчине, любящему женщин, или мысль о членах Совета по делам искусств, дюжинами умирающих от идиотского желания встретиться с ним, или, наконец, понимание того, что его сейчас уведут от нее. Последний вариант понравился Кристе больше всего. Она улыбнулась Стайну. «Надеюсь, вы найдете меня снова, — говорило выражение ее лица. — Я хотела бы закончить то, что начала».

Стайн протянул ей руку, вынудив мужчину отпустить его. В ответ Криста протянула Питеру обе руки. Пришло время узнать, каково его тело на ощупь. Ее сознание словно притормозило. Криста почувствовала, как нарастает в ней волнение. Впервые они дотронутся друг до друга…. Конечно, взгляд может пробудить надежду, но окончательно убеждает лишь прикосновение.

И это случилось. Его рука растворилась в ее руках — не жесткая, но и не мягкая, она уже просто как бы принадлежала Кристе. Его взгляд проникал в глубину ее глаз и был красноречивее всяких слов. И Криста вздрогнула от тайного наслаждения, которое принес ей этот вполне невинный жест прощания. Питер сжал ее руку насколько позволяли приличия. Криста молилась, чтобы он никогда не отпускал ее. Она старалась, чтобы ее рукопожатие было столь же выразительным, как и его, и чтобы оно стало обещанием всего, о чем она пока даже не смела мечтать. Сердце ее колотилось; учащенное дыхание трепетало на губах, раскрытых в прощальной улыбке, которая была также улыбкой будущего. И в глубине души, в самом средоточии своего женского естества, Криста Кенвуд была полна уверенности, что в один прекрасный день они станут любовниками.

4

Палм-Бич, раннее лето 1992 года

— Стив, ты не можешь досчитать до трех и потом снимать? Я не могу держать глаза открытыми так долго.

Криста набрала в легкие побольше воздуха, и ее груди приподнялись над водной гладью. С закрытыми глазами она подставила лицо солнечным лучам, ощущая их жар на своей коже. Под ногами у нее был плотный песок, океан, в котором она стояла, был теплый, как парное молоко. Криста пыталась подавить раздражение, сконцентрировавшись на успокаивающем воздействии водной стихии, которая обволакивала ее тело, подобно материнской утробе. Фотографы часто совершают эту ошибку: они так озабочены композицией кадра, что забывают о проблемах, с которыми сталкиваются модели. Вот как сейчас. Солнце било Кристе прямо в глаза и заставляло ее косить, а это означало испорченный кадр, не говоря уже о неудобстве для самой модели.

— Прости, дорогуша, я все забываю, что ты такое же человеческое существо, как и все мы.

Стив Питтс рассмеялся. Криста была единственной моделью в мире, которая могла говорить ему, что надо делать, и не получала за это по голове. И дело было не только в том, что она супермодель, а скорее в том, что она умна, чертовски хороша собой и обладает пробивной силой; кроме того, она талантлива сверх всякой меры и к тому же нисколько не боится Стива. Почти все в модельном бизнесе боялись Стива Питтса, и его устраивало такое положение.

— Так чего ты хотела? — продолжал Стив. — Пожалуйста — раз, два, три — сейчас птичка вылетит. Господи, вот смех-то! Можно подумать, будто все это так просто — посчитал до трех, и снимай! Интересно, где бы я был сегодня, если бы работал подобным образом!

В его тоне звучал сарказм. Конечно, Криста была его другом, и у Стива Питтса было мало друзей; но и друзьям следовало знать свое место.

— Ты всегда можешь считать по-китайски, дорогой, если хочешь быть менее банальным, — рассмеявшись, парировала Криста.

— К сожалению, на этом языке я не говорю, мой ангел. У меня никогда не было любовника-китайца. Вот разве что на суахили — тут мне есть что вспомнить. Кое-кто считает, что в роли подружки африканского короля я смотрелся сногсшибательно.

Самый знаменитый в мире фотограф уперся рукой в бедро и стал в позу. Все вокруг засмеялись: редакторша отдела мод журнала «Вог», не отличавшаяся чувством юмора; двое ассистентов, которые держали отражатели, фокусирующие утренний свет на потрясающем профиле Кенвуд; а также кучка парикмахеров, гримеров и стилистов, собравшихся на узкой полоске пляжа, где проводились съемки.

Криста улыбнулась. Она сейчас получала удовольствие. Она уже забыла это чувство товарищества, тяжелый труд до ломоты в спине и чисто физическое удовлетворение от хорошего снимка. Ты выкладываешься целиком какое-то время, и радость этой работы заключается в том, что она имеет начало, середину и конец. И ты всегда можешь увидеть результаты своего труда в завершенном снимке. Это не то, что занятие бизнесом, где нет конца и края. С тех пор как Криста перестала работать моделью, вознамерившись создать собственное модельное агентство, она трудилась не покладая рук, и никакого спасения от этого однообразного труда не было. Одна из ее девушек заболела, а найти замену в столь короткое время было невозможно. Поэтому на этот раз, хотя и неохотно, Криста согласилась вернуться из своей добровольной отставки. И теперь была рада, что не отвергла мольбы Стива Питтса.

— Я не слишком глубоко в воде? — спросила она.

Передышка кончилась. Криста опять сосредоточилась на работе, как подобает профессионалу высокого класса, кем она и являлась. Простые модели остаются актрисами немого кино. Криста испрашивала указаний.

— Нет-нет, ты прекрасна именно так. Ты должна выглядеть гордой. Отрешенной. Как фигура на носу корабля. Чуточку подними голову, поймай свет. Вот так. Отлично. Раз. Два. Три.

Стив Питтс скрючился в волнах прибоя, отыскивая нужный ракурс. Солнечное сияние этого волшебного момента было необыкновенным, оно отражалось от лица Кристы. Ее мокрые белокурые волосы сверкали, свет падал на ее скулы, омывал четкую линию подбородка, задерживался на влажных блестящих губах. Женщины не были страстью Стива Питтса, но он близко общался с самыми прекрасными из них — больше, чем любой другой мужчина на земле, — и должен был признать, что Криста Кенвуд превосходила всех. На фоне сверкающей поверхности моря она выглядела как мечта. И дело было не только в ее сильных плечах пловчихи, удивительном контрасте между ее полными упругими грудями и твердокаменными маленькими ягодицами над совершенными по стройности ногами — все заключалось в ее обаянии. Вы понимали, что она обладает всем, что горячее сияние ее улыбки, танцевальная элегантность находящихся в постоянном движении бедер создают облик девушки, мимо фотографии которой нельзя пройти; не случайно журналы с ее изображением на обложке расхватывались в книжных лавках и супермаркетах всего мира. День, когда она прекратила сниматься, стал черным днем для всех любителей красоты, и Стив до сих пор мысленно хвалил себя за то, что сумел убедить ее вернуться к работе, дабы предотвратить крах, грозивший выставке купальных костюмов, устраиваемой журналом «Вог». Это было, все равно как если бы ты умер, а потом Господь Бог позволил тебе вернуться к жизни на один день. Все десять лет работы Кристы Кенвуд в качестве модели должны были сконцентрироваться в этой последней завораживающей серии фотографий.

— Ну, Стив, это уж слишком напоминает «Спортс иллюстрейтед», — раздался сзади тонкий раздраженный голос.

Голос принадлежал редакторше отдела мод самого престижного в мире журнала. Плоское, замученное диетами тело делало Олив Ойл похожей на доску. Произнесенное сквозь зубы замечание редакторши прозвучало как непристойная брань в церкви.

На лице Кристы, наподобие тучи среди ясного синего неба, возникло выражение недовольства. Криста не имела ничего против «Спортс иллюстрейтед»: она сделала для него целых четыре обложки, больше, чем кто-либо другой. Кристу не устраивал подтекст слов редакторши. Она прекрасно знала, что в фотографиях мод существуют разные направления. В своем ежегодном выпуске, посвященном купальным костюмам, «Спортс иллюстрейтед» стремился к откровенной сексуальности, рассчитанной на простых людей, которые составляют большую часть его подписчиков. «Вог», напротив, гордился своим авангардистским подходом к тому, что в этом журнале считали художественной фотографией. «Вог» охотно платил сотни тысяч долларов мастерам высочайшего класса, таким, как Стив, потому что их конечный результат будет на грани допустимого и в то же время весьма далек от демонстрации соблазнительного обнаженного женского тела. Оскорбительный намек сводился к тому, что Криста якобы забыла, на кого она работает. Или, того хуже, что за год, в течение которого она не занималась этим делом, Криста утратила мастерство и не способна теперь подняться до того уровня изысканности, которого «Вог» требует от своих моделей.

Стив Питтс вертелся в воде так, словно его закружило в водовороте. На его лице было написано возмущение. Он был оскорблен. И Криста была оскорблена. Должна была пролиться кровь. И не важно, что эта женщина из «Вог» представляла собой большую силу в рекламном бизнесе. Стив был слишком талантлив и знаменит, чтобы думать о таких вещах.

Но первой отреагировала Криста.

— Вас беспокоят мои груди? — осведомилась она с кротостью гадюки.

Олив Ойл действительно беспокоили груди Кристы, но вовсе не потому, что они выглядели бы неуместно в «Вог». Ее огорчало отсутствие бюста у нее самой. Продавцы в магазине порой принимали ее за мужчину, и это портило ей нервы. Модели сидели у нее в печенках, но в большинстве своем эти девицы были далеки от совершенства. Даже когда они выглядели безупречно — что бывало довольно редко, — они оказывались глупы, безжизненны или бедны, либо стояли на более низкой социальной ступени. Концентрируясь на их недостатках, можно было сдерживать свою зависть. А вот Криста выпускала на волю этого зеленоглазого дракона, и сейчас это чудовище буквально раздирало редакторшу отдела мод. Криста физически была совершенна с головы до ног, включая фирменный знак качества в виде родинки внизу живота. Она была богата. По контракту с фирмой «Ревлон» она имела три миллиона долларов в год, а аванс, полученный ею за ее книгу, составил миллион чистыми. Этого было более чем достаточно, чтобы раскрутить открываемое Кристой собственное агентство моделей, которое скоро будет конкурировать с такими агентствами, как «Форд», «Вильгельмина» и «Элли». Вдобавок Криста принадлежала к высшему свету. Ее родители были давними и влиятельными жителями Палм-Бич, а сейчас снимали дом, который можно было видеть за дюнами в миле от берега. И дело было не только в том, что у Кристы все есть, что она удачлива и красива. В ней столько живости и обаяния, что она воспламеняла все вокруг. Вот это-то и было тяжелее всего стерпеть некрасивой диктаторше мод с ее рыбьим темпераментом.

На пляже вдруг повеяло сибирским холодом. Редакторша отдела мод мгновенно поняла свою ошибку. Раздражение вырвалось наружу прежде, чем разум успел заставить ее сдержаться. Редакторша сделала попытку отступить.

— Нет, конечно, меня не беспокоят твои груди, Криста. Просто с этими купальниками вообще нужно быть предельно осторожными, а ты в такой форме… Я хочу сказать, все так бросается в глаза…

Криста рассмеялась над ее смущением.

— Не беспокойся. Я не обиделась. Я буду делать все как обычно, и мы предоставим доброму старине Стиву подняться над уровнем фотографов «Спортс иллюстрейтед». Как думаешь, Стив, ты сумеешь немножко разбавить мою сексуальность? Тебе это столько лет удавалось со всеми другими девушками.

Криста пожалела редакторшу. Стивом можно управлять, но для этого нужно иметь силу и смелость и надо уметь переключить его внимание, что Криста и делала сейчас.

— Дорогая, чтобы разбавить твою сексуальность, нужно больше влаги, чем во всем этом проклятом океане. Ты, радость моя, одна ответственна за то, что в Западном полушарии распространен грех Онана. Удивительно, как это парни студенческого возраста до сих пор не ослепли или по крайней мере не ослабели настолько, что их пришлось бы водить на поводке. А теперь, бесстыжая соблазнительница, за дело… головку выше… раз… два, три…

Криста хихикнула от удовольствия. Стив снова заработал в полную силу. В отличие от многих других фотографов он любил остроумие и находчивость. Его талант нужно подогревать. Вот сейчас он полон энергии, которая всегда присутствует в его лучших снимках. Он заряжается от нее, а Кристу, в свою очередь, подстегивают исходящие от него флюиды, пока он щелкает затвором фотоаппарата, дирижируя изгибами ее тела. Криста нежилась под солнечными лучами, двигаясь в теплой воде и почти не отдавая себе отчета в том, какую красоту она создает. Годами она отрабатывала выражения лица и различные позы. Теперь она с легкостью могла изобразить искренность и естественность, не очень задумываясь, как это сделать. Мало кто знает, сколько труда потребовалось, чтобы добиться этой легкости. Именно по этой причине вершина модельного Олимпа, где обитала сейчас Криста, оставалась столь малонаселенной.

По мере того как солнце поднималось выше, тени становились более резкими, исчезал таинственный рассеянный свет раннего утра. Стив Питтс не любил резкую реальность дня, предпочитая создавать изображения на рассвете и в сумерках, когда Господь Бог трудится над своим мольбертом и земля и небо мерцают потусторонним светом. Криста знала почти до секунды, когда Стив объявит перерыв.

— Мальчики и девочки, думаю, мы закончили, — сказал он наконец.

Плечи его опустились, тонкая рука упала, и фотоаппарат повис на уровне пояса поношенных синих джинсов, закатанных до колен. Провод не подавал больше энергию творчества, и Стив словно обмяк, улыбаясь Кристе поверх блестящей поверхности моря.

Она улыбнулась в ответ, понимая, что именно он сейчас ощущает, и сама переживая то же самое — эту маленькую смерть искусства после завершения съемки. Она знала, что все прошло хорошо, даже очень, но как получилось это на пленке? Теперь лишь это имело значение, а отпечатки можно будет посмотреть только завтра.

— Думаешь, получилось, Стиви?

— Но ведь делали же мы с тобой! Какие тут могут быть сомнения?

— Никаких.

Криста засмеялась, шагая по воде к нему. Остальные участники съемки оставались еще на своих местах, но для Кристы и Стива уже как бы отсутствовали. У двух старых друзей было что вспомнить. И нынешнее, последнее выступление Кристы в качестве модели тоже вскоре станет воспоминанием. Она поклялась, что больше не будет сниматься. Эта съемка — не «прощальный» бой матадора, не «последний» выход боксера на ринг или «финальное» выступление поп-группы перед будущей толпой поклонников. Это действительно конец пути. И Криста не могла представить себе лучшего финала. Она здесь, в Палм-Бич, где прошло ее детство. И рядом с ней блестящий фотограф, в свое время открывший перед ней огромный мир, который так и не научились понимать чопорные родственники Кристы.

Когда Криста приблизилась, Стив крепко обнял ее. В давние дни, в самом начале, она была его протеже, а он был ее ментором. Но в те дни он тоже копошился на нижних ступеньках своей карьеры. Они росли вместе, учились друг у друга, и теперь трудно было сказать, кто из них главный виновник успеха. Пожалуй, их отношения оказались взаимовыгодными, каждый давал другому нечто существенное, пока все в целом не стало более значительным, чем простая сумма вкладов каждого.

— Как в былые времена, а? — Стив выразил вслух мысли, обуревавшие их обоих.

— Причем ничуть не легче, чем прежде, — криво усмехнулась Криста.

Она была права. Уже в течение многих лет она и Стив сидели в этом деле по уши. Не было такой позы, которую она не испробовала, выражения лица, какого не принимала. А он экспериментировал со всеми возможными установками света и теней, с различными комбинациями линз, пленки, камер. Это была тяжелая работа. Все равно всегда оставались сомнения, удался ли снимок и вся ли красота схвачена и запечатлена на пленке. Это представлялось даже несправедливым. Казалось бы, опыт должен гарантировать, что не нужно слишком уж стараться. Но это была одна из жестких шуток жизни. Едва ты расслабляешься, это сказывается на результате, и, значит, ты достиг вершины, и путь, открывающийся перед тобой, не требует карабканья вверх. Он превращается в крутой обрыв вниз, в забвение на профессиональном поприще.

— Легче только разбазаривать заработанное, — заметил Стив. — Я вспоминаю об этом, когда на ум мне приходят хирурги, делающие пластические операции, педикюрши.

— Стив, ты этого не делаешь! Я имею в виду пластические операции.

— Конечно, делаю, дорогая. Я весь покрыт швами, перевязан крепче, чем почтовый мешок в сан-квентинской тюрьме. А ты как думала?

Стив откинул волосы с висков. Два тоненьких шрама подтверждали, что он не шутит. Криста вгляделась в них. — О Боже! Стив! Но ты ведь совершенно не меняешься!

— Вот ради этого я заложил мой дом, чтобы оплачивать этих проклятых хирургов. Лицо не должно меняться. Я не пытаюсь ускользнуть от смерти и дурачить зрителей «Неразрешенных тайн». Я просто пытаюсь честно бороться со старостью, чтобы не вызывать отвращения среди моих молодых друзей. Это последнее, на что способен старый «обманщик-франт».

— А что это такое?

— Я сам толком не знаю… Это английское выражение для определения парней, которые посылают цветы, от которых слишком хорошо пахнет и которые на ночь от света прикрывают глаза шелковыми масками.

Криста расхохоталась:

— Это больно?

— Не сама операция. А вот счет за нее вызывает ужасные муки.

Они шли по берегу рука об руку, разгоняя бегающих по песку крабов.

— Стив, ты сейчас занят? Как ты относишься к позднему завтраку или раннему ленчу у Грина? Католики должны в это время оттуда уже убраться. Я хотела бы кое о чем с тобой поговорить.

Кристу охватило чувство вины. Согласившись вернуться из своей добровольной отставки ради того, чтобы Питтс мог сделать снимок для «Вог», она действовала не без тайного умысла. Криста хотела смягчить сердце своего старого друга, потому что намеревалась подбросить ему деловое предложение. Беда заключалась в том, что он от этого предложения легко мог отказаться. Чтобы заставить Стива принять предложение, которое она имела в виду, Криста должна была коснуться самых сокровенных глубин их дружбы.

— Только не говори мне, что хочешь, чтобы я использовал этих вышедших из моды старых манекенщиц, которые нанялись в агентство, которое ты затеваешь.

— Стив, не смей так шутить насчет моих девушек!

Криста засмеялась при этих словах, но на самом деле ей было не до смеха. Она готова была вместе со Стивом посмеиваться над чем угодно. Но только не над своим агентством. Это ее самое драгоценное достояние. В течение нескольких лет она выстраивала свою карьеру супермодели, она даже выдержала на редкость успешную, хотя и глубоко разочаровавшую ее экскурсию в джунгли голливудской кинопромышленности, но вся ее жизнь была посвящена достижению победы, и деньги были средством одерживать победы. Работа моделью давала ей кучу денег, но это не может длиться вечно. Приходят новые девушки, более молодые, с более современными лицами и фигурами, которые могут делать то, на что она не способна. Криста поняла одно: чтобы добиться успеха, нужно использовать свои опыт и мастерство. Поэтому она решила уйти из агентства «Элли» и, к ярости ее владельца Джонни Росетти, затеяла собственное дело. Однако она не хотела создавать агентство, копирующее прочие. Годами она вынашивала свою совершенно оригинальную схему, и Стив Питтс был весьма существенной частью ее будущего успеха.

Стая пеликанов, выстроившись, как эскадрилья атакующих истребителей, врезалась в ярко-синее небо, пока Стив внимательно разглядывал Кристу. Для него эта девушка была вроде дочери или сестры, которых у него никогда не было. Она была замечательна во всех отношениях, но могла быть и жесткой, как старый ботинок. Об этом позаботились ее родители. Криста частенько говорила об их главном принципе: «Или ты поступаешь по-моему — или можешь убираться из этого дома». И надо сказать, что такое воспитание способствовало тому, что девочка ставила на первое место свои желания, а не чувства. Если вы перечили ее желаниям, Криста Кенвуд могла оторвать вам ноги, как обламывают засохшие ветки от дерева, и на глазах у нее не выступило бы ни слезинки. Красивая оболочка ее души — мягкая, нежная и чувственная — лгала насчет ее сущности, ибо в глубине сердца Криста была из породы победительниц, которые никому не позволяли встать у себя на дороге.

— Ладно, — сказал он наконец. — Давай позавтракаем. Мои артерии смогут вынести еще один выброс холестерина. У Грина все еще есть «Обеды счастливых дней»?

— Все еще есть, — рассмеялась Криста. — Они переоборудовали помещение в прошлом году. Закрылись на несколько месяцев, а в результате все осталось в точности как раньше. Это как с твоей пластической хирургией, предполагаю.

— Послушай, дорогая, сознавать, что ты не меняешься в то время, как твои враги стареют, это самая сладкая месть. Знаешь, что говорят? «Надо все делать вовремя».

— Ты помнишь, как мы познакомились, Стив? — Кристе захотелось пошутить, вспомнить прошлое.

— Разве можно забыть, как на тебя наехал паровой каток?

— Ну уж и в самом деле паровой каток! Стив, я не была такой тяжелой!

— Поверь мне, дорогая, ты действительно была тяжелой. Ты представляла собой посыпанный сахаром фруктовый пудинг, вся в ямочках, этакий толстенький щеночек, в жизни своей не видел ничего более убийственного.

— Стив! — Криста стукнула его кулаком, смеясь над тем, какой была; она могла себе позволить смеяться, зная, какой стала.

— Ты налетела на меня, дорогая, как раз в ту минуту, когда я фотографировал, и заявила: «Я могу так». Бедная девушка из агентства Форда, ее чуть удар не хватил! Никогда не забуду ее лицо. Оно было вишневого цвета. Такого цвета я не видел ни раньше, ни потом.

— Не может быть! Я сказала что-то вроде: «Мне хотелось бы делать так».

Стив махнул рукой, отметая подробности.

— Беда в том, милая, что ты была так же похожа на фотомодель, как я на идеал добродетели.

— Ты сказал, что я слишком толста, слишком коротышка и слишком глупа, чтобы стать фотомоделью. — В голосе Кристы звучал шутливый упрек.

— Я еще был слишком добр к тебе, дорогая.

— Ладно, признай, что ты был не прав.

— Нет, я был прав. Когда мы познакомились, все обстояло именно так. Просто до встречи с тобой выражение «кто хочет, тот добьется» казалось мне ловушкой для легковерных глупцов. Если бы мы запатентовали диету, к которой ты тогда прибегала, мы с тобой стали бы богачами, а не потели бы на этом прожаренном пляже.

— Я не сидела на диете. Я просто перестала есть.

— Это я могу понять. Вот чего я никогда не пойму, так это как тебе удалось вырасти.

— Это оптический обман.

— Осуществленный благодаря целеустремленности, а не с помощью зеркал.

— Совершенно верно. — Криста сделала на песке пирует. Она чувствовала себя красоткой. Она и была красоткой. Нет, она не была просто красоткой, она была великолепна. И девять десятых этого было достигнуто благодаря силе воли. — Ты помнишь, как снимал меня только до колен, потому что так я казалась выше?

— И нам приходилось затягивать тебе титьки, когда большая грудь была не в моде.

— Но я все же не решилась выдрать себе коренные зубы, когда все прочие модели делали это.

— Пожалуй, это единственное, на что ты не решилась.

— Вроде того как я заявила, будто умею водить машину, вовсе не умея, и когда стали снимать, машина двинулась задним ходом, и пришлось перекручивать пленку наоборот.

— А когда во Франции снимали рекламу сигарет и ты отказалась закуривать, пришлось строить весь сюжет вокруг какого-то журчащего ручейка.

— Это самая удачная реклама сигарет «Житан», какая у них когда-либо была.

— Ты просто Чингис-хан и Аттила, вождь гуннов, в одном лице.

— Я была милой и пластичной.

— Ты была ракетой «Томагавк», окруженной сиянием и с ангельскими крылышками.

— А ты был Господом Богом с похмелья!

— Должен же был кто-то остановить тебя, чтобы ты не завоевала весь мир.

— Неужто я была настолько плоха?

— Настолько хороша, думаю, могла бы ты сказать. За всю свою жизнь я не знал никого, кто желал бы столь многого. Все это из-за твоих родителей, верно?

Стив перестал подшучивать. В былые дни они обсуждали проблемы вроде этих. Впоследствии пришел успех, и эта привычка постепенно исчезла. Но страдания детства никогда не стираются из памяти. Они таятся в темных уголках сознания, и ни один взрослый не может избавиться от этих страданий, и уж, конечно, не Криста и, разумеется, не Стив.

— Мои родители… Мэри… эта катастрофа… Я потеряла все!

Глаза Кристы вдруг наполнились слезами. Она боролась с собой, чтобы удержать их. В ее детстве слезы были признаком слабости, а слабости в семье не поощряли, они не приносили добра.

— Родители — это довольно странные создания, — задумчиво проговорил Стив. — Ты можешь не любить их, но, когда они умирают, ты испытываешь сожаление.

— Оскар Уайльд был прав. Ты начинаешь с того, что любишь их. Потом судишь их. И редко прощаешь. Да, мне их не хватает. Но больше всего мне не хватает Мэри.

— Какая она была?

— Такая, как и все младшие сестры. Очаровательная, живая, надоедливая, и все время крутилась около меня, но я очень любила ее. Она была необыкновенно живой. Я хочу сказать, что мои родители никогда по-настоящему не жили. Они существовали, не испытывая сильных чувств. А Мэри… О, я не знаю, как это выразить! У нее так много было впереди. Видит Бог, как бы я хотела, чтобы она была сейчас со мной! Просто чтобы рассказать ей, что к чему, и показать ей жизнь…

— И после автомобильной катастрофы катастрофа финансовая, — сказал Стив, не удержавшись от красного словца.

— Да, в нежном возрасте, шестнадцати лет, я осталась одна — и без денег. Мама и папа изо всех сих сохраняли видимость, но, как оказалось, доллары уплыли давным-давно.

Стив горько улыбнулся. Он знал, что она испытала. На первый взгляд ее и его детство были совершенно различными. Он рос в обстановке заброшенности, алкоголизма, драк, ругани. А в ее детстве были дорогие наряды, неусыпный надзор, летние лагеря. Однако Криста не меньше Стива страдала от недостатка тепла, и это сделало их похожими друг на друга. Теперь же их мягкие, ранимые сердца были упакованы в броню самоуверенности, которая позволяла им прокладывать безжалостный путь к осуществлению своей мечты, среди других, менее сильных смертных. В теории оба должны были оказаться неудачниками, однако каждый из них предпочел рассматривать свое несчастливое детство скорее как вызов, а не как препятствие. Возможно, поэтому они так любили друг друга.

— Во всяком случае, дорогая, ты довольно быстро пополнила семейную казну. Однако, полагаю, вряд ли твои родители одобрили бы, что ты отказалась от колледжа и проводишь жизнь, крутясь перед фотоаппаратом.

Криста жестко рассмеялась.

— Они были бы в ужасе. Они были так оторваны от реальности. У них даже не было дома в Новой Англии, который помогал бы им, как их друзьям, «окунуться в суету жизни». Ты можешь себе представить, что они вместе ходили в детский садик? Если бы они познакомились с тобой, для них это было бы настоящим шоком.

— Это ты оказалась бы для них потрясением. Бог ты мой, и это после всех тех денег, которые я истратил на твое обучение! Во всяком случае, дорогая, твои родители не могли быть такими уж плохими, если они произвели на свет столь яркое и прекрасное существо, как ты.

— О Стив! — рассмеялась Криста. — Держу пари, ты говоришь такие слова всем своим мальчикам.

— На самом деле, — Стив притворился обиженным, — только ты и могла бы спасти меня. Если бы попробовала на мне свои чары и подарила мне…

— Ты пришел бы в ужас, Стив Питтс, — закончила за Стива Криста, игриво шлепнув его по руке. — Твое отношение к моему телу всегда было чисто коммерческим.

— Порой мне кажется, что грань между коммерцией и похотью довольно тонка, — заметил Стив.

— Порой я готова с тобой согласиться, — рассмеялась Криста.

Некоторое время они шли молча. Криста оглядывалась вокруг. Ничто здесь не изменилось. Время не оказало никакого влияния на Палм-Бич, обычаи тоже остались теми же. Особняки стоимостью во многие миллионы долларов, как и раньше, стоят под морским ветром, облупленные, с оторванными ставнями, хлопающими под ветром, обломки детских игрушек валяются на лужайках. Каждый десятый дом был исключением, подтверждающим правило: новенький дворец, построенный каким-нибудь лишенным вкуса выскочкой, понятия не имеющим, что такое Палм-Бич, и чей бизнес скорее всего лопнет раньше, чем он что-то поймет. Криста улыбнулась, проходя мимо дома Молли Уилмот. Несколько лет назад Молли, проснувшись, обнаружила в своем плавательном бассейне пароходик, который забросило туда ураганом. «Положение обязывает», и ошеломленные кочегары из Южной Америки были приглашены на шикарный завтрак под картиной Пикассо. Это возможно только в Палм-Бич! Криста глянула на море. Какие-то лодки занимались рыбной ловлей, несколько аквалангистов плавали на мелководье вокруг красного флажка. В миле или двух отсюда виднелись небоскребы Сингер-Айленда, отделенные от Палм-Бич узким заливом Лейк-Уорт, с безопасного расстояния напоминающие о том, как выглядит подлинный мир.

Бетонный мол выдавался в море, и Криста вздрогнула от неожиданно нахлынувших воспоминаний. Мол принадлежал Розе Кеннеди, как и потрепанный милнеровский особняк, который они тогда называли «логово Кеннеди». В этом поместье вечно что-нибудь происходило. Твердыня республиканцев, город белых протестантов англосаксонского происхождения ужаснулся, когда католик и член демократической партии Джон Кеннеди получил разрешение построить площадку для вертолетов в имении, которое он использовал в качестве зимнего Белого дома. Гораздо меньший ужас у жителей Палм-Бич вызвало событие, случившееся за несколько месяцев до этого, — когда одна девица обвинила племянника Тедда Кеннеди в том, что он ее изнасиловал. В Палм-Бич господствовало мнение, что девица, которая в четыре часа утра купается нагишом с пьяным Кеннеди, должна быть готова ко всему. Сейчас дверь, выходящая на пляж, ставшая белой от соленого ветра, была заперта от всего мира. Но Криста помнила тот день, когда она была широко открыта…

— Поторапливайся, Мэри! Или не получишь хот-дог. Не получишь, даю слово!

— Иду, но я занозила ногу, мне очень больно, Криста.

— Вы идете или нет?

Четверо двоюродных братьев Кеннеди стояли на волнорезе, глядя на двух сестер на берегу.

— Идем мы, идем, Бога ради! Вы что, не можете подождать? Мэри поранила ногу.

— У Тедди вообще отрезало ногу, — заявил Патрик с пренебрежением, на которое способен только восьмилетний мальчик.

— Прекрати, Патрик! — оборвал его Тедди: только ему позволено было шутить по поводу его утраченной ноги.

— Мы ведь ждали тебя, когда у тебя случился приступ астмы, — напомнила в отместку Мэри. Она сидела на песке, задрав к лицу свою маленькую ножку. Криста подошла к ней.

— Дай-ка я посмотрю.

— Видишь, там заноза!

— Точно. Обопрись на меня. У них в доме должна найтись иголка.

Они вместе доковыляли до деревянной двери, выходившей на пляж, и поднялись по ступенькам, ведущим на лужайку. По вечерам, во время вечеринок на пляже, там всегда прятался кто-нибудь из Кеннеди, Шрайверов или Смитов — и выскакивал прямо на тебя в лунном свете. Криста поежилась от этих неприятных воспоминаний.

Они поднялись по ступенькам. Наверху стоял Крис Кеннеди с озабоченным выражением на лице.

— Что-нибудь серьезное?

— Нет, заноза, но она засела глубоко. Мне нужна иголка, чтобы вытащить ее.

— В доме должна быть. Макс, принеси иголку и спички. Нужно стерилизовать иголку.

Мэри положили на лужайке, мальчики столпились вокруг.

— Может, лучше позвать маму? — спросил Тедди.

— Не надо, я сама справлюсь, — заявила Криста. — Ты будешь храброй девочкой, Мэри?

Мэри закусила губу.

— Постараюсь.

Появилась иголка — большая, поблескивающая. Стерилизация ее превратилась в настоящую церемонию, иголку двигали взад-вперед в огоньке спички, пока кончик не почернел.

— Она обожжет меня. — В глазах Мэри стояли слезы.

— Нет, не обожжет. Я подую на нее.

Криста так и поступила. Глаза всех четырех мальчиков были прикованы к ней. У нее образовалась аудитория, причем очень внимательная. Может быть, когда вырастет, ей стоит стать хирургом?

Это будет ее первая операция.

— Я не должна была дуть на нее. Могли попасть микробы.

Криста уже вошла в роль врача.

— Ну, давай, Криста. Папа готовит сосиски около бассейна. Они уже сто лет как готовы.

Патрик был голоден.

— Ладно-ладно.

Криста глубоко вздохнула и воткнула иголку в подошву своей маленькой сестры там, где виднелась заноза.

— Ой! — завопила Мэри.

Для семилетней девочки всего этого оказалось слишком много: возбуждение, боль, то, что она оказалась в центре внимания, мысль о том, что ей не достанется хот-дог. Она расплакалась.

— Прекрати! — резко сказала Криста. — Прекрати, Мэри!

— Кеннеди не плачут, — заявил Патрик.

Криста обернулась к нему. Только ей было позволено критиковать свою семью, но больше никому!

— Моя сестра не Кеннеди. Она — Кенвуд, а Кенвудам плакать можно! — отрезала она.

Кенвудам плакать можно… Кенвудам плакать можно… Прошло столько лет, а Криста помнит, как она злилась, говоря это. Потому что, конечно, Кенвуды, как и Кеннеди, не имели права плакать. Таков был закон, установленный родителями, и в нем сконцентрировалось все, что было неправильным в ее детстве. Мать и отец Кристы никогда не признавали истину, которую она с тех пор осознала, а именно — когда подавляешь эмоции, они вовсе не исчезают. Они живут внутри, булькают в глубине и проявляются рябью на поверхности. Эти эмоции болезненны, как заноза в ножке ее маленькой сестры, и они заставляли Кристу быть жестокой, когда она должна была быть доброй и ласковой. Бедная, бедная Мэри! Если бы только Криста могла сейчас обнять ее! Если бы каким-то чудом Мэри оказалась сейчас рядом с Кристой, задавая вопросы, требуя внимания от старшей сестры, которую обожала. Самая милая из маленьких сестер в мире прожила ровно столько, чтобы увидеть еще четыре лета.

Криста пыталась отогнать от себя воспоминания, из этого у нее ничего не получилось.

Полицейская машина завывала на дороге, огибая растущее посередине дерево и выбрасывая из-под колес гравий. Криста услышала ее приближение еще за милю и лениво прикинула, у кого из соседей случился сердечный приступ. Она остановилась в дверях, наблюдая за вспыхивающими синими огнями, приготовившись сказать, что они ошиблись домом. Полицейский выскочил из машины, оставив дверцу открытой, и, пока он шел по направлению к Кристе, она уже поняла, что он приехал по правильному адресу. Он был бледен, и хотя еще не заговорил, по его хмурому лицу было видно, что он нервничает, подыскивая нужные слова.

— Что случилось?

— Мисс Кенвуд?

Он явно тянул время. Полицейский прекрасно знал, кто она. Он всегда завтракал у Грина. Криста почувствовала себя так, словно холодные пальцы дотронулись до ее тела, внутри все оборвалось. Она шагнула навстречу полицейскому.

— Произошел несчастный случай. Ваши родные…

— Они не пострадали? Они живы? — закричала Криста.

Ее мама, отец… Мэри. Они поехали в гости, а Криста осталась дома, потому что у хозяев не было детей ее возраста.

— Случилась беда, — сказал полицейский. — Ваши родители оба погибли. Ваша сестра сидела на заднем сиденье. Она еще жива. И зовет вас. Я отвезу вас туда. Нам надо поторопиться.

— О Боже… О Боже!

Криста бросилась к машине, обхватив голову руками. Потрясение почему-то заглушило всякие чувства к родителям. Но Мэри, маленькая Мэри, которая жива и зовет ее!

Они мчались по бульвару Норт-Оушен, сирена громко завывала.

— Она в порядке? — Кристе казалось, будто ее голос доносился откуда-то издалека.

Полицейский с мрачным лицом смотрел на дорогу.

— «Скорая помощь» уже выехала туда, — только и сказал он.

Солнце спокойно отражалось в гладкой поверхности моря слева от них. Через минуту они будут там.

— Боюсь, что там много крови, — нарушил молчание полицейский.

Тормоза взвизгнули, когда он остановил машину рядом с полицейской машиной, перекрывавшей дорогу. Микроавтобус стоял боком, его перед и одна сторона смяты серебряным «Мерседесом», который вонзился в микроавтобус подобно копью. Две тряпичные куклы сидели на переднем сиденье, как два манекена в телевизионной рекламе ремней безопасности. Разница была только в том, что они были покрыты кровью. Криста прижала руку ко рту. Другой полицейский открыл перед Кристой дверь машины.

— Вылезайте, — сказал он, протягивая руку, чтобы помочь ей.

Криста, шатаясь, выбралась из машины. В голове у нее все помутилось, но она знала, что должна держаться мужественно. Потом она услышала:

— О-о-о! Мне больно!

Это рыдал ребенок. Это кричала Мэри, кричала откуда-то из глубины «Мерседеса», который превратился в гроб. И тогда Криста, оттолкнув протянутую ей руку, метнулась к дыре, которая раньше была окном, и встала на цыпочки.

— Мэри, о Мэри, девочка моя, дорогая, это я! — рыдала Криста, слезы застилали ей глаза, а страх сотрясал все ее существо.

— Криста? Криста! О Криста, мои ноги!

Испуганное личико Мэри виднелось в полутьме сплющенного салона машины. Глаза девочки расширились от боли и ужаса. В лице не было ни кровинки. Одна ее рука была свободна, а вторая погребена вместе с телом под грудой искореженного металла.

— Не волнуйся, дорогая, я здесь! Все будет в порядке. Доверься мне, Мэри. Будь мужественной, как всегда. Это я, дорогая!

— Меня раздавило, — сказала Мэри. — Меня раздавило! Я не могу двигаться!

— Мы вытащим тебя. Они уже едут. — Криста ощутила дикий ужас. Она обернулась и закричала во весь голос: — Помогите! Бога ради, помогите, кто-нибудь! Сделайте что-нибудь!

Она повернулась к сестре.

— О Криста, я люблю тебя! — проговорила Мэри с мудростью, которую обретают дети, чувствуя приближение смерти. — Я так люблю тебя!

— Девочка, дорогая моя, я тоже тебя люблю, так сильно люблю, так сильно!

Крупная слеза появилась в глазу Мэри и стекла, оставив след на ее бескровном лице.

— Я хотела вырасти такой, как ты, — прошептала она и той рукой, которой могла шевелить, дотянулась до Кристы и коснулась ее лица.

Криста позволила литься своим слезам, они как-то смягчали ее потрясение. Она держала ручку сестры в своих руках, прижимала эту влажную и холодную руку к щеке и понимала, что все уже почти кончено. Эти минуты останутся в ее памяти навсегда.

— Помнишь, тогда, у Кеннеди, — прошептала Мэри. — Ты сказала, что нам можно плакать.

— Дорогая моя, тебе не надо разговаривать. Врачи уже едут сюда. Все будет в порядке!

— Поцелуй меня, Криста.

Криста протиснулась сквозь разбитое стекло и припала щекой к щеке сестры. А потом со всей нежностью, на какую была способна, поцеловала Мэри.

— Не покидай меня, Криста, я так боюсь, — прошептала девочка, и Криста почувствовала, как сестра прижалась к ней плечом. — Как когда-то боялась спать в темноте, и ты позволяла мне лечь в свою постель, но не разрешала брать с собой моих кукол.

— Не говори, Мэри, не надо! Дорогая, я так люблю тебя! Ты все, что есть у меня в жизни!

— Если я смогу смотреть на тебя оттуда, сверху, я всегда буду заботиться о тебе, — сказала Мэри, такая маленькая — и в то же время такая великая перед лицом вечности. Это все, о чем она всегда мечтала… быть на равных с Кристой, жить одной с нею жизнью, быть любимой старшею сестрой, которую она обожала.

— Мне холодно, — сказала Мэри, — я себя не чувствую.

— Не сдавайся, Мэри, Бога ради, не сдавайся!

Криста держала ее руку, стараясь перелить свою решимость в разбитое тело сестры. Но глаза Мэри начали закрываться, как они закрывались обычно после третьей сказки, рассказанной на ночь, — чтобы открыться следующим утром. То были такие замечательные моменты, когда от усталости и раздражения не оставалось и следа и начинался новый сверкающий день. Но после этого сна пробуждения не будет.

— О Боже, милостивый Боже, спаси ее! — прошептала Криста. И почувствовала, как щека сестренки, мокрая от слез Кристы, отодвинулась, и жизнь покинула Мэри… и Христос принял ее в свои объятия. Криста выпрямилась, и чувство глубокого горя охватило ее. Вот там, на раскаленном шоссе, под палящим солнцем, она начала постигать, что такое одиночество.

Между тем Стив, не замечая грусти Кристы, был поглощен своими собственными мыслями.

— Должно быть, прекрасно здесь жить, — сказал он, принюхиваясь к солоноватому воздуху и вспоминая гнилостную вонь летнего Манхэттена. — Для детей здесь, наверное, просто рай. Все равно что иметь огромный ящик с песком у себя на заднем дворе.

Криста вздохнула.

— Да, место это замечательное. — Жизнь продолжалась, и Криста вернулась в сегодняшний день. — Мы любили проводить время на берегу, особенно Мэри. Мы постоянно устраивали пикники, были еще подводное плавание, яхты, виндсерфинг… Взрослые никогда не подходили к океану. У них считалось неприличным загорать. Мы околачивались там с грубыми и неотесанными ребятишками из Вест-Палма, которым там бывать не полагалось. Власти Палм-Бич старались не допускать их на остров, не разрешая им здесь парковаться к нам на берег.

Криста со Стивом как раз проходили мимо дома, у которого собралась маленькая группа людей. Они поставили полосатый навес, принесли небольшие белые холодильники и корзинки с едой, которую раскладывали сейчас на столах под навесом. Красивая девушка в крошечном бикини, загорелая до черноты, вдруг воскликнула:

— Криста! Криста! Неужели это ты?

Криста и Стив остановились. Криста хлопнула себя ладонью по лбу.

— Стив, я совершенно забыла, сегодня же День поминовения! Дина? — откликнулась она.

Дина Хаттон, смеясь, подбежала к ним и с разбегу заключила Кристу в объятия.

— Криста! Криста! Как здорово! Я и не знала, что ты в городе! Ну, ты и негодяйка! Почему не позвонила мне? А мы устраиваем пикник. Ты должна к нам присоединиться! Тебя-то нам и не хватает. Только не говори, что ты на работе!

Ее обгорелый на солнце носик сморщился, изображая отвращение.

Криста улыбнулась, как бы извиняясь. Ее макияж выдавал ее. Палм-Бич был единственным местом на земле, где работа считалась чем-то вроде подрывной деятельности.

— Дина, знакомься, это Стив Питтс, мой такой же старый друг, как и ты. Стив, это Дина, она занимается тем, что тратит оставленные ей предками деньги, заработанные в маленькой компании, которая именуется «Е.-Ф. Хаттон». Дина устраивает самые популярные в христианском мире вечеринки по случаю Дня поминовения.

— Великолепно. Незнакомец в нашем городе, новая кровь! Сейчас ты мне сообщишь, что он знаменит и занимается каким-то делом, вроде тебя. Я прямо с ума схожу от восторга! А у нас здесь отличный оркестр, который Дэвид вчера привез с островов на своей яхте. Ни у одного из них нет ни паспорта, ни разрешения работать, вообще ничего в этом роде. Завтра утром они исчезнут, не то мы будем иметь бледный вид, если верить старым алкоголикам, которые притворяются, будто они юристы. — Дина хихикнула при мысли, что законы могут иметь какое-то отношение к таким людям, как она. — А что, оказаться в тюрьме будет просто отдыхом после светского сезона. Мистер Терлицце пригласил Мими расписать единственную в Палм-Бич тюремную камеру. Так что теперь она вполне комфортабельна. Подумай, какой там покой, какое отдохновение!

— Как ты думаешь, Стив? Мы можем потратить на это час или два? — спросила Криста.

— Ром и музыка… Конечно, можем.

— Я уверена, что есть немного рома «Маунт-Гей» где-то там. Нам частенько не хватает еды, но сомнительно, чтобы у нас могло кончиться спиртное.

Дина даже рассмеялась от столь невероятного предположения, и Криста узнала жаргон высшего класса. Палм-Бич и его обитатели ничуть не изменились. «Маунт-Гей», в крайнем случае «Майерс», были единственно «приемлемыми» марками рома. Их пили с тоником или содовой и с ломтиком лимона, и только из бумажных стаканчиков, никогда не были в ходу пластиковые или стеклянные. Этот ром никогда-никогда не смешивался с чем-нибудь хоть отдаленно напоминавшим фруктовый сок или гранадин. Все эти напитки предназначались для плаваний на острова, но ни в коем случае не для дома. Но это было еще не все. В словах Дины «немного рома «Маунт-Гей» где-то там» содержался некий упрек, потому что на пляжных вечеринках в Палм-Бич, как правило, пили только пиво «Миллер-лайт», импортное пиво фирмы «Бек» и дешевое, но очень охлажденное итальянское белое вино. Качество пива не подлежало обсуждению. Вино могло быть любым, но только не калифорнийским, лишь бы оно было дешевым и сильно замороженным. Признанным алкоголикам позволялось приносить собой в задних карманах брюк серебряные фляжки с виски, которым они не должны были ни с кем делиться. Пришельцам трудновато было соблюдать эти правила. Выскочкам можно простить предположение, будто богачи пьют нечто особенное и будто на их вечеринках огромный выбор дорогих и экзотических напитков, которые разносят предупредительные слуги. Чепуха! Самым впечатляющим по части алкоголя на таких закрытых пикниках было его количество, а вовсе не качество. Воздержание рассматривалось как классовый враг; здоровое калифорнийское: «Я не пью слишком много, потому что я всегда занят бизнесом» — считалось враждебной пропагандой; убежденный трезвенник оказывался под сильным подозрением, если только у него не было карточки члена общества «Анонимные алкоголики».

Дымовые сигналы намеков Дины Хаттон не доходили до Стива, но Криста, которая с детства упражнялась в их приеме, прочитывала их без труда. Она громко рассмеялась, вспоминая бессердечный снобизм тех далеких дней. Выскочки, карабкающиеся вверх по социальной лестнице, никогда не могли пробиться через эти минные поля принятых манер. Они просто-напросто никогда не могли понять, что вашим именем должны быть фамилия вашей матери, что «Кримсон», «Старина Нассау» и «Добрый старый Эли» — это просто старейшие университеты, где вы постигали самую главную науку… как пить спиртное.

К ним прогулочным шагом направлялся толстый мужчина. На нем были помятая соломенная шляпа с красно-синей лентой, поношенные мокасины и белая тенниска с надписью: «Миллионеры — тоже исчезающий вид животных». Ниже левого нагрудного кармана инициалы «Дж. Б. Р. III». Шорты цвета хаки завершали картину.

— Атлантик прибыл со льдом, — сообщил толстяк Дине.

— Ага, — заметил Стив, — разносчик льда приехал.

— Что? — переспросил мужчина. Лицо Дины выразило недоумение.

— Юджин О'Нил, — пояснила Криста.

— А что с ним? — спросила Дина слегка раздраженным тоном.

— Он немного опоздает на вечеринку, — съязвил Стив. Он быстро сориентировался. Что касается литературных аллюзий, Палм-Бич оставался нетронутой целиной.

— Данфорт Райтсмен, — грубовато ответил толстяк-миллионер, пытаясь отыграться. Он ткнул рукой в сторону Стива так, словно хотел бы, чтобы она оканчивалась острым лезвием. Его воинственно выдвинутый подбородок говорил о том, что он намеревался вволю позабавиться над незнакомцем, когда тот назовет свое имя. Криста поспешила разрядить взрывоопасную обстановку.

— Привет, Данни, — вмешалась она. — Ты меня помнишь? Я Криста Кенвуд. Я играла ангела в рождественском спектакле, а ты был мудрым волхвом.

— Видимо, кто-то понимал толк в распределении ролей, — саркастически рассмеявшись, сказал Стив.

Было ясно, что он имел в виду скорее явное отсутствие у толстяка мудрости, нежели недостаток у Кристы ангельских черт. К счастью, двусмысленность реплики лишила ее открытой враждебности.

Данфорт Райтсмен хрюкнул в знак того, что он узнал Кристу.

— Конечно, помню, — сказал он. — На тебе были желтые трусики.

Неожиданно он как бы смешался. Посторонние могли убираться, но братья и сестры по классу были на равных. Криста наверняка помнила его во втором классе, когда он включил сигнал пожарной тревоги в школе. Все лицо его тогда было в прыщах.

Криста рассмеялась над его неотесанностью. В аристократических колледжах не учат, как надо обращаться с красивыми женщинами.

— Может, на мне было нечто более романтичное, вроде желтой ленты? — насмешливо спросила Криста.

— Нет, это были именно трусики, — настаивал Райтсмэн с упорством, свойственным людям его породы. — Ты теперь модель или что-то в этом роде?..

Слово «модель» он произнес с оттенком осуждения. Модели — это девицы, с которыми твои друзья, те, что пошустрее, знакомят тебя на холостяцких вечеринках в Нью-Йорке. Девицы, которые способны заговорить с тобой в баре, когда твоя жена в роддоме.

— Данфорт, будь ангелом и принеси мне бокал вина, — пролепетала Дина и закатила глаза к небу, когда он отправился выполнять ее просьбу.

— Спасибо, — засмеялась Криста. — Я забыла, каким может быть Палм-Бич.

— В первый раз в жизни во мне проснулось желание убить представителя исчезающего вида, — заметил Стив.

— О, вы не должны верить надписи на его тенниске, — сказала Дина, занимая круговую оборону против чужака. — Миллионеров полным-полно… по крайней мере здесь! — Она засмеялась, чтобы снять напряженность момента. — Включая тебя, Криста. Это, наверное, так волнующе — быть женщиной, которая сама себя сделала. Понимаешь, все равно как заработав право на самоуважение, а не иметь его с рождения.

— Скорее, как обладать этим качеством, а не делать вид, будто его имеешь, — довольно резко возразил Стив.

— Ну, ладно, рада была увидеть тебя, Криста, и вас, Стив, но мне нужно убедиться, что этот человек знает, куда загружать лед. Иначе все взбунтуются или устроят еще что-нибудь неприятное.

Дина исчезла в толпе.

— Стив! — с шутливым осуждением сказала Криста. — Это уже называется «жестокое обращение с бессловесными тварями»!

— Эта тварь настолько толстокожа, что ничего и не почувствовала.

— Да, вижу, ты уже раскусил, что такое Палм-Бич. На самом деле они не так уж плохи. К ним надо просто привыкнуть… а на это требуется время, минимум лет двадцать.

— Я предпочел бы отсидеть этот срок в тюрьме.

Стив засмеялся, разглядывая собравшихся на вечеринку. Социальная антропология всегда была его сильной стороной. В любом обществе он принимался расшифровывать тайны того или иного класса. Здесь, например, каждый своим костюмом делал определенную заявку. Присутствующие на миллионы миль ушли от классического англицизма 1920-х годов или от синих строгих костюмов Западного побережья. Брюки драные и мешковатые, рубашки броские или, наоборот, блеклые, туфли поношены до того, что у некоторых гостей были заклеены белым лейкопластырем. Почти на всех красовались соломенные шляпы. В нескольких случаях туалеты были несколько иными: двое гостей были одеты для тенниса, трое — для гольфа и по крайней мере полдюжины — для бродяжничества по дорогам. Лишь немногие выглядели загорелыми, и никто не старался казаться сексуальным. Ни один из мужчин, похоже, ничего не знал о спорте, в особенности те, кто был одет для него. Большинство же девушек, наоборот, вроде бы явились на вечеринку в перерыве между занятиями в гимнастическом зале, где они, похоже, вообще обитали. Еда была отнюдь не изысканной и состояла в основном из цыплят и картофельного салата. Не было ни гамбургеров, ни жареных сосисок. Ничего, что требовало бы хоть какой-то затраты сил и времени и могло отвлечь от главного занятия, состоявшего из пьянства и насмешек над людьми, которых видишь каждый день на протяжении всей своей жизни. Никто из мужчин или женщин не собирался купаться в море. И что все это означало? Что эти люди любили фамильярность, любили выказывать презрение, напиваться, любили все старое, предпочитали ничего не делать, быть непочтительными, ничего не добиваться. Ненавидели они посторонних, чужаков, демонстрацию богатства, слабость, тщеславие, людей талантливых, ненавидели всякое возбуждение, всякий энтузиазм. Стив не подходил им ни по каким их меркам. Но и они не подходили ему. Но это касалось только людей. Кроме них, здесь были море, песок, выпивка, оркестр — и здесь была Криста.

— Пойдем, Криста, добудем выпивку и закуску, а потом сядем на песочек, и я послушаю, какое предложение ты собираешься мне сделать.

— Ладно, договорились, — Криста рассмеялась, но внутренне заволновалась. Стив не забыл, что она хочет о чем-то с ним поговорить. И она, конечно, тоже не забыла. От его ответа зависит ее будущее.

И вскоре с несколькими куриными крылышками, горой шинкованной капусты и двумя большими бокалами вина они расположились бок о бок на пляже.

— Выкладывай, дорогая. Давай!

Стив ощущал в Кристе нехарактерное для нее напряжение.

— Понимаешь, Стив, когда я организовывала свое агентство, я выработала план и вовсе не собиралась быть Эйлин Форд для бедных. Я думаю, что смогу улучшить обслуживание, которое предлагают традиционные агентства. И я уверена, что смогу предложить девушкам лучшие условия, нежели такие акулы, как Джонни…

— Наверное, ты имеешь в виду, что они не обязаны будут для начала ложиться с тобой в постель.

Криста скорбно улыбнулась. Ее непреклонная воля и социальное положение дали ей возможность избежать притязаний Джонни Росетти, владельца агентства «Элли». Но сколько девушек из глубинки, откуда-нибудь из Айовы, или красоток из пригородов Сент-Пола и Миннеаполиса попадались в лапы этому мерзавцу! Некоторые шли на это, сжав зубы, ради своих амбиций. Другие поддавались музыке змеиного обаяния и влюблялись в мужчину, который не знал, что значит слово «любовь». Они расплачивались за эту ошибку своими телами, сознанием, душами. Кристу передернуло, когда она подумала об этом.

— Ты прав, но дело далеко не только в этом.

Она осторожно глянула на Стива. Правильно ли она выбрала момент? Криста сделала глубокий вдох. Момент не хуже любого другого.

— Послушай, Стив. Ты знаешь, как в кинобизнесе крупные агентства подбирают большой «пакет» — кинозвезду, режиссера, сценариста — и продают всю эту компанию киностудии. Так вот, я хочу делать то же самое в коммерческой фотографии. Если я буду иметь моделей высшего класса, лучших гримеров, лучших модельеров-стилистов и фотографа номер один…

— Ты сможешь идти напрямик в крупнейшие фирмы, минуя рекламные агентства. Ты можешь устанавливать свою цену за весь этот «пакет» и будешь иметь свой процент в виде комиссионных. Покупателю нужно будет иметь дело только с одним лицом, и все твои клиенты будут задействованы…

Стив вслух закончил фразу Кристы. В его голосе звучало раздумье, словно он взвешивал эту идею. Он уже знал, что идея хороша. Очень хороша! Но ее успешное воплощение в жизнь зависит от нескольких факторов. Чтобы задействовать такой «пакет», Криста должна иметь возможность предложить модель высшего класса, а такой топ-моделью является Лайза Родригес. И что еще важнее, Криста должна предложить самого лучшего фотографа… а самый лучший фотограф — это он.

— Да, именно так, Стив. Я хочу сказать, что это будет революция в рекламном бизнесе. Мы сможем сами планировать рекламную кампанию, а потом поставлять персонал и конечный продукт. Это модернизирует весь процесс, и мы заработаем на этом целое состояние. Нам нужно проделать это только раз или два, а потом все будут обращаться только к нам.

— «Мы»? «К нам»? — лукаво заметил Стив.

— Да, мы, Стив. Ты мне нужен. Ты — ключевая фигура в этом деле.

— Значит, я должен порвать с бедным стариной Питером, который был моим агентом с незапамятных времен, и отплыть в неизвестность с Кристой Кенвуд и ее выводком девиц, полагаясь лишь на парус и молитву.

Этот ответ не означал «нет», не означал он также и «да».

Криста быстро заговорила:

— Ладно, я знаю, что у меня нет никакого опыта нанимать фотографа, тем более такого, как ты. Но ты уже на вершине, Стив. Питеру не нужно выскакивать утром из постели, чтобы достать для тебя работу. Ему достаточно взять телефонную трубку, записать условия контракта и получить деньги. Так что ты платишь пятнадцать процентов человеку, который, по существу, является просто бухгалтером. В начале твоей карьеры, когда ты был мало известен, он отрабатывал свои деньги. Сегодня уже не так: ты для него просто источник ежегодного дохода. Ты ему ничего больше не должен. А я хочу только десять процентов.

— Вот это да! — рассмеялся Стив. — Подманиваешь меня, как осла, морковкой в виде звонкой монеты? Твои друзья пришли бы в ужас!

Он повел рукой, как бы очерчивая огромный круг людей, которые притворяются, будто никогда и слыхом не слыхали о том, что такое деньги.

— Ты мой друг. Разве ты имеешь что-нибудь против денег?

— Ничего. Чем больше их прилипнет к пальцам, тем лучше.

— Подумай, сколько еще раз ты сможешь переделать себя «под щеночка», имея лишнюю сотню тысяч или что-нибудь в этом роде.

— И кого ты предложишь мне снимать? Шутки в сторону, ты заключила контракты с несколькими многообещающими девушками, но это еще не деньги в банке. Конечно, я могу раскрутить пару-другую, протолкнуть еще кое-кого, пользуясь своими связями, но все это потребует времени, а я между тем буду растрачивать свой престиж. Ты хочешь, чтобы я рисковал очень многим.

Криста глубоко вздохнула. Сделка вот-вот состоится, но придется за это раскошелиться.

— О'кей, я обойдусь тебе только в пять процентов. Ты будешь лидером по части моих расходов.

— Я начинаю чувствовать себя жутким хапугой! — запротестовал Стив.

— Ты всегда был только чувствующим человеком, Стив…

Криста понимала, что все висит на волоске. Пришла ли пора показывать свой главный козырь? Как только он скажет «нет», его будет трудно повернуть обратно. С другой стороны, если она сразу раскроет свои карты, в запасе у нее ничего не останется.

— Ты не будешь обязан снимать исключительно моих девушек, Стив. Ты можешь продолжать работать с твоими любимицами из других агентств. Только когда мы будем продавать наш «пакет», все должны быть из одной команды.

Стив некоторое время молчал. Глотнул вина, единственным достоинством которого было то, что оно холодное.

— Послушай, дорогая, мне нравится твоя идея. Я люблю тебя. Я восхищаюсь тобой. Если кто-то может осуществить эту идею, а я считаю ее замечательной, так это только ты. Меня заботит только, кто станет платить большие деньги за твой «пакет», если в нем не будет топ-моделей с именами. Ты не сможешь заполучить звезд, пока не сможешь гарантировать им работу, а работу ты не получишь, пока у тебя не будет звезд. Замкнутый круг.

— Лайза Родригес, — просто сказала Криста.

— При чем тут она?

— Я заполучила ее. Во всяком случае, почти. И знаю, что смогу заполучить.

Стив Питтс присвистнул. Это все меняло. Популярность Лайзы Родригес не укладывалась ни в какие, даже самые широкие, рамки. Стив снимал ее несколько раз и готов был снимать до бесконечности, если бы не то обстоятельство, что все фотографы в мире хотели того же. Лайза была светлой мечтой и предметом вожделения всех сексуально озабоченных мужчин Западного полушария. Чувственность сверкала даже в ее контактных линзах. Ее невозможно было снять плохо, она без всякого усилия заставляла одежду самого последнего бедняги-портного выглядеть произведением первоклассного модельера. Лайза Родригес смотрелась превосходно в любом одеянии, а еще лучше без всякого. Любой «пакет», в котором будет она вместе со Стивом Питтсом, тут же купят за бешеные деньги. Однако каким же это образом Криста договорилась с ней? Каким чудом она нашла подход к Лайзе? Родригес работает на «Элли», старое, зарекомендовавшее себя агентство, на которое работала и Криста. Лайза и Криста приносили Джонни Розетти восемьдесят пять процентов его доходов. Криста ушла от Джонни. Теперь она создает конкурирующее агентство. Увести Лайзу Родригес — это более чем оскорбление. Розетти, этот настоящий волк в человечьем обличье, зарежет телку. Прольется кровь, и будет она той же группы, что у Кристы.

— Ты увела Лайзу от Джонни? — наконец выдавил из себя Стив. Святый Боже! Криста всегда отличалась пробивной силой. Будет просто удивительно, если ей не дадут высшую награду за мужество.

— Я уверена, что смогу заполучить ее. Ты ведь знаешь все про Лайзу, правда? Джонни нашел ее на одном из конкурсов моделей, которые он постоянно устраивает. Она сбежала от родных, которые живут в Майами, и он привез ее в Нью-Йорк. Ей тогда было всего четырнадцать лет, и она не могла отличить акулу-людоеда от мелкой рыбешки. Джонни протащил ее по всем кругам ада — ты знаешь, как это бывает, — групповой секс, порноснимки, она доставляла ему наркотики из поездок в Южную Америку. Она не сломалась вопреки всему этому, потому что вынослива и тверда, как камень; но она всегда ненавидела Джонни за все, что он с ней сделал. Теперь, когда она суперзвезда, сияющая в стратосфере, она хочет использовать все свои возможности, чтобы раздавить его. Джонни находится у нее под прицелом, и, честно говоря, я была бы не прочь оказаться поблизости, когда прогремит выстрел. Я видела, что он делает с людьми. Одна девушка бросилась под поезд, когда он выгнал ее. Двух других схватили, когда они перевозили для него наркотики, и они все еще сидят за решеткой. Они были слишком напуганы, чтобы показать на него. Он — подонок, Стив. Со мной он был всегда обходителен, потому что я не принимала наркотики, потому что я видела его насквозь и я в нем не нуждалась. Это он нуждался во мне. Но я отнюдь не против того, чтобы украсть у него Лайзу, и не против того, чтобы развалить агентство «Элли». Это не просто удовольствие, это — моральный долг.

Стив рассмеялся. Криста Кенвуд не вполне освободилась от родимых пятен своего происхождения. Она жестока, как все представители высшего класса, и, подобно им, считает себя неприкосновенной. Она полагает, будто реальный мир не может причинить ей вреда, ибо в глубине души она знает, что стоит выше всех остальных. Гангстеры, бандиты, хулиганы и воры — просто колоритные фигуры и столь же опасны, как певцы и танцоры из какого-нибудь мюзикла. Они могут вести себя плохо и навлечь на себя наказание, если переступают невидимую черту. Но они не опасны, потому что на самом деле они обитают в призрачном мире, где живут низшие классы. Они не материальны, они живут в мире теней и привидений, и самое большее, на что они способны, — это позвенеть цепями ночью в крыле дома, предназначенном для гостей. Стив знал их лучше. Дикие звери вроде Джонни Росетти могут причинить вред, особенно если на них наступить. Когда их припирают к стенке, они пускают в ход клыки и когти. Их высокооктановое топливо — мщение. После того как Росетти узнает о намерениях Кристы, Стив не порекомендовал бы ни одной платежеспособной страховой компании соглашаться застраховать ее жизнь.

— Так ты говоришь, что Лайза перейдет к тебе, чтобы довести Джонни до белого каления?

— Да, и кроме того, она убеждена, что мы добьемся успеха. Лайза мне доверяет. Она в меня верит. И еще — я сказала ей, что ты согласился подписать контракт с моим агентством. Думаю, это сыграло решающую роль.

Криста хихикнула, признаваясь в своей лжи.

— Понятно, — сказал Стив, вовсе не возмущаясь хитростью Кристы. Для победителей самое важное — это победа. Стив уважал это. — А сейчас, моя сладкая Криста, ты делаешь вид, будто Лайза с тобой в одной лодке, чтобы подцепить и меня?

— Нет! — Криста положила карты на стол, не раскрывая их. — Она обещала подписать со мной контракт в тот же день, когда увидит твою подпись на соглашении. Ты можешь оговорить в своем контракте, что ставишь условием ее согласие. Мы можем все трое подписать контракт одновременно, как это делается при передаче недвижимости. Тогда каждый будет в курсе намерений других.

Стив снова помолчал. Идея была заманчивой. И оригинальной, в ней чувствовался аромат приключения и авантюры, а на другом конце радуги маячила определенная возможность заработать большие деньги. Когда доживаешь до его возраста, жизнь начинает становиться скучноватой. Процесс борьбы был гораздо интереснее, чем ее конечный результат. А оставаться в нынешнем положении совсем уж скучно. Ему предлагают рискнуть всем, что у него есть, вынырнуть из теплой безопасной утробы в беспокойную действительность джунглей конкуренции. Но там была Криста, девушка, которую он любил, как никого на свете. Они станут партнерами в этом смелом новом проекте. А это значит, что цвета снова станут яркими, звуки резкими, все приобретет волнующий вкус, когда они вместе примутся создавать воспоминания для будущего, а не полагаться на память о прошлом.

Криста больно прикусила язык. Бывает время, когда следует молчать, даже если тебе отчаянно хочется высказаться. Сейчас наступил именно такой момент. Любое ее слово будет свидетельствовать о ее нетерпении, а когда заключаешь сделку, нетерпение оборачивается потерей денег. Козыри у нее кончились. Ее мяч завис в горячем воздухе. Теперь все зависело от Стива и от их общего прошлого. Оркестр выбрал именно этот момент, чтобы заиграть «Нет женщины, не плачь», и призрак Боба Марли пролетел над пальмами пляжа. Этого оказалось достаточно. Мысленно Стив повалился на спину, подняв лапки кверху. Сопротивляться Кристе он не мог. Спорить с ней — все равно что спорить с ураганом, который однажды затопит этот остров и добавит недостающее количество адреналина к крови изысканной публики, окружающей Стива. Да, сопротивляться Кристе невозможно! Ей невозможно было сопротивляться даже в то далекое время, когда она прервала его съемку и объявила ему, что он должен сделать из нее звезду. Ей невозможно сопротивляться и сейчас, когда она лежит, прильнув к песку, словно это ее любовник, и смотрит на Стива глазами, исполненными надежды.

— Я согласен, — просто сказал Стив. — Это будет здорово.

— Замечательно, Стив!

Криста вскочила на ноги, и верхняя часть ее бикини натянулась под тяжестью своего великолепного груза. Вся в песке, как длинноногий жеребенок, взметнувшийся с земли сельского кораля, она бросилась к Стиву, сжала его в объятиях и стала целовать. Это был великий момент. Она не была мечтательницей. Она — реалистка. Когда она чем-то зажигалась, то превращала это в явь. Она обеспечила фундамент своего проекта, и построен он не на рыхлом песке, а на скале. Родригес и Питтс. Питтс и Родригес. Она загнала в угол рынок красоты. Она заблокировала сопротивление со стороны товара, без которого никто обойтись не может. Теперь остается определить цену тому, что цены не имеет. Гора денег, которую она выстроила из того, что заработала за свою карьеру модели, и из аванса за книгу, выглядела теперь жалкой. Впереди маячили серьезные деньги, которые сотрут воспоминания претенциозной псевдороскоши ее детства и которые заполнят пустоту ее жизни, дав Кристе то, что ей нужно было больше, чем воздух, — возможность идти своим собственным путем.

— Бога ради, Криста, прекрати! Не то все подумают, будто я нормальный.

Хохоча, Стив опрокинулся на спину, Криста упала на него. Она хихикала, щекоча его. Много лет назад он изменил всю ее жизнь. Теперь обещает повторить это. Что там они говорили о коммерции и похоти? Что бы ни говорили, так оно и есть!

— Бог мой, секс на вечеринке в Палм-Бич? Чего только не придумают люди!

Аристократический голос, в котором звучало наигранное изумление, ворвался в мечты Кристы о замечательном будущем.

Над ними склонился балахон немыслимых цветов — зеленого, розового, желтого. Женщина, возвышавшаяся над ними, выглядела так, словно могла бы дать сто очков вперед любому боксеру-тяжеловесу. Ноги ее напоминали стволы дерева, такие же широкие в лодыжках, как в коленях, с широкими ляжками. Покрытая темным загаром, приобретенным на теннисных кортах, женщина сердито попыхивала небольшой сигарой.

— Интересно, кто это умудрился сохранить свои гормоны до конца сезона? Криста? Неужели это Криста Кенвуд? Боже, так и есть! Что бы ты ни поимела, поделись со мной.

Криста с трудом перевернулась и посмотрела против солнца на амазонку, которая почти заслонила дневное светило.

— Да ведь это Маффи. Как ты? Я думала, ты живешь в Висконсине или где-то еще на Среднем Западе.

— Я и жила там, с изумительным мужчиной, который колотил меня. К сожалению, он упал с лошади, и тогда я стала избивать его, но это оказалось не так интересно, как я предполагала, поэтому я все бросила и вернулась сюда. Палм-Бич — это рай для мазохистов, и я уверена, что джентльмен, которого ты мучаешь на песке, согласится со мной. Ты нас познакомишь?

— Конечно. Стив, это Марта Келлог. Марта, это Стив Питтс.

В Палм-Бич фамилия значила гораздо больше, чем имя.

— Питтс, — повторила вагнеровская Валькирия в юбке. — Питтс. По-моему, в штате Мэн у меня есть кузены Питтсы, — Марта бросила на него грозный взгляд.

Стиву было неясно, ждет его хорошая или дурная карма, если он откажется от родства с этой дамой.

— Я сменил свою фамилию Болл на Питтс, когда мне исполнилось двадцать один год, — обороняясь, сказал он. У Стива возникло ощущение, что в этой Марте Келлог даже он может обрести свое Ватерлоо.

— Как это уместно! — фыркнув, отозвалась она. — Особенно в этом городе!

— Ничего не изменилось в Палм-Бич, — рассмеялась Криста.

Она начала понимать, как сильно она любит это место с его непочтительностью, недоговоренностями, с тщательно скрываемой тайной его необыкновенной прелести. Здешние жители великолепно сумели замаскировать эту прелесть от внешнего мира, чтобы иметь возможность наслаждаться ею, как наслаждались их родители, деды и прадеды до них и как будут наслаждаться их дети и внуки.

— Напротив. Вернувшись сюда из прерий, я обнаружила, что изменились по крайней мере три вещи. К счастью, я забыла, что это за вещи.

Криста засмеялась.

— Послушай, Маффи, мне бы хотелось пообщаться с тобой, пока я здесь. Я позирую для журнала «Вог», но мы сегодня вечером кончим, и я думаю провести здесь еще несколько дней. Как насчет того, чтобы поужинать в воскресенье?

— Не могу, дорогая. Мэри Уитни устраивает большую вечеринку. Я предупредила, что воскресенье плохой день, а она заявила, что ей по воскресеньям скучно и хочется встряхнуться. Вообще-то, наверное, это не имеет значения, потому что жители Палм-Бич по утрам в понедельник тоже не работают. Послушай, почему бы тебе не прийти туда? Все будет на самом высоком уровне — мальчики с золотым загаром, аллигаторы, ламбада и оркестр из ночного клуба, именуемый «Ружья Лос-Анджелеса», который, по-видимому, признан последним писком моды среди гермафродитов. Ты ведь знаешь, как Мэри любит идти в ногу со временем. Она приведет в ужас местных жителей, но у нее полон дом умников из Лос-Анджелеса, которые считают, что это нормально для Палм-Бич. Во всяком случае, все, кого мы знаем, разъедутся к одиннадцати, так что мы сможем порезвиться от души, ничем не рискуя.

Криста задумалась. Мэри Макгрегор Уитни устраивает прием. Мэри Уитни, чье богатство столь древнего происхождения, что успело покрыться сетью глубоких морщин от старости, Мэри Уитни, подруга Кристы по давним временам в Палм-Бич, Мэри Уитни, которая превратила серебряную ложку, которую ей подарили при рождении, в огромное платиновое блюдо. Мэри Утини начала свою карьеру, моделируя одежду, теперь она моделирует жизнь. Она стала лицом американской индустрии моды. Она больше, чем все американские кутюрье, вместе взятые. И вот сейчас Криста получила приглашение на ее вечеринку. Криста сразу же сложила два и два и получила четыре. Кто станет покупать «пакет» Питтс — Родригес для международной рекламной кампании? У кого есть миллионы, чтобы нанять самых лучших? Кто захочет делать бизнес с подругой детства? Ответ на все эти вопросы был только один — Мэри Макгрегор Уитни.

— Та самая Мэри Уитни? — быстро спросил Стив, настроившись на волну Кристы. Он начинал понимать, что такое Палм-Бич.

— Ага, взаправдашняя Мэри Уитни, как говорят в глубинке, — съязвила Маффи. — Подумать только, в какую маленькую проворницу она превратилась. Она не удовлетворилась тем, что могла тратить полученные в наследство деньги. Она еще вдоволь поиздевалась над всеми, нажив сама огромное состояние. Представляешь, Криста, она стала придумывать одежду для простонародья, стремившегося выбиться в люди. Помнишь, как она на пари трахалась под джипом с полицейским на обочине дороги двсти шестьдесят четыре? Она поранила себе спину о выхлопную трубу, потому что настаивала на том, чтобы быть сверху. Даже в юности эта шлюшка любила распоряжаться другими.

— И она соблазнила младшего брата Гарретсона Дюпона, которому было всего четырнадцать; бедняге пришлось обратиться к психиатру, чтобы тот помог ему прийти в себя после этого.

— Могу ли я забыть это? — скрипуче рассмеялась Маффи Келлог. — Старик Трип Дюпон хотел привлечь ее к суду за изнасилование, но Эмерсон Уитни закупил все столики на благотворительном вечере его жены.

— Кажется, этот парень Дюпон стал иезуитом?

— Точно. И отец после этого больше никогда с ним не разговаривал, хотя Трип и Эмерсон расцеловались и помирились. До сих пор каждый день играют вместе в гольф.

— Наверное, есть вещи, которые невозможно простить, — рассмеялась Криста. — Во всяком случае, я была бы рада побывать на этой вечеринке. Мэри не будет возражать?

— Мэри будет в восторге. Она поручила мне приглашать всех жителей Палм-Бич, которые не умерли или не смертельно больны. Поскольку ты не подходишь ни под одну из этих категорий, я включаю тебя в список приглашенных. Ты приведешь с собой мистера Бита, или его зовут — мистер Полл?

— Вообще-то, моя фамилия Питтс, Стаффи, — фыркнул Стив.

— Стив, ты сможешь пойти? — Криста просигналила ему, что это было бы великолепно.

— Не могу, дорогая. Я должен вернуться. В этот уик-энд я делаю обложку для журнала «Космо». Такая жалость, мне бы так хотелось снова увидеться с Паффи.

Криста быстренько соображала. Если хорошенько подумать, то даже лучше, если вспыльчивый Стив побудет в безопасности в Нью-Йорке. Когда она будет стараться поймать самую большую рыбу, Кристу ничто не должно отвлекать. Великолепная репутация Стива будет продаваться лучше, чем его непредсказуемая личность. Конечно, может случиться так, что Мэри Уитни и Стив Питтс составят пару, которую, как говорят, соединяют на небесах. Но с такой же вероятностью это может случиться и в преисподней.

Марта Келлог смотрела на Стива, как разглядывала бы грязь на дороге. Ее умышленное коверкание его имени привело к тому, что она превратилась в Стаффи-Паффи. Это нехорошо. Совсем нехорошо. В этом беда Америки: никто не знает своего места. Низшие классы живут себе, забывая о своем предназначении. Они просто-напросто не знают, что рождены неполноценными. Хуже того — они совершенно не желают оказаться на вашем месте, и в результате ими нельзя манипулировать, нельзя им покровительствовать, опекать их, держать на расстоянии. Насколько иначе складывается жизнь у ее английских кузин Уорбартон-Стенли. Достаточно им открыть свои аристократические рты и процитировать телефонный справочник, как они выигрывают гейм, сет и весь матч — средние классы готовы раболепствовать, кланяться и расшаркиваться. Аристократы одерживают победу благодаря одному только произношению. Во Флориде, когда вы выдаете свое аристократическое бостонское произношение, люди находят, что вы разговариваете «странно», и отказываются принимать у вас чеки, потому что считают вас чужаками. Слава Богу, хоть здесь, в Палм-Бич, высшие классы держатся своей замкнутой территории, как средневековые рыцари жили в своих замках, окруженных рвами с водой. Так безопаснее. Маффи в уме проанализировала ситуацию. Питтс наверняка спит с Кристой. Он возвращается в Нью-Йорк. В отместку за грубость этого выскочки она найдет ему соперника, который будет ухаживать за Кристой на вечеринке.

Глаза Маффи сузились.

— Не огорчайся, Криста, — злорадно сказала она, — мы найдем кого-нибудь, кто присмотрит за тобой на вечеринке у Мэри. Собственно, у меня уже есть для тебя идеальный мужчина. О Боже, это будет замечательно! Мы хорошенько повеселимся!

5

Питер Стайн стоял на слегка качающейся палубе своей яхты «Тиара» и разглядывал аквамаринового цвета океан. Видимость была необыкновенная: он мог различить риф на глубине шестьдесят футов. В начале лета так бывало очень редко, и это доставляло ему удовольствие — если он вообще способен был испытывать удовольствие, когда надо было писать, а ему не писалось. Будь оно все проклято! Опять начинается. Коварное чувство вины. Он хотел изгнать его из своего сознания, сосредоточившись вместо этого на вырисовывавшейся в воде статуе Нептуна. Она напоминала ему другую, более крупную, более красивую статую Христа, погруженную в Средиземное море у Порто-Венери. Все равно это неплохая попытка со стороны его земляков, которые обычно бывают удачливее, когда настраивают свою психику, а не души. Он посмотрел на небо, потом на берег, где виднелся «Брикер-отель», символ старого Палм-Бич, самоуверенно возвышающийся над береговой линией. Питер использовал этот отель как ориентир, чтобы определять расположение рифа — напрямик с милю от четвертого окна и направо к башне. Эхолот фиксировал край рифа. Вскоре он будет в саду, глубоко на дне океана, который он любил больше, чем людей, — почти так же, как любимую работу, почти так же, как жизнь. Там, внизу, царил покой, нарушаемый только медленно плавающими рыбами. Он будет плыть, как в невесомости, в теплой воде, бодрый, безмолвный, вдали от мучительных слов — его креста и его спасения. Там, в полной тишине, он растворится в мире красок, более ярких, чем в действительности, в мире форм, кажущихся иллюзией. Это место, куда он может сбежать. Здесь утихает его раздражение, успокаиваются амбиции, исчезает страх.

— Ты хочешь пойти на погружение один?

Райан ван дер Камп, стоявший у руля «Тиары», обернулся и перевел мотор в нейтральный режим. Он говорил тихо, сквозь сжатые губы, обращаясь к своему боссу и другу. Ответ, однако, он уже знал. Худощавое жилистое тело Питера Стайна говорило само за себя: оно было согнуто, словно после пытки в инквизиции. Мускулистые руки уперлись в мощную грудь, его длинные сильные ноги были неудобно прижаты друг к другу на качающейся палубе. Плечи сгорбились, голова вдавилась в нишу, которую они образовали. Вся поза говорила о том, что он обороняется от внешнего мира, но Райан знал, что эта оборонительная позиция вызвана отнюдь не страхом. Для друга, хорошо знающего Питера, эта стойка означала яснее ясного, что он сам выбрал одиночество. Внешний мир был опробован и найден несовершенным, и в результате, когда Питер искал вдохновения, он глядел внутрь себя, а не вокруг. Глаза его говорили то же самое. Глубоко посаженные, под нависшими бровями, эти умные карие глаза служили окнами в блестящий ум, который когда-нибудь найдет решение проблем, постоянно мучающих его. Черная шевелюра, густая и непослушная, венчала беспокойное лицо, красота которого соперничала с гениальным разумом, скрывающимся за этой прекрасной личиной.

— Собираюсь, — как только мог коротко ответил Питер.

Райан улыбнулся. Он понимал Питера как никто другой. Они чувствовали друг друга, ибо каждый из них знал, что такое пытка. Райан был во Вьетнаме. Его медали свидетельствовали, что он там научился убивать, но шрамы на его душе говорили совсем о другом — о духовном убийстве самого себя. Раны Питера были нанесены им самим, бесконечным самоубийством, каким была его жизнь, посвященная искусству, непрекращающейся борьбой за совершенство, которое поймет мир, но которое для него всегда оставалось вне досягаемости. Сейчас Питер уйдет под воду один, как и обычно. Конечно, это неразумно. Опытные ныряльщики приходили в ужас от его нежелания подчиняться незыблемому правилу спускаться под воду только с напарником. Но Питер пренебрегал этим правилом. Он не признавал «напарников». Если не считать дочери, которую он обожал, хотя и редко видел, Питер не любил людей, предпочитая одиночество, сонное царство артистической изоляции, словно он спал, уйдя от реального мира. Будь он человеком, у которого могут быть друзья, ему не приходилось бы в поисках убежища опускаться на дно океана. Опасность его не пугала. Этим озабочены обычные люди, с их работой с девяти часов утра до пяти дня, закладными и постоянным предвкушением отпуска. Если жизнь Питера почему-либо оборвется, это будет означать только, что борьба окончена. Не будет больше сражений с чистой страницей. Никогда больше он не услышит укоризненного молчания пишущей машинки. Невысказанные слова рассеются среди планктона, будут похоронены в желудках рыб. Подходящий конец для слов, которые он и любил, и проклинал. Питер издал короткий смешок тоски по нормальной жизни, которой он никогда не испытает.

Райан развернул лодку, глаза его не отрывались от эхолота. Он хотел оказаться на несколько футов выше по течению от Нептуна. Тогда Питер сможет проплыть весь риф по течению, и Райан подберет его на другом конце рифа. Делая уступку правилам безопасности, они подняли на мачте красно-белый флаг, означающий, что в воде аквалангисты, однако Питер никогда не привязывал к своему поясу красный надувной шар, который, следуя за ныряльщиком по поверхности, должен был указывать его местоположение под водой. Райан не проявлял неодобрения по этому поводу. Каждый решает сам, как ему поступать, и вмешиваться в это не стоит. В конце концов, речь идет всего лишь о жизни и смерти. За время службы во Вьетнаме Райан понял, что все на свете относительно.

Питер вернулся через подъемную дверь, сел и надел ласты. Он не пользовался прорезиненным облегающим костюмом. Потом взял желтую алюминиевую фляжку, просунул руки в пояс, весящий четырнадцать фунтов, оттащил тяжелый кислородный аппарат на площадку палубы, с которой нырял. Но затем он проделал нечто весьма странное: не стал надевать дыхательный аппарат, а просто бросил его в океанскую глубь. Секунду-другую следил, как тот уходит под воду, потом четыре раза глубоко вздохнул и, придерживая рукой маску, нырнул вниз головой.

Райан покачал головой. Что хочет доказать этим Питер? Что у него хватает храбрости нырнуть без кислородного аппарата на глубину в шестьдесят футов и что у него достанет умения найти этот аппарат на дне океана? Какой-то смысл, конечно, в этом был. С тяжелым аппаратом трудно управиться, но под водой он теряет значительную часть своего веса. Под водой существуют и другие преимущества. Там, на глубине, нет жары и не нужно сохранять равновесие на качающейся палубе. Но есть и риск. Если он не сможет найти на океанском дне свой дыхательный аппарат, ему на одном дыхании придется совершить путешествие в сто двадцать футов.

Питер Стайн вошел в воду и устремился вниз, выдыхая воздух из ноздрей, чтобы уравновесить давление во внутреннем ухе. Он ясно видел на дне желтый баллон со сжатым воздухом: солнечные лучи, проходя сквозь толщу воды, четко высвечивали его. Через несколько секунд жаждущие воздуха легкие Питера получат свою порцию кислорода. Питер осмотрелся вокруг. Риф выглядел безопасным. Раннее утро, поэтому других аквалангистов не видно. Позднее вокруг рифа будет полно ныряльщиков. Не показывались и крупные рыбы, за исключением одинокой барракуды примерно футах в восьмидесяти от него. Проплыли скаровые рыбки цвета индиго, стайка маленьких морских окуней и прямо под ним — рыба-собака с выпученными глазами. Ничего больше. Он находился в шести футах от источника воздуха и замедлил движение. Где же мундштук или регулятор дыхания, который они называли осьминогом? Питеру уже начинало не хватать воздуха. У него в легких оставалось достаточно кислорода на обратный путь, но решение возвращаться надо принимать безотлагательно. Питер подплыл поближе к баллону. Тот лежал вверх дном, его вентиль застрял меж двух скал. Оттуда поднималась тонкая струйка воздуха. Проклятие! Придется высвобождать мундштук, и хорошо, если никакая острозубая мурена не рыскает поблизости от баллона. Сейчас не сезон омаров, так что он не надел перчатки. Физическая опасность не пугала Питера Стайна, но о своих пальцах он беспокоился. Ими он печатал на машинке. Потеря пальцев может ослабить чувство вины за безделье, но никак не будет способствовать завершению произведения, над которым он трудится уже два года…

Питер осторожно подплыл к баллону. Попробовал высвободить его. Не получается. Баллон застрял крепко. Самое разумное — подняться обратно на поверхность. И увидеть удивленные глаза Райана ван дер Кампа, бывшего военного моряка, награжденного тремя орденами? Черта с два! Может быть, удастся высвободить регулятор или какую-нибудь из трубочек. Похоже, все они попали в черную дыру, которую Господь Бог в своей мудрости уготовил на дне океана, чтобы досадить Питеру Стайну. Он еще раз провел пальцами вдоль баллона, надеясь добраться до вентиля. Под руку попалась резиновая трубочка, Питер дернул ее, но безуспешно. Он нащупал другую, но и та не шелохнулась. Бум! Бум! Бум! Питер чувствовал, как адреналин вбрасывается в кровь: мозг заработал яснее, и Питер начал осознавать, что поступает глупо. Причем по причинам, еще более глупым. И тем не менее он не мог отступить. Он никогда не отступал. Не был ли это момент, когда сила оборачивается слабостью… фатальной слабостью здесь, на дне прекрасного океана, который ничего не любит больше, чем быть могилой?

Дерьмо! Теперь Питер Стайн разозлился. Злость вспыхивала в нем легко. Всегда огнепроводный шнур к ней был короток и быстро сгорал. Забудь о страхе! Не поддавайся панике! Питер ненавидел себя за патетическую демонстрацию мужественности, которая привела к столь серьезной опасности. Ладно, он проделывал это сотни раз, однако это только увеличивало возможность того, что произойдет нечто подобное. Питер вспомнил философскую истину, что в бесконечности времени обезьяна, ударяющая без всякого смысла по клавишам пишущей машинки, в конце концов выдаст все произведения Шекспира. Рано или поздно Питер Стайн должен был, опустившись на дно, оказаться отрезанным от источника воздуха. Когда Питер мысленно проигрывал такую ситуацию, он всегда считал, что просто повернется и выплывет на поверхность. Теперь он понял — из всех людей на земле себя он знает меньше, чем кого-либо. И Питер Стайн мрачно улыбнулся под маской, сознавая, что самым опасным фактором в сложившейся ситуации является он сам, его личность. Ничего не поделаешь. Мужчина должен поступать так, как следует поступать мужчине, не важно, есть ли тому свидетели или нет. Легкие разрывались, но Питер твердо встал ногами по обе стороны баллона, нагнулся и взялся за его скользкие бока. Он дернул баллон изо всех оставшихся у него сил. Баллон не сдвинулся с места, а вот Питер Стайн сдвинулся. Его правая нога потеряла упор и соскользнула в расщелину, голая спина ударилась об острую, как бритва, кромку кораллового рифа, и Питер почувствовал боль от содранной кожи. Но, что было гораздо хуже, его старания сдвинуть баллон и потеря опоры на риф исчерпали все остатки воздуха в его организме.

«Проклятие! — подумал Питер Стайн. — Похоже, мне конец».

6

— Итак, Роб Сэнд, что нового в стане молодых и беспокойных?

Криста стояла, выпрямившись за рулевым колесом вельбота, ее белокурые, покрытые кое-где налетом морской соли волосы летели по ветру вслед за ней.

Роб не знал или, скорее, не мог сформулировать, как ответить. Главной новостью была Криста. Она заскочила в школу подводного плавания, куда он совсем недавно нанялся инструктором, и, пока он пытался оправиться от потрясения, которое испытал при виде ее, она заявила, что хочет, чтобы кто-нибудь поучил ее подводному плаванию. Частные уроки. Учитель и ученица. Сначала занятия в бассейне, а потом пару раз спуск под воду в открытом море. Лодку она достанет.

— Новое, пожалуй, это теннис, — наконец проговорил он, искоса бросая взгляд на Кристу.

— Вот как, значит, по утрам ты учишь подводному плаванию, а днем теннису. Довольно тяжелое расписание.

— Я представляю себе, что ваша работа тоже нелегкая.

Он хотел говорить о ней. Она же желала говорить о нем.

— Ты хорошо играешь в теннис? Я думаю, что хорошо, раз берешься учить.

Она откровенно рассматривала его. Роб был привлекателен, но вовсе не прост. Выгоревшие на солнце волосы и мускулатура двадцатилетнего парня не соответствовали его внутреннему миру. Криста выяснила это за два часа занятий в бассейне и во время вчерашней тренировки в открытом море, а также в ходе долгого разговора, который состоялся у них после этого.

— Я играю несколько лучше тех, кого берусь учить, — скромно заметил он.

— Да ладно тебе, Роб, ты в Америке. Продавай себя подороже.

— О'кей. Я выступал на чемпионате Флориды.

— Вот это уже лучше, — рассмеялась Криста и ткнула его в загорелое плечо. Ей нравился этот парень, и не только своей красотой. По темпераменту он был полной противоположностью ей — спокойный, вдумчивый, застенчивый; но, несмотря на свою скромность, некоторую даже неуверенность в себе, он не был человеком слабым. Существуют границы, которые Роб Сэнд ни за что не перешагнет. Было бы любопытно выяснить, где они находятся.

— А кого ты сейчас учишь играть в теннис? Я здесь знаю многих.

— Я начал учить Мэри Уитни. Думаю, что большинство людей слышали о ней.

— Ого! — Криста улыбнулась. Теннисисты — тренеры Мэри Уитни — большую часть своей трудной работы выполняли не на корте. Но, конечно, это не относится к Робу Сэнду с его глубокой религиозностью и жесткими моральными правилами. — И давно ты тренируешь Мэри?

— Пока провел только два урока. А вы ее знаете?

— Я училась с ней в школе. Видела с тех пор несколько раз. Как интересно: ведь в воскресенье я иду к ней на вечеринку.

— Вот здорово! И я иду. Вы со мной потанцуете?

— Обязательно, Роб, если ты не забудешь пригласить меня. Хотя я думаю, что среди здешних дам ты будешь нарасхват.

Роб покраснел, Кристе стало стыдно, что она намеренно вогнала его в краску.

— И что ты думаешь о Мэри Уитни? — спросила она.

— О, она в порядке. Немного ироничная, мне кажется. Вроде бы ни к чему не проявляет особого интереса.

— О, она еще проявит интерес. Да еще какой!

Роб вопросительно склонил голову набок, явно не понимая, что имеет в виду Криста.

— Ты планируешь всегда заниматься этой работой? Учить теннису и подводному плаванию?

Самое время переменить тему. Если Мэри еще не пыталась захомутать Роба, то это расчетливый тактический ход. Предупредить Роба Криста не может. В конце концов, он — взрослый мужчина. И тем не менее в ней шевельнулось какое-то чувство, в природе которого она предпочла не разбираться.

— Нет, я еще не знаю, что стану делать в будущем. Пока не окончу школу, летом буду работать тренером. А вообще хотел бы делать что-то полезное, такое, чем мог бы гордиться Господь.

Он сказал это без всякой рисовки, абсолютно естественно. Бог был в его сердце и в сознании, поэтому Бог присутствовал и в его словах. Криста не могла бы выдать такую фразу, даже если бы испытывала подобные чувства.

— Ты никогда не думал о том, чтобы работать моделью?

Она сознавала, что эта профессия отнюдь не значится первой в списке занятий, которыми мог бы гордиться Господь Бог.

— Я ничего не знаю об этом.

— Зато я знаю. У тебя есть все данные. У тебя не будет отбоя от предложений. Поверь мне. Это мой бизнес, я все про него знаю.

— Спасибо.

— Нет, Роб, это не просто комплимент. Это бизнес. Ты создан для этого дела. Если ты проработаешь моделью несколько лет, ты сможешь скопить кое-какой капитал, купить себе дом. А потом сможешь уйти из этого бизнеса и заняться чем-нибудь другим. Это просто идея, больше ничего.

Криста знала, что не заинтересовала его своим предложением. Представление Роба о работе мужчины-фотомодели сложилось здесь, в Южной Флориде. Безусловно, это не то занятие, которое угодно Господу. Черт побери, Роб, вероятно, считает, что это вообще не мужское занятие. Пропади все пропадом! А она-то подумывала о создании отдела мужчин-фотомоделей. Контракт с Робом был бы великолепным началом. Стив Питтс пришел бы в восторг от этого парня.

— А как попадают в этот бизнес? — Роб просто проявлял вежливость.

— Я поручила бы кому-нибудь сфотографировать тебя; но в твоем случае это не важно, потому что у меня ведь свое агентство, а я заранее уверена, что ты будешь великолепен. — Криста рассмеялась. — Это вроде того, как если бы тебя на пляже выбрал в герои своего фильма кинорежиссер Спилберг. Но, наверное, такова уж жизнь. То, о чем мечтает один, другому кажется кошмаром.

— А кто выбрал вас, Криста?

В его голосе была теплота. Она ему нравилась. Криста ощущала это, как ощущала солнечное тепло у себя на спине.

— Я сама добилась, чтобы меня выбрали.

— Держу пари, что так оно и было, — засмеялся он.

Они замолчали на некоторое время; моторная лодка подпрыгивала на волнах, обрамленный пальмами берег проплывал мимо.

— А вон мой дом! — неожиданно закричала Криста. — Тот, розовый, среди дюн!

— Ваш собственный?

— Да, я получила его в наследство.

Криста улыбнулась, говоря это. Она действительно получила в наследство дом, но заложенный на полную стоимость, да еще кучу неоплаченных счетов в придачу. Но это было тогда. Сейчас этот отреставрированный роскошный особняк стоил больше пяти миллионов.

— Вы живете в нем?

— Нечасто. Обычно я сдаю его в аренду. Вот и на это лето сдала. Я раньше жила в Нью-Йорке. В Майами переехала недавно.

— В Майами?

Роб родился в округе Палм-Бич. Мало кто из местных жителей способен был увидеть что-то привлекательное в Майами — этом городе, расположенном к югу от Палм-Бич. Криста отчасти понимала, почему Роб удивился. И решила попытаться открыть ему глаза.

— Нью-Йорк в наше время — кошмарное место. Все говорят о том, что хотят уехать оттуда, что там плохо жить, и они правы. Когда Нью-Йорк в начале эпохи Рейгана представлял собой центр мироздания, то можно было мириться с нищими, уличными грабителями, жуткими налогами и кучей прочего дерьма, потому что в этом городе бился пульс жизни. Рынок одежды процветал, и это означало, что фотографы и модели должны были обретаться там. Сейчас все это рухнуло, как было и в семьдесят четвертом году. Тогда спасение пришло благодаря отмене государственного регулирования рынка ценных бумаг и финансовому буму на Уолл-стрит. Ожидать подобного в ближайшее время не приходится. Город переживает тяжелые времена. Центр деятельности перемещается на Запад, Юг, за рубеж. В этом смысле Флорида становится одним из самых перспективных мест. Низкие налоги, замечательный климат. Майами открывает огромные возможности в бизнесе высокой моды. Нельзя же всякий раз таскать в Нью-Йорк фотографов с Южного побережья. Ньюйоркцы сообразили это. Журналы могут отправлять сюда своих людей самолетом, что занимает всего часа два или около этого, и теперь все главные художники жаждут вырваться с Манхэттена и приобрести здесь загар, который не сравним ни с каким гримом, и набрать полные легкие морского воздуха.

— Я могу понять, как вам хочется выбраться из Нью-Йорка и что фотографировать здесь удобнее из-за погоды, и тому подобное, но… Не знаю… Майами смахивает на иностранный город. И дело тут не только в том, что он на шестьдесят процентов испанский, просто такое чувство, будто этот город принадлежит другому миру.

— Ходи по земле, Роб. Это ведь замечательно, что он кажется принадлежащим другому миру. Я была на днях в Бей-сайде и ужинала в ресторане совершенно таком же, какой видела в Севилье. Там все трепещет, впечатления и ощущения совершенно особенные. Ночная жизнь потрясающая: энергия бьет ключом, ламбада, жарища… Я хочу сказать, что в Нью-Йорке молодежь варится в собственном соку, отчаянно пытаясь кого-то шокировать, но все слишком заезженны, чтобы их можно было шокировать. Майами — это будущее, уверяю тебя.

Роб рассмеялся. Девушки, с которыми он был знаком, не могли так разговаривать. Они были словно убого раскрашенные почтовые открытки. А Криста представляла собой огромную, прекрасную картину. Черт возьми, она ведь и снялась в одной картине и имела огромный успех!

— У вас все это звучит очень интересно.

— А это на самом деле интересно. Майами — потрясающий город. И так совпало, что Лайза Родригес живет именно здесь. Я тебе говорила, что она согласилась работать в моем агентстве?

Роб кивнул, а Криста улыбнулась тому, как ее все время тянет упомянуть о Лайзе.

Лайза Родригес выросла в Майами и теперь, как это часто делали королевы-победительницы, вернулась на свою родину. Это был вполне уместный шаг, потому что внешность и повадки Родригес были абсолютно испанскими. От нее исходил жар ночей, пропитанных запахом жасмина; стоило ей изогнуть свою грациозную спину — и вам слышался жалобный стон фламенко, стоило пройтись по комнате — и каблучки ее уже стучали в танцевальном ритме. Да, для переезда Кристы в Майами было множество причин, но наиболее значительной из них была Лайза Родригес.

— Какая она?

— Сущее наказание! Ты бы влюбился в нее. Как все мужчины.

— Вообще-то это странно: самой быть моделью, потом бросить эту профессию и набирать девушек-моделей, которые почти так же красивы, как вы.

Криста улыбнулась столь лестным для себя словам. Они не были справедливыми, но слышать их было приятно. Красота Лайзы была в самом расцвете, а она, Криста, намного старше ее. Криста посмотрела на Роба — тот опять покраснел. На этот раз причиной оказался его собственный комплимент. Роб был застенчив, вел себя как истиный джентльмен и явно не умел флиртовать. На самом деле он относился именно к тому типу мужчин, которые могли понравиться такой девушке, как Криста.

— Тут нет проблем, — сказала Криста, делая вид, будто воспринимает его реплику впрямую. — Модели находятся в миллионах миль от королев красоты. Они хорошо ладят друг с другом. Я прекрасно отношусь к женщинам. Говоря по правде, я люблю их больше, чем мужчин… — Она помолчала. — За редким исключением.

— Как случилось, что вы не замужем? Наверняка многие мужчины делали вам предложения.

Роб произнес эти слова очень серьезно. Чувствовалось, что для него это действительно загадка.

— Однажды я была обручена.

Криста прикусила губу. О нет, только не это! Но слезы уже застилали ей глаза. Будь оно все проклято! Время должно было излечить, притупить боль. Однако этого не произошло. Вчера исполнилось десять лет. Она и сейчас ощущала прикосновение его губ к своим, пожатие его руки. Она и сейчас слышала рев машины, крики возбужденной толпы. Она помнила, какой оживленной была тогда, как боялась за него, гордилась им, наблюдая в восхитительном ужасе, как он мчится на машинах, которые так любил. Джейми Хантингтон должен был стать ее мужем. Свидетельство тому — кольцо, которое она до сих пор носит. Она должна была стать его графиней и всю свою жизнь любить его, рожать ему наследников и управлять его имениями в стране, жалкой тропической имитацией которой являлся Палм-Бич. Скрип тормозов, отлетевшие колеса и гром удара оборвали ее счастье и поставили крест на ее будущем, и даже сейчас у нее все сжалось внутри, как в ту минуту, когда у нее на глазах едкий черный дым и яркое желтое пламя сожгли мужчину, которого она обожала. Да, все оставалось по-прежнему, и так будет всегда. Ничто не излечит эту кровоточащую рану. Никто не способен заполнить собой эту зияющую пустоту. Пробовали многие, но никто не стал избранником. Все оказались недостойными.

— И что же случилось?

— Он умер. Разбился. Он управлял машиной на гонках «Формула-1». — Криста попыталась сказать это без всяких эмоций, но голос выдавал ее.

— Наверное, он был исключительным человеком?

— Его легко было любить.

Слеза все-таки выступила, и Криста тряхнула головой, предоставив ветру унести эту слезу, и отвернулась от Роба, чтобы тот не заметил ее слабости.

«Легко любить…» Эти слова ничего не говорили.

Джейми был веселый, остроумный, единственный человек на земле, с которым она чувствовала себя спокойно. Джейми никогда ни о чем не тревожился, никогда никого не осуждал, никогда не впадал в пессимизм. Жизнь с ним была полна смеха — этакая нескончаемая череда удовольствий, и каждый день обещал быть еще более замечательным и волнующим, чем предыдущий. А потом музыка умерла в облаке черного дыма. О Боже, как ей не хватает его! Криста тосковала по нему, все ее тело изнывало от жажды, которая никогда не будет утолена, и порой ей хотелось умереть, чтобы оказаться с ним, любить его где-нибудь на райских лугах.

Рука Роба сжала ее руку, поддерживая и сочувствуя.

— Все в руках Господа, — сказал Роб.

Она слабо улыбнулась сквозь слезы.

— Да, Господь — это уж твоя епархия, не так ли? Наверное, Господу необходимо было иметь Джейми рядом с собой… как и моих родителей, и мою сестру… Он ненасытный…

Голос ее замер от горечи.

Роб ничего не сказал. Он сталкивался с такими мыслями и раньше. Разумом никогда не понять Божественную тайну. Без веры ничто не имеет смысла, а когда есть вера, то все обретает смысл. Объяснить это кому-то, кто еще не понял, невозможно. В этом вся проблема. А Роб хотел поговорить с Кристой, по-настоящему поговорить. Странно, но она была не похожа на других. Большинство женщин видели в нем только мужчину. Они думали, что его религиозность так же мила, как его мускулы и простодушная улыбка. Они покровительствовали ему, слушали его вполуха, когда он что-то говорил, потому что все время были заняты тем, что смотрели на него, хотели его, строили планы, как соблазнить его. Ладно, это было не так уж плохо. Он использовал это. Это давало ему работу. И он мог выполнять свою работу и манипулировать ими. Но это так изматывало! И теперь, когда он встретил женщину, которую мог уважать, такую, как Криста, Роб жалел, что не может выразить все словами, и ему хотелось, чтобы его глубокая вера в Господа нашла свое выражение в таких же глубоких словах. Потому что он совсем не глуп. Он достаточно умен, и многим интересуется, а в Атлантик-колледже у него хорошие отметки. Но ему всего двадцать, и всю свою жизнь он прожил во Флориде, а Криста лет на восемь или девять старше его, а с точки зрения жизненного опыта, пожалуй, на восемь-девять жизней.

— Это вопрос веры… — произнес он наконец, с грустью ощущая, как неубедительно звучат его слова.

Но Криста верила только в себя. Нельзя упиваться собственным несчастьем. Надо управлять собственной жизнью. Если ты достаточно занята, у тебя нет времени, чтобы быть несчастной. Таков был ее девиз и, как ни странно, стимул ее поступков.

— Вот мы и на месте, — сказала Криста, меняя тему разговора и сбавляя скорость. — Мы бросим якорь в ста футах от той «Тиары».

Криста проделала свой маневр, не отрывая глаз от открытой, чистой воды. Выключив мотор, бросила якорь.

Влезть в костюм для подводного плавания при такой жаре было делом, которое отвлекло Кристу от ее мыслей. Она больше не предавалась воспоминаниям. Она смотрела вперед. Плавание под водой будет интересным развлечением, и прекрасно, что рядом с ней будет такой опытный пловец, как Роб.

Он проверил ее оснащение.

— Все в порядке, Криста, — сказал Роб, принимая на себя командование. — Мы спускаемся на глубину в шестьдесят футов на тридцать минут, или до момента, когда прибор покажет давление в пятьсот фунтов на квадратный дюйм. Не забудьте, что, когда будете подниматься наверх, надо останавливаться каждые пятнадцать футов. Какое самое главное правило подводного плавания?

Криста улыбнулась, довольная тем, что на этот раз она выступает в роли ведомого.

— Все время дышите нормально и никогда не задерживайте дыхание под водой, — ответила она тоном прилежной ученицы.

— Совершенно верно, — серьезно подтвердил Роб. — И запомните: подъем мы осуществляем медленно, чтобы не причинить вреда легким.

— Слушаюсь, сэр, — сказала Криста с шутливой почтительностью.

— Я нырну и проверю, как лег якорь. Держитесь рядом со мной.

Роб сел на борт катера. Криста сделала то же самое.

— Ныряем! Раз… два… три! — скомандовал Роб, и оба они разом спиной вперед упали в воду.

Криста головой вниз шла в глубину. Она немножко нервничала. Это было ее первое подводное плавание за многие годы, но сейчас, оказавшись в теплых водах океана, она почувствовала себя почти как дома. Слева от нее уходил вглубь Роб, чтобы проверить, прочно ли закрепился на дне якорь. То, что он плыл рядом, вселяло чувство безопасности. Он такой серьезный, на него можно положиться — настоящий ребенок периода бума рождаемости, присматривающий за родителями, которые собираются оставаться наивными детьми шестидесятых вечно. Она улыбнулась под маской. Роб красив, и он ей нравится. Но для нее он слишком прямолинеен, живет в одном измерении и, черт бы его побрал, слишком молод!

Криста огляделась по сторонам. У нее было всего полчаса на подводное плавание, и она хотела насладиться каждой минутой. Как всегда, красота подводного рифа поразила ее. Недавно она упрекнула Бога в жестокости, но сомневаться в его существовании не приходилось. Все вокруг свидетельствовало о существовании Создателя. Такая красота не могла быть случайной. Она могла быть только обдуманной, причем обдуманной архитектором, который создавал только совершенные произведения. Краски мелькали в ее подсознании, расплывались благодаря подводному течению. Криста дышала равномерно, пуская облачка сверкающих пузырьков, и наконец достигла дна.

Ее взгляд упал на раковину, лежавшую на куске коралла, обвитую морским папоротником. Криста потянулась к ней. И в тот же момент она почувствовала руку на своей руке. Роб плыл рядом, отрицательно качая головой и указывая сжатым кулаком на раковину, что служило у ныряльщиков сигналом опасности. Криста внимательно осмотрела раковину и то, что было вокруг. В чем ее оплошность? Не мурена ли прячется поблизости? Или скорпена, которую она не заметила? Или скат, зарывшийся в песок, который, если его испугать, может быть весьма опасен? Она раскинула руки. «В чем опасность?» — спрашивала она этим жестом. Роб взялся за табличку, висевшую у него на груди, что-то нацарапал на ней и протянул табличку Кристе.

Надпись гласила: «Ядовитая раковина».

Ну, конечно. Криста совершенно забыла, что раковины могут быть ядовитыми. Она улыбнулась в знак благодарности и, сложив кружком большой и указательный пальцы, показала Робу, что поняла. Потом она поплыла от него влево. Было хорошо иметь телохранителя, он уберег ее от болезненной сыпи, но Криста хотела обрести самостоятельность — в ней сработал обычный рефлекс. Она привыкла быть лидером.

И почти тут же она заметила какое-то отчаянное движение. Футах в двадцати, за гребнем, который она только миновала, происходило нечто необычное. Пловец на глубине более шестидесяти футов сражался с чем-то в коралловом рифе. На глазах Кристы он поскользнулся и упал на спину. Она видела, как его плечо ударилось об острый, как бритва, коралл, и в воде появилась кровь — тонкая пурпурная ленточка на прозрачной голубизне. Одновременно изо рта ныряльщика вырвались пузырьки воздуха. По их количеству было ясно, что он выдохнул весь свой драгоценный запас воздуха. Стало очевидно, что мужчина в опасности. Он ранен. В легких у него на глубине шестьдесят футов кончился воздух. Ноги Кристы забили по воде. Она поплыла к нему, одновременно доставая из левого кармана запасной регулятор кислородного баллона. Она намеревалась вступить в опасную игру — подсоединить незнакомца к своей дыхательной системе. Она молила Бога только о том, чтобы ныряльщик не запаниковал. У нее не было времени предупредить Роба. Но в любом случае он где-то рядом.

Криста была всего в двух футах от одинокого пловца. Однако он ее не видел. Он оказался замкнут в своем собственном, полном отчаяния мирке. Он и понятия не имел, что помощь близка. Его нога, по-видимому, застряла в расщелине. Кристе казалось, что она слышит колокола тревоги, звучащие в его сознании. В этот момент он обернулся в ее сторону, и их взгляды встретились. Она протянула ему мундштук акваланга и дотронулась правой рукой до его левой руки, потянув его к себе. Если он не круглый идиот-любитель, то знает, что делать. Он знал. Его глаза расширились. Он выплюнул воду изо рта и сунул мундштук в рот. Потом стал жадно вдыхать воздух.

А Криста тем временем пыталась разобраться, что случилось. Желтый баллон с кислородом застрял в расщелине коралла у его ног. Как баллон туда попал? Чего ради аквалангист решил снять его на дне океана? И как он сумел засунуть его так глубоко в коралловую щель? Где его напарник? Не может быть, чтобы он был настолько глуп, чтобы нырять в одиночку. Криста вспомнила яхту «Тиара». Это было единственное судно поблизости, и на нем был поднят флажок, означающий, что в воде — аквалангисты. Она не могла припомнить, был ли кто на борту «Тиары», когда они с Робом начали спуск под воду. Криста наклонилась над спасенным ею человеком, пытаясь найти ответы на все эти вопросы в лице под маской. Разглядеть это лицо было довольно трудно: волосы разметались в воде, а маска закрывала верхнюю часть лица. Однако глаза его Криста видела ясно. Они смотрели на нее. В них не было страха. Они поблескивали сквозь слой воды так, словно сердились, и Криста была поражена, прочитав в них гнев. Благодарность, облегчение, унижение, извинение — все это были бы подходящие к случаю эмоции. Гнев казался настолько же неуместным, насколько и возмутительным. Не ошиблась ли она? Она сложила пальцы в знак вопроса: «Все в порядке?» Он не ответил. Вместо этого сделал еще один глубокий вдох из ее баллона и нагнулся, чтобы освободить свою ногу.

Теперь пришел черед Кристы разозлиться. Черт бы побрал этого идиота с его заносчивостью! Помогать аквалангисту, у которого кончился воздух, дело рискованное. Иногда они находятся в таком состоянии, что хватаются за ваш баллон и не отдают его. Кроме всего прочего, он отнял у нее драгоценное время пребывания на дне. Еще две отметки на счетчике, и она отберет у него свою дыхательную трубку и предоставит ему самому выплывать на поверхность. Сопровождаемый своим кровавым следом, он окажется лакомой приманкой для акул. Возможно, зуб рыбы-меч, вонзившись в его ляжку, научит этого нахала кое-чему относительно безопасности, манер и вежливости. Но, даже испытывая такие чувства, Криста ощущала и совсем другие. Глаза, смотревшие в ее глаза, требовали к себе внимания. В них чувствовались неистовство и ярость, в них были боль и страдание, они мучили… и были измучены. Напряженное выражение лица под маской, черные волосы, которыми играло течение, подчеркивали энергию, излучаемую этим человеком. На одно мгновение Криста нарушила основное правило подводного плавания.

Она задержала под водой дыхание.

В этот момент рядом оказался Роб. Он плыл футах в тридцати позади Кристы и все видел. Будучи опытным аквалангистом, он уже оказался у самого дна. Парень, попавший в беду, наверняка какой-то кичащийся своей мужественностью новичок, который ныряет в одиночку. Скорее всего он умышленно бросил в глубину свой акваланг, а потом нырнул, чтобы подобрать его. Роб уже видывал лихачей, проделывавших такие глупые фокусы. Роб редко злился, но действия этого незнакомца поставили под угрозу безопасность Кристы. Это непростительно. Теперь парень дышал нормально. Он уже был в безопасности, но царапину от кораллового рифа вряд ли можно было считать достаточным наказанием за его безрассудное поведение. Когда незнакомец оказался на одном уровне с ними, Роб написал на своей табличке: «Вы в порядке?» Это была вежливая прелюдия к тому взрыву, который должен был последовать.

Незнакомец глянул на табличку и кивнул.

«Где ваш напарник?» — написал Роб и протянул табличку аквалангисту.

Тот соблаговолил взять ее.

Прекрасным округлым почерком, находящимся в вопиющем контрасте с корявым почерком Роба, он написал: «Я не плаваю с напарниками».

Криста прочитала эти слова через плечо Роба. Она не могла поверить такой заносчивости незнакомца и в свою очередь схватила табличку.

«Вам не известно, что такое благодарность? Обычно говорят спасибо, когда человеку спасают жизнь», — написала она сердито.

Он вырвал у нее из рук табличку.

«Вы не спасли мне жизнь».

Он протянул ей табличку, сопровождая этот жест яростным взглядом.

«Вы что, очень глупый человек?» — написала Криста.

Что-то замкнулось в Питере Стайне. За последние двадцать лет у него бывали тяжелые моменты, но такого он припомнить не мог. Всю свою жизнь он знал только одно, и это помогало ему преодолевать трудные времена и пользоваться хорошими. Питер Стайн твердо знал: он — человек блистательный. Он не просто умен. И не просто «не глуп». Он гений. Это подтвердила Пулитцеровская премия. Критики хором утверждали то же. С их мнением соглашались миллионы читателей. И вот теперь на дне океана женщина с фигурой русалки спрашивает его, уж не дурак ли он.

Стайн в ужасе глянул на табличку, потом на свою спасительницу. Она смотрела на него. Она ждала от него ответа. Ей были нужны какие-то слова, но он не мог найти нужных слов. Они затерялись где-то в его смятенном мозгу. Все ужасы прошлых лет сконцентрировались в одно целое, и в чем-то это было даже хуже, ибо из всех людей на свете эта девушка одна имела право на то, что он пишет. В Питере нарастала паника, более сильная, чем тогда, когда он подумал, что скоро умрет. На дне океана гений американской литературы оказался не в силах произнести ни слова.

В конце концов он пошевелил пальцами. Это была не та литература, за которую присуждают Нобелевскую премию. Вряд ли за нее присудили бы даже Пулитцеровскую. Только самый фанатичный поклонник лаконизма мог бы расценить это как «великое произведение». Однако Питер Стайн почувствовал невероятное облегчение, когда смог написать на табличке слово: «Благодарю».

Теперь в его мозгу билось только одно слово: «Скрыться». Он согнул колени и с такой силой оттолкнулся ото дна, словно намеревался допрыгнуть до луны. На языке аквалангистов этот маневр назывался «аварийное всплытие», и Питер Стайн не забыл применить один странный прием, который рекомендовали справочники по подводному плаванию. Когда вы всплываете на поверхность, давление воды уменьшается и воздух в легких расширяется. Если не избавиться от этого воздуха, то ваши легкие могут разорваться. Выход в том, чтобы выдохнуть воздух, и инструкторы наказывают новичкам громко кричать под водой, чтобы инструктор услышал, правильно ли его подопечный выполняет спасательный маневр. Это вполне совпадало с настроением Питера.

Когда он метнулся вверх, Криста явственно расслышала громкий крик, который он издал.

— А-а-а-а-а! — вопил он.

Криста следила за его подъемом, удивленная напряженностью их короткой встречи.

Роб сердито нацарапал на табличке: «Ну и идиот!»

— М-м, — промычала Криста, кивнув головой. Но, как ни странно, в глубине души она не могла с этим согласиться. Если говорить правду, то ее сердце вело себя довольно необычно. Оно сильно билось. Оно толкалось о ее грудную клетку. Глядя на табличку, она видела не раздраженную оценку, данную Робом незнакомцу; все ее внимание сконцентрировалось на слове «благодарю», которое ему так трудно оказалось написать. Она уже забыла о его безответственном поведении. Она помнила только горячий блеск его глаз, его раненое плечо, отчаяние поспешного исчезновения.

Кто он? Кем он может быть? Из какого одиночного ада мог вырваться этот прощальный крик отчаяния? Она хотела знать, но никогда ей не узнать этого. Он — человек, попавший в беду на дне океана. Она спасла его. Но она никогда больше его не увидит.

7

— Маффи, я не хочу выглядеть грубой… и обычно я получаю от этого максимум удовольствия… Но где, черт его возьми, Брюс? Я плачу ему пятьдесят кусков. Я не позволю, чтобы за такие деньги меня отфутболивали закадычной подруге.

Маффи Келлог не нравилось быть в роли закадычной подруги, но она, притворяясь, выдавила из себя кривую улыбку.

— Он появится позже, Мэри. Не паникуй. Ты же знаешь Брюса. Вечером все будет в порядке. Он любит неожиданности. Это оживляет подобные сборища.

Мэри Макгрегор Уитни скривила губы. Она оглядела украшенную цветами веранду с таким видом, будто ожидала увидеть там гроб.

— Маффи, давай уточним одну вещь. Я не паникую. Никогда, дорогая, и ни при каких обстоятельствах. И меня совершенно не волнует эта дерьмовая вечеринка. Все мои вечеринки оказываются неудачными. Я устраиваю их только для того, чтобы насолить моим так называемым друзьям. Что меня беспокоит, золотко, так это напрасно выброшенные деньги. Я заплатила за эту задницу, Брюса Сатку, так что позаботься, чтобы он был на месте вовремя, ясно?

Мэри многозначительно подчеркнула слово «позаботься».

— Я сейчас же разыщу его, — ответила Маффи, выругавшись про себя. Видит Бог, как она ненавидела свое положение бедной родственницы. Зарабатывать таким образом на жизнь так унизительно!

Маффи взяла сотовый телефон так, словно это дохлая мышь, принесенная в дом кошкой. Эти телефоны облегчали жизнь, но они совершенно не вписывались в привычную жизнь Палм-Бич — так же как факсы, «Феррари» и откровенный блуд.

Мэри Уитни вскинула руку, останавливая ее.

— Потом, Маффи. Прежде я хочу осмотреть поле, где потерплю поражение. И я хочу увидеть список, как будут рассаживать гостей. Этим всегда можно позабавиться. Ты не забыла посадить Партриджей рядом с четой Фиппс, чей сын бросил их дочь ради танцовщицы? Им будет о чем поговорить во время исполнения ламбады.

Она рассмеялась горловым смехом, выгнув длинную шею, позволяя ветру, дующему с моря, играть своими остриженными по моде шестидесятых волосами. Мэри Уитни чувствовала себя великолепно. Бизнес процветал, а именно бизнес определял ритм биения ее сердца. Сегодня утром она получила от бухгалтеров из Нью-Йорка итоги за первый квартал. Доходы «Уитни энтерпрайзис» выросли по сравнению с прошлым годом на тридцать процентов, несмотря на общий экономический спад. При сохранении такого уровня за год сумма от продажи дойдет до миллиарда долларов. Если оценивать, как принято в бизнесе, умножая на десять, это значит, что стоимость ее фирмы составляет десять миллиардов долларов. Дело не в том, что она собиралась продавать свою компанию. Уитни не продают то, чем владеют: это было бы признаком дурного вкуса.

— Так что там насчет роз? — спросила она.

— Сто двадцать роз на длинных стеблях на каждый стол, за которым будут сидеть восемь человек. Пятьдесят столов. Это значит семь тысяч роз, считая запасные. Завтра днем они прибудут в Вест-Палм из Нью-Йорка самолетом в упаковках со льдом. Бутоны раскроются как раз ко времени вечеринки.

— А на следующий день станут мусором, — заметила Мэри Уитни.

Маффи могла поклясться, что в голосе Мэри прозвучало удовлетворение по поводу неизбежности этого превращения красоты в тлен. И Маффи уже в который раз подивилась, почему Мэри, с ее длинной родословной, способна получать удовольствие, выбрасывая десять тысяч долларов на эти кроваво-красные розы. Это смахивало на поведение нуворишей. Маффи подавила в себе дрожь отвращения. Если присовокупить к этим десяти тысячам стоимость лилий, орхидей и гардений, то деньги, затраченные на цветы ради этого единственного вечера, могли бы оплатить обучение ее брата в колледже, хотя, по правде говоря, этот бездельник не выказывал ни желания, ни склонности к учению.

Мэри Уитни прошла по террасе к колоннаде, перегнулась через перила, опершись острыми локтями на истершийся камень, и стала смотреть на море. Океан был спокоен, вода приняла аквамариновый оттенок Карибского моря. Внизу на траве мужчины натягивали материю на черный металлический каркас. Мэри придирчиво осмотрела десять акров принадлежащего ей великолепного имения на берегу океана, старый особняк, величественно возвышавшийся на участке, стоившем многие миллионы долларов. Она вздохнула. Деньги, возможно, не могут купить счастья, но уж наверняка позволяют тебе приносить несчастья окружающим. Она обернулась к Маффи.

— Есть среди приглашенных хоть кто-нибудь занимательный? — раздраженно осведомилась она.

— Я полагаю, ты хочешь сказать «знаменитый», — отозвалась Маффи с саркастическим смешком. Как равной Уитни по происхождению, пусть и нищей, ей иногда дозволялись критические высказывания в адрес Мэри.

— Не пренебрегай славой, дорогая. Это просто иной способ набирать очки. Заработать их можно одной маленькой деталью, которая называется «талант». Хотя я понимаю, что здесь, на земле, где известность передается по наследству, это слово звучит как бранное.

Маффи засмеялась, довольная, что ей удалось царапнуть Мэри Уитни.

— Ну, за исключением нью-йоркских светил, живущих с тобой, боюсь, что в списке приглашенных маловато коронованных особ, если ты не считаешь за них героев, дарящих нам листерин, клинекс и кукурузные хлопья. Кто сейчас может оказаться занимательным? Есть ли вообще такие? О, чуть не забыла! Ты помнишь Кристу Кенвуд? Она здесь с каким-то занудным фотографом, который ее снимает. Я наткнулась на нее на берегу и пригласила на вечеринку. Надеюсь, я не ошиблась. Криста занятная и знаменитая, а ты дала мне карт-бланш в отношении жителей Палм-Бич. А она выросла здесь.

— Я знаю Кристу Кенвуд, — фыркнула Мэри Уитни. — Она живет в реальном мире, Маффи. Она могла ходить с нами в школу, но в конце концов сбежала. Сбежала, как и я. Она очень многое сделала для своей фирмы. Она — звезда и душка. — Мэри помолчала. — Ты помнишь ее желтые трусики? — сказала она наконец.

— Данфорт Райтсмен что-то болтал о них на сборище у Дины. Странно, что именно такие мелочи застревают в памяти.

— Я слышала, что она перестала выступать как фотомодель и открывает собственное агентство, — задумчиво проговорила Мэри. — Причем создает его в Майами. Там, на Южном побережье, будет бойкое место. У Кристы весьма разумная идея. Хорошо, я рада, что она приедет. Она украсит вечер мужикам, которые предпочитают женщин… если такие еще остались. Посади ее за мой стол.

— Я уже так и сделала.

— А кого мы поместим рядом с ней? Это должен быть человек, который безнадежно в нее влюбится и в результате совершенно погубит свою жизнь… ну, ты понимаешь, развод, грязное судебное разбирательство, самоубийства.

Мэри Уитни рассмеялась, радуясь такой перспективе.

— Вообще-то, — медленно проговорила Маффи, — я подумала, что будет весьма забавно посадить ее рядом с Питером Стайном.

8

— Править буду я. — Лайза Родригес шагнула вперед и взялась за штурвал моторной лодки. Парень, место которого она заняла, прижался к спинке сиденья, чтобы дать Лайзе пройти.

— Ладно, Лайза, — промямлил он, делая вид, будто сам разрешает ей порулить.

Он судорожно сглотнул, и золотой крест на цепочке подпрыгнул в шелковистых волосах на его груди.

— Где здесь переключатель скоростей? — резко бросила Лайза и, обернувшись, жестко глянула на парня.

На какое-то мгновение тот лишился дара речи. Взгляд Лайзы Родригес лишил его всякой силы воли. Это было слишком. Она вся была «слишком». Уже одна ее задница могла превратить мужчин в рабов. Эта задница опиралась на нежные загорелые бедра, царственное завершение длинных, восхитительных ног, а голые ягодицы Лайзы были отделены друг от друга узкой полоской самой счастливой на свете черной материи.

— Где? — рявкнула Лайза.

Она махнула царственной рукой на панель управления.

— Рычаги с золотыми набалдашниками, — пробормотал Хосе дель Порталь де Арагон.

В животе у него образовалась пустота. И виной тому была не только красота Лайзы Родригес. Он вдобавок опасался того, что может сотворить Лайза с его драгоценной яхтой.

И она продемонстрировала ему это.

Лайза выбросила вперед правую руку и нажала на все четыре акселератора.

Рев сдвоенных моторов «Меркруйзер-450» совпал с резким рывком вперед. Лайзу бросило на белую кожу сиденья, и ее зад удобно приземлился на мягкую обивку. А вот Хосе не так повезло. В тесном пространстве мощной моторной лодки он находился в «ничейном» пространстве между сиденьем водителя и креслом пассажира. И в какой-то момент его подкинуло вверх, он качнулся назад, потерял равновесие и рухнул на корму.

— Дерьмо! — заорал он.

— Держись! — крикнула Лайза.

Она знала, что опоздала со своим предупреждением, но ее это не заботило. Она находилась на вершине своей красоты и славы, так что заботы были уделом прочих.

Лайза ступнями ощущала дрожь моторов. Волны дрожи поднимались по ногам и обвивались вокруг мягких контуров ее ягодиц. От вибрации трепетали бедра, содрогался глубинный центр ее женской плоти. Широко расставив ноги, чтобы сохранять равновесие, она опиралась о подпрыгивающую палубу.

На корме яхты «Сигарета», стоимостью в полмиллиона долларов, Хосе собирался с мыслями. Он был более опытен, чем большинство его сверстников, которым был двадцать один год, но и он сознавал, что происходящее выше его понимания. Лайза Родригес была на два года моложе его, но в чем-то главном она обладала древним знанием. Он беспомощно глядел на проносящуюся мимо воду. Лайза шла на скорости шестьдесят миль в час. Благодарение Богу, океан около Майами-Бич был спокоен. Если бы новичок на такой скорости ударил лодку о волну, конец настал бы немедленно.

— Осторожнее! — крикнул он против ветра.

— Осторожность… это дерьмо! — крикнула в ответ Лайза.

В подтверждение своих слов она выжала рычаги скорости, насколько это было возможно.

— Идем на предельной, — пробормотала она.

«Сигарета» повиновалась. Моторы ревели на максимальных оборотах. Спидометр показывал семьдесят миль в час, и стрелка его двигалась все дальше.

Хосе пытался подползти к кубрику. Обычно в спокойный день он возвращался домой на своей скоростной яхте, заглушив по крайней мере один мотор. Даже если лодка не перевернется и не врежется во что-нибудь, один только счет механика за такую прогулку может составить двадцать тысяч долларов. И тем не менее, несмотря на опасность и финансовую угрозу, Хосе отнюдь не чувствовал себя плохо. Он ощущал легкость, удивительное ликование, ибо, конечно, был влюблен.

Хосе закрепил ремень безопасности на сиденье пассажира и забрался туда, держась за поручни. В полумиле вправо берег при такой скорости сливался в одну линию. Впереди перед ними Ки-Ларго. Прикидывая, причалят ли они там, Хосе украдкой глянул на амазонку, в руках которой была его жизнь. Сила ветра говорила, что скорость отнюдь не уменьшается. Об этом же свидетельствовал рев моторов. Об этом говорили и груди Родригес, выставленные навстречу ветру, вызывающие, дерзкие, готовые смести любого, кто окажется на ее пути.

Но, словно из чувства противоречия, как раз когда Хосе капитулировал, Лайза отвела назад рычаги скорости. Ощущение было такое, будто «Сигарета» натолкнулась на кирпичную стену. Яхта замерла. Волна, поднимаемая ею, рухнула вперед. Стена соленой морской воды окатила корму, моторы с их сложной системой зажигания и дорогие кожаные подушки.

В наступившем молчании Лайза Родригес сказала:

— Ого! Эта крошка способна, оказывается, двигаться.

Хосе сомневался, сможет ли яхта снова когда-нибудь двигаться. Он мысленно подсчитывал, сколько тысяч долларов будет стоить ремонт. Если соленая вода попала в трубки, по которым поступает горючее, не хватит всего его огромного содержания. О Боже! В обмен на денежную инъекцию, которая ему потребуется, придется явиться на ковер в кабинет отца и заключить настоящую сделку с дьяволом. Например, дать обещание вернуться в школу; летом трудиться в мадридском офисе одной из отцовских компаний; и, может, даже благонравно провести пару вечеров с одной сучкой, которая одновременно является дочерью сенатора от штата Флорида.

— Лучше не останавливаться так резко, — выдавил из себя Хосе.

— Резко останавливаться, быстро двигаться, быстро жить, — ответила, смеясь, Лайза.

— И любить быстро?

— Любить еще быстрее, Хосе. — Она облизала языком свои чувственные губы. — Тех, кто может за тобой угнаться.

На тот случай, если будут какие-то сомнения в отношении того, что она имела в виду, Лайза скользнула взглядом вниз по животу Хосе и остановилась на бледно-розовых боксерских трусиках, внутри которых намечалось уже какое-то движение.

— Я рад, что ты вернулась домой, — мягко сказал он.

— Я не вернулась домой. Майами не мой дом. Мой дом — весь мир.

Лайза тряхнула головой, подставляя волосы горячему бризу, словно пытаясь отмахнуться от своего детства, что еще никогда и никому не удавалось.

— Ну, — неожиданно сказала она, — принимай управление.

Хосе поторопился выполнить ее приказ, настраивая одно ухо на ритм мотора, а другое — на непредсказуемые перемены в настроении Лайзы.

Он заложил руль направо. Они не проскочили канал Говернмент… то ли случайно, то ли умышленно. Быть может, бесшабашность Лайзы Родригес более мнимая, чем натуральная. Ленч в Лос-Ранчос представлялся уже реальным.

— Тебе не нравится Майами?

— Какой Майами? Эти живые мертвецы? Южное побережье с его ультрасовременностью? Кубинцы, которые все еще оплакивают поражение в заливе Свиней? — Она презрительно рассмеялась.

Как он может быть таким наивным? Майами не укладывается в два цвета — черный и белый. Между этими двумя цветами так много всего. Это и многоцветье телесериала «Полиция Майами, отдел нравов», и однообразие и серость приходящего в упадок города «третьего мира», расположенного в подбрюшье Америки. Это старая Испания и одновременно буржуазный город, город будущего. Здесь уживаются развлечения и скука. Он грустный и веселый. Это город космополитический и ограниченный. И прежде всего это тот город, где в детстве она вела свою войну, волнующий город, который она теперь собирается завоевать.

Хосе выглядел озадаченным. Семейство Арагон всегда чуяло, откуда ветер дует. Они уехали с Кубы со всеми своими капиталами, когда там правил Батиста, а Кастро еще вел в горах партизанскую войну. Теперь сахарные плантации Арагонов стали во Флориде самым большим бизнесом после туризма и цитрусовых. Поэтому Хосе не мог понять, о чем говорит Лайза. Для него Майами был дворцом в двадцать тысяч квадратных футов на берегу залива, лодки и гидропланы, родители с чековой книжкой и такое количество кузенов и кузин, сколько песчинок на пляже. Это были частные учителя, поездки на андалузское ранчо около Севильи, где выращивают быков, квартира на авеню Фош в Париже, особняк на Саттон-Плейс в «Большом яблоке», как называют Нью-Йорк. Магазины, торгующие фотокамерами, грязные пригороды, дешевая роскошь центра города — все это относилось к хаотичному миру, мелькающему за затененными стеклами лимузинов семейства Арагон.

— Мне кажется, это забавное местечко, — высказался наконец Хосе, надеясь скрыть свою неспособность анализировать мир, который не является его миром. Он украдкой глянул на нее. Что кроется за этим настроением Лайзы? О дьявол, она прекрасна! И знаменита. Ее блеск будет озарять его в Бей-сайде, где, пришвартовав «Сигарету», он проведет с Лайзой вечер. Он будет прогуливаться с ней, и все эти идиоты, которые считаются его друзьями, увидят, что Хосе дель Порталь де Арагон представляет собой нечто большее, чем его сверкающая яхта, платиновая кредитная карточка и его неслыханно богатый отец. Но дело не только в этом. Он весь горел желанием. Проделывает ли она это с такими молодыми ребятами, как он? Где найти такие слова, которые проложили бы ему дорожку к сексуальной славе? Что делать? Чего не делать с такой богиней, как Лайза Родригес? Каждая доля секунды будет испытанием его мужского достоинства, и Хосе охватывали страх и волнение, ибо ничто не имело значения, кроме этого испытания.

— Мы уже однажды встречались, — неожиданно сказала Лайза.

— Что?

Такого поворота Хосе не ожидал. Конечно же, это ошибка. Когда он в первый раз увидел ее на вечеринке, которую устраивал друг отца, он сразу же влюбился в нее. Подогретый отменным шампанским, Хосе нашел подходящие слова и пригласил ее на ленч, и по причине, которую он до сих пор не мог понять, она согласилась.

— Дело было давно. На вечеринке у неких Альмодоваров. Я пригласила тебя на танец.

— Я бы запомнил это, Лайза. Никто не может забыть тебя. Ни я, и никто другой.

Он сглотнул слюну. Вроде он говорил правду, и тем не менее ему стало не по себе. В голосе Лайзы чувствовалась напряженность. Это не обещало ничего хорошего.

— Тогда я не была красива. Я была толстая, безобразная и бедная. Мое платье было сшито из старья, и сшила его я сама.

Хосе промолчал. Подростком он вел себя не слишком добропорядочно. Внутренний голос подсказывал, что прошлое может помешать ему заполучить игрушку, которую он хотел с настойчивостью испорченного ребенка из богатой семьи.

— Я спросила: «Ты потанцуешь со мной?» Мне понадобился целый час, чтобы набраться для этого храбрости. Ты помнишь, как ты мне ответил?

— Я думаю, ты неправильно меня поняла, Лайза. Я никогда…

— Ты сказал… Ты сказал… — Лайза смотрела прямо перед собой. — Ты сказал: «Арагоны не танцуют с крестьянками».

Он снова сглотнул, но она еще не кончила:

— А потом, пока я стояла перед тобой со слезами на глазах, ты обернулся к своим друзьям и сказал: «Если только они не очень хорошенькие». И засмеялся, и они засмеялись, и тогда я убежала.

В наступившей мучительной тишине слышался только стук мотора. Хосе не знал, что сказать.

Он не помнил такого случая. Но в четырнадцать лет он вполне мог так поступить. Тогда все его поведение определялось деньгами и легкомыслием. Впрочем, и сейчас тоже. У него оставалось две возможности — отрицать случившееся или извиниться. В силу особенностей своего характера Хосе решил испробовать обе.

— Послушай, Лайза, я думаю, что ты неправильно меня поняла. Я бы никогда не сказал ничего подобного… тем более тебе, но если такое случилось… если я сказал так, то я очень сожалею. Честное слово, мне очень жаль…

Он смотрел на нее, пытаясь угадать ее реакцию. Похоже, дело обстоит не очень хорошо.

— А мне все равно. Это ерунда. Тогда меня это огорчило, но в то время меня очень многое огорчало. Мне не следовало приглашать тебя на танец. Не следовало быть бедной. И не следовало есть все эти сдобные булочки. Все плохое, что с тобой случается, это твоя вина. И все хорошее, что с тобой происходит, это твое завоевание. Я не верю в случайности. Ведь теперь ты потанцуешь со мной, Хосе?

Лайза положила загорелую ногу на сиденье рядом с ним и поправила узкую полоску трусиков на бедре. Крохотный бюстгалтер поддерживал снизу ее груди, которые вообще-то в такой поддержке не нуждались, и вдруг воздух вокруг нее сгустился от аромата похоти. Она обернулась к Хосе, ее знаменитые губы приоткрыли безупречные зубы, и она подарила улыбку Лайзы Родригес, стоившую миллион долларов, глупому маленькому мальчику, который однажды обидел ее.

Хосе с облегчением улыбнулся в ответ. Он еще ничего не проиграл. По какой-то причине, которой ему никогда не понять, она не прогнала его.

— Мы можем потанцевать сегодня вечером, — ответил он дрожащим от восторга голосом. Он был так поглощен своими желаниями, что не понял подтекста реплики Лайзы.

— Посмотрим, как ты будешь вести себя за ленчем, — сказала Лайза с воркующим смешком. Прекрасная бабочка высвободилась из безобразного кокона, которому однажды нанес обиду этот мальчик. Но это была та же Лайза Родригес, и она по-прежнему умела ненавидеть.

Хосе стоял у штурвала «Сигареты», когда пришло время развернуть яхту к пристани Бей-сайда. Хорошенькие девушки, находившиеся на борту яхт, назывались в Майами палубной мебелью, а рядом с Хосе было настоящее музейное произведение искусства. Гордость за якобы принадлежащую ему собственность распирала его, пока он вел катер под восхищенными взглядами гуляющих. Он нашел на причале свободное место, где было больше всего зевак, заставил моторы взреветь и включил стереосистему на полную громкость. Это означало — смотрите на меня. Смотрите, что я заполучил. И поэтому — смотрите, кто я!

Он бросил конец матросу с надменным указанием: «Не прикасайтесь к катеру» — и поспешил к кранцам, чтобы закрепить швартовы; потом заглушил мощные моторы, являющиеся столь явным свидетельством его мужественности.

Лайза с улыбкой наблюдала за ним. Она похлопывала себя по бедру в такт музыке. Он был довольно привлекателен, с этим загаром, сильными мускулами и упругими ляжками. В другом мире он мог даже понравиться ей — как приятный эпизод, без всяких последствий, под жарким дневным солнцем. Но это был не другой мир. А именно этот. И Хосе де Арагон являлся для Лайзы его символом. Этот мир, возможно, уже признал, что обстоятельства Лайзы изменились, но как она может доказать это себе? Ответ был здесь, рядом, в глазах юноши, которые были полны насмешки и презрения, когда однажды она пригласила этого хорошенького аристократа потанцевать. Сейчас в его глазах светилось нечто совсем иное — страсть и обожание, страх и покорность, восхищение личностью, телом и красотой Лайзы Родригес, созданными ею из психологических руин своего детства. Здесь, рядом с нею, находилось живое доказательство того, что она теперь вовсе не та, кем была раньше.

— Мы должны выпить здесь, на катере, перед тем как отправиться на ленч, — сказал Хосе, копируя голос своего отца. — Я делаю отличный мартини.

— Как все хорошие американские пай-мальчики из частных школ, — заметила Лайза.

— Ты выпьешь?

Он намеренно пропустил мимо ушей слово «американские». Кубинцы всегда остаются кубинцами, как для самих себя, так и для белых протестантов англо-саксонского происхождения, которые никогда до конца не принимали кубинцев. В Новом Свете аристократами считаются только выходцы из Старого Света. «Аристократы» «третьего» мира существовали только в их собственном воображении.

Хосе торопливо спустился в каюту, схватил серебряный шейкер, немного льда и «правильный» джин. Рассчитанным жестом опытного мужчины он наклонил бутылку вермута над шейкером, демонстрируя, что знает, как делать крепкий мартини. Потом потряс шейкером над головой, словно это был талисман, отгоняющий злых духов, налил солидную порцию напитка в стакан и вручил его Лайзе. В мирке Хосе первое, что следовало сделать с женщиной, это напоить ее пьяной. Второе — напиться самому. Это была безошибочная тактика. Частенько она приводила к печальным последствиям, но о них не стоило вспоминать. Действуя таким образом, всегда можно попытаться еще раз.

Лайза взяла коктейль и опрокинула его в себя так, словно это был лимонад. Она еще в школе научилась пить такие крепкие напитки, какие Хосе и не снились. И отметила выражение восхищения на его лице.

— Ты здесь работаешь? — спросил наконец Хосе.

— Собираюсь. Здесь только что открылось агентство. Его владелица — Криста Кенвуд. Наверное, я буду работать у нее.

— Криста Кенвуд, фотомодель?

— Бывшая, — твердо поправила его Лайза.

— Она снялась в этом фильме… «Люди лета». Потрясная картина! И сама она — настоящая секс-бомба.

Лайза подавила насмешливую гримасу. В мире существовало очень мало женщин, которых она считала достойными конкурентками. Криста была одной из них.

— А не рискованно связываться с новым агентством?.. Я хочу сказать, когда имеешь такой успех, как ты. У кого ты работала в Нью-Йорке?

Лайза посмотрела на Хосе так, словно видела его впервые. Из уст самовлюбленного сынка миллионеров это замечание прозвучало весьма практично. Ясно, что этот мальчик прислушивается к разговорам взрослых.

— Агентство «Элли». Роскошный гарем Росетти. Пойми, детка, когда занимаешь такое положение, как я, риска не бывает. Это другие рискуют. А я могу работать с таким агентством, какое даже мог бы открыть ты, и все равно иметь заказов сколько захочу. Сделай мне еще один мартини.

Хосе торопливо подчинился.

— Я однажды встречался с Росетти. Классный парень. Да, работенка у него что надо!

Хосе присвистнул от восхищения. Если бы отец позволил, он с удовольствием стал бы фотографом, снимающим моделей. Столько красоток — только успевай выбирать!

Смех Лайзы смахивал на рычание. Она не знала, что такое раздвоение чувств, пока не встретила Джонни Росетти. Она до сих пор помнит тот зал в Бока, где проходил конкурс фотомоделей. Росетти сидел там среди членов жюри, как хищный сокол, выглядывающий добычу. Ему не было нужды дважды смотреть на Лайзу Родригес. Он шепнул что-то ничего не слушающим местным членам жюри, которые играли роль ширмы для махинаций агентства «Элли», и Лайза победила. Тот момент стал поворотным в ее жизни. До этого у нее не было побед, а после уже не было поражений. Росетти внес ускорение в ее жизнь. За шампанским и черной икрой в дорогом баре последовало столь убедительное: «Я сделаю из тебя звезду», какого еще не достигшая половой зрелости Лайза не слышала даже в кино. На следующий день курьер доставил ей билет в один конец до Нью-Йорка, а квартира над офисом «Элли» на Мэдисон-авеню оказалась уголком рая, о котором Лайза всегда мечтала. Ей потребовался месяц, чтобы понять то, что она в глубине души знала… Что за ленч надо платить. И вскоре она увидела другого Джонни Росетти. Того, которого она теперь собиралась утопить в дерьме.

— И что такого «классного» ты нашел в Росетти?

Хосе ответил не сразу. «Классность» Росетти выражалась в том, что он имел уйму прекрасных женщин и знал, как использовать их и как ими управлять. Но эта формулировка вряд ли понравилась бы вспыльчивой Лайзе Родригес.

— Ну, не знаю… в общем, он мне показался довольно умным, — сказал наконец Хосе, неопределенно взмахнув рукой. — Да мы с ним почти и не говорили.

— Он тупой, как полено, — рявкнула Лайза. — Он из тех мужиков, которые считают, что модный журнал — это книга, а Ширли Маклейн и Джейн Фонда — интеллектуалки. Тебе он кажется классным, потому что без конца трахает баб.

Ответить на это было нечем.

Хосе почувствовал, что пора выпить еще мартини.

— Может, у него комплекс… как у Дон Жуана… или он гомик, но вроде старается доказать обратное. — Хосе помолчал. Это был его интеллектуальный потолок. — Так нам объясняли на уроках психологии, — добавил он в виде пояснения.

— Вполне возможно, дорогой Зигмунд Фрейд, потому что, когда Росетти трахал меня в первый раз, сзади его обрабатывал баскетболист-филиппинец.

Хосе, допивавший свой мартини, поперхнулся.

— Не может быть… — пролепетал он.

— Очень даже может. Мне было тринадцать, но он не был суеверен.

Хосе пытался прояснить ситуацию. Неужели Росетти педераст? Психологи правы? И Лайза Родригес участвовала… в оргиях?

Потом он придумал объяснение:

— Он заставил тебя делать это… Вроде как изнасиловал, да?

Лайза помолчала.

— Нет, это не было изнасилование. Он не заставлял меня. Я не хотела делать этого, но мне нужно было то, что он мог дать мне, и это все решило. Тебе не понять, что значит нуждаться в чем-то.

Хосе подавил улыбку. И Лайза может ошибаться. Например, ему очень нужна машина «Тестаросса». Его друзья уже начинают посмеиваться над его «Порше». А вот сейчас ему нужна Лайза Родригес. И эта потребность становится уже почти болезненной.

Лайза поднялась, словно развернула флаг. Она выставила вперед ногу, откинула плечи и подставила себя под лучи солнца. Она знала, что творят с ней эти лучи. Они делают ее твердой, как алмаз, обволакивают ее стройное тело, подчеркивая ее абсолютную власть над миром, над мужчинами, над мальчиками, такими, как Хосе.

— Пошли, надо поесть. Мне надоело сидеть здесь, в этой твоей дурацкой лодке.

Лайза нырнула в каюту, надела тенниску и белую мини-юбку. Через несколько минут они уже шли по Бей-сайд среди толпы гуляющих, Лайза — впереди, а Хосе старался выглядеть сдержанным, купаясь в лучах ее славы. Испанцы узнавали ее: Лайза была их звездой. Они обращались к нему, не к ней, хватая его за рукав с вопросом: «Это Лайза Родригес?» Некоторые бормотали: «Ну, ты мужик!» — выражая уважение мужчине, который владеет такой женщиной хотя бы на пять минут. Хосе отталкивал их всех, улыбаясь непроницаемой улыбкой обладателя.

В ресторане было еще лучше… или хуже. Обычно холодная, как лед, дама за стойкой даже растерялась, узнав супермодель. Целый отряд официантов провожал их до лучшего столика у окна, а двое из них едва не столкнулись, придвигая стул этой легендарной девушке.

Лайза тяжело опустилась на место. Она оглядела обедающих, которые вытягивали шеи, чтобы увидеть ее.

— Нас посадили поближе к психам, — громко заявила она. — Я припоминаю этот ресторан. Тут неплохо.

Здесь все напоминало о старой Испании, начиная с изразцового пола и кончая потолком из дубовых балок. Стулья были обтянуты коричневой кожей, стены обиты гобеленовой тканью, сияющие белизной скатерти свисали до самого пола. Гитарист наигрывал севильяну.

— Шампанское? — с надеждой спросил Хосе.

— А что же еще?

— Какое шампанское ты предпочитаешь?

— Мокрое, холодное и шипучее.

Лайза Родригес не играла в эти игры с марками вин. Популярные писатели надоели ей этой игрой до смерти.

— Принесите бутылку самого дорогого шампанского, какое у вас есть, — надменно потребовал Арагон. — Спорят о том, какое шампанское лучшее, — добавил он, как бы извиняясь за свою помпезность, — а по поводу того, какое самое дорогое, не может быть спора.

Он слышал, как его отец произносил эту фразу. А у его отца были замечательные любовницы.

Лайза улыбнулась. Неизвестно, что он еще сможет или не сможет, но ресторан этот мальчик выбрал хороший.

— Твой отец очень остроумен, — сказала Лайза, проникая в его подсознание.

— Он так считает.

— Я вижу, откуда ты этого набрался.

Ах, мальчик, мальчик. Кнутом и пряником.

— Спасибо.

Хосе потупил глаза. Она улыбалась ему. Крутые парни, сидевшие за соседним столиком, хотели бы оказаться на его месте. Там все замерли, пища застряла в открытых ртах, глаза похотливо разглядывали девушку, с которой он сидел за столом. Сквозь простенькую белую тенниску ему видны были ее груди без бюстгальтера. Они упирались в ткань, словно искали выход, острые, торчащие вверх, черт побери, как груди девушек племени масаи. Хосе дрожащей рукой взял бутылку шампанского.

— Расскажи мне о своих родителях, — сказал он.

Для Хосе это была просто новая тема разговора. Но не для Лайзы. Она побледнела, руки вцепились в скатерть. Ее чувственные губы сжались в узкую полоску, глаза метали молнии.

— Что ты хочешь знать о них? — прорычала она.

— Да ничего особенного, — сказал Хосе, отступая от бездны, неожиданно разверзшейся у него под ногами. Но Лайза не собиралась уходить от этого разговора. Джинн был выпущен из бутылки.

— Я ненавижу их, — прошипела она.

— Я думаю, что все временами…

— Заткнись!

Молчание грозило взорваться. Потом с непосредственностью ребенка Лайза заговорила:

— Ладно, ты спросил меня о моих родителях. Я тебе расскажу о них все. Мой отец умер, когда мне было шесть лет; он был крестьянин, плотник. Из тех, с дочерьми которых члены твоей семьи не танцуют, не так ли? Он был замечательный человек, и я любила его как никого другого в этом мире. За всю свою жизнь он совершил только одну непоправимую глупость — женился на моей матери.

— Ты не любила свою мать…

— Моя мать — ПОТАСКУХА!

Она выкрикнула это слово так громко, что его услышал весь ресторан, как и звонкий удар кулаком по столу, от которого перевернулся бокал с самым дорогим шампанским. Но на этом тяга Лайзы Родригес к признаниям не иссякла. Ее голос дрожал от злости.

— Мой отец работал, отделывал кабинет какого-то дельца, когда у него случился сердечный приступ и он умер… — Слезы выступили у нее на глазах, но в них было больше ярости, чем горя. — Этот тип приехал на своем мерзком «Кадиллаке», отделанном золотыми пластинами, чтобы вернуть инструменты отца, и увидел мою мать, а моя мать увидела его, и они тут же понравились друг другу, прямо там, на месте. Они понравились друг другу, а со смерти моего отца не прошло и нескольких часов. Моя мать только что вернулась из больницы, где он умер, и вот она уже улыбалась этому типу, а он с вожделением глядел на нее, и я все это видела. Это было так ужасно! Мне было шесть лет, но я все понимала. Я как сейчас вижу их. Он стоял в дверях, а она смотрела мимо его толстого живота на его машину. Он взмахнул своими жирными руками, а на пальцах у него было множество золотых колец и всякой другой дряни, и весь он был какой-то сальный, волосы воняли одеколоном, а моя мать с глазами, как плошки, выставила свои титьки ему на обозрение, и знаешь, что он сказал, знаешь, что он ей сказал?!

Хосе этого не знал.

— Он сказал: «Не хотите ли прокатиться в моей машине?»

— И она отказалась…

— О нет. Она согласилась. Она поехала с ним. И ездит с ним с тех самых пор. Я тогда убежала. Я помню, как я бежала по улице и кричала во весь голос, потому что они, конечно, захотели бы, чтобы я поехала с ними. Но они уехали. Она уехала с ним в этом гребаном автомобиле… И уже всего через две недели мы перебрались к нему. — Лайза замолчала на какое-то мгновение, накапливая внутри жажду мести. — И знаешь, что они сделали? Наняли другого плотника доделывать кабинет.

Хосе проглотил комок в горле. Подобные разговоры не были частью его отгороженного от жизни мирка.

— И ты думаешь, это все? Ты думаешь, этого достаточно? Как бы не так. Впереди будет кое-что еще получше. Он подождал, пока мне исполнится одиннадцать. Может, это был единственный порядочный поступок, который этот тип совершил за всю свою грязную жизнь. Надо отдать ему должное. Но когда мне исполнилось одиннадцать, он решил, что я уже достаточно созрела. Он изнасиловал меня в джакузи, чуть было не убил меня, потому что последнее, что я запомнила, прежде чем потерять сознание, это воздушные пузырьки в воде, окрашенные моей кровью.

Лайзу Родригес трясло. Хосе чувствовал, как дрожит стол под ее руками и сотрясается при соприкосновении с ее бедрами. Она-таки достала его, но не в смысле похоти, где она и так управляла им, как хотела. Нет, совсем в другой области. Его сердце преисполнилось нежности и сочувствия. В ее израненной красоте было нечто прекрасное, гордое. Она знала темные стороны жизни, с которыми он никогда не столкнется. Она способна любить и ненавидеть с таким неистовством, до какого ему никогда не подняться. Он молился о том, чтобы хоть однажды испытать такие чувства, как она.

Когда Лайза снова заговорила, голос ее стал мягче. Буря прошла, после урагана наступило утро. Процесс разрушения уже позади. Теперь задача заключалась в том, чтобы разобрать обломки после бури.

— Они нашли продажного доктора, чтобы привести меня в порядок, и как только я встала на ноги, я ушла от них. Но, ты знаешь, она так и не бросила его. Моя мать знала все, и тем не менее она до сих пор живет с ним. У них уютный домик на берегу, и при нем мощный катер длиной в шестьдесят футов. Я думаю, тот мерзавец по-прежнему балуется наркотиками и насилует детей. Как раз такой тип, какого моя мать хотела бы называть «своим стариком».

— И ты ничего не можешь с этим поделать? Или мы вместе? Мы ведь все-таки в Америке.

Хосе пытался выразить словами свою веру в справедливость существующей в Америке системы. Когда Арагоны говорили, их слушали все — полицейские, судьи, политики, журналисты. Хосе не мог представить, что в лесу бедняков вопль мученика остается неуслышанным.

— Это уже дело прошлое, закрытое, но оно живо здесь и здесь. — Лайза приложила руку к голове и сердцу. — И будет жить всегда.

— Поэтому ты вернулась в Майами?

— Да, поэтому. Теперь я стала знаменитостью, кем-то, кого они захотят узнать. Они увидят меня в телевизионных новостях, в журналах, в колонках сплетен, они услышат, какие деньги я зарабатываю — больше, чем они когда-либо имели. Только это и заботит мою мать. Она понимает только язык денег. На другом языке с ней невозможно разговаривать. Я хочу стать еще богаче и еще знаменитей, пока она не сможет думать ни о чем другом, и только я буду сниться ей в ночных кошмарах. О тех миллионах, которые прошли мимо ее рук. Вот чего я хочу. И от этих мыслей мне становится хорошо.

Но, даже произнося эти слова, Лайза знала, что это не все. Когда она высказывала свои мысли вслух, становилась явной недостаточность такой мести. Жить хорошо — это месть мелкой личности. Это путь для тех, у кого слишком много здравого смысла и слишком мало смелости. Новая идея осенила ее совершенно неожиданно. Возбуждение переполняло ее, и Лайза, в ужасе от задуманного ею, уцепилась за стол.

— Мы можем заказать еще шампанского? — спросила она.

Голос ее совершенно неожиданно прозвучал как голос обычной, нормально чувствующей женщины, которая как птица-феникс возникла из пепла горького озлобления.

Они заказали еду, которой ни один из них уже не хотел, и Лайза снова стала Лайзой Родригес. Она разговаривала о своей работе фотомоделью в таких местах, которые Хосе только мечтал увидеть, упоминала имена девушек, о которых он грезил в своих снах. Она была воплощением Нью-Йорка, и Парижа, и Лондона, и Милана, паря над миром, которым он восхищался, на облаке сексуальной изощренности и зачаровывая его реальностью воплощения своих мечтаний.

Лайза преследовала теперь только одну цель и шла к достижению этой цели со всей своей решительностью. За время ленча ей надо покорить Хосе, взволновать так, как он никогда раньше не возбуждался. Постепенно, но неумолимо она заводила его. Ее рука скользила по столу, чтобы коснуться его руки. Ее пальцы играли с его пальцами до тех пор, пока все видимые Лайзе части его тела не стали красными от возбуждения. Она смеялась, когда Хосе шутил, и сама ласково подшучивала над ним. Когда он замолкал в неуверенности, она поощряла его. Ее решимость щелкала в воздухе, как бич дрессировщика. Она направляла его, подталкивала, пока он не начал говорить с блеском, которого и сам в себе не подозревал. Его глаза сверкали любовью, а Лайза Родригес все приближалась к своей цели. Она перегнулась через стол настолько близко к Хосе, что он ощутил на своем лице ее дыхание. Она нашептывала ему на ухо свои сладкие секреты, подставляя его взору все прелести своего тела, а он корчился и терял дар речи, купаясь в жаркой похоти.

Шампанское обволакивало его мозг, реальность утрачивала свои очертания, и это передавалось Лайзе, укрепляло ее решимость.

Он выглядел смущенным, но хотел что-то сказать. Она кивнула в знак поощрения.

— Лайза… Я еще не очень хорошо тебя знаю, но… но…

Ее нога нащупала под столом его ногу и прижалась к ней. Он с благодарностью ответил тем же.

— Но я люблю тебя.

Она тихо засмеялась, в ее знойных глазах проглядывало обещание. Ее нога теснее прижалась к его ноге. Хосе совсем растерялся. Он сказал Лайзе Родригес, что любит ее, а ее нога по-прежнему прижимается к его ноге. Он был потрясен значимостью этого момента. Ресторан где-то растворился. Существовали только они двое, заключенные в дне сегодняшнем, но мечтающие о будущем, и жизнь Хосе воспарила на ангельских крыльях.

Сквозь туман этого благолепия прорвался голос официанта:

— Могу я вам еще что-нибудь предложить? Десерт?

Лайза посмотрела на человека, вторгшегося в их уединение, и сладко улыбнулась.

— Нам ничего больше не нужно. Оставьте нас одних, пожалуйста.

Этот момент мог бы все нарушить, но Лайза не собиралась отступать. Она наклонилась через столик так, что лицо ее оказалось буквально в нескольких дюймах от лица Хосе, и постаралась выглядеть красивой, как никогда.

— Ты все еще голоден, — прошептала она.

— Я голоден? — удивился он.

— Ешь меня.

— Что?

— Сделай это. Здесь. Прямо сейчас.

На его лице отразились одновременно потрясение и возбуждение. Хосе улыбнулся, пытаясь скрыть свое смущение. Щеки его горели. Он не знал, что дальше делать. Ему надо было показать. Объяснить.

Голос Лайзы стал повелительным:

— Сделай вид, будто что-то уронил. Скатерть прикроет тебя. Действуй быстро.

Он медлил. Оглянулся вокруг. Посмотрел вниз, грудь его бурно вздымалась. Лайза заметила капельки пота на его верхней губе.

— Действуй!

Ее приказ отозвался там, где желание подавило разум. Хосе скрылся под скатертью. Теперь, оказавшись под столом, он был готов во всем подчиняться ей.

Лайза удовлетворенно вздохнула и огляделась вокруг. Колонна частично скрывала их столик от остального ресторана. Люди за соседними столиками были заняты своими разговорами. Никто не обращал на них внимания.

Она опустила руки под стол и нашла его голову. Потом, крепко сжимая, притянула ее к своим ногам, сама же сползла вперед навстречу ему. Юбка ее задралась.

— Сними с меня трусики, — прошептала она.

Лайза ощутила, как его дрожащие пальцы коснулись ее бедер. Она оперлась левой рукой о стул и приподнялась на дюйм или два. Его пальцы добрались до ее бикини, он действовал боязливо, но проворно, борясь с эластичным материалом. От этого прикосновения по ее телу пробежала дрожь, губы пересохли, сердце стучало. Она понимала, что им грозит опасность, что их могут застукать. Но люди вокруг были поглощены едой, не подозревая о страсти, кипящей рядом.

Он стаскивал с нее трусики — с бедер, с колен, со щиколоток. Она сбросила туфельки, освободилась от трусиков. Его руки коснулись ее бедер, раздвинули их, Лайза расставила ноги, открывая ему путь, и откинулась на спинку стула.

— О-о! — тихо простонала она, ощущая прикосновение его рук к своей коже и улыбаясь в предчувствии наслаждения. Лайза закрыла глаза. Под белизной скатерти она чувствовала, как веет жаром от его лица. Она упивалась этим сладостным моментом, ощущая, как у нее между ног становится влажно.

Его губы прижимались к ее коже. Она ощущала его дыхание, жаркое и прерывистое. Он тыкался в нее носом, она сжала бедрами его голову, ощутила, как его жесткие щеки трутся о ее мягкое тело. И тут он в бархатной западне коснулся ее своим языком, и Лайза вздрогнула от наслаждения. Поначалу он вел себя очень деликатно, прокладывая себе путь в ее влажной плоти, исследуя все языком. Он действовал осторожно, с благоговением, погружаясь в эту необыкновенную близость, обостренную опасностью. Но страсть его превозмогала все соображения разума, а нетерпение Лайзы оказалось слишком велико. Ее бедра взяли в плен его голову. Она сунула руки под скатерть и вцепилась в его затылок. Он стал ее пленником. Отступления для него не было. Она владела им. Он существовал лишь ради ее наслаждения.

— Возьми меня ртом, — пробормотала она.

Лайза почувствовала, как его язык проник в глубину ее тела. Он вонзился в нее, как кинжал, длинный и твердый, добираясь до ее сердцевины, разжигая ее пламя. Ресторан по-прежнему существовал вокруг, но лица окружающих людей расплывались от остроты желания. Лайза откинула голову, рот был приоткрыт, и дыхание хрипело в ее горле. Его губы прижимались к губам ее влагалища, бесстыдно впитывая влагу ее желания, язык касался самых сокровенных глубин, нащупывая эпицентр ее наслаждения. Он задерживался там, в этом средоточии любви, уходил и снова вторгался, приникая к треугольнику ее упоения, а она постанывала от удовольствия, сжимая руками его затылок. Он утопал в ней. Сладкая влага изливалась на его лицо, его губы, он старался перевести дыхание в этом чаду ее похоти. Он хотел отодвинуть голову, чтобы вдохнуть воздух, и хватка ее рук на мгновение ослабла, перед тем как вцепиться в его голову еще крепче и привлечь еще глубже, в самое средоточие ее желания. Ее ноги были широко раздвинуты, она находилась на самом краю сиденья, все ее тело было открыто для него.

И наконец она ощутила первый восхитительный трепет внизу своего живота. Он под столом уловил это послание, эту дрожь ее губ любви. Его язык задвигался быстрее, направляя ее к цели, к которой они оба стремились. Она словно скакала на горячем коне, ее ноги сжимали его плечи, она оседлала его в этой бешеной скачке к блистательному финишу.

— О Боже! — громко воскликнула Лайза.

Она не могла больше сдерживаться. Все ее тело словно растаяло, мышцы расслабились, руки и ноги не слушались. Помещение перед глазами затянулось пурпурной дымкой, Лайза вцепилась в сиденье, приподнимая бедра в стремлении сохранить контакт их тел, ведущий к желанному завершению.

— Я кончаю, — хрипло прошептала она.

Это было одновременно и желание, и приказ. Предупреждение и обещание. Под столом его голова двигалась вверх и вниз, из стороны в сторону. Она чувствовала, что все его лицо обладает ею — язык, зубы, глаза, волосы. Он взял обеими руками ее ляжки и раздвинул как можно шире, словно хотел утонуть в ее влажном естестве.

Лайза судорожно вздохнула. Ее голова качнулась в одну сторону, потом в другую. Она старалась продлить удовольствие, одновременно торопя наступление наивысшего восторга. Как можно спокойно пройти через это?! Как ей сдержать крик наслаждения в этом переполненном людьми зале?! Суставы ее пальцев, сжимающие края сиденья, побелели, удерживая все ее тело навесу, помогая ей устремляться навстречу укрытому под столом любовнику.

— О не-е-ет! — простонала она, отзываясь на поглотивший ее целиком безумный экстаз. Ее взметнуло, словно пушинку, подхваченную ураганом, и она взорвалась яростью невероятного оргазма.

9

Лайза Родригес снова была у штурвала «Сигареты» — мускулистые ноги слегка раздвинуты, голова наклонена вперед, навстречу бризу. Хосе стоял рядом — щенок, обожающим взглядом взирающий на любовницу, ставшую его повелительницей.

— Куда мы идем? — крикнул он, пытаясь перекрыть рев моторов.

В его голосе звучала готовность плыть хоть в ад и обратно. Где ему было знать, что путешествие в Аид бывает только в одну сторону, и обратного пути нет.

Лайза не ответила, только засмеялась и потянулась, чтобы потрепать его по волосам. Этот жест выглядел сначала как ласка, но на полпути Лайза передумала и оттолкнула его голову, едва он ткнулся носом ей в плечо.

Лицо Хосе вспыхнуло от огорчения, но он держал в памяти все, что было.

— Я никогда не делал такого, — сказал он со смешком, испытывая желание поговорить о ресторане, возродить то ощущение близости.

— И никогда больше не будешь.

Хосе озадаченно посмотрел на нее. Что она имеет в виду? Что у нее вообще на уме? Но лицо Лайзы оставалось непреклонным, как стремительное движение яхты. Лодка летела по воде, как стрела, касаясь поверхности воды только ревущими моторами, взлетая на волнах залива Майами. В глазах Лайзы светилось нечто ужасное. В них горела ненависть. У Хосе что-то оборвалось внутри. Конечно, не он является ее мишенью. Он все еще ощущал вкус ее тела на своих губах. Он был ее любовником. Слишком мало времени прошло, чтобы он оказался ее врагом. Хосе подавил в себе желание спросить у нее, в чем дело. Куда они плывут? Лайза выглядела такой сосредоточенной, какой он никогда еще не видел ее. Вряд ли эта поездка была бесцельной. Сама поза Лайзы говорила об устремленности к какой-то цели. Лайза склонилась над штурвалом, ее яростные глаза осматривали берег, груди торчали, как орудия, направленные против кого-то или против чего-то.

Лайза обернулась, чтобы взглянуть на него, и глаза их встретились. Ее улыбка была жестокой, в ней смешались поощрение и угроза.

— Хосе! — обратилась она к нему.

— Да, Лайза.

— Иди сюда и сядь рядом.

Она похлопала рукой по сиденью рядом с собой, отодвинув свое почти обнаженное тело, чтобы пропустить его. Он сел, и ее бронзовое плечо коснулось его плеча.

Надежда вновь вспыхнула в Хосе, но в то же время он не мог освободиться от дурного предчувствия. Лайза Родригес способна была приносить как добро, так и зло. За добром всегда следовало зло, за злом — добро.

Однако сейчас, по всей видимости, ее настроение резко изменилось. Она свернулась клубочком на своем сиденье, одна загорелая рука держала руль, девушка вытянула ногу и коснулась ею цепочки с распятием, которое он носил, ее накрашенные пальчики зарылись в мягкие волосы на его груди, которыми он так гордился.

— Мне понравилось… как было в ресторане, — сказала она хриплым голосом.

— Правда? Мне тоже. Лайза, я хочу сказать…

Что он хотел сказать? Что он любит ее? Что хочет жениться на ней? Что он хочет всегда быть рядом с этой самой прекрасной девушкой в мире? Но Хосе так и не успел разобраться в том, чего же он хочет. Чего бы он ни хотел, его желания совершенно не совпадали с желаниями Лайзы Родригес.

Она согнула ногу в колене, словно прицеливаясь, потом резко выпрямила ногу, ударив ею в грудь Хосе. Тот опрокинулся на спину, и на лице у него отразилась полная растерянность. Хосе даже не успел удивиться, как ноги его взметнулись вверх, и он пулей вылетел из несущейся с бешеной скоростью «Сигареты». Всплеск от его падения поглотила волна, а Лайза даже не потрудилась обернуться, чтобы посмотреть, как он барахтается в воде в сотне ярдов позади моторки.

— Спасайся как можешь, Хосе, — пробормотала она, вычеркивая его из своей жизни.

У нее был свой собственный мир. Она складывала этот мир из осколков своего детства, а это было совсем нелегко. Впрочем, вероятно, так оно и должно быть. Однако осколки эти больно ранили, а горькие воспоминания не отпускали. Но сейчас она сотрет их из памяти начисто.

Лайза взяла бинокль и принялась осматривать береговую линию, пока не обнаружила то, что искала. Дом стоял у самой воды, но выглядел не очень уж большим: его нельзя было сравнить с дворцами богачей. Выстроен он был так, чтобы открывался вид на океан, и черная моторная лодка «Ароноу» качалась на волнах у причала. Лайза вздохнула с облегчением. Его моторка на месте. Эта моторка составляла его гордость, его радость, его мужское достоинство, и она была пришвартована у самого его дома. Даже с этого расстояния Лайза могла определить, что моторка совершенно новая. Она походила на катамаран, длина — шестьдесят футов, на корме четыре мощных мотора. Такая моторка стоила не меньше двухсот тысяч долларов, и Лайза ощутила дрожь и приступ ярости, когда осознала, что видит в бинокль все достояние своей матери и отчима. Катер и дом вместе стоили не меньше миллиона долларов. Ее покойный отец и представить себе не мог такие деньги, но именно мечта о них заставила ее мать лечь в постель с этим мерзавцем прежде, чем тело ее мужа остыло в морге.

Потом она заметила какое-то движение. Такого везения она не ожидала. Да, кто-то стоял у трапа. Лайза сфокусировала бинокль и напрягла зрение. Да, это был он. Растолстел. Волосы на затылке стали длиннее, а спереди облысели и были по-прежнему какие-то сальные. На шее висел медальон, тот же, который тогда, в джакузи, бился о ее груди, и красные пузырьки, которые булькали тогда в ванне, теперь булькали в сердце Лайзы. Она до предела выжала рычаги скорости моторной яхты Хосе, и лодка рванулась вперед. Глядя поверх острого, как лезвие бритвы, носа моторки, Лайза видела ненавистного ей человека, как в прицеле ружья.

Что он собирался делать на корме своей скоростной моторки? Пить пиво или звонить по сотовому телефону своему поверенному, или просто лежать на солнышке и наслаждаться жизнью этим летним днем? Лайза мрачно ухмыльнулась. Ее мать, должно быть, внутри дома, надраивает свое имущество, ради которого продала свою душу. Напевает, наверное, в своей кухне, уставленной всевозможными техническими приспособлениями, или вытирает пыль с многоканального телевизора, слишком большого для маленькой гостиной, не подозревая об опасности, грядущей с моря, вид на которое она купила. И уж конечно, мать не думает о своей дочери. Лайза для нее — ненужная часть прошлого, которую она выбросила из своей жизни навсегда. Лайза расхохоталась, ощущая ступнями дрожь моторов, ибо она вернулась. Она вернулась!

— Я вернулась, мама! — выкрикнула она навстречу ветру. — Твоя маленькая девочка вернулась!

Она уже была достаточно близко, чтобы невооруженным глазом видеть своего отчима. И он увидел «Сигарету». В его злобных глазках должен был вспыхнуть профессиональный интерес. Он должен сравнивать моторную лодку Хосе со своей, прикидывать, сколько она может стоить, удивляться, почему она на такой скорости мчится к берегу.

Лайза крутанула штурвал. В этот момент она ощутила всю сладость мести. Теперь, когда «Сигарета» сделала крутой поворот, он должен был видеть профиль Лайзы. Она могла поклясться, что разглядела, как он улыбнулся, могла представить себе, какие мысли проносятся в его мозгу. Привет, богатенькая красивая шлюха, в большой лодке и в крохотном бикини, дай мне только время, загляни на выпивку, приоткройся мне. Дотронься до моей обшивки, погладь хромированные части моей лодки, почувствуй силу моих моторов. Он помахал ей рукой. Он действительно помахал ей рукой, и, хотя адский огонь сжигал ее израненное сердце, Лайза помахала ему в ответ. Одного этот кусок дерьма не знает, но это будет стоить ему всего. Он не знает, кто она. Не знает этого и маленькая женщина, выглянувшая в окно гостиной, чтобы поглядеть на происходящее. У нее в руках была тряпка для вытирания пыли, а на лице — привычная покорная зависимость женщины, наблюдающей, как у нее на глазах ее муж пытается в очередной раз флиртовать с другой.

Моторка, как и жизнь Лайзы, совершила полный круг. Теперь лодка вновь была направлена в цель. Лайза находилась в ста пятидесяти ярдах от дома, который никогда не был ее домом, в ста пятидесяти ярдах от двух людей, которых ненавидела. Она глянула на указатель уровня топлива. Баки вмещали, наверное, триста галлонов горючего, и сейчас были полны на три четверти. Сколько галлонов может быть в баках «Ароноу»? Вероятно, столько же.

Лайза сбросила скорость, делая поворот, и едва не остановила яхту, чтобы продлить долгожданный момент, когда должна сгинуть ее былая жизнь и начаться новая. Нет, Лайза ничуть не колебалась. Она испытывала только жгучее желание совершить то, что она наметила. В сердце у нее не было ничего, кроме заледенелого куска ненависти.

Лайза нацелила нос моторки и нажала на рычаги, которые выстрелили ракетой, в которую превратилась яхта. Все происходило очень быстро. Цель мчалась навстречу, увеличиваясь в размере, пока Лайза не смогла рассмотреть все детали. Она встала на сиденье, чтобы показать им, кто она, и увидела на их лицах узнавание и ужас, когда они поняли, что означает ее появление. Его лицо перекорежило страхом, едва его мозг вычислил, каким курсом мчится моторка. Он смотрел ей в глаза, онемев от ужаса. «Сигарета» была бомбой, а лодка, на которой он стоял, бочонком с порохом. Он будет убит в одно мгновение, но куски его тела изжарятся раньше, чем долетят до воды. Вся его жизнь, как это и положено, промелькнула у него перед глазами, и главной в ней была музыкальная тема, которой являлась Лайза Родригес. Он успел заметить, какой она стала красивой, лучше, чем на обложках журналов, более обольстительной, чем в коммерческих телерекламах, намного крупнее, чем она была тогда, в джакузи, когда он определил свою судьбу. Он открыл рот, чтобы закричать, но, закричав, уже знал, что у него не будет времени закончить этот крик.

Лайза увидела его разинутый рот, нутром своим услышала его вопль. Это был бальзам для ее раны, отпущение грехов за то, что она столько лет позволяла ему оставаться ненаказанным. Однако пора было уходить. Чтобы насладиться их смертью, она должна жить. Лайза сильно оттолкнулась и прыгнула за борт. Когда топливный бак «Сигареты» столкнулся с полным бензина баком «Ароноу» и в небо взвился оранжевый вихрь пламени, Лайза Родригес спокойно плыла прочь на глубине десяти футов.

10

— Это все невероятно скучно, — сказала Мэри Макгрегор Уитни. Лица сидевших у нее за столом в комнате для совещаний побледнели. Слова Мэри слышало слишком много ушей. Вокруг толпились сотрудники — специалисты по аудио- и видеорекламе, ассистенты, готовые исполнить любое поручение, девушки-фотомодели, старающиеся выглядеть изысканными в этой атмосфере придирок и страха. Уайт, Уэлдинг и Бланкхарт из кожи лезли вон, выдавая предложения по рекламе парфюмерной продукции под маркой «Индия» концерна «Уитни энтерпрайзис», и вот теперь Мэри Уитни поставила на всем крест.

Глава рекламного агентства очень осторожно подбирал слова.

— Конечно, это пока что только идея, Мэри. Я хочу сказать, что совершенно необязательно идти этим путем. — Он взмахнул рукой, отбрасывая замысел презентации, над которым он и целая дюжина главных его помощников работали последние шесть месяцев и на который истратили миллион долларов. — Может быть, вы подскажете, в чем, по вашему мнению, мы неправы? — добавил он подобострастно.

Мэри Уитни постучала пальцами по столу.

— Значит, вы хотите, чтобы я же и выдавала идеи, за которые я вам плачу, — заметила она.

— Нет, конечно, нет, мы можем удалиться и продумать все заново. Просто мы хотим сделать как лучше. Знаете, у вас такой блистательный ум, и мы так ценим…

Мэри знаком приказала ему замолчать.

— Сама идея марки «Индия», — она говорила медленно, словно обращаясь к ничего не понимающему иностранцу, — была связана с романтикой и изысканностью далекой страны древней цивилизации и глубокого понимания прекрасного. Индия времен правления англичан была роскошной, таинственной, недосягаемой, но и реальной. Фокус заключается в том, чтобы использовать эту ее сущность, разлить во флакончики, запаковать их и продавать множеству людей, которые покупают мою продукцию. В вашей Индии, мистер Бланкхарт, примерно столько же романтизма и увлекательности, сколько в ресторане в Бронксе. Ваша Индия, дорогой сэр, — это даже не Мадрас, не говоря уже о Виндалу. А ее пикантность и аромат напоминают приправу карри, которую продают в каком-нибудь диетическом магазине на Мэдисон-авеню. Если бы ваша Индия была презервативом, дорогой мой, ваша любовница послала бы вас подальше.

Бланкхарт побледнел. На что напрашивался, то и получил. И должен делать вид, будто ему нравится. Он нервно рассмеялся. Была ли ее реплика о любовнице выстрелом наугад? Бланкхарт надеялся, что это именно так.

— Может быть, использование индийских моделей кажется вам несколько упрощенным приемом? — сделал Бланкхарт жалкую попытку.

— Я не имею ничего против простоты, — фыркнула Мэри. — Но то, что просто для меня, по-видимому, не просто для вас. Например, вам оказалось непросто понять, что эта рекламная кампания требует не стада незрелых, подавленных, анемичных девиц, единственное достоинство которых — национальная принадлежность, которую они получили при рождении. Эта кампания требует суперзвезды.

— Такой, как… — Бланкхарт, совершенно смешавшись, рыскал глазами вокруг, надеясь, что ему подскажут какие-то имена.

— Как Лайза Родригес! — среди всеобщего молчания рявкнула Мэри Уитни. — О Боже, надеюсь, вы хотя бы слышали о ней? — Голос ее был полон презрения.

— Но она… вроде бы… испанка, — заикаясь, выговорил Бланкхарт. Эти слова вырвались у него раньше, чем он успел подумать.

— Значит, отныне только неграм позволено играть Отелло? Ну и ну, совсем я поглупела! Видно, я мало что знаю.

Мэри Уитни откинулась на спинку кресла. Конечно, ее развлекало, когда взрослые мужчины терпели от нее унижения и покорно исполняли все ее капризы. Но в глубине души она задумалась, что именно подсказывает ей эта бесцветная презентация «Индии». Если Бланкхарт и вся его свора не смогли придумать для этой рекламной кампании ничего возбуждающего, не является ли это недостатком самой идеи, а не рекламного агентства? Знает ли Америка, где будет продаваться парфюмерия Мэри Уитни, что-нибудь об Индии и интересно ли ей знать что-либо об Индии? Только десять процентов соотечественников Мэри обращаются за загранпаспортами, а она не винит их. От калифорнийских лесов до Нью-Йорка и вод Гольфстрима каждый может найти для себя что-нибудь интересное. Зачем таскаться по странам «третьего мира», когда можно увидеть весь первый, и при этом не пропустить сериал «Колесо фортуны»?

Кроме того, существует проблема запахов Индии. Когда Мэри Уитни несколько дней жила в отеле «Тадж» в Бомбее, источники этих запахов выглядели совсем не таинственными и недосягаемыми, а откровенно физиологическими. И главное заключалось в том, чтобы не наступить на них на улице, одновременно отбиваясь от мух и попрошаек.

Мэри пронзительно хохотнула при этой мысли. О чем она думала? Об аромате, называемом «Индия»? Это же смешно! У нее просто начинается старческий маразм. Уж лучше тогда назвать новую коллекцию «Ираком» и сделать ставку по части доходов на энтузиазм по поводу «Бури в пустыне», как поступают лос-анджелесские музыканты и звезды, спекулирующие на патриотических песнях. Почему эти болваны, сидящие здесь за столом, не сказали ей это? Почему они выбросили миллион принадлежащих ей долларов на запах, который с таким же успехом может называться «Бейрут»? Конечно, она все это знала, и здесь опять же ее вина. Она — оркестр, состоящий из нее одной. Так Мэри действовала и будет действовать всегда. Она любит, когда вокруг нее вьются льстецы, но не советники, и обычно это срабатывало, потому что она редко ошибалась. Сейчас она столкнулась с одной из таких ошибок. Но, даже понимая, что напортачила, Мэри Уитни умела видеть в этом положительную сторону. Миллион долларов — это мелочь по сравнению со стоимостью главной рекламной кампании, которая обернется настоящей бомбой. В зыбком мире моды провалы оборачиваются цепной реакцией. Если «Индия» оказалась холостым выстрелом, то сейчас самое время признать ошибку и отказаться от этой затеи.

— Вы знаете, о чем я думаю? — спросила Мэри Уитни.

Они этого не знали, но вытянули шеи, желая узнать.

— Я думаю, что «Индия» — обреченное на провал название для запаха.

— О! — выдохнул Бланкхарт.

Смятение усиливалось. Может быть, она шутит? Почти наверняка нет. Когда Мэри Уитни шутила — вы это чувствовали, примерно так же, как чувствовали, что вас высекли.

Первым опомнился Бланкхарт.

— Я должен сказать, что у меня были сомнения… — осторожно начал он.

Бланкхарт хотел попасть в струю со своей самой ценной клиенткой, но понимал, что подставляет себя, поскольку она может наехать на него за то, что он не высказал своих возражений раньше.

— Чепуха! — рявкнула Мэри. — Так или иначе, беда уже случилась. «Индия» сдохла. Я должна придумать что-нибудь другое.

— Может быть, что-нибудь испанское… если мы хотим использовать такую топ-модель, как Лайза Родригес? — с хитрецой спросил Бланкхарт.

Мэри Уитни внимательно посмотрела на него. Он съежился, ожидая какой-нибудь ядовитой реплики. Но ничего не произошло. Мэри продолжала смотреть на него, постукивая своей пишущей ручкой от Картье по столу черного дерева из Гондураса. Она глянула в потолок, потом на абстрактную картину Райшенберга, стоившую четыре миллиона долларов, затем за окно на Центральный парк. Молчание становилось угнетающим. В голове законодательницы мод вызревала какая-то мысль. Попал ли Бланкхарт в точку?

— Возможно, это не такая плохая мысль — подойти ко всей идее целиком с другой стороны, — медленно сказала она. — Наверное, следует начинать не с запаха, не с его названия, а с суперзвезды. Если у нас будет Лайза Родригес, все остальное — детали. Она может продать дамское белье марсианам, которым вообще не на что его надевать. Это называется факторам сексуальности. Значит, вот что мы сделаем. Заполучаем Родригес. Подписываем с ней контракт, по которому она год, а может быть два, работает только на нас. Связываем ее таким контрактом. Мы должны иметь на нее эксклюзивное право. Все остальное придет потом, когда Лайза станет той фигурой, на которой будет держаться вся рекламная кампания.

Мэри Уитни поднялась из-за стола.

— Значит, решено. В конце концов, все очень просто. Все, что вы, ребята, должны сделать, — это подписать контракт с Родригес, а после этого можете уматывать и отправляться играть в гольф… в общем, делать все то, чем вы увлекаетесь в свободное время. А теперь, я надеюсь, вы меня извините. Поскольку я прилетела в такую даль лишь для того, чтобы посмотреть ваше… «шоу», мне предстоит такой же путь обратно. Очень хотелось бы, чтобы я могла сказать, что все это доставило мне удовольствие.

Она прошествовала к дверям, сопровождаемая своими помощниками. Один из них открыл дверь, остальные вышли вслед за ней. Мэри Уитни удалилась.

— Дерьмо! — сказал Бланкхарт в пустоту, которую она оставила позади себя. — Какого дьявола, как мы сможем убедить такую модель, как Родригес, подписать с нами эксклюзивный контракт?

— Она работает в агентстве Росетти, — сказал кто-то. — Он, конечно, пройдоха, но с ним можно сторговаться. Мы должны что-нибудь придумать.

— Проблемы могут возникнуть из-за самой Родригес, — ввернул кто-то из административного аппарата. — За пару минут до начала совещания я видел новости Си-эн-эн. Лайза Родригес — в тюрьме в Майами. Врезалась на скоростной моторке в дом своих родителей на берегу. Отправила их обоих в царствие небесное.

11

Джонни Росетти был слишком хладнокровен, чтобы бежать, но и слишком взволнован, чтобы идти нормально. Поэтому он трусил вприпрыжку, как волк на амфетамин. Аэропорт Майами оказался позади. У женщины, которая двигалась за ним следом, не было таких длинных ног, и, чтобы не потерять Джонни в толпе, где все разговаривали по-испански, ей приходилось прилагать максимум усилий.

— Не могу поверить, что они пожадничали и не прислали за нами лимузин. Просто не могу поверить, — бормотал про себя Джонни, поправляя солнечные очки и галстук, словно аккуратность могла стать защитой от тревоги.

— Я думаю, что ваш секретарь просто не понимает по-испански и что-то напутала, — согласилась с ним женщина, презрительно оглядываясь по сторонам: для многих ньюйоркцев Майами был Южной Америкой.

Он не ответил. Лимузин был не слишком большой проблемой. Зато Лайза Родригес была. Наконец Джонни и его спутница оказались на раскаленной площади и поймали такси.

— Адрес? — пролаял Росетти.

— Черт побери, он у меня где-то на дне сумки. Таксист не знает, где полицейский участок? Выглядит он так, словно должен был бы знать.

— Полицейский участок? Нет проблем, — отозвался таксист, обнажая черные зубы. По всей видимости, он хорошо знал дорогу туда.

Они втиснулись в машину. Слава Богу, она была с кондиционером.

— Ну, вот твои пальмы, — сказал Росетти.

Он имел в виду, что они в нужном городе. Джонни вздохнул. В бизнесе моды дни могут быть трудноватыми, но таких «американских горок» он припомнить не мог. День начался как прекрасный сон, как лучший день в его жизни, а потом совершенно неожиданно обернулся трагедией. В это утро Джонни сидел в своем почти пустом офисе, когда позвонил Бланкхарт. Это само по себе выглядело странно: была суббота.

— Что, Лайзу Родригес можно заполучить? — спросил Бланкхарт. Звонок шел по частному номеру, как и положено, когда два больших босса обсуждали свои дела.

— Что у тебя, Дон? — отозвался Росетти.

То, что Бланкхарт звонил лично, означало серьезное предложение. Пара недель для организации большой кампании. Контракт на какую-то большую рекламную обойму.

Бланкхарт сразу же приступил к делу:

— Слушай, Джонни, я вчера встречался с Мэри Уитни. Она приступает к созданию совершенно новой серии ароматов для духов, эссенций для ванн, мыла, всякого такого. Дело задумано с большим размахом, поверь мне, даже у Мэри такого еще не бывало.

— И ты хочешь, чтобы Лайза снялась в рекламе и в коммерческих роликах.

Джонни стремился перехватить инициативу у Бланкхарта. Он придал своему голосу скучающую интонацию, чтобы скрыть свое волнение. Волнение при заключении сделки всегда оборачивается убытками.

Однако у Бланкхарта было гораздо более выгодное предложение. Гораздо более крупное.

— Дело не такое рядовое, Джонии! — вскричал он. — Совсем нет! Мэри хочет, чтобы Лайза стала «девушкой Уитни», душой всей кампании. Хочет подписать с Лайзой контракт на двухлетний эксклюзив. Никаких других работ, вопросы этики — словом, контракт по всей форме. Так как, Родригес в форме и ее можно заполучить?

— Конечно, она в форме. А что ты имел в виду, говоря «можно ли ее заполучить»? Не знаю, Дон. Эксклюзивное право на Родригес будет невероятно дорогим. Ты представляешь себе, сколько она зарабатывает? Я хочу сказать, речь идет о целом бюджете какой-нибудь банановой республики. Кроме того, тут есть момент влияния такого контракта на карьеру модели. Работа моделью не приносит ежегодного дохода. Через год появятся новые девушки. У меня тут есть четырнадцатилетние девочки, от которых у тебя сгорят яйца. Я знаю, Уитни большая шишка, но, парень, у тебя есть такие средства?

— Послушай, Джонни, с тобой говорит Дон Бланкхарт. Я работаю в том же бизнесе, что и ты, припоминаешь? Если ты не готов играть в эту игру, скажи сразу. У меня такого крупного дела еще не было.

— Нет-нет, Дон, я просто хотел уточнить. Конечно, я переговорю с Лайзой. Наверное, я сумею ее убедить. Ты ведь знаешь, какие мы с ней близкие друзья. Лайза — мое открытие. Она мне как дочь.

— Ха-ха-ха, — засмеялся Бланкхарт, намекая, что он в курсе дела. Отцы, которые ведут себя со своими дочерьми так, как, по слухам, Росетти вел себя по отношению к Лайзе, тянут на пожизненное заключение.

Росетти проигнорировал намек. Он производил в голове математические подсчеты, и они оборачивались невиданным оргазмом. Если речь идет о двух годах, можно будет запросить пять миллионов. А может быть, и больше. Как всегда, фокус заключался в том, насколько заинтересован в Лайзе Бланкхарт. Мозги у Джонни Росетти работали как калькулятор. Наверное, пять миллионов — это самая низкая цена, а он берет с Лайзы пятнадцать процентов. Таким образом, он получит три четверти миллиона минимум, а возможно, и целый миллион, если сумеет их накрутить. Для агента это самые лучшие деньги. Как только контракт будет подписан, ему не придется делать ничего, кроме как считать деньги. В течение двух лет не нужно будет суетиться насчет контрактов и устраивать довольно сложную карьеру Родригес.

— Дон, я имел в виду, что Лайза прислушивается к моим советам. Так что, если ты сумеешь убедить меня, что деньги в наличии, фотограф кошерный и вся кампания будет идти как надо… а я знаю, как ты работаешь, так что нет проблем… я уверен, что мы с тобой сможем хорошо заработать на этом.

— Где сейчас Лайза?

— В Майами. У нее там семья. Ты ведь знаешь, я нашел ее именно там.

— Да, кто-то мне говорил, что она в Майами. Но она в порядке?

Именно в этот момент по спине Джонни поползли какие-то мурашки.

— О чем ты говоришь, Дон? Что, она вытворяет там что-то необычное? Отдыхает? Связалась с каким-нибудь неудачником? Нет, она в полном порядке. Просто отлучилась на день или на два. Она имеет на это право, ведь она самая большая профессионалка, согласно моим бухгалтерским книгам. Затею Уитни она может воплотить даже во сне. Она сейчас девушка номер один… мы все знаем это.

— Верно. С тех пор как Криста Кенвуд вылетела из гнезда.

Эта реплика несколько остудила быстро прогрессирующую эйфорию Джонни. Когда имеешь агентство, всегда есть опасность потерять девушку, которую тебе не хотелось бы терять. Джонни словно глотнул отравы, когда лишился такого источника доходов, как Криста Кенвуд. Он до сих пор не мог смириться с этой потерей.

— Уже знаешь? Ты должен был слышать. Наверное, она сказала тебе.

— О чем она должна была сказать, Дон?

— Ладно, забудь об этом, Джонни. Я понимаю, что Криста — большая потеря. Мне нравилось работать с ней. В ней, как в старушке Грейс Келли, сексапильность высшего класса.

— О чем она должна была сказать мне, Дон? О том, что продала свою книгу за большие деньги?

Наступила пауза.

— Что она открыла собственное модельное агентство.

— Она этого не сделала! Я хочу сказать… она не может сделать такое.

— Тем не менее она это сделала. Мы вчера получили ее рекламу. Агентство располагается в Майами. Не так много девушек, и не очень хорошо они выглядят, но все же «Агентство Кристы Кенвуд» в Арт-Деко, что в нескольких милях от Фонтенбло, где ты обычно проводил конкурсы фотомоделей. Помнишь?

Джонни изо всех сил старался сохранить спокойствие. С одной стороны, пять миллионов Родригес. А с другой — агентство Кристы Кенвуд? У него скрутило желудок. В голове все перепуталось. Джонни посмотрел на свою синюю рубашку и обнаружил на ней мокрое пятнышко. Боже правый, он даже вспотел!

Джонни глубоко вздохнул. Он хотел обрести ясную голову, но воображение рисовало ему Кристу Кенвуд, истекающую кровью. Агентство. Конкурент. Она не просто ушла от Джонни. Она наезжает на него. Через какое-то время она начнет сманивать его девушек или, что еще хуже, клиентов. Криста, которую все любили. Криста, которая написала прекрасную книгу о красоте и получила за нее миллион долларов аванса. Криста, которая ближе к Стиву Питтсу, чем Господь Бог к святости. Питтс для рекламы Кристы сумеет снять ее хромых старых лошадок, даже если они не способны двигаться из-за артрита. Она сможет какое-то время просуществовать благодаря своим старым связям. Во всяком случае, достаточное время, чтобы свести его с ума. Джонни отстукивал пальцами по столу какой-то ритм. С этого момента Криста становится его врагом, более того, теперь она возглавляет список его врагов. С этой секунды она может ожидать к себе такого же отношения, как и другие в этом списке. В отличие от списка людей, ненавидимых Никсоном, присутствие в котором многие считали за честь, реестр Росетти был весьма неуютным местом. Он лично гарантировал это.

— Теперь, когда ты сказал об этом, я припоминаю, что она действительно говорила что-то о своих намерениях заняться нашим бизнесом. Я сказал ей, чтобы она начинала действовать, но не рисковала собственными деньгами. — Джонни, солгав, рассмеялся гаденьким смешком. — Я так полагаю, что ты не станешь иметь с ней дел, хотя бы из любезности по отношению ко мне. Особенно теперь, когда мы начинаем эту операцию с Лайзой, — добавил Росетти.

— Нет, Джонни, во всяком случае, до тех пор, пока она не захочет сниматься сама. Но тогда, я полагаю, она не будет брать сама у себя проценты. Однако вернемся к Родригес. Как ты догадываешься, я должен был знать все уже вчера. Уитни не кусается только на теннисном корте. Я хочу сообщить ей хорошие новости. Другие она не любит.

— Я перезвоню тебе, Дон, еще до полудня. Думаю, что мы провернем это дельце. Всегда приятно иметь с тобой дело.

Джонни вскочил и выбежал из офиса на открытую площадку, где сидела секретарша, работавшая по субботам. В его улыбке светились пятнадцать процентов от пяти миллионов долларов, но, когда он увидел лицо своей служащей, эта улыбка быстро увяла. Лицо секретарши можно было бы с легкой душой выдвигать на премию «Оскар» в номинации «Беспредельная мрачность».

— Я не хотела прерывать ваш разговор с мистером Бланкхартом, потому что я слышала, как он сделал вам предложение, но… — начала она.

— Что «но»?

— Лайза Родригес арестована в Майами. Она врезалась на скоростной моторке в дом своих родителей, расположенный на берегу. Произошел взрыв, и оба они мертвы. Наш автоответчик раскалился от звонков журналистов.

Джонни Росетти поерзал задом по потертому сиденью такси, которое везло его по улицам Майами. У него ушло полчаса на то, чтобы связаться с адвокатом, занимавшимся криминальными делами, и полчаса на то, чтобы добраться до аэропорта Кеннеди и нанять там частный самолет для полета на Юг. В промежутках он говорил по сотовому телефону.

— Я хочу повторить для себя все обстоятельства, — сказал он женщине-адвокату. — Версия Лайзы такова: она каталась на моторном катере с этим богатым мальчишкой-кубинцем и предложила ему: «Давай заедем к моим родителям, устроим им сюрприз», потом он упал за борт, а она, взяв управление на себя, перепутала рычаги и выпрыгнула за борт, потом взрыв — и прощайте, мама и папа.

— Мама и отчим. Отчим, судя по всему, был дилером, а причина взрыва в том, что катер Родригес врезался в моторку дилера, прежде чем врубился в дом. Оба бензобака взорвались. Счастье еще, что весь квартал не взлетел на воздух.

— Дерьмовая версия.

Росетти сорвал с шеи влажный воротничок. В любой другой день это было бы равносильно крупной неприятности. Но сегодня, когда предложение контракта с Уитни все еще звучало в его ушах, это была уже эпическая трагедия.

— На самом деле не такая уж плохая версия, поскольку кубинец ее подтверждает, а он богач, по словам его адвоката. Семья владеет сахарными плантациями и обладает большой властью в «Большом апельсине», как называют Флориду. Полицейские ходят перед ними на цырлах. Дилер не такая уж большая потеря. На него имеется пухлое досье в полиции. Так что полицейские хотят верить кубинцу, а воротилы туристического бизнеса хотят верить Лайзе Родригес. Она здесь является местной достопримечательностью. Все радиокомментаторы твердят, что она невиновна, а выборы на носу.

— А этот кубинский парень просто упал с лодки? Он что, перебрал?

— Да, отведал за ленчем. Полагаю, если ты избалованный богатый наследник двадцати одного года от роду, то уж, конечно, не пьешь холодный чай, имея дело с Лайзой Родригес.

— На каком расстоянии они были друг от друга, когда их выловили из воды?

— М-м, в этом-то и проблема. Две мили. Но Лайза утверждает, что, когда он упал с лодки, она попросту запаниковала. Она не знала, как управлять моторкой, испугалась, что может поранить его винтами, если будет пытаться подобрать его. Так что она отправилась за помощью к дому своих родителей. Потом приняла сцепление за регулятор скорости, или наоборот, и катер рванул вперед, как ракета, но она успела выпрыгнуть.

— Понятно. И если бы она хотела убить их, то, надо полагать, у нее должна была бы быть причина, а о таковой никому не известно, верно?

Росетти начал припоминать. Он вспомнил крепкое, как камень, тело Лайзы и как оно застыло, когда он в первый раз взобрался на нее. Позднее, расслабившись под влиянием наркотиков, Лайза рассказала ему историю о джакузи и дилере, который стал жить с ее матерью. Вот и причина, да еще какая. Но до сих пор, слава Богу, она оставалась тайной.

— В том-то и дело, — сказала адвокат. — Нет причины. Она виделась с родными редко, однако ничто не говорит о том, что между ними могла быть ссора. На парня из отдела убийств это обстоятельство произвело довольно сильное впечатление. Есть и еще одна сторона дела. Если это было предумышленное убийство, то следует предположить, что кубинский парень участвовал в заговоре, если же нет, то выходит, что она вышвырнула его из моторки, а потом расправилась со своими родителями. Весьма маловероятно, что он мог быть ее сообщником. По всей видимости, он ее не так уж хорошо знал. И если бы она спихнула его с лодки, то он был бы первым, кто заявил бы об этом. Я имею в виду, что лодка-то принадлежала ему, а она взорвала ее.

— Конечно, ни один парень не станет врать, чтобы спасти шкуру Лайзы. Это уж точно, — сказал Джонни и рассмеялся, потому что знал, что может сотворить с мужчиной Лайза Родригес — с любым мужчиной!

Видит Бог, если бы Джонни не был тогда уже закован в броню, Лайза и с ним сделала бы что угодно. После десяти минут общения с Лайзой Родригес этот богатенький кубинский щенок будет готов ползти пять миль по битому стеклу, чтобы только поцеловать накрашенный пальчик ее ноги. А уж про лжесвидетельство и говорить нечего. А этот парень по фамилии Арагон провел с ней немало времени в течение последних двадцати четырех часов. Единственная загадка заключается в том, почему он вообще не заявил, будто вел моторку сам.

— Я думаю, все обойдется. И так же настроен адвокат Арагонов. Он очень самоуверен. Повторяет все время: «Это мой город, сеньора, это вам не «Большое яблоко». Когда приедете сюда, вам нужно только подать заявление и предоставить разговаривать мне. Здешняя полиция, береговая охрана — они все мои большие друзья.

— И, кроме того, если ей не предъявят обвинение, это будет расценено прессой как победа, — сказал Джонни Росетти.

Он чувствовал себя теперь гораздо лучше. Ему нравились женщины-адвокаты. Какого черта, он вообще любит женщин! А эта баба-адвокат с каждой минутой нравилась ему все больше. Какое-то время Джонни молчал. Один момент беспокоил его, потому что он не мог найти ему объяснения. Когда Бланкхарт звонил ему сегодня утром, он, конечно же, знал, что Лайза подозревается в убийстве. Какого же дьявола он предложил ей эксклюзивную работу для Мэри Уитни? Подписывать контракт с моделью, у которой дурная репутация, равносильно самоубийству. Бланкхарт даже упомянул пункт об этике поведения, который будет включен в контракт. Однако теперь Джонни начинал догадываться о причинах, двигавших Бланкхартом. Он, конечно, подключил своих людей в Майами к этому делу. Если они уверены в том, что Лайзу освободят и с нее будет снято подозрение в противоправных действиях, то она немедленно окажется в центре внимания средств массовой информации. Она станет трагической героиней, которая не по своей вине убила родителей, которых любила. Нищая девушка уехала в свое время отсюда в поисках славы и денег и вернулась, желая продемонстрировать родителям, чего она достигла, — и вдруг такая катастрофа. Отличная реклама для начала принесет им колоссальные барыши. Все тогда будут слишком заняты подсчетом денег, чтобы хохотать над этой историей по пути в банк.

— Вот мы и на месте, — сообщила его спутница.

На месте были не только они, но и вся пресса Майами. Они протолкались сквозь толпу вверх по лестнице и представились полицейскому, который вел безуспешную борьбу, стараясь не допустить журналистов в здание.

— Поднимитесь на пятый этаж. Увидите дверь с табличкой «Отдел убийств». Детективы и все остальные ожидают вас.

Джонни и адвокат поднялись в старинном лифте. Оптимизм, который они испытывали в такси, улетучился. Джонни разглядывал свои начищенные туфли. Дама-адвокат смотрела на него. Лифт остановился. Дверь с табличкой «Отдел убийств» захлопнулась за ними, и полицейский сержант показал им, как пройти в большой офис. Ему следовало бы быть побольше — такое количество народа набилось туда.

В центре этой толпы сидела Лайза Родригес. Она тихо плакала, но Джонни напомнил себе, что знает ее достаточно хорошо. По его мнению, она способна на любое преступление, включая убийство матери и отца. Слезы соответствовали роли сиротки, которую она играла. Рядом с ней стоял капитан из отдела убийств, явно довольный тем, что оказался в центре внимания. Он хмурился, желая показать, насколько это серьезное дело, но улыбка то и дело прорывалась сквозь его напускную серьезность. По правую руку от капитана располагалась вся команда семьи Арагон. Парень выглядел очень красивым в своем итальянском костюме. Он самодовольно ухмылялся, но только не тогда, когда отец смотрел на него. В такие моменты он рассматривал пол, и лицо у него принимало такое выражение, какое бывает у ханжей в церкви. Его отец, суровый и величественный, был единственным, кто выглядел расстроенным, но даже он, похоже, получал удовольствие… от ощущения своей власти, наверное. Ради таких вот моментов стоило потратить жизнь на то, чтобы заработать сотни миллионов долларов. Деньги существуют как раз для такой вот мощной демонстрации того, что труды его не пропали даром. Квартет адвокатов семейства Арагон, все словно только что из парикмахерской, вертелись вокруг своего хозяина, и самый коротенький и самый суетливый приветствовал прибывший из Нью-Йорка дуэт.

— Ах, мистер Росетти, как хорошо с вашей стороны, что вы приехали сюда, вдобавок так быстро, и мы приветствуем также сеньору Файнштейн, которая представляет фирму господ Фогделя, Сильверберга и еще сотни других, упомянутых в вашем факсе… — Он хохотнул, чтобы показать, насколько свободно он чувствует себя в столь сложной ситуации, — весь тщательно прилизанный, в дорогом костюме, седоватые усики аккуратно подбриты, зубы слегка пожелтели от гаванской сигары, которую он не выпускал изо рта.

— Да-да, такой грустный день для всех нас и, конечно, особенно для сеньориты Родригес… такая ужасная трагедия… — нараспев произнес адвокат.

При этих словах Лайза всхлипнула и спрятала лицо в ладони. Она выглядела совершенно несчастной. В глубине души Лайза пребывала в смятении. Она и сама не знала, притворяется ли, проливая слезы. Свое дело она сделала. Она вскрыла гнойную рану своей ненависти, однако сейчас обнаружила, что облегчение смешалось с непривычной болью. Она думала о своей матери. Как-то так произошло, что чудовищное предательство, которое мать совершила по отношению к отцу Лайзы и к своей дочери, оказалось смыто убийством, совершенным Лайзой. Осталось только ощущение родной крови, более сильное, чем слезы. Лайза была зачата в чреве своей матери. Она была ее частью, и, хотя Лайза ненавидела мать, бывали в те далекие времена и счастливые моменты — на пляже, на Рождество, в Диснейленде. Существовали и другие вещи, о которых Лайза не могла забыть теперь, когда матери нет. Половину своей красоты Лайза унаследовала от матери. Отец, которого Лайза обожала, любил свою жену, хотел, чтобы она чувствовала себя счастливой, жила в радости и достатке… и жила долго. Как он себя чувствует сейчас там, на райских холмах, глядя вниз и видя, что сотворила его дочь?

При этих мыслях слезы полились у нее из глаз с новой силой. Если быть точным, она не чувствовала вины. И даже сожаления. Лайзу мучило какое-то незнакомое ей прежде ощущение — смутное осознание того, что добро и зло перемешались в ее порушенной, но тем не менее победоносной жизни и что, возможно, существует нечто гораздо важнее, чем победа, борьба и достижение поставленной цели.

Лайза сморгнула слезы и оглянулась вокруг — по-прежнему расчетливая, даже в эти минуты душевного смятения. Она не должна позволить этим прекрасным чувствам повредить ей. Ей угрожает смертельная опасность. Пока все идет так, как она задумала, но всякая отсрочка со снятием с нее обвинения — передача дела в Большое жюри, решение полиции продолжить расследование — принесет огромный вред ее карьере. Ей нужно полное оправдание, все иное будет катастрофой. Поэтому Лайза использовала слезы и грусть, которые были не совсем поддельными, с максимальной выгодой для себя. Похоже, это самое разумное, что она могла сделать.

Говорил полицейский:

— Полагаю, я могу объявить, что мой отдел закончил расследование по этому делу; в том числе мы изучили возможность того, что это не был несчастный случай.

Он сделал паузу.

Рыдания Лайзы стали еще громче. Хосе смотрел на нее так, словно перед ним был лик Девы Марии. Даже папаша Арагон, который все-таки имел те же гены, что и его сын, явно был тронут ее горем.

— Однако мы не обнаружили никакого мотива. Кроме того, у нас есть показания единственного свидетеля, мистера Хосе де Арагона, человека, чья семья является столпом добропорядочности в нашем округе. Мы учитываем также личные качества самой мисс Родригес, которой Майами всегда гордится…

Он снова замолчал, оглядывая комнату, чтобы убедиться в том, какое впечатление производят его слова. Все согласно кивали. Выражение лица сахарного барона также говорило о том, что он не забудет оказанной ему маленькой услуги. Адвокат семейства Арагон сиял. Лайза выглядела подавленной масштабом своей личной трагедии.

— Так что позвольте мне сообщить вам, что, по согласованию с отделом медицинской экспертизы и прокурором округа, решено квалифицировать происшествие как несчастный случай, в котором никто не виноват, и мне остается только добавить, что я глубоко сожалею о том, что этот ужасный случай произошел.

Джонни Росетти подумал, что самое время бы откупорить шампанское. Все были счастливы и разве что не поздравляли друг друга. Одна только Лайза казалась отключенной от этих проявлений радости. Джонни восхищался ее искусным притворством — а в том, что это игра, он не сомневался. Он никогда не видел ее такой прекрасной. Перед его мысленным взором предстал контракт с Мэри Уитни, а внутренний голос явственно произнес: «Пять миллионов долларов».

Лайза встала, глубоко вздохнула, по ее телу пробежала дрожь. Сквозь слезы проглянула улыбка, как теплое солнышко сквозь тучи. Она обернулась к капитану из отдела убийств. Лайза знала, чего от нее ожидают. Теперь пришло ее время сыграть свою роль в не выраженной словами и нигде не записанной сделке, которая была только что заключена.

— Позвольте мне просто поблагодарить вас от всего сердца, поблагодарить замечательную полицию Майами и особенно капитана Эрнандеса, который так напряженно и вдумчиво работал, расследуя это дело, и тем не менее всегда был настоящим рыцарем, добрым и внимательным в эти ужасные для меня часы. Я вернулась в Майами потому, что всегда любила это место, а люблю я его потому, что здесь живут такие замечательные люди, как вы, капитан…

Капитан Эрнандес сиял. Позднее его показали по двум местным телевизионным программам новостей. Газета «Геральд» собиралась дать о нем очерк, репортеры кружили вокруг него, как голодные акулы, был уже телефонный звонок от программы «Ночные новости Эн-би-си». Капитан Эрнандес действительно вел себя с Лайзой Родригес как рыцарь, добрый и внимательный, потому что с самого начала этого расследования видел в нем возможность продвижения по службе. Хуан Эрнандес, человек, умеющий держаться, оказавшись в центре внимания, мужчина, знающий, как вести себя с дамой, которую обожает вся испаноязычная Америка. Избиратели не забудут этот случай. Конечно, в настоящем правовом государстве расследования не заканчиваются так быстро. Но дилер всего лишь дилер, а жена дилера всегда считалась его сообщницей. В служебном журнале Эрнандеса в графе «Несчастный случай» — а, вполне вероятно, это действительно был несчастный случай — он хотел бы видеть такие дела почаще.

— И еще я хотела бы сказать, — продолжала Лайза, — как я сожалею, что этот милый юноша по воле случая оказался замешан во все это, и… Хосе, спасибо.

Лайза улыбнулась ему. Хосе ответил ей взглядом рабского восхищения. Лайза почувствовала себя лучше. Раскаяние, если оно имело место, растаяло. К черту их всех! Это ее бенефис! Конечно, остальные участники спектакля подыгрывали ей, как всегда, но все прошло отлично. Это единственный способ увериться, что ты победитель, а победа оправдывает борьбу, тяжелый труд, боль. Толстяк полицейский заработает на ее славе повышение по службе. Балованный богатый мальчишка получил возможность рассказывать своим внукам, как он однажды имел в любовницах супермодель, и все это ценой паршивой моторки. И даже его отец, бросающий на нее исподтишка похотливые взгляды, попытается получить свое. Лайза готова держать пари на месячный доход, что не пройдет и недели, как этот слизняк-мультимиллионер позвонит ей и будет предлагать прогулку на яхте, на самолете, продолжительный уик-энд на курорте. Но Лайза еще не отыграла свой спектакль до конца. Она должна отомстить еще кое-кому.

Потому что здесь, в этой комнате, находился ее старый дорогой друг Джонни. Джонни никогда не насиловал ее в джакузи, но он приучил ее к кокаину, когда ей было четырнадцать, а когда она вошла во вкус, то стал подсовывать ей героин. Он держал ее за руку и показывал, как колоться, а когда она была на пределе, фотографировал ее в таких позах, что их нельзя было бы включить даже в пособие по сексуальным извращениям, которое она однажды прочитала. Она выкарабкалась из этой выгребной ямы вопреки его гипнотическому влиянию и, укладывая кирпич за кирпичом, выстроила свою карьеру, пока не оказалась недосягаемой ни для кого, в безопасности своей крепости из денег и славы.

Всю свою жизнь она извлекала уроки. Люди всегда пакостят тебе, даже те, кого любишь. И если ты позволишь, мир будет творить с тобой невообразимые гадости. Единственное спасение — стать сильной. Тогда тебя не только оставят в покое, но и будут кланяться и лизать твои ноги, а ты будешь ходить между ними, как богиня, и пить из чаши мести. Ее отчим заплатил за то, что изнасиловал ее. Ее мать отправилась в ад за то, что вышла за него замуж. Хосе стал сообщником убийцы и потерял свою лодку за то, что назвал ее крестьянкой. Теперь пришел черед Джонни. О да, так оно и есть, теперь его черед!

Лайза подошла к нему.

— Спасибо, что приехал, — сказала она.

Непохоже, чтобы она на самом деле была так уж благодарна, подумал Джонни. Росетти снова почувствовал, как какие-то насекомые ползут по его спине. Он с подозрением посмотрел на Лайзу.

— Я рад, что все кончилось благополучно. Видит Бог, девочка, ты заставила нас поволноваться. Ужасное событие, ужасное… — добавил он.

— Да, — отозвалась она. — Кое-кому крупно не повезло, верно?

Лайза знала, что он знает. Она знала также, что он знает, что она знает, что он знает.

И она знала, что он ничего не сможет доказать.

— Послушай, Лайза, мне нужно поговорить с тобой с глазу на глаз. Ты не поверишь, когда услышишь, что случилось.

— Хорошие новости?

— Самые лучшие.

— Нет, — сказала она, — лучшие уже позади.

Улыбка приоткрыла ее безукоризненные зубы. Росетти эти зубы показались могильными памятниками ее родителям.

Капитан полиции направлялся к ним. За ним следовал адвокат Арагонов. Росетти не мог далее терпеть.

— Мне позвонил Дон Бланкхарт и предложил тебе контракт на два года с «Уитни энтерпрайзис». Точно не знаю, но он может принести пять миллионов или даже больше. — Джонни отступил на шаг, чтобы посмотреть, как она воспримет такую бомбу.

Лайза склонила голову набок и улыбнулась.

— Пять миллионов долларов, — сказала она наконец, потом повернулась и сделала пируэт на каблуках, прищелкивая пальцами. — Ха! Пять миллионов долларов!

— Разве это не замечательно?

— Это замечательно, замечательно… для меня.

— Для нас, — поправил ее Росетти. Семьдесят пять процентов лучше, чем пятнадцать, но и пятнадцать процентов — это не какая-нибудь мелочь, особенно если учитывать, что работать-то будет Лайза.

— Нет-нет, Джонни, это замечательно для меня, но совсем не замечательно для тебя.

— О чем ты говоришь?

— Я ждала подходящего момента, чтобы сообщить тебе, Джонни, и, знаешь, я думаю, что сейчас именно такой момент.

— Что сообщить? Что за бред?

— Сообщить, что ты больше не мой агент. Я ухожу. Теперь я для тебя в прошлом. Я больше не работаю на «Элли».

Джонни раскрыл рот, но слова застряли у него в глотке.

— Ты нашла другого агента? — наконец выдавил он из себя, захлебываясь слюной.

— Да, — ответила Лайза Родригес. — Я буду работать с Кристой Кенвуд.

12

Ки-Уэст

— Ты работаешь, папа?

Дочь стояла на пороге и с шаловливой улыбкой толкала дверь взад-вперед. На девочке была соломенная шляпка с черной лентой, розовая кофточка с надписью «Рождена, чтобы быть красоткой», черные поношенные шорты и грязноватые теннисные туфли. В свои пять лет она уже наряжалась так, чтобы поразить отца.

Питер Стайн откинулся на спинку кресла и улыбнулся.

— А, Камилла! — сказал он. — Нет, на самом деле я не работаю.

Разве, когда просто сидишь перед пишущей машинкой, ты работаешь? Разве ты пишешь, когда просто обдумываешь, что написать? Кто знает? Когда день идет к концу, кому какое дело? Никто не просит писателя писать, и у плотников, наверное, тоже свои проблемы, хотя сейчас Питер Стайн не мог вообразить, что это за проблемы.

— Замечательно, — сказала дочь, — тогда я вхожу.

Она подбежала к нему, Питер развернулся в кресле и обнял ее, когда Камилла прильнула к нему, положив голову ему на колено. Какое-то время они не двигались, целиком поглощенные любовью друг к другу, но он знал, что это ненадолго: Камилла никогда не оставалась спокойной, всегда о чем-то спрашивала, чего-то хотела… Этим она была немного похожа на него, но в ребенке все это выглядело так привлекательно!

— Ты пишешь книгу, — сказала она.

Для Питера это утверждение прозвучало как обвинение.

— Да, пишу, и это очень трудно.

— Я мешаю тебе работать?

— Нет, дорогая. Я сам себе мешаю.

Она хихикнула.

— Нельзя мешать самому себе. Это обман.

— Да, это обман. Ты права. Я обманываю самого себя.

— Ты мой глупый папочка, — сказала она, но при этом ткнулась в него носом, показывая, что вовсе не считает его глупым, что в действительности он — самый замечательный папочка на свете.

— Луиза разрешила тебе пойти ко мне? — коварно спросил Питер.

Большая толстая няня всегда пыталась выкроить себе время на дневные «мыльные оперы». Она знала, что если Камилле удастся просочиться в его рабочий кабинет, запретную для нее территорию, то девочка благодаря своему обаянию сумеет пробыть у отца все время, пока идет «Санта-Барбара» и значительная часть «Дней нашей жизни».

— Нет, она смотрит телевизор, а мне скучно, вот я и пришла сюда. Папа, можно мне поиграть с твоей пишущей машинкой?

Могу я попиликать на твоем «Страдивари»? Могу я поплясать на твоем «Стейнвее»?

— Да, дорогая, только будь осторожна. Твой папа очень любит свою пишущую машинку.

— Так же, как меня? — В голосе обвинительные нотки.

— Нет, дорогая. Папа любит тебя больше всего на свете.

Это была правда, но не совсем вся. Потому что в голове у него была книга, которая никак не получалась, книга, которая зрела в нем уже два несчастных года. Он любил эту книгу и ненавидел за ту боль, которую она ему причиняет и будет причинять, пока какая-то будущая книга не сотрет ее из памяти.

Камилла села к нему на колено и принялась стучать по клавишам: ттобпряткисюжзщтанцылаут.

— Смотри. Это я тебе написала.

Она вынула лист бумаги из машинки и с горделивой улыбкой вручила отцу.

Тот внимательно посмотрел на буквы.

— Что там написано, папа? Прочитай.

— Ты очень хорошо написала, дорогая. Я могу различить два слова, почти три. Это на два с хвостиком слова больше, чем я сочинил за весь день, и мне кажется, что это хорошие слова. «Прятки» и «танцы». Главное, о чем сейчас пишут в книгах, — как получше спрятаться от мира и поразвлечься.

— Что?

Камилла склонила головку набок, шляпка съехала и чуть не упала. Он просто не мог не поцеловать девочку. О Боже, как она прелестна!

Она стерла след поцелуя тыльной стороной ладони, но выглядела довольной.

— А ты тоже играешь в прятки и развлекаешься, папа?

— Да. Я годами прячусь здесь, а потом отправляюсь в такие места, как Майами, и тогда все устраивают вокруг меня большой шум, я езжу в длинных лимузинах, пью шампанское, и все говорят мне, какой я умный.

— Ты почитаешь мне свою книжку, когда я буду ложиться спать? Там есть про разных зверушек?

Дочь взялась за ворот его распахнутой рубашки и заглянула ему в глаза, и сердце его растаяло.

— Дорогая, я был бы рад почитать тебе, но думаю, что тебе это покажется скучным.

— Как Луизин телевизор?

— Нет, не так, как Луизин телевизор, по-другому. Эта книга скучна для маленьких девочек, но не для взрослых.

Боже, как опасно разговаривать с детьми! Дети многое проясняют. Может быть, его книга будет скучна для взрослых и интересна детям. Это зависит от взрослого. Зависит от ребенка. Черт побери, а есть ли какая-то разница между теми и другими, не считая жизненного опыта — названия, которое люди дают своим ошибкам.

— Как она называется?

— Она называется «Мечта, которая мне снилась».

— Почему?

— Потому что я однажды прочитал фразу в романе одного писателя, которого звали Виктор Гюго. Там было сказано: «Жизнь убила мечту, которая мне снилась». Вот об этом моя книга. Это трудно объяснить, но мечты вдохновляют нас, и нужно притворяться, будто они реальны, иначе жизнь потеряет всякий смысл. Но на самом деле мечты оказываются нереальными, реальность убивает их, и, когда они умирают, нам очень грустно.

— И мы плачем?

— Да, если можем, то плачем.

— Потому что наши мечты умерли?

— Да, и потому что действительность разрушает нашу душу.

— О-ох! Я не хочу, чтобы меня разрушили. Особенно перед ужином.

Стайн рассмеялся. Дочка вытащила его из меланхолии, которая окутывала его подобно темному облаку.

— Что у нас на ужин?

— Рыбные палочки, приготовленные в микроволновой печке.

Питер поморщился, взвешивая все в уме. Он сидел за письменным столом уже три часа и не выдавил из себя ни одного слова, не говоря уже о фразе. Надо сделать перерыв. Мысленно он уже подыскивал себе оправдание, но ведь никогда не знаешь, когда слова вдруг начнут изливаться, как дождь. Когда он сидит за пишущей машинкой, то постоянно готов к словесному ливню, если тот прольется. Если же он где-нибудь в другом месте, то драгоценный момент может быть упущен.

Решение, как всегда, пришло само собой.

— Вот что, Камилла, твой папа приготовит тебе ужин, ладно? Мы устроим один из наших любимых ужинов на двоих. При свечах.

Дочь запрыгала от радости.

— Тогда я пойду надену платье.

— Сначала давай приготовим ужин. Надо глянуть, что у нас есть.

Они вместе спустились по дубовой лестнице старого дома.

— Ты готовишь лучше, чем мама, — сказала девочка, беря отца за руку.

— Я просто больше стараюсь, когда готовлю. А мама старается, когда делает другие вещи. И они у нее лучше получаются.

— Что получается лучше?

Питер Стайн подавил желание начать перечисление.

Наряжаться.

Тратить деньги.

Быть неверной.

Быть источником многих радостей.

Быть такой живой.

Быть счастливой.

— Мама добрее и внимательнее, чем я, она для тебя лучшая мама, чем я папа.

— Мне кажется, что вы оба хорошо ко мне относитесь, — высказалась Камилла с той потребностью восстановить справедливость, которая свойственна только маленьким детям. — Я хотела бы, чтобы вы жили вместе. Мама говорит, что вы больше не живете вместе потому, что ты холодный человек. — Она сжала его руку. — Но я чувствую, что ты теплый. Я думаю, мама не права.

— Я полагаю, мама говорила не о температуре моего тела. Она имела в виду мой характер.

— Но у тебя неплохой характер.

Питер рассмеялся.

— Кое-кто с тобой не согласится.

Кухня выглядела пустой и подготовленной к началу работы, как листы чистой бумаги, лежащие рядом с пишущей машинкой Стайна. Приготовление пищи, как и сочинение книг, дело серьезное. Его надо делать как следует. Питер открыл холодильник, вытащил креветки, которые купил нынче на рынке в семь часов утра. Из морозилки достал пакет с надписью «Рыба-меч», на котором стояла вчерашняя дата. Это он купил поздно вечером, возвращаясь домой. Потом вымыл руки, вытер их тщательно, как священник перед мессой, и стал выкладывать все, что ему нужно, на отскобленный до блеска деревянный стол. Камилла следила за отцом, завороженная этим ритуалом. Она по опыту знала, что помогать папе готовить — значит только наблюдать за ним. — Можно я накрою стол? — Вот этот процесс никогда не интересовал отца, зато мама обожала это дело. Камилла принесла ножи и вилки. — Это нетрудно, когда я у тебя, потому что у тебя нет никаких друзей, — сказала она, с важным видом проходя в столовую.

Питер улыбнулся. Да, он одинок. И это не потому, что он выбрал эту участь. Просто так сложилось. Действительно, у него было мало друзей, потому что друзья требовали отдачи, они были ненадежны и большей частью глупы, а глупость он переносил с трудом. Друзья отнимали время и хотели от тебя многого, но почти ничего, по его мнению, не могли дать взамен. А самое главное, они были частью реальности, которая враг фантазии, и поэтому оказывались врагами творчества. Друзья радовались, стараясь удушить мечты, которые вам снятся.

Питер действовал быстро, как хирург, спасающий жизнь пациенту. Оливковое масло, уксус, дижонская горчица, перец, каменная соль, аккуратно порезанный лук для винегрета. Листья салата, редиска, тонкие ломтики помидоров, придающие совершенную красоту блюду с креветками. Куски меч-рыбы, слегка подмасленные и подсоленные, лежали рядышком в печке-гриль. Салат выглядел необыкновенно зеленым. Французский хлеб, купленный только сегодня утром на рынке, подогретый в печке. Картофелины, тверденькие, но не влажные, натертые маслом и мятой с огорода. В холодильнике стояла баночка майонеза его собственного приготовления, в морозилке бутылка «Монтраше». Под конец он сделал для Камиллы ее любимый напиток «Ширли Темпл».

В кухню заглянула Луиза, глаза ее покраснели от «мыльных» терзаний и страстей, которые она переживала вместе с героями сериалов.

— Вы готовите ужин для Камиллы?

— Нет, я готовлю завтрак для Папы Римского.

— Я же не знала, что вы делаете.

Разве не ясно, чем именно он занимается? Но, учитывая умственный уровень Луизы, ни в чем никогда нельзя было быть уверенным.

— Папа, — хихикнула Камилла, — ты же действительно готовишь ужин!

— Я пытался пошутить с Луизой, но, видимо, она все еще не вернулась из «Санты-Барбары», — язвительно заметил Питер. Он с трудом переносил эту гору плоти, которая присматривала за Камиллой, но грубить няне не рекомендовалось, не то она могла увести ребенка на прогулку.

— Послушайте, Луиза, поскольку самую тяжелую работу я уже сделал, то, может, вы пойдете и соберете все к завтрашнему дню? Я сам уложу Камиллу в постель после ужина.

— Папа, я не хочу завтра уезжать. Можно мне остаться с тобой в Ки-Уэсте? — Она подбежала к нему и обвилась вокруг его ноги.

Питер почувствовал, как у него защемило сердце. Дочка была единственным существом на свете, которое трогало или когда-нибудь затронет его сердце. До нее он никого не любил. Все очень просто. Женился он с энтузиазмом социолога, который проверял на практике теоретические выкладки, а когда пришло время разводиться, то они расстались так же дружески, как расстаются студенты, жившие в одной комнате общежития, когда после окончания учебы они разъезжаются в разные стороны. Питер Стайн не держал зла на свою жену за то, что она изменяла ему. Поскольку все силы его души были устремлены на работу, а жизнь дана нам только раз, то эта ситуация казалась ему естественной. Боль ему причинило только то, что жена бросила его ради психиатра. Ему это показалось оскорбительным, особенно потому, что человек этот занимался психоанализом, иначе говоря, наживался на несчастных, которые обращались к нему в напрасной надежде обрести более глубокое понимание своих несчастий. Слава Богу, Камилла пока слишком мала, чтобы посвящать ее в тайны зависти к фаллосу и «комплекса Электры». Но если когда-нибудь Питер услышит от дочери подобную тарабарщину, ему придется серьезно поговорить с этим торговцем словами из Пасадены, с которым теперь живет его жена.

— Пойдем, дорогая, не забывай о нашем ужине. Ты теперь уже такая большая девочка. Давай зажигать свечи.

Во время ужина Камилла изо всех сил пыталась сидеть смирно, но это ей слабо удавалось. Она мало ела, однако попробовала все блюда и старалась быть серьезной, как отец. То и дело она залезала к нему на колени, чтобы он кормил ее, и шептала ему на ухо, что любит его, и удивлялась, почему от этих ее слов у него затуманивались глаза.

— Ты в порядке, папа? — неожиданно спросила она.

Питер рассмеялся, хотя в глазах у него стояли слезы. Как может такое юное существо задавать такие вопросы?!

— Конечно, в порядке. Я просто счастлив, вот и все.

— Что ты будешь делать, когда я уеду?

— Поеду в Палм-Бич повидать одну свою приятельницу. У меня все-таки есть несколько друзей.

— Кто это?

Камилла с подозрением глянула на отца. Она хотела, чтобы он принадлежал только ей.

— Очень давняя моя приятельница, зовут ее Мэри Уитни. Она устраивает вечеринку, и я собираюсь отправиться туда на моей яхте.

— Ты ее любишь?

— Нет, конечно, нет. Она просто моя приятельница, какие есть и у тебя в школе. Она очень забавная и умеет меня рассмешить.

— Наверное, на этой вечеринке будут красивые леди в красивых платьях.

— Наверное, пришло время мне рассказать тебе на сон грядущий сказку о прекрасной маленькой девочке, которая нашла волшебную палочку и могла с ее помощью оживлять хорошенькие игрушки.

Это сработало. Папа был крепким орешком. Он знал, как переключить внимание дочери. Постель и прекрасная длинная сказка — это звучало восхитительно. Отец отвел Камиллу наверх, подоткнул ей одеяло и, поглаживая спинку дочери, принялся вслух сочинять сказку. В отличие от романа это получалось у него легко, потому что никто не судил — ни он сам, ни весь мир. Наверное, и писать нужно вот так, ради забавы; не ради славы и денег, а только для того, чтобы люди засыпали счастливыми и им снились хорошие сны.

Дочь заснула. Не стала дожидаться конца сказки с хитро придуманной развязкой. Бесстрашные герои и прекрасная героиня остались парить в воздухе, Камилла покинула их, погрузившись в сон. Ее маленькая грудь тихо вздымалась и опадала, и сладкое дыхание вырывалось из ее чуть раскрытых губ.

Питер Стайн нагнулся и поцеловал дочку в лоб.

— Я люблю тебя, Камилла, — прошептал он. — Если бы не ты, я так и не узнал бы, что такое любовь.

13

Криста торопливо шла по холлу отеля «Интерконтиненталь», все время стараясь не забывать, что это Майами, а не какой-то город в тропиках. Вокруг лениво слонялась и бездельничала настоящая Южная Америка. Мужчины с отливающим блеском волосами нежно склонялись над наманикюренными пальцами похожих на танцовщиц фламенко дам, одетых в туалеты от Нины Риччи. Шаловливые дети благовоспитанно резвились у материнских ног. Отовсюду слышалась испанская речь, музыка звучала тоже испанская, и озадаченные официантки-американки разносили шерри, которое обычно вливают в суп. Однако Кристу мало интересовало это смешение культур. Она думала только об одном — о решающем свидании, которое должно сейчас состояться. Она думала только о Лайзе Родригес.

Только по неудачному стечению обстоятельств Криста отсутствовала в Майами, когда произошла драма, которая приковала к себе внимание всей Америки на рекордные тридцать шесть часов. Она намеревалась пробыть в Майами до дня после вечеринки у Мэри Уитни, но Норин Роуз, давняя подруга, уговорила ее отправиться вместе поплавать на риф Мемори-Рок в Абакосе. Криста не устояла перед соблазном, и в результате, когда история с Лайзой гремела по всем радиоволнам, Криста оказалась отрезанной от всего мира на Багамах.

Беда заключалась в том, что Криста, будущий агент, обязанная по идее держать руку на пульсе событий, последней узнала, что Лайза Родригес с помощью скоростной моторки сделала себя сиротой. Как только Криста вернулась в Майами и услышала всю историю, она потратила два нервных часа, пытаясь найти Лайзу. Когда же в конце концов она до нее добралась, супермодель разговаривала с ней весьма сдержанно.

По телефону голос Лайзы звучал отнюдь не как у девушки, которая случайно сожгла свою семью и провела ночь в камере, подозреваемая в убийстве. Напротив, она казалась, как всегда, самоуверенной. Похоже было, что ее главным образом волнует, как может эта история отразиться на ее карьере, причем волнует настолько, что у Кристы невольно возникло впечатление, будто все происшедшее имеет странный привкус рекламной кампании. Разговаривая, они пришли к выводу, что все это не будет иметь серьезных последствий, если не считать нервного потрясения, от которого страдает Лайза, и тогда Криста осторожно произвела разведку с целью узнать, приняла ли Лайза окончательное решение о переходе в ее агентство.

— Я хочу переговорить с тобой на эту тему, — ответила Лайза. — Ты можешь приехать сегодня днем в Майами?

— Конечно. Я могу встретиться с тобой часа через два.

— Прекрасно. Да, кстати, Джонни тебе что-нибудь сообщил?

— Нет. А почему он должен был мне что-то сообщать?

— Я просто интересуюсь, не звонил ли он тебе.

В воздухе повис вопрос «насчет чего?».

У Кристы все сжалось внутри. Неужели Лайза изменила свое решение? Наверное, она решила остаться с Росетти и рассказала Джонни о попытке Кристы переманить ее, отчего тот пришел в ярость. Был, правда, и более оптимистический вариант. Лайза решила оставить агентство «Элли» и уже известила об этом Росетти. В любом варианте Росетти теперь будет ракетой, нацеленной в голову Кристы.

— Ты в последнее время разговаривала с Джонни? — решила выяснить наконец она.

— Да, он явился со своей адвокатшей в полицейский участок, когда все уже кончилось. Надулся, как индюк, рассыпался в поздравлениях и пытался сделать вид, будто это он вытащил меня.

— Мне очень жаль, что меня там не оказалось, Лайза. Я была на Багамах, и эта новость не дошла туда.

Криста была твердо уверена, что очки она на этом потеряла. Хороший агент должен быть в курсе событий всегда, не говоря уже о моменте, когда будущий главный клиент выстреливает скоростным катером в своих родителей.

— Послушай, Криста, я ни в ком не нуждалась. Я всегда могу постоять за себя. Мне никто не был нужен, и меньше всех Джонни. Кроме того, ты ведь еще не мой агент.

Наступило молчание. Нечеловеческим усилием воли Криста заставила себя ничего не сказать по этому поводу.

— Хорошо, Лайза, еду. Через пару часов я буду у тебя.

Кристе потребовалось девяносто минут, чтобы добраться до «Интерконтиненталя». Потом была довольно длинная пауза между тем, когда Криста постучала в дверь фешенебельного номера на крыше отеля, и моментом, когда дверь открылась. Лайза выглядела чем-то озабоченной, скорее отрешенной, нежели огорченной. На ней была рубашка с надписью: «Я не занимаюсь этим по утрам» — и ничего больше.

Криста крепко обняла Лайзу и отступила на шаг, чтобы рассмотреть ее как следует.

— Мне так жаль… — начала она.

В самолете Криста заготовила длинную речь, но почему-то предчувствовала, что это лишнее. Так оно и оказалось.

— Все позади, — сказала Лайза, взмахом руки отметая дальнейшие соболезнования.

Ее поджарившиеся родственники еще лежали в морге, ожидая, когда их уложат в гробы, но, похоже, для Лайзы они уже стали древней историей. Криста, сама хорошо знакомая с жестокостью в семье, сочла это крайним проявлением бесчувственности.

— Я собираюсь выпить бренди, — добавила Лайза. — Налить тебе чего-нибудь?

— А вина нет?

— Кажется, есть в маленьком баре. Посмотри сама.

Криста направилась к холодильнику. Комната выглядела разгромленной. Сама Лайза, однако, выглядела великолепно.

— Ты храбрая женщина, — заметила Криста.

— Судьба любит храбрых, — отозвалась Лайза с загадочной улыбкой.

Ответить на это было нечего. Криста откупорила маленькую бутылку вина.

Лайза подняла стакан с коньяком и опрокинула в себя его содержимое, как это делают ковбои в фильмах о Диком Западе. Причмокнула роскошными губами, выдохнула.

— Вот так-то лучше. — И утонула в кресле.

Ее следующая фраза оказалась совершенно неожиданной.

— Ты знаешь Мэри Уитни? — вдруг спросила она.

— Конечно, знаю. Она живет в Палм-Бич. Сегодня вечером я еду к ней на вечеринку.

— Ты едешь? — На Лайзу этот ответ явно произвел впечатление, что для нее было необычно.

— А в чем дело?

— Я буду работать на нее.

— Ну да?

События развивались со стремительной скоростью.

— Мэри Уитни собирается запустить в производство совершенно новую линию парфюмерии. Будет большая рекламная кампания, и они хотят иметь меня с контрактом на эксклюзивное использование. На два года. Большие, очень большие деньги.

— Это замечательно, Лайза.

«Но замечательно, только если ты будешь в моем агентстве».

Криста стояла на краю пропасти. Она решила, что через эту пропасть надо перешагнуть.

— Полагаю, это предложение поступило через Джонни.

— Да, через него, но я велела ему катиться куда подальше. Он чуть не взорвался. Тогда я сказала ему, что буду работать с тобой, и с ним произошло вообще нечто неописуемое.

— Ты сказала ему, что будешь работать со мной?! Ты действительно будешь работать со мной? На самом деле? Это точно?

Криста испытала истинный восторг. Лайза стояла на одном уровне со Стивом Питтсом. Две звезды — это уже звездное агентство, и Криста — его владелица. Одним махом она добилась своего, выиграла все, что хотела выиграть, доказала все!

— Я сказала, что работаю с тобой. Как только я подпишу с тобой контракт, ты можешь вести переговоры с «Уитни энтерпрайзис» и с Доном Бланкхартом. От Джонни следует ждать всяческих неприятностей. Ты ведь знаешь это?

— Если ты будешь со мной, я сумею справиться с Джонни. Забудь его. Он уже история.

— О нет, я никогда его не забуду, — ответила Лайза, и ее полные губы вдруг сжались в узкую линию. — Вид его физиономии, когда он потерял свою долю от меня, — это было второе из наивысших удовольствий в моей жизни.

Кристе не хотелось знать про первое.

— Какие деньги мы можем запросить, Криста? — сменила тему разговора Лайза.

— Надо выяснить, насколько они нуждаются в нас. Это ключ. Исходя из принципа «заработки и премиальные», думаю, им придется выложить пять миллионов, а может, и больше. Но если они уже начали рекламировать тебя, то потолок даже трудно установить. Может быть, я сумею выяснить это у Мэри.

— Сегодня на вечеринке?

— Может быть.

Неожиданно в голову Кристе пришла идея.

— Слушай, а почему бы тебе не поехать со мной на эту вечеринку? Понимаешь, ты будешь смотреться как вернувшаяся с того света и будешь возбуждать всех. Хотя, нет… Конечно, ты не можешь… Я хочу сказать, после всего, что случилось…

— Чепуха, мне очень идет черное, — заявила Лайза. — У меня есть туалет от фирмы «Алайя», в котором я выгляжу совершенно непристойно.

— Ты уверена, что хочешь поехать на вечеринку?

— Ты можешь устроить мне приглашение?

— Нет проблем. — Криста помолчала. Второго такого момента не будет. — Послушай, Лайза, поедем со мной в Палм-Бич и останься там на ночь. Контракт лежит у меня в отеле. Ты можешь подписать его, и он станет узаконенным, а мы поедем на вечеринку, и я смогу прямо там начинать обговаривать сделку с Мэри Уитни.

— Вот и прекрасно! Звучит замечательно. И вообще, мне ужасно хочется на вечеринку. Только тебе придется быть рядом и говорить мне, с кем нужно трахнуться.

Криста рассмеялась.

— На вечеринках в Палм-Бич в меню есть все, кроме секса. Если увидишь кого-нибудь, кто кажется тебе подходящим, значит, ты попала на маскарад.

Вдруг настроение у нее упало. Интересно, какой зануда окажется ее соседом по столу за ужином?

14

— Можешь мне еще раз показать эту западную хватку, Роб? Я, похоже, забыла, как это делается.

Мэри Уитни лукаво улыбалась, стоя на залитой солнцем площадке, пока он шел к ней. Он не первый теннисный тренер, который заставляет ее пульс учащаться, и не последний. Но в Робе Сэнде было нечто большее, чем его мастерство, умение правильно поставить удар и синие глаза. Он убийственно привлекателен — именно тот тип мужчины, который может стать одним из редчайших приобретений в ее коллекции.

Стоя позади нее, Роб взял ее правую руку, а Мэри намеренно прижалась к нему, ощущая его мускулистое тело, пока он показывал ей, как держать ракетку. Он взмок от пота, и ей это нравилось. Это была одна из причин, почему она предпочитала играть в теннис в такое время дня, когда на улице можно встретить только бешеных собак и англичан.

— Вот так, — сказал он. — Но я не уверен, подходит ли этот способ для вас, миссис Уитни.

— Мне нравится именно так, Роб, — отозвалась она.

Он отпустил ее — словно выронил горячую картофелину. Лицо его вспыхнуло, но не от жары. В двадцать лет гормоны у Роба Сэнда явно срабатывали безотказно, пусть даже она была в том возрасте, что могла бы быть его матерью, а возможно, именно поэтому. Сорок лет — опасный возраст. Но и двадцать тоже опасный возраст. Вот тридцать лет — это безопасно и скучно.

— Вы хотите сделать несколько подач, прежде чем мы начнем?

— Да, конечно, — ответила Мэри.

Она зазывно смотрела на него. Невероятно красив. Такого парня среди выпускников «Атлантик-колледж» в Палм-Бич еще не было. Настоящий бриллиант. Мэри пошла к задней линии корта, демонстрируя свое гибкое тело, словно на показе костюма для тенниса, придуманного ею для себя. Конечно, призы она не завоевывает, но груди у нее большие и торчат по-прежнему, а мальчишкам, едва достигшим половой зрелости, это очень нравится.

Роб стоял на задней линии по другую сторону корта, отделенный от ее похоти сеткой. Пока отделенный.

Мэри подкинула мяч и, закинув ракетку за голову, как это делают профессионалы, ударила. Закрученный мяч чуть было не коснулся сетки. Роб принял мяч и сильным ударом вернул его на ее половину. Гм, он неплохо играет. По крайней мере на уровне юношеского Уимблдона. Загорелый, весь золотистый, прямо слюнки текут. Научится ли он любить ее, как любит Господа Бога? В этом есть дурная сторона, а может, именно она-то и хорошая? В борьбе за привязанность этого юноши Мэри имела вполне достойного ее соперника. Самого всемогущего Бога.

— Когда ты бьешь по мячу, ты делаешь это во имя Иисуса? — крикнула она ему поверх сетки.

И улыбнулась про себя. Удар!

— Я верю в то, что все делается во имя Иисуса.

Удар! Ужасно он серьезен! Искренне верит в Бога. В эти дни в Палм-Бич это стало опасным явлением. Юные щеголи собираются в Первой баптистской церкви, а студенты первых курсов увлекаются наркотиками, как это делали их родители в шестидесятых годах. В споре поколений это была месть детей старшим.

Мэри загнала мяч далеко за пределы корта и согнулась, притворяясь усталой. Мозг ее напряженно работал. Этого парня нельзя купить. Придется ей пробираться через трясину моральных запретов, прежде чем он снимет свою оборону и сдастся ей, как и все другие.

Удар!

— Хватит, Роб, пожалей меня. У меня уже голова кружится.

Роб перепрыгнул через сетку — мелькнули длинные загорелые ноги, хорошо скоординированные мускулы. На нем не было ни малейшего жирка, чувствовалось, что он питается здоровой пищей с низким содержанием холестерина; очень чистый и здоровый мужчина, который может доставить тебе огромное удовольствие. Мэри облизала сухие губы, когда он, обеспокоенный, склонился над ней.

— Я говорил вам, что сейчас слишком жарко играть. Нам следовало подождать и выйти на корт попозже. Вам нужно выпить воды.

Мэри позволила ему отвести себя к фонтанчику с водой, тяжело опираясь на его руку. О небеса, он не хитрее какого-нибудь сельского паренька из Айовы. Его чистая натура не допускает и мысли, что он представляет собой цель сексуальных домогательств. А может, догадывается? Одна из самых приятных черт Роба Сэнда — это способность удивлять ее.

Мэри Уитни опустилась в кресло и жестом показала ему, чтобы он сел рядом.

— Спасибо Господу Богу за воду.

— Аминь, — ответил он очень серьезно.

Мэри посмотрела на него, стараясь воздержаться от болтовни. Словесное недержание в ее возрасте — это никуда не годится.

— Вы христианка, миссис Уитни? — спросил он наконец, глядя на нее своими синими глазами, но тут же быстро отвел взгляд.

Мэри Уитни поняла смысл вопроса. Он спрашивал ее не о том, является ли она христианкой, а не мусульманкой, иудейкой или буддисткой. Вопрос заключался в другом: чувствует ли она себя христианкой с утра и до вечера и с вечера до утра? Учитывая все, что мир знал о Мэри Уитни, это был довольно наивный вопрос. Ответ на него мог быть только один… если она намеревалась вести игру до конца.

— Хотела бы быть христианкой, — солгала Мэри.

Похоже, он испытал облегчение, услышав ее ответ.

— Это изменило всю мою жизнь, — просто сказал Роб. — Я знаю, нелепо говорить такие слова… кому-то вроде вас, я хочу сказать… но это может изменить и вашу жизнь.

Мэри взяла его за руку. Он позволил ей. Если бы речь шла не о христианстве, ей бы никогда этого не добиться. Она с искренним чувством пожала его руку. Погладила ее. Потом положила его руку на свое обнаженное бедро и вздохнула, давая понять, как она нуждается в нем.

— Быть может, ты сумеешь научить меня, — сказала она.

В расстегнутом вороте его рубашки ей были видны мягкие светлые волосики. А внизу, под его шортами, есть и другие такие же волосики. Ох! Мэри почувствовала, что готова упасть в обморок.

— Я не учитель… Я хочу сказать, что не преподаю в воскресной школе…

— Я знаю, Роб. Я знаю, что ты не подготовлен… но ты можешь научить меня своим примером, своим энтузиазмом, своей убежденностью. Именно так учатся люди вроде меня.

— Я был бы рад. — Чувствовалось, что он совсем в этом не уверен. — У вас есть Библия?

Для него это была твердая почва под ногами.

— В библиотеке должна быть одна или две.

Мэри Уитни не удалось полностью вытравить сарказм из своего ответа. Трудный разговор, да еще по такой жаре. Гораздо легче было бы выписать чек. И вообще ей следовало бы поспать немного перед этой проклятой вечеринкой.

— Вы не хотите еще перекинуться мячом?

— Нет, думаю, на сегодня мы уже достаточно погоняли шары.

Ее друзья по клубу расценили бы эту реплику как неплохую шутку после третьего бокала мартини.

Роб встал.

— Хорошо, миссис Уитни, я надеюсь, вы довольны сегодняшней тренировкой. Увидимся вечером. Вы уверены, что будет правильно, если я приду в вечернем костюме?

— Приходи в чем угодно, если только обещаешь пригласить меня на танец, — выдохнула Мэри Макгрегор Уитни.

15

Мэри Уитни, не в силах уснуть, лежала в постели под балдахином. В открытое окно доносился шум приготовлений к вечеринке. Зазвонил телефон.

— Миссис Уитни, вас спрашивает Криста Кенвуд.

Возбуждающий образ Роба Сэнда, распростертого на ее личном алтаре похоти, исчез. Звонит Криста Кенвуд, ее давняя подружка, та, в желтых трусиках. Что ей нужно? Мэри хотела это знать, хотя бы потому, что прошел слух, будто Лайза Родригес, супермодель, которую Мэри намеревалась нанять, переходит в едва вылупившееся из яйца агентство Кристы Кенвуд. Если Лайза Родригес и раньше была сенсацией, то теперь она привлекает еще больше внимания публики после своего жуткого путешествия на моторке.

Мэри взяла трубку.

— Криста, дорогая, это Мэри. Как ты? Ужасно приятно слышать твой голос. Я в восторге, что ты будешь у меня на вечеринке!

— Привет, Мэри. Ну, не удивительно ли? Я приехала в Палм-Бич и налетела на Маффи и еще кучу знакомых. Как будто вернулись школьные времена.

— Маффи говорила, что ты снималась здесь как фотомодель.

— Да, но у меня есть и еще кое-какие дела. К примеру, я только что подписала контракт с Лайзой Родригес, она переходит в мое новое агентство. Разве это не замечательно? Я считаю, что она лучше всех, ты согласна со мной?

Это было классическое преуменьшение, причем явно преднамеренное.

— А она здесь, в Палм-Бич? — осторожно осведомилась Мэри. — Она в порядке после всей этой ужасной истории в Майами?

— Ну, она потрясающая! Такая храбрая. Такая крепкая. Она из тех, кто выживает в любых ситуациях. Просто не верится, что она перенесла все это. Послушай, Мэри, я звоню тебе вот по какому поводу. Могу я привезти с собой на твою вечеринку Лайзу? Она остановилась со мной в «Бразилиан-Корт», и мне не хочется оставлять ее одну в отеле, пока я буду на вечеринке. Могу я ее привезти? Думаю, для нее это будет полезно.

— Конечно, привози. Ты говорила ей, какая тут будет скука? Приезжие имеют весьма преувеличенное представление о вечеринках в Палм-Бич.

Криста рассмеялась.

— Не беспокойся. Ей просто не хочется оставаться одной. Она, наверное, будет в черном, если не возражаешь.

— Абсолютно не возражаю. Все мои вечеринки напоминают поминки. Она будет единственной, одетой соответственно.

— Прекрасно, Мэри! Огромное тебе спасибо. Буду очень рада повидаться. До встречи!

— Дорогая, — задержала ее Мэри. — Послушай, ты не могла бы приехать на полчасика раньше? Хорошо бы нам поболтать с тобой до того, как соберется вся эта кошмарная публика. Ты ведь знаешь, каково разговаривать, когда начинает играть эта жуткая музыка.

— Хорошо, дорогая, я приеду. Приготовь все свои новости, которые я не успела услышать от Лиз Смит и Билли Норвича.

— Да-да, еще бы! Всю грязь. И вот еще что, дорогая. Ты когда-нибудь читаешь книги? Я посажу тебя за ужином рядом с моим старым приятелем, который получает призы за бумагомарание. Ты когда-нибудь слышала о Питере Стайне? — спросила Мэри Уитни.

В телефонной трубке воцарилось молчание.

— Криста? — спросила Мэри. — Ты еще на проводе?

— О да, извини, я здесь.

Да, Криста была там, но мир, похоже, теперь кружился без нее. На какой-то момент она задохнулась. Слышала ли она о Питере Стайне? Она не могла ответить на этот вопрос, поскольку в настоящий момент пыталась осознать тот факт, что будет сидеть рядом с ним за ужином. Шесть месяцев прошло с того дня, как они встретились в Майами. Она бесчисленное количество раз молилась, чтобы он позвонил ей, и так же часто придумывала поводы позвонить ему. Но он не делал первый шаг, а она не могла заставить себя сделать его. Гордость была сильнее. Время шло, память стиралась, и Криста все реже стала брать в руки его книгу и читать посвященную ей надпись. Однако он никогда не уходил из ее жизни. Таинственная связь, возникшая между ними в тот вечер, по-прежнему существовала, подобная легкому запаху цветов, она подспудно влияла на всю ее жизнь и обещала подарить ей еще больше в будущем. Судя по всему, это будущее уже на пороге.

— Ты случайно не ссорилась с Питером Стайном, дорогая? — с надеждой в голосе спросила Мэри Уитни. — Большинство людей с ним ссорятся. Не могу обещать тебе приятного вечера, дорогуша, но уж острые ощущения я тебе гарантирую. — Мэри удовлетворенно хихикнула при этой мысли. — Во всяком случае, ты не заснешь, чего нельзя будет сказать об остальных беднягах, которые придут ко мне сегодня.

— О да, — медленно проговорила Криста. — Думаю, что мне не удастся заснуть рядом с мистером Питером Стайном.

16

— Входи, дорогая. Это моя библиотека. Забавно, правда? Только вообрази — библиотека в Палм-Бич, где годами никто не читает книги. Мой дед на метры купил эти книги у одного дилера в Лондоне. Я просматривала некоторые из них. Невероятно скучные, но почти наверняка стоят миллионы. Ладно, скажи, как ты? Бог мой, да ты выглядишь моложе, чем когда училась в школе. А какое замечательное платье. Я вижу сквозь него все. Ты по-прежнему носишь желтые трусики?

Мэри хихикнула от удовольствия, проводя Кристу в темную комнату, стены которой были обиты темным деревом.

Криста улыбнулась. Мэри Уитни заставляла окружающую действительность как бы уменьшаться в масштабах. Безжалостная хищница, чьим оправданием были могучий талант и жадный аппетит к жизни. Если вы обладали такой же силой, как и она, вы могли ей противостоять. Но если ваша энергия хоть на секунду испарялась, вы пропали. Сейчас Криста знала, что Мэри попытается обработать ее перед предстоящей сделкой. Поэтому она приготовилась быть крепкой, как сталь.

— Как твоя подача на корте, Мэри? Я помню, у тебя была необыкновенная подача.

— Ха-ха! Как мило, что ты помнишь. Да, я продолжаю учиться. У меня замечательный учитель. Полномочный представитель воинства Господня, но ягодицы — просто мечта! Ты должна попробовать его. Хороший кусок мяса к твоему столу.

Криста опустилась на мягкий диванчик. В данный момент не стоило рассказывать Мэри, что она знакома с Робом. Еще в школе Мэри славилась тем, что не любила ничем делиться.

— Давай выпьем шампанского или еще чего-нибудь, что принято пить в этом городе, вроде абсента или мятного ликера… что-нибудь для поднятия настроения. Ты когда-нибудь пробовала «Куантро» и «Пепто-бисмоль»? Это совсем неплохо, если смешать в миксере.

— Хорошо бы что-нибудь вроде «Беллини» или шипучего.

Мэри сняла телефонную трубку.

— Принесите в библиотеку «Беллини». — Она села напротив Кристы. — Чем поддерживаешь грудь?

— Ничем, это все мое.

— Завидую. А я жертва скальпеля. Я дошла до такой стадии, когда, если мне не подтянут кожу на лице, я не уверена, что жива. Кроме того, еще и лечение лимфатических узлов. Я избавила от обезьян целые районы в джунглях Амазонки и все равно чувствую себя хреново. Должна тебе сказать, что в наши дни очень трудно быть миллиардершей.

— Ладно тебе, Мэри, ты выглядишь отлично. Сама знаешь, что так оно и есть. Ты единственный человек из всех, кого я знаю, кто так же преуспевает в развлечениях, как и в бизнесе.

— Да, развлечения — это очень важно, правда? Это гораздо лучшая месть, чем успех. И, если мы уж начали говорить о развлечениях, расскажи, как это вам удалось объединиться в единую команду, тебе и прелестной Лайзе Родригес. Для нового агентства это очень ловкий ход. Держу пари, что Джонни Росетти отнюдь не рад этому обстоятельству. Господи, он, должно быть, просто уписался. — Мэри хлопнула в ладоши от удовольствия. — Ну и дерьмо же он!

— Я с ним не говорила об этом, но он, вероятно, уже не в клубе моих поклонников. Он был очень раздосадован тем, что я ушла. Я плюс Лайза — это половина его доходов.

— Пусть он лишится и всего остального. Росетти этого заслуживает. Ты помнишь ту малышку, которую он приучил к героину, — она с ума по нему сходила. Покончила с собой. Хейден Бист описала всю эту историю в журнале «Нью-Йорк». Не очень-то красивая история. Ага, вот и наш «Беллини». Давай, Криста, напьемся.

— До вечеринки?

— Во время вечеринки нам это не удастся. Гости слишком отрезвляющие.

Они посмотрели друг на друга поверх высоких бокалов.

— Очень вкусно, — сказала Криста, выигрывая время. Тот, кто делает первый ход, обнаруживает слабость. При заключении сделки это обходится большими потерями в деньгах.

— Где-то в недрах этого дома у меня есть маленький человечек, который весь день ничего не делает, кроме как выжимает фрукты.

«А ты целый день щелкаешь орешки, ты, бесстыжая гуляка», — подумала Криста.

— Твоя фирма, похоже, процветает, — заметила Криста, осторожно подбираясь к предмету серьезного разговора.

— Да, дела идут ничего, — ответила Мэри, зевая и поддерживая тем самым древнюю игру. — У меня есть неплохой план продать новую серию парфюма Мэри Уитни. Это будет большая кампания, быть может, года на два. В отношении этого у меня есть интересная идея.

— Это «Индия»?

Мэри вздрогнула, но быстренько оправилась.

— Как сказал неопытный молодожен своей жене… нет, да, в общем, это была «Индия», но теперь уже нет. От кого ты услышала?

— Слухом земля полнится, — Криста небрежно махнула рукой.

— Значит, ты могла услышать и о том, что я отчасти заинтересована в подписании с Лайзой контракта, на эксклюзивной основе, для рекламирования этого проекта.

— Отчасти заинтересована?

— Ну, идея принадлежала Бланкхарту. Я не занимаюсь такими мелочами, — солгала Мэри.

— Похоже, это будет большая кампания.

— Не маленькая. — Мэри, прищурившись, наблюдала за Кристой.

— Тебе потребуется настоящая звезда для такой кампании. Здесь нужна только первоклассная лошадка. Хорошо, что ты не настроилась на Лайзу, потому что, по правде говоря, она не готова работать на эксклюзивных началах. Ей хочется покрасоваться в самых разных рекламах. Не желает связывать себя. Она очень свободолюбива. И весьма упряма, когда ее подталкивают к чему-то, чего ей не хочется. Может стать настоящей шаровой молнией.

— Я уверена, — сказала Мэри ледяным голосом, — что, если бы ее родители все еще могли говорить, они бы согласились с этим утверждением.

— Мэри!

На самом деле Криста вовсе не была так уж шокирована. Разговор ведь был сугубо деловым.

— Ну что ж, — произнесла Мэри, притворяясь, будто вопрос исчерпан, — если великая Лайза Родригес не хочет иметь дела с «Уитни энтерпрайзис», то и «Уитни энтерпрайзис» не хочет иметь дела с ней. Жаль. Тут пахнет большими деньгами. Для нее и для тебя.

— Конечно, ты всегда можешь назвать цифру. Если эта цифра окажется достаточно велика, кто знает, может, это заставит Лайзу переменить мнение. В конце концов, мы здесь обсуждаем не бессмертные души, мы говорим о красивых лицах и фигурах. Талант Лайзы можно купить… за подходящую цену.

— Послушай, дорогая, душа Лайзы Родригес, если таковая у нее имеется, ценится не больше, чем вирус. Ее тело и мордочка — вот в чем заинтересована моя фирма… была заинтересована отчасти.

Мэри прикусила язык. Вот дерьмо! Криста — сильный противник. Очень сильный. Это несправедливо, что она и так выглядит, и обладает такой деловой хваткой. Но ведь никто и не обещал, что в жизни всегда будет торжествовать справедливость.

— Между прочим, где она сейчас? Она приехала с тобой? Надеюсь, ты не оставила ее внизу. Она может устроить пожар.

— Не беспокойся, Мэри, она в хороших руках. Я оставила ее с Робом Сэндом. Он, как и мы, приехал раньше времени. Не рассчитал. Он знакомит ее с обстановкой.

— Он — мой тренер по теннису, — сквозь сжатые зубы процедила Мэри Уитни. — Ты его знаешь?

— Он мой инструктор по подводному плаванию. Он учит меня утром, а тебя днем. И я вполне согласна с тобой насчет его ягодиц.

— Гм-м. Я не знала, что его может нанять кто угодно. Однако, наверное, не следует быть чересчур жадной, а в здешнем округе есть еще несколько тысяч таких, как Роб Сэнд.

Мэри Уитни старалась сохранить спокойствие, но внутри у нее все кипело. Будь он проклят! Почему этот Роб Сэнд оказался так для нее важен? Почему этот молодой человек обрел над ней такую власть? Впрочем, она, конечно, знала. Все началось с ее отказа принимать пищу, и началось это много лет назад. В ее детстве, в этом денежном сиропе, не было абсолютно никаких причин добиваться чего-то. Все автоматически были победителями. Все захватывали призы. До четырнадцати лет Мэри вела обычную жизнь в клане сверхбогатых людей и потом открыла для себя диетическое питание. Она даже может припомнить тот момент, когда решила худеть. Ее отец сказал ей за завтраком, что она толстеет, и сказал это при всех. Мэри села на диету и тут же обнаружила, что у нее это отлично получается. Она начала сбрасывать вес, месячные ее приостановились, кости начали выпирать, а она все делала гимнастику, сидела на диете, крала слабительное и мочегонное из медицинского кабинета и отказывалась есть хоть что-то, что может остаться в организме. Чем худее становилась Мэри, тем больше хотела похудеть, и с ужасом вспоминала, какой толстухой она была. Вся ее жизнь стала крутиться вокруг похудения. Со всей свойственной ей яростной энергией Мэри добивалась своей цели. Когда в конце концов ее встревоженные родители показали ее врачам, Мэри положили в клинику и стали кормить принудительно. А она сражалась с прибавкой в весе с настойчивостью, поражавшей даже психиатров, которых трудно чем-либо удивить. Мэри вызывала у себя рвоту, пила воду перед ежедневным взвешиванием, чтобы создавать видимость прибавления в весе, а однажды даже глотала рыболовные грузила, чтобы сделать вид, будто следует советам врачей. Когда грузила вышли из нее и она опять стала меньше весить, психиатры не в силах были это объяснить. Через какое-то время ею занялся психотерапевт, который и раскрыл причины ее мании. Ей растолковали, что на самом деле она боится не потолстеть, а повзрослеть. В глубине души она хотела остаться ребенком, свободным от всякой ответственности, от требований, налагаемых возрастом, от секса, от сложных взаимоотношений взрослых людей. Это было вполне правдоподобно. Мэри Уитни всегда думала о себе как о ребенке, упрямом, своевольном ребенке, который умеет заставить мир взрослых подчиняться ей. Прошли годы, но психологические цепи ранней поры ее жизни все еще сковывали ее. Ее всегда притягивала к себе юность. Она хотела, чтобы ее окружали молодые парни, юноши, которые могли бы быть ее детьми. Они не казались ей опасными, и они никогда не узнают ее тайны… что, несмотря на свой возраст, она хочет быть ребенком и будет добиваться своей цели с решимостью и целеустремленностью, граничащими с помешательством.

Но Криста ничего не знала о психологических проблемах Уитни. Она знала только, что сейчас берет верх в сделке. И решила еще поднажать.

— О, я не думаю, что таких, как Роб, много. Мне он кажется особенным. Кстати, он сказал, что хочет показать Лайзе Родригес теннисный корт. Они, по-моему, прелестная пара.

— Что ж, если она его изнасилует, я буду считать лично тебя ответственной за это, — сказала Мэри, по мере сил стараясь казаться веселой.

Они посмотрели друг на друга, и раздражение Мэри Уитни стало очевидным для Кристы. Сейчас ради заключения сделки все должно быть пущено в ход. Мэри в какой-то мере вышла из себя. Это давало Кристе определенные преимущества, но и означало, что надо готовиться к открытой схватке.

— Между прочим, Криста, ты действительно подписала контракт с Лайзой? Я хочу сказать, что предложение Бланкхарта шло через Джонни. Если в момент, когда предложение было сделано, еще действовал контракт Джонни с Лайзой, то он может потребовать свою долю, если сделка состоится. Ты можешь оказаться в трудном положении. В конце концов, ты вряд ли можешь ожидать от Джонни джентльменского поведения, если сама вела себя, скажем так, не совсем как леди.

— У Лайзы с Джонни было соглашение на год. Этот срок уже истек, когда Дон Бланкхарт сделал свое предложение. Лайза не возобновила соглашение с Джонни, а подписала контракт со мной. Так что Джонни — это уже история. Но все это чисто теоретические рассуждения, поскольку в настоящее время Лайза не работает на тебя. — Криста удержалась от того, чтобы продолжить фразу: «Зато работает сейчас с твоим тренером».

— М-м, все получилось у тебя как по нотам, — пробормотала Мэри. Обычно она могла запугать людей и заставить их подчиниться себе, но Кристу нельзя выбить из седла впечатлением, которое производят деньги Уитни, их социальное положение и теннисные мячи из тефлона. И это вызывает сожаление, ибо Мэри Уитни, конечно, все равно должна была настоять на своем, то есть в данном случае заполучить для своей рекламной кампании лучшую в мире фотомодель. В этом контексте деньги не были столь существенным обстоятельством. Беда заключалась в том, что Криста знала ее секрет. Криста знала, что для Мэри ноль — всего лишь кружочек с дырочкой, который ты проставляешь в конце чека.

— Ну, и кого ты думаешь взять для этой работы? — спросила Криста, нежно улыбаясь в предвкушении победы.

— О, еще не знаю… например, ту девицу из Заира.

— Я слышала, что она скорее существо неопределенного пола.

Мэри Уитни готова была отступить. Лучшее — оно и есть лучшее. Мэри решила сделать последнюю попытку.

— Вообще-то я считаю, что модель не является решающим фактором. Главное — это фотограф. Я хочу привлечь Стива Питтса. Он может из кого хочешь сделать мечту. Ты знаешь это лучше, чем кто-либо другой. Он станет тем человеком, на котором будет держаться все предприятие. Так что, по мне — пусть Лайза Родригес отправляется искать еще одну семью, чтобы взорвать ее.

— Но ты еще не наняла Стива, Мэри.

Мэри взмахом руки отмела подобные мелочи.

— Стив — не проблема. Между прочим, откуда ты знаешь, что я еще не наняла его?

Пришло время нанести последний удар.

— Потому что его агент — я.

— Что?

— Да, я представляю его интересы. Он подписал контракт с моим агентством.

Мэри Уитни встала, подошла к бару и достала оттуда бутылку бренди. Потом вернулась к столику, за которым они сидели, и плеснула бренди в бокал с остатками «Беллини». Ладно, теперь это будет коктейль с шампанским.

— Значит, Стив Питтс и Лайза Родригес… — сказала она, садясь.

— Да, — отозвалась Криста.

Мэри Уитни подняла руки в знак того, что сдается.

— Ладно, маленькая хитрушка, — сладким голосом проговорила она. — Ты выиграла. В конце концов, речь идет всего лишь о деньгах. Сколько из моих доходов ты хочешь иметь? Считается, что деньги нельзя унести с собой на тот свет, но, строго между нами, я все-таки намерена была попробовать!

17

— Хотите посмотреть теннисные корты?

Роб отвел глаза, задавая этот вопрос. Он старался напомнить себе, что она всего лишь его ровесница. В глазах Господа Бога он с ней на равных. Она не должна его так ошеломлять. Но это тело, это лицо, эта ее слава… Это уж слишком! У него пересохло в горле. Он вынужден был сглотнуть и постарался скрыть это, глубоко вздохнув.

— Это там, где ты командуешь?

Лайза рассмеялась, поддразнивая его, не сильно, но и не так уж слабо.

— Вроде да.

— Тогда ладно. Я хочу посмотреть.

Роб чувствовал, как она его провоцирует всем своим существом. Она облизнула губы, и без того влажные.

— Сюда, пожалуйста.

Роб шагал впереди, полагая, что так безопаснее, но при этом ощущал ее взгляд на своих ягодицах.

— Каково это — учить Мэри Уитни играть в теннис?

— Нетрудно. Она хорошая ученица.

— Я слышала, что она любит играть с мячиками молодых людей.

Лайза догнала его и пошла рядом. Склонив голову набок и обольстительно улыбаясь, она наблюдала, как он реагирует на разговор о сексе.

Роб невольно улыбнулся. В конце концов, он только человек. В том, чтобы возжелать, нет ничего плохого, просто трудно думать о Боге, когда с тобой происходит такое.

— Она ко мне не приставала, — сказал он. — И давно ты с ней работаешь?

— Три дня.

— А… — отозвалась Лайза Родригес, и губы ее стали соблазнительными почти до неприличия.

Роб обернулся к ней, внезапно испытав приступ раздражения. Эта девушка с громким именем и прекрасным телом слишком долго купалась в грешной атмосфере города. Ей не понять устремлений Роба. Она не знает о его церкви, о его друзьях, о жизни, которую он хочет посвятить Богу.

— Послушайте, я учу играть в теннис. Точка. Никто меня не использует. Я служу одному только Господу Богу.

— Ого! — произнесла Лайза. — Я и забыла, что нахожусь на Юге.

Она рассмеялась, но в смехе ее прозвучала нотка удивления. Этот парень с великолепной мускулатурой обретал новое измерение. Ей это нравилось.

— Значит, ты поклоняешься Иисусу…

— Вы говорите так, словно речь идет о какой-то ультрамодной секте.

— А разве это не так?

— Вам нравится насмехаться, верно? Высмеивают все обычно люди, которые много страдали. У вас именно так было?

Лайза ничего не ответила. Она больше не владела инициативой. Этот смазливый провинциал перехватил у нее рычаги управления. Лайза почувствовала, что краснеет.

— Ты к тому же еще читаешь книги по психиатрии? Я думала, что Бог и психоанализ — враги.

Это было лучшее, что она могла придумать, но ей хотелось большего. Обычно молодые люди являлись для нее безопасными игрушками. Но этот парень задел ее.

— Если любишь Бога, не нужно знать. Ты просто чувствуешь. У вас красивое платье, — добавил он вдруг.

В нем поднялась волна нежности к ней. В конце концов, и эта супермодель, оказывается, тоже человеческое существо: только что он видел, как она смутилась.

— Спасибо, — сердито сказала Лайза, шагая рядом с ним. — Я в трауре.

И искоса глянула на него. Вот теперь она ему отплатила. Если он помешан на Иисусе, то смерть и траур станут ключевыми словами, которые вызовут у него сострадание и потребность позаботиться о ней. В особенности, если речь идет о родителях. Да, сейчас ему придется потрудиться.

Роб остановился. Они шли по аллее, обсаженной фикусами. Лайза тоже остановилась. Она почувствовала укол совести. К черту! Роб Сэнд с каждой минутой нравился ей все больше. Она никогда не сталкивалась с такими людьми. Кроме того, на войне и в похоти все оправдано.

— Мне очень жаль, — проговорил он. Было ясно, что чтение газет — это не его любимое занятие. — Может, вам не следовало идти на вечеринку? — добавил он, прежде чем успел сообразить, что это, собственно, не его дело. — Меня это, конечно, не касается…

Лайза рассмеялась нервным смехом. Все фотомодели — актрисы. А вот актрисы недостаточно красивы, чтобы быть моделями.

— Мои родители погибли в результате несчастного случая. По моей вине. Я до сих пор не могу прийти в себя и просто не могу оставаться одна.

Глаза у Роба расширились. Эта информация потрясла его. Потрясла по всем параметрам. Погибшие родители. Оба сразу… Несчастный случай… Всего несколько минут назад эта девушка лишила его способности говорить. Потом он был недобр к ней и почувствовал некоторую жалость. И вдруг — такой удар! Для него, как для христианина, это испытание. Дальше он действовал под влиянием рефлекса.

— Вы помолитесь со мной? — спросил Роб.

В его голосе звучала убежденность. Что еще приличествует делать в такой момент?

Лайза посмотрела на него в совершенном изумлении, словно ее ударили пыльным мешком по голове. Роб понял, что со своим предложением угодил на совершенно девственную территорию в душе девушки, которая вряд ли помнит, что такое девственность. Он взял ее за руки, и она позволила ему это сделать, но на лице у нее появилось странное выражение. Роб опустился на колени в траву, и она опустилась рядом с ним, ее черное коротенькое платье задралось, обнажив загорелые ноги.

— На самом деле я не…

Он закрыл глаза и перестал ее видеть. Он держал ее руки крепко, стараясь перелить в нее силу своей веры, поддержать ее, помочь ей преодолеть этот момент, укрепить ее.

— О Боже, чью безграничную мудрость не дано постичь умом, будь милосерден к Лайзе. Помоги ей увидеть, что ее трагедия — это часть твоего Божественного замысла, и внуши ей желание научиться любить тебя. Сделай ее сильной, о Боже, в испытании, которое выпало сейчас на ее долю, и помоги ей осознать, что те, кого она любит, обрели вечный покой и спасение в руках Иисусовых.

Лайза почувствовала комок в горле. Ну и ну! Невероятно! Этот парень достал ее своей неподдельной искренностью.

Она не отняла свои руки, когда он закончил молиться.

— Замечательно! — сказала она, глядя в его широко открытые глаза. — Я хочу сказать, откуда ты берешь такие слова?

Теперь он смутился.

— Они просто приходят, — ответил Роб.

Это было правдой. Слова эти приходили сами собой. От Бога. Неизвестно откуда. Он чувствовал, как сердце стучит у него в груди. Бог разговаривал с ним, и он говорил с Богом. Он был благодарен Всемогущему и девушке за то, что она дала ему стать ближе к Создателю. Роб начал вставать, но она придержала его. Его руки, которые завладели ее руками, теперь сами оказались в плену. Религиозный момент кончился, приходил черед другому моменту. Как-то так получилось, что эмоции, пронизавшие их обоих ощущением благочестия, перелились в звенящее чувство человеческой близости.

В ее глазах стояли слезы. В его сердце была любовь. Он обожал Бога, а здесь, перед ним, прекраснее, чем сама природа, было страдающее создание Божие. Она — его творение. Любя Бога, он должен любить и ее.

— Иди сюда, ближе, — прошептала она.

Он как во сне склонился над ней, привлекаемый ее руками, зачарованный магнетизмом ее полураскрывшихся губ, ее нежным приказом.

Их лица в слабеющем вечернем свете приблизились друг к другу. У нее за спиной закат зажег кроваво-красным небо, пальмы стояли как ноты в некоей симфонии прекрасного. Его взгляд блуждал по ее лицу, впитывая ее красоту. Роб вдыхал ее сладкий запах, чувствовал на своей щеке ее теплое дыхание, и он отодвинулся, чтобы продлить этот момент, который был уже близок к таинству.

Лайза поднесла его руки к их лицам, словно для молитвы, и поверх них прикоснулась губами к его губам. Она обдала его своим дыханием, ее рот трепетал, приближаясь к его губам.

— Поцелуй меня, — шепнула она.

Вздох вырвался из легких Роба, и он сдался. Сердце его было полно сомнений, зато тело их не ощущало. Ее губы были как святое причастие. Отказаться от их прикосновения было бы преступлением против естества. Роб потянулся к ней. Ее лицо оказалось так близко, ее красота словно насмехалась над ним на самом краю бездны. Он мог ощущать ее запах. Этот запах заполнял его сознание — сладкий, обольстительный, высвобождающий его чувства и подталкивающий к опасному, удивительному миру, где ничто не поддается контролю, где все зыбко. Он пытался осознать это, прежде чем будет поздно. Все это неправильно! Это безумие! Это неприлично! Он не знает эту девушку. Она для него чужая. Кругом люди, и в любую минуту кто-нибудь может подойти и обнаружить их здесь… Но голова его склонялась все ниже, а сердце остановилось…

Лайза улыбалась ему, и на какую-то секунду Роб увидел в ее глазах свое отражение и всю сложность стоящего перед ним выбора. Они встретились всего несколько минут назад, а она уже проникла в его душу. Она смеялась над бездной угрызений совести, которую видела там. Она понимала все о его подавленных чувствах, о том, как он боится собственного вожделения, она знала о его всепоглощающей любви к Богу, которая смущала его, даже когда приносила ему покой. Для этой красавицы, которая знала изнанку его жизни, Роб Сэнд был открытой книгой, и он понимал это, испытывая одновременно возбуждение и ужас. А ее губы рассеивали его сомнения на пути к еще более сильному экстазу. Он закрыл глаза, словно темнота могла скрыть его грех. От этого аромат, исходящий от нее, стал только острее.

Его лицо было совсем рядом с ее губами, и он почувствовал вечерний ветерок на своем плече — ее легкое дыхание у своего рта. Он позволит ей делать то, что она хочет. Он был пассивен. Она контролировала положение. Если она возьмет в свои руки инициативу, он не будет виноват. Но сердце стучало у него в груди, когда Роб твердил эту ложь, которой она не верит. Теперь, во тьме, Роб ощутил некоторую панику. Он хотел этого поцелуя. Неужели она дразнит его сейчас, на грани близости? Он открыл глаза, увидел ее улыбку и, повинуясь безмолвному зову, придвинулся к ней на те миллиметры, которые еще их разделяли.

Ее губы пересохли, его тоже. Они прикасались друг к другу застенчиво, нервно, притворяясь, будто все это может кончиться вполне невинно. Их рты встретились, как бы спокойно изучая друг друга, но в телах уже звенело возбуждение. Ее язык раздвинул его дрожащие губы, коснулся его зубов, твердый, изучающий, и Роб застонал, ощутив его своим языком. Потом прижался к ней, и их пальцы нежно сплелись в этой прелюдии предстоящего шторма. Они еще крепче прильнули друг к другу, пытаясь утолить свою жажду, желая утонуть в водовороте чувственности. Все мысли Роба куда-то улетучились, и он испытывал одно только блаженство. Тело его брало верх над рассудком. Но душа оказалась в простом мире, преисполненном наслаждения. Наконец-то он ощутил свободу чувств, его губы научились этому у девушки, которая освободила его, и кровь в его венах пульсировала и стучала. Лайза застонала, когда ее язык проник в его рот, и Роб ответил на ее поцелуй, прижав ее к себе изо всей силы, контратакуя своим языком в беспощадном порыве страсти. Она отпрянула при этом нападении, а он навис над ней, пылая от вожделения. Их зубы сталкивались, языки переплетались, стараясь проникнуть глубже, полнее насладиться этой близостью. Не было ни стыда, ни осторожности. Мир куда-то исчез. Остался только их поцелуй.

Лайза оторвалась от Роба, упершись руками ему в грудь и выгнув шею. В слабеющем свете на ее лбу поблескивала испарина, а влажные губы, припухшие от желания, приоткрылись. Ее груди, также в искрящихся капельках пота, мучительно вздымались под черной тканью платья.

— Не здесь, — прошептала она.

На какой-то краткий миг они вернулись к реальности, и действительность, как кинжал, вонзилась в бархатную магию страсти.

Они по-прежнему стояли на коленях, по-прежнему не разжимали объятий, их все так же сжигало всепоглощающее желание, но теперь надо было принимать решение.

Позади них в надвигающихся сумерках сверкал огнями огромный особняк. Слева фосфоресцирующее море мягко накатывало на пляж. Но впереди была темнота. Теннисный павильон находился вне территории, отведенной под вечеринку Мэри Уитни. Роб встал, потянул за собой Лайзу, и она понимающе улыбнулась ему, словно вступая с ним в заговор во имя любви. Роб торопливо двинулся вперед, показывая ей дорогу и молясь про себя какому-то неведомому языческому божеству, чтобы этот момент не кончился. Впереди вырисовывалось здание с каменными колоннами, толстыми, как стволы деревьев. Он повел ее по ступенькам на веранду, мимо шезлонгов и столиков, где обычно зрители попивали ледяной чай. Двери не были заперты. Роб обернулся, чтобы посмотреть на нее. Лайза стояла в лунном сиянии, лицо ее в мерцающем свете было прекрасно. Она откинула голову назад и замерла так, как это умела делать только Лайза Родригес. И она добилась своего — у Роба перехватило дыхание, и Лайза сжала его руку, обещая ему себя.

Рука его дрожала, когда он открывал задвижку двери. Ему не хватало воздуха. Горло пересохло. Внутри все скрутило, словно кто-то держал его мертвой хваткой. Он никогда не испытывал такого. Сияние Божьей любви было тихим, нежным, а сейчас он ощущал огонь, яростное желание вкусить наслаждение, причем немедленно, а не в последующей жизни. Роб попытался проглотить вставший в горле комок. Попытался удержаться на поверхности ревущей реки адреналина, струящейся в нем. Он старался не думать о том, что, пульсируя и напрягаясь, рвалось из тесноты его брюк.

Она стояла позади него, совсем близко, ее запах заполнял его ноздри, а рука тихо поглаживала его ягодицы. Роб наконец нашел защелку, дверь распахнулась, и они оказались в роскоши теннисного павильона Мэри Макгрегор Уитни. Огромный диван, обитый ситцем, доминировал над всем остальным в этом помещении. Слева были душевые кабины и сауна. Справа — мраморная, выложенная мозаикой ванна-джакузи и парилка. В глубине павильона, под высокими окнами с двумя пальмами по бокам, на мраморном постаменте стоял мраморный массажный стол, выглядевший так, словно прибыл сюда, пропутешествовав сквозь века, из древнеримского сената.

Роб повернулся к Лайзе. Это была не его игра, а ее. Она смотрела на него, оглядывая с головы до ног, и улыбалась. Его грудь вздымалась, ноздри раздувались. Он все еще держал ее за руку, и его рука была горячей, он сжимал ее руку то слишком сильно, то еле-еле, выдавая отчаяние неопытного любовника. Но, бросив взгляд на его брюки, она увидела в них необузданность его вожделения. Он стремился к ней, горячий, огромный, способный на гораздо большее, чем могло представить себе его юное воображение. Лайза выдохнула, смакуя этот момент. Он стоял перед ней, неожиданный, не заслуженный ею, но такой желанный. Костюм Роба, конечно, никуда не годился. Слишком узкий, слишком новый, слишком дешевый, но это даже лучше. Этот костюм говорил о том, что Роб Сэнд не много знает о вещах, о которых ей все известно, что он не нуждается почти ни в чем, в чем нуждается она, за исключением самого главного. Лайза придвинулась к нему, прижалась грудью к его груди, положила обе руки на его тонкую талию и обещающе прошептала ему на ухо:

— Я намерена показать тебе небеса здесь, на земле.

Роб передернулся от вожделения в ее руках. Она почувствовала, как после ее слов задрожало все его тело. И тотчас ощутила мощное свидетельство его эмоций. Это свидетельство, твердое, как сталь, упиралось в низ ее живота, и, хотя она стояла неподвижно и Роб тоже не двигался, его неугомонное естество бурно проявляло нетерпеливость, сдерживаемое лишь материей его брюк и хлопчатобумажной тканью ее платья.

Лайза опустилась на колени. Она не выпускала из рук его тело, скользя вдоль него, как вода. Ее губы ласкали его рубашку, пряжку ремня, оказались в нескольких миллиметрах от той части его тела, которую она хотела заполучить. В течение нескольких долгих секунд Лайза оставалась в таком положении, прижимая его к себе, обнимая его бедра. Ее щека прижималась к его брюкам. Материя была горячей, сквозь нее изнутри струился жар. Она подняла к нему лицо и задохнулась, когда он прижался к ней. Уже сейчас она знала тайну Роба. Ей было ясно, что он оказался огромным, больше, чем она когда-нибудь видела. Неожиданно в ее сладостные чувства ворвался страх. Справится ли она? Может ли все произойти? Ох! Стон вырвался у нее из горла, а руки начали лихорадочно искать застежку-«молнию» на его брюках. Она дернула ее вниз, ужасаясь тому, что обнаружит. Боксерские трусы из синего материала натянулись до предела. Казалось, они не выдержат и лопнут, выпуская пленника навстречу ее лицу. И она захотела его — больше жизни, больше дыхания.

Роб не мог больше терпеть. Он протянул руку и высвободился сам. Лайза откинулась назад, когда он ткнулся в нее, и внутри у нее все опустилось, когда она его увидела. Он был длинный, длиннее расстояния от ее лба до основания шеи. При этом он был толстый — ох, такой толстый, Лайза дотронулась до него, и огонь обжег ее пальцы. Она ощутила, как пульсирует в нем кровь, блестящая кожа натянулась, как на барабане. Ее пальцы скользнули ниже, к основанию этой башни, почувствовали влажные от пота волосики, потом спустились еще ниже, к джунглям между его ногами. Она вдыхала запах его мужественности, упиваясь диким ароматом нетронутой юности, и сердце ее воспарило в вышину.

— О Роб! — пробормотала она, вряд ли понимая, что хочет выразить, но ей захотелось услышать свой собственный голос, чтобы убедиться — это реальность, а не какой-то лихорадочный сон. Ее пальцы ощупывали всю его огромность, ласкали упругость вен, восторгались его стальной крепостью, напряженностью самого кончика. Она дотронулась до него губами, а Роб обхватил ее затылок, молча умоляя проделать то, чего ей самой хотелось больше всего. Лайза глубоко вздохнула и взяла в рот его вершину. Из горла у нее вырвался хрип, и она почувствовала, как его руки крепче сжали ее затылок, призывая ее продолжать, но при этом он был очень нежен, не применяя силу. Она взглянула на него, в то время как ее язык услаждал его. Голова Роба откинулась назад. Он все еще был одет в этот ужасный костюм, но теперь сердцевина его души была открыта для нее. Вскоре он войдет в нее, заполнит собой самые недоступные уголки ее тела, а она раскроется под ним, и боль увенчает ее экстаз.

— Нет! — Его полузадушенный шепот остановил ее на краю пропасти. Он посмотрел на нее, и его лицо исказилось от боли. — Я не могу.

Мощный прилив ее вожделения разбился о волнорез этих неожиданных слов. Лайза недоверчиво улыбнулась. Он не мог ей отказать. У самого ее лица его тело кричало «да».

Роб отодвинулся, и она ощутила боль от того, что он оторвался от нее.

— В чем дело? — успокаивающе прошептала она, стараясь, чтобы паника в ее голосе не была так очевидна. Она должна завладеть им. Сейчас. Ничто и никогда в жизни не было для нее столь важно.

— Это неправильно, — сказал он и отвернулся. Как она может понять его? Они говорят на одном и том же языке, но, чтобы понять друг друга, у них должен быть общий опыт. — Я хочу сказать… это грех. Должна быть любовь. Должны быть взаимные обязательства. — Он заикался, произнося эти слова.

— Должно быть только это! — Лайза была так же уверена в своей правоте, как и он. Она обхватила пальцами ту часть его тела, которая изоблачала во лжи его язык. Она сжала его, заставив Роба застонать, но он и не пытался остановить ее. Роб ощущал себя в каком-то подвешенном состоянии, перед ним стояла дилемма, столь глубокая и ужасная, что ее невозможно было разрешить. Отсрочка — единственная надежда, но, казалось, не было способа остановить то, что уже началось.

— Пожалуйста… В глазах Роба была мольба о пощаде. Она могла помочь ему сделать правильный выбор. Она — его единственный шанс, Лайза знала это и успокаивающе сказала:

— Все в порядке.

Потом отодвинулась от него, улыбаясь, — губы приоткрыты, дыхание прерывисто вырывается сквозь них. Лайза повернула свое лицо так, чтобы на него падал лунный свет, льющийся из высоких окон в конце павильона, положила руки себе на груди и принялась массировать их. Она зажала соски между большими и указательными пальцами, и они выпирали сквозь черную ткань ее платья. При этом она не спускала с него глаз. Да, она поможет ему. В этот момент, когда он так нуждается в помощи, она будет рядом с этим парнем. Лайза Родригес — такая девушка, на которую можно положиться. Ее губы источают милосердие, доброта переполняет ее сердце. Она сунула руки под платье, высвободила одну грудь и показала ее Робу.

— О Боже…

То была молитва. И то было богохульство. Он смотрел на ее грудь, как смотрят на палача. В лунном свете, в ее руках грудь ее выглядела неописуемо прекрасной. Сосок, набухший от вожделения, рвался из тугой загорелой кожи, и совершенство этой груди отозвалось в той части его тела, которой Лайза завладела. Девушка медленно встала, подчеркивая решительность своих движений. Она раскручивала себя, как невероятно красивая змея. Левой рукой она поддерживала грудь, а правой приподняла подол платья на те несколько миллиметров, которые решали все. Роб как загипнотизированный следил за ее руками. Взгляд его уперся в треугольник белых трусиков, подчеркивающий скульптурность бедер. Он проглотил сухость во рту, сердце его судорожно билось о ребра. За всю свою жизнь он не видел ничего более прекрасного.

Лайза знала это. Это было все, что она знала, все, что она когда-нибудь знала. Ни одно тело не может противостоять ее телу. Такого не случалось никогда. И никогда не случится. Этот мальчик рухнет, как все остальные, но было трогательно, что он пытается ей сопротивляться. И даже больше, чем трогательно. Это восхитительно! Лайза усмехнулась при этой мысли, ибо впервые в жизни она была благодарна Господу Богу. Потрясенные глаза Роба вернулись к ее груди. Он снова сделал глотательное движение, потом его взгляд опустился опять к трусикам — сверкающему белому треугольнику, выделяющемуся на фоне загорелых бедер. На трусиках проступала широкая влажная полоса. Ее вожделение было очевидным. О Господи, дай мне силы…

Она шагнула к нему ближе. Он отступил на шаг. Она с кошачьей грацией сбросила трусики и переступила через них. Они остались лежать на деревянном полу, и Робу они представлялись белым флагом, знаменующим его капитуляцию. Лайза еще выше приподняла подол своего платья, и он теперь мог видеть центр ее любви, поблескивающий в мерцающем свете. И она по-прежнему поддерживала грудь ладонью левой руки. Это сочетание нежной красоты и сладострастного вожделения оказалось слишком мощным для его самообороны. За спиной Роба был твердый край мраморного массажного стола. А перед ним было тело самой прекрасной девушки на свете.

Лайза просунула ногу между его ног, наступая на него, ее дыхание согревало его лицо. Роб оперся обеими руками о холодную плиту. Этот мрамор он ощущал как надгробный памятник на могиле, где похоронены его благие намерения, как алтарь, на котором его приносят в жертву дьяволу. Лайза прижалась к нему. Ее бедра прильнули к его бедрам. Его жар сладко смешивался с ее влажным огнем. Она опустила руки и, взяв его за бедра, прижала их к своему уже скользкому от испарины телу. Она направила его движением своего крепкого живота вниз, к шелковым волоскам, к бархатным губам любви. И все это время неотступно смотрела в его глаза, чтобы он никогда не мог забыть, как она прекрасна, как сильна, как невозможно ей сопротивляться.

— Ты будешь заниматься со мной любовью, — прошептала она. — Ты будешь делать это сейчас.

С этими словами она привстала на цыпочки и обеими руками направила его к тому месту, о котором он мечтал, которого страшился. Несколько долгих секунд он стоял неподвижно, трепеща под жаром, исходящим оттуда, прижимаясь к мягким губам, прикрывающим ее влагалище. Он знал, что слишком поздно. Он понимал, что это случится, но даже в этот момент он предвидел угрызения совести, которые ощутил. Но то будет потом. А это происходит сейчас. Роб закрыл глаза и рванулся вперед, к небесам, которые станут и его адом.

Он откинул голову, отдавшись всепоглощающему стремлению, и из горла его вырвался рык, в котором слились страсть и признание в поражении. Его мощные бедра напряглись. Он вонзился, как копье, в ее глубины, приподнял ее на воздух; ноги ее беспомощно болтались по бокам его напрягшихся бедер. Он открыл глаза, чтобы видеть триумф и изумление в ее глазах. Они расширились и округлились, потрясенные мощью его страсти. Лайза открыла рот, и из ее легких с протяжным свистом вырвался воздух, когда она ощутила силу этого вторжения. Все лицо ее озарилось осознанием того, что она больше не является лидером. В глазах был лихорадочный блеск, губы боязливо трепетали, она вздрагивала от сладкой боли, готовя свое тело к предстоящему испытанию.

Он повернулся и положил Лайзу на холодный мрамор массажного стола, оставаясь по-прежнему в глубине ее тела. Она смотрела на него, выражение ее лица умоляло его быть нежным, но ее сознание призывало его быть грубым. Она широко раздвинула ноги, стараясь предоставить ему больше простора, она постанывала от того, как он заполнил ее собой, поражаясь его напряженности, гадая, сможет ли вместить его целиком. Платье ее задралось до талии, голые груди упирались в ткань его пиджака.

Каблучки ее туфелек скользили по мрамору в попытке найти опору под этим натиском. Над собой она видела его глаза, полуприкрытые от вожделения. Он превратился в животное. Он не был больше человеческим существом, личностью. Все его высокие чувства, сомнения, все мысли исчезли. Теперь, как Лайза и рассчитывала, она будет пожинать плоды урагана его страсти. Под ней все было мокро, ее горячий зад скользил по холодному мрамору, она выгибалась всем телом навстречу ему, когда он вторгался в нее.

— Роб! Роб!!!

Она сама не знала, что хочет выразить этим криком. Она знала только одно — что хочет слиться с ним воедино. Ее тело пылало от наслаждения, какого она никогда еще не испытывала, а она хотела еще большего. Ей нужно было знать, что он там, внутри ее, что это великолепное чудовище, которое она разбудила, не причинит ей вреда и, может быть, даже научится любить ее и после того, как уляжется страсть, владеющая их телами.

Он не мог ответить ей. Он затерялся в мире, который так долго отрицал. Его молодое тело раньше походило на сжатую пружину. В эти блаженные мгновения он освободился от всех уз, которые так долго связывали его. Под ним Лайза Родригес. Она обвивалась вокруг него. Он существовал внутри ее, стал пленником ее тела, которым это короткое время также владел. Больше ничего он сейчас не знал. Только это имело значение. Расплата наступит потом. Но будущее само позаботится о себе.

Он редко двигался в ней: юноша еще не нащупал ритм. Он чувствовал себя человеком, вторгшимся в незнакомую страну; потрясенный, он исследовал ее, грабил, искал свой собственный путь. Он достигал самых ее глубин, распиная ее между силой своего желания и жесткой поверхностью, на которой она лежала. Потом он почти высвободился, задержавшись у самого края обрыва, угрожая, шантажируя ее, заставляя сделать выбор между страхом перед его новым вторжением и боязнью, что он уйдет. И все это время он набухал в ней, пульсирующая кровь его вожделения дергала ее, пока она уже не была способна ни на что, кроме как излиться ему навстречу. Он наказывал ее за все, что она с ним сделала, но она олицетворяла собой всех женщин, все соблазны, мучившие его в течение многих лет своими обольстительными голосами, заставляя долгими ночами ворочаться в постели. Она воевала с Господом Богом, но она была и творением Божьим, в ее красоте явственно чувствовалась рука Создателя. Вот поэтому он и казнил ее оружием Господнего мщения, а она стонала от наслаждения, содрогаясь от божественного возмездия.

Он чувствовал ее руки на своих ягодицах, удерживающие его, когда он уходил, отталкивающих, когда он вторгался в нее. Его пальцы тоже должны были оставлять следы на ее ягодицах, поскольку он сжимал их мертвой хваткой. Его живот стал скользким от изливающейся из нее влаги страсти, хлюпая, когда Роб яростно вторгался в нее, поворачивался в ней из стороны в сторону, упиваясь этой полнотой обладания. Потом они наконец нашли общий ритм и двигались одновременно; они более не были врагами, они стали союзниками в погоне за наслаждением. Она выгибалась навстречу ему, когда он вонзался в нее. Пот заливал ее лоб, выступил на руках, губах, она позволяла ему расчленять ее тело на части, которые, казалось, никогда не воссоединятся. Она старалась расслабиться, открыться ему, давая ему место, и в то же время сжимала его, испытывая потрясающее влажное трение, раскрывая глубины своего тела молодому любовнику, который ничего не понимал в науке любви. И среди этого вихря Лайза все же успела подумать о следующем разе. Роба нельзя отпускать. Он должен быть рядом, прикованный к ней узами похоти или любви, пока она не научит его всему, использует его до дна, а затем сломает ему жизнь. Только тогда его можно будет выбросить, как нечто бесполезное и ненужное, разорванное в клочья, которые предстоит собирать Господу Богу, которого она на время заменила.

— О-о!

Мысли ее утонули в этом крике. Лайза испытывала хорошо знакомое ощущение. Оно зародилось в одной точке, сверкающее сладкое мгновение, когда все вокруг меняется и конец начала становится началом конца. Ее чувства обострились до предела. Она знала, что теперь должна быть исключительно внимательной. Из этих моментов надо извлечь весь экстаз до последней капли. Она сжала кулаки и стала прислушиваться к музыке собственного тела. В ушах ее звучала барабанная дробь, соски напряглись и набухли. Наступил миг, придающий смысл всему. Звуки, издаваемые ими обоими, сливались, подчиняясь безжалостному жезлу ее любовника. Она чувствовала, как бесстыдно струится пот у нее между грудей, буйный запах ее влаги заполнял помещение и туманил ей голову. Теперь нужно уловить мгновение, ощутить сполна, когда он выстрелит в нее свою сперму. Ее ищущие пальцы ощупывали изумительные контуры его тела, и ее руки стали мокрыми от изливающихся из нее соков страсти.

— Роб!!!

Она опять выкрикнула только одно его имя, но сейчас оно было полно значения. Это был ее сигнал ему — его имя, ее затуманившиеся глаза и настойчивые пальцы. Казалось, он услышал ее, даже летя в космическом корабле своего наслаждения. Они должны слиться — извергающийся рев истребителя и посадочная палуба авианосца. И в этот момент контролируемой посадки, в оргазме, они оба будут победителями. Он откидывался назад, когда она рвалась вперед, он ускорял свои движения, когда она замедляла их, и оба продвигались к общей цели.

Лайза попыталась опереться. Ее пальцы сжали скользкий камень, ноги обхватили его напряженное тело. Голова ее моталась из стороны в сторону. Она приоткрыла рот и застонала в агонии своего оргазма, и этот крик-стон становился все громче, по мере того как приближался момент экстаза. Этого было достаточно. Роб приподнялся в последний раз и излился в нее яростной, ничем не сдерживаемой рекой. Его тело сначала окаменело, словно вырвавшись из потока страсти, бушующего в ней, а потом он начал содрогаться. Началось это как легкая дрожь, отзвук далекого землетрясения, но потом он постепенно стал терять координацию. Он трепетал рядом с ней, его ноги били по ее ногам, по мраморному столу. Казалось, он распадался на части, словно был неким устройством, созданным ради того единственного момента, которого наконец-то дождался. Осталось одно — мощный фонтан внутри Лайзы, гасивший ее огонь и освобождавший самого Роба от ужасного наслаждения его собственным пламенем.

Наконец он утих, и она улыбнулась ему, вытирая с глаз капли пота.

— Ну как, это было лучше, чем воскресная служба в церкви, верно? — спросила она.

18

Мэри Уитни спускалась по лестнице. Внизу, в огромном холле, ее гости, как и положено, смотрели на нее. Это называлось «устраивать выход», и Мэри устраивала его весьма умело. Вечеринками надо руководить. Направлять это стадо овец в нужном вам направлении, сгонять их вместе, разгонять, набивать им живот едой, стричь их и иногда перерезать им глотки, чтобы посмотреть, какого цвета у них кровь. В настоящий момент они с жадностью поглощали в зале шампанское и мартини, так что могли наблюдать, как она спускается со своих высот для общения с ними. Будут объятия, словесные поединки, обмен информацией, манипуляции, достойные Макиавелли, и только после этого пастухи в обличье официантов выгонят их на балкон для первой смены блюд.

Шум разговоров стих, и гости слегка затуманенными глазами уставились на хозяйку. Это был Палм-Бич, и потомки протестантов англосаксонского происхождения уже парили высоко на волшебных крыльях первоклассной выпивки.

Маффи и Брюс Сатка, отвечавшие за вечеринку, стояли у подножия лестницы.

— Все выглядит превосходно, — сказала Мэри, поравнявшись с ними. — Жаль только, пришлось испортить такой замечательный интерьер, приглашая этих свиней.

— Они как-то быстро напились, — заметила Маффи. — Думаю, это наша ошибка, что мы не распорядились подать тосты с какой-нибудь закуской.

— Чепуха! — ответила Мэри. — Тогда они не стали бы есть акульи языки и соте из ресничек верблюдов или еще какую-нибудь ерунду, которую вы приготовили им на ужин. Послушай, Брюс, я, конечно, немножко глупа, но не можешь ли ты напомнить мне, по какому поводу устраиваются эти похороны? Пока мне это не совсем ясно.

Брюс хихикнул от удовольствия, вовсе не обескураженный язвительностью Мэри Уитни.

— Ламбада, дорогая. Прислушайтесь к музыке. Гляньте на этих статистов, которые изображают испанцев и завлекают толпу. Подождите, пока они начнут совокупляться во время представления.

Мэри оглядела зал. С дюжину латиноамериканцев крутились среди ошеломленных жителей Палм-Бич, принимая различные позы и вращаясь под музыку.

— Силы небесные! — воскликнула Мэри. — Они здесь для этого? Надеюсь, врачи наготове? Тут наверняка будут случаи со смертельным исходом. — Она покачала головой и улыбнулась. Мысль о смерти была приятна. Есть ли хоть что-нибудь отвратительнее вечной жизни?

— Ты не хочешь немного потолкаться там, прежде чем мы поведем их ужинать?

— Дайте охотничьей собаке увидеть кролика, — заметил Брюс.

— Это моя вечеринка. Я развлекаюсь, — сказала Мэри Уитни, — а вы обеспечиваете оформление. Да еще позволяете себе острить, — злобно добавила она и вдруг ринулась в толпу, увидев кого-то, с кем хотела поговорить. — Питер, дорогой, это замечательно! Как странно, что ты все же приехал ко мне на вечеринку. Впрочем, знаю я вас, писателей. Вы скорее предпочтете глазеть на несчастный случай на улице, чем сидеть перед чистым листом бумаги.

Питер Стайн улыбнулся ей в ответ. Мэри Уитни была единственным в мире человеком, который мог вызвать у него улыбку шуткой насчет писательских дел. Разумеется, она права. Вечеринки для него были мучением, особенно вечеринки в Палм-Бич, где интеллектуалы подвергались особой опасности. Но все лучше, чем одинокие терзания в поисках нужных слов.

— Глупости, Мэри, для меня это — исследовательская работа. За один вечер ты даешь мне уйму материала. Ты одна обеспечиваешь мне доступ в тайный мир женщин.

Он нагнулся, чтобы поцеловать ее в щеку, и она ответила ему тем же, как это принято в Европе. Глаза у нее при этом сверкнули.

— Не болтай чепуху! Я не распознаю женщину, даже если она сядет мне на голову. Вот про мужчин я кое-что знаю, дорогой. И скажу тебе одну вещь совершенно бесплатно. Теперь самое время уложить тебя с кем-нибудь.

Питер снова рассмеялся, запрокинув свое грубовато-красивое лицо. Господи, как хорошо смеяться! Дурачки правы: это лучшее лекарство.

— Кого-нибудь имеешь в виду конкретно?

Мэри оглядела его с головы до ног. Питер Стайн был очень привлекателен, но дело далеко не только в этом. Он интересный мужчина. Загорелое крепкое тело в древнем смокинге, слабые проблески седины во взъерошенных волосах — все это лишь начало. Стоит ему заговорить, и вы будете зачарованы игрой тонких морщинок вокруг рта, блеском сверкающих карих глаз, тем, как его руки подчеркивают произносимые им слова, усиливают их звучание до крещендо.

— Думаю, лучше, если это буду я, — сказала Мэри Уитни.

Это была только шутка.

— Но я слишком стар для тебя… и не играю в теннис.

— Грубиян, ты знаешь мои секреты!

Кстати, Питер затронул хорошую тему. Где этот чудак из Христова воинства? Он показывал этой девке Родригес дом. И лучше бы им не оказаться где-нибудь в кустиках. Мэри Уитни вытянула свою аристократическую шею. Нет, парня нигде не видно. Дрожь раздражения коснулась ледяной поверхности сердца Мэри Уитни. Дьявол его побери! Может, ей следует сделать перед ужином быстренький обход территории и пресечь в корне всякое безобразие?

Она обернулась к Питеру.

— Как продвигается «Мечта»?

Это была компенсация за выпад по поводу тенниса.

Питер поморщился.

— Бывали книги, которые писались быстрее.

— Послушай, дорогой, искусство похоже на секс. Чем дольше, тем лучше. Кстати, о сексе, я приготовила тебе на ужин совершенную красавицу. Кристу Кенвуд. Как тебе это понравится? Если это не благотворительность, то уж и не знаю что.

Питер Стайн не умел владеть собой настолько, чтобы на щеках у него не вспыхнул румянец. Он поспешно заговорил, желая скрыть смущение:

— Криста Кенвуд… да-да, я встречал ее однажды. Фотомодель. Актриса.

— Она все бросила ради агентства фотомоделей. Начинает довольно успешно. Пока что, — сказала Мэри.

Ей представился чек, который она только что подписала Кристе за участие Стива Питтса и Лайзы Родригес в ее рекламной кампании, и ощутила, что у нее может начаться головная боль.

Питера Стайна было трудно удивить, и тем более удивить столь приятно. Ему казалось, будто книжная ярмарка происходила только вчера, и он вовсе не забыл девушку, которая произвела на него такое сильное впечатление. Он собирался встретить ее там позже, но его не отпускали в тот вечер поклонники и поклонницы, а когда он начал ее искать, выяснилось, что Криста Кенвуд уже уехала. В Ки-Уэсте, вздернутый на дыбе своего романа, Питер частенько думал о ней и о том, чтобы увидеть ее вновь. Но он забыл, как играют в игру с назначением свиданий, и все потенциальные телефонные разговоры с ней, которые он прокручивал у себя в мозгу, представлялись ему ужасными. Теперь судьба подкидывала ему еще один шанс. Он будет сидеть рядом с ней по крайней мере часа два. Если за то время он не сумеет выстроить какую-то перспективу на будущее, значит, пришло время уходить в монастырь.

— Агентство фотомоделей? — переспросил он наконец. — Никогда не думал, что она занимается этим бизнесом.

Это было правдой. Она казалась такой яркой. Агентство фотомоделей, даже процветающее, несколько разочаровывало.

— Ты не должен недооценивать Кристу Кенвуд, милый, — отозвалась Мэри Уитни. Она заметила его скептическое отношение к роду деятельности, избранному Кристой Кенвуд, но совершенно упустила волнение, скрывавшееся теперь за его наружной холодной сдержанностью. — У меня недавно родилось новое «Правило Уитни»: никогда нельзя недооценивать того, кто носил желтые трусики. Послушай, дорогой, мне надо бежать. Потом я найду тебя, и поужинаем вместе. Ты сидишь за моим столом. Я решила, что лучше собрать все нейроны в одном месте, чем раскидывать их порознь.

Питер Стайн смотрел ей вслед. «Желтые трусики»! Мэри становится все эксцентричней с каждым днем.

Но, беря у проходившего мимо официанта бокал с шампанским, он ощутил, что находится в каком-то странном состоянии. Может быть, именно оно и называется счастьем?

19

Криста Кенвуд сбросила туфельки и понадеялась, что телефон Мэри Уитни не прослушивается. Ну же, Стив, окажись на месте! Включился автоответчик:

— Привет, это Стив. Может быть, я здесь. А может, и нет. Скажите что-нибудь после того, как услышите бибиканье. Если вы мне понравитесь, я возьму трубку. Если не понравитесь — не возьму. Но если у вас комплекс неполноценности, утешайтесь мыслью, что меня все-таки здесь нет, но взял бы трубку, если бы знал, что это вы. Би-и!

Он явно воспроизвел это бибиканье собственным голосом.

— Это Криста, ты, задница! — сказала Криста. — Уже вернулся из Саутгемптона?

— Криста, дорогая, что случилось? — тут же отозвался Стив.

— У меня совершенно невероятные новости, Стив. Я только что продала наш «пакет» Мэри Уитни. Двухгодичная кампания по рекламе духов и шампуня для ванн. Мы заработаем кучу денег! Безумные деньги!!! Три месяца будешь снимать Лайзу. Ты можешь в это поверить?

— Серьезные деньги?

— Тебе достанется миллион долларов.

— Ничего себе! Это же дом на Шелтер-Айленде.

— И это только начало, Стив. Это наша первая сделка и настоящее золотое дно. Мы сможем черпать из него годами.

— Пока я не постарею и не стану уродом, — засмеялся Стив.

— С такими деньгами ты никогда не постареешь. К каждому Рождеству сможешь делать себе новое лицо.

— Как тебе это удалось, Криста?

— Я обеспечила заключение этой сделки, когда объединила тебя с Лайзой. Лучшие и должны иметь лучшее. Цена при этом не имеет значения. Помнишь, я говорила тебе это на пляже? Послушай, Стив, я хочу сказать тебе еще одну вещь: ты должен быть очень милым с Мэри, ладно? Поцелуй ее в зад, если потребуется.

— Я готов на все, сладкая моя. Могу стать кем угодно. Я даже позволю Лайзе снять меня крупным планом. Как она, между прочим? Я так представляю, что она не очень-то бедная.

— О Боже! Ты мне напомнил. Она прихватила Роба Сэнда, теннисного тренера Мэри, для прогулки по имению. Надеюсь только на Господа Бога, что она не стала охмурять его.

— Он мужчина?

— Несомненно. Но я надеюсь, что все обойдется. Он очень религиозен.

— Ну да, а Лайза такая простушка!

— Перестань, Стив. Я позвонила только для того, чтобы сообщить тебе хорошую новость. А Роб тебе понравится. Он необыкновенно хорош собой. Из него может получиться замечательная фотомодель. Я пыталась уговорить его подписать со мной контракт, но мне кажется, он считает меня эксплуататором белых рабов или чем-то в этом роде. Я все время забываю, что Флорида — это не Нью-Йорк.

— М-м-м. Звучит очень складно. Когда-то у меня был хороший удар с подачи. Возможно, я сумею восстановить его. Кстати, где ты сейчас? Кажется, я слышу музыку?

— Да. Мэри устраивает прием. Я приехала пораньше и обговорила с ней сделку. Я просто порхаю на крыльях на высоте шестидесяти тысяч футов. До сих пор не могу поверить!

— Ну, эти жители Палм-Бич скоро собьют тебя с высоты.

— Я буду сидеть за столом рядом с писателем Питером Стайном. Ты когда-нибудь встречал его?

Сердце в груди у Кристы билось с необычайной силой. Случается же такой счастливый день!

— Господи, а он-то что делает в Палм-Бич? Я слышал, он из тех мужиков, что живут вдали от мира и посыпают себе голову пеплом. Его книги невероятно угнетают, но, после того как прочитаешь их, кажется, будто знаешь ответы на все вопросы. Я слышал, он работает над романом, который называется «Мечта, которая мне снилась». Можешь подбросить ему эту тему, если захочешь извлечь его нос из ложбинки меж твоих грудей.

Криста рассмеялась.

— У меня нет ложбинки меж грудей.

— Послушай, дорогая, при таких титьках, как у тебя, всегда найдется какая-то ложбинка. И это не свойство тела. Это состояние души.

— Ты когда-нибудь читал его книгу о том, каково быть ребенком?

Кристе хотелось и дальше говорить о Питере Стайне.

— Да, довольно умное сочинение. На одной странице излагается, что делает и говорит ребенок. А на следующей — что он думает, его простые мысли, но изложенные сложным языком взрослых. Это нечто вроде интеллектуальной версии фильмов Траволты о разговаривающих младенцах. Он получил за эту книгу Пулитцеровскую премию. Называлась она «Детская игра». Книга неплохая, если тебя хотя бы отдаленно интересуют дети.

— На клапане суперобложки было сказано, что он женат и имеет одного ребенка, — сказала Криста.

— Ого! На самом деле он разведен, если верить журналу «Пипл».

— Стив, неужели ты читаешь «Пипл»? — поддела его Криста.

— Читаю иногда после работы. Не забывай, что я уже не так молод, как был раньше.

— Глупости, ты сейчас гораздо моложе! Того и гляди, окажешься снова в детской коляске. После чего сможешь написать продолжение книги мистера Стайна.

Она снова вернулась к теме Питера Стайна.

— Криста, я понимаю, что Стайн — это очень интересная тема, и я буду рад оказаться мухой на стене, когда он влюбится в тебя, но не думаешь ли ты, что мы могли бы потратить чуть больше времени на обсуждение моего миллиона… как я его буду зарабатывать и тратить, и что я должен сделать, чтобы выразить мою благодарность.

— Конечно, дорогой, но понимаешь, сейчас я не могу долго разговаривать. Я сижу в библиотеке Мэри Уитни и пора уже отправляться на ужин. Первое, что я сделаю утром, это позвоню тебе, ладно? Не празднуй слишком бурно. И подумай о том, где будем снимать. Помнишь, как мы снимали на плавучем доме в Кашмире? Я подхватила конъюнктивит, и тебе пришлось обходиться остальным моим телом. Это было гениально!

— Это, дорогая, был акт отчаяния.

— Шлю тебе мою любовь, Стив. Теперь мы богаты.

Криста положила трубку. В голове у нее крутились три проблемы. Мэри Уитни, местонахождение Лайзы и Роба… и мистер Питер Стайн.

20

Мэри Уитни торопливо шла по аллее: лоб нахмурен, руки покачиваются по бокам, как дубинки, голова наклонена наподобие тарана у ворот средневекового замка. Она не злилась, нет, но была настороже, готовая к битве. Конечно, она может ошибаться, но, когда дело касается чувств, ошибаешься редко. В делах сердечных дурные новости неизменно оказываются верными.

Она даже вычислила место, где может твориться «измена». Теннисный павильон, хотя и совершенно неприспособленный для этого, может оказаться любовным гнездышком. Да, если они занимаются любовью, то, конечно, только там, добавляя оскорбление к обиде, которую изменники так любят наносить. Неожиданно Мэри остановилась. О чем, собственно говоря, идет речь? Роб — ее теннисный тренер. В настоящее время он только тренер, не больше и не меньше, несмотря на ее прошлые дела и далеко идущие намерения. Предположим, она заподозрила, что он слаб на передок. Ну и что? Ведь их контракт не касается сексуальных отношений. Теоретически он может заниматься любовью с кем захочет. Но теория не интересовала Мэри. Всегда было так. И всегда будет. Для Мэри имело значение только то, что она чувствовала, как бы нелогично и неправильно это ни выглядело. Ее империя строилась на интуиции и на способности предугадывать, как люди будут себя вести в будущем, прежде чем они сами решались на какой-то поступок. Она и Роб станут любовниками. Это предопределено, хотя пока не случилось. И случится обязательно. Какое имеет значение, что это откладывается на некоторое время? Неприятно было то, что ее сексуальная мишень изменяет ей с самой красивой девушкой в мире.

Мэри пружинистым шагом зашагала дальше. Павильон, окутанный темнотой, виднелся впереди. Что она там обнаружит? Лежат ли они, усталые после совокупления, или находятся в каком-нибудь ужасном положении, к которому прибегают нынче для полового возбуждения? Почему все подходящие для этого названия существуют только в испанском или французском языках? Потому что англичане не умеют как следует трахаться. Вот почему. Дерьмо! Мэри шагнула к двери.

Ее встретила тьма. Мэри положила руку на дверную ручку и снова остановилась. Только что она согласилась подписать с этой испанской потаскухой контракт на колоссальную сумму. Подходящий ли сейчас момент для встречи со звездой ее крупнейшей рекламной кампании? Или осмотрительность — лучшая добродетель? Мэри улыбнулась в темноте. Женщина должна поступать так, как должна поступать женщина. Но пока Мэри колебалась, открывать дверь или нет, деловые соображения тревожно закопошились под зеленым покровом ревности, который окутал ее сознание.

Она вошла в павильон. Там никого не было. Глаза ее привыкли к темноте. О да, они здесь. Неподвижные, как трупы, эти двое лежали на столе для массажа. Мэри шагнула к стене и включила свет. Да! О Боже, какой ужасный момент, но как замечательно, что она оказалась права!

Любовники моргали от яркого света. Собственно, это единственное, что они делали, но не все, что уже сотворили. Лайза Родригес в черном платье лежала под ним. «Траур», — успела подумать Мэри. Лайза была в довольно интересном туалете из новой коллекции «Алайя». Большие пуговицы на поясе смотрятся хорошо. Мэри украдет эту идею для весенней коллекции, только сделает их немножко больше и немножко ярче и пришьет их не две, а три. Две пуговицы — это прошлый год. В следующем будет три. Платье Лайзы было задрано до пояса, а трусики валялись у ног Мэри. Одна из потрясающих титек Родригес поблескивала в свете 200-ваттной лампы. Парень отнял от нее руки, и Мэри не могла решить, хороший это признак или плохой.

Костюм его был измят. Лицо Роба горело, но не от смущения, а от напряжения, а волосы выглядели так, словно ими мыли посуду.

Он лежал на супермодели, словно позировал скульптору Родену в мастерской, где по какой-то странной причине обнаженное тело было под запретом. Мэри Уитни никогда не видела его более прекрасным.

Она стояла, агрессивно выдвинув вперед ногу. Только эта воинственная поза помогла ей удержаться от того, чтобы не вскинуть вверх левую руку, ибо лишь одно было неизбежнее, чем смерть и налоги: Мэри Уитни всегда наносила удар первой.

Губы ее скривились перед тем, как она сделала выпад.

— Мне так жаль, Лайза, — сказала Мэри. — Я имею в виду то, что услышала о твоих родителях.

Лайза Родригес улыбнулась. Подобные ситуации не расстраивали ее. Наоборот, они ее развлекали. Таким фокусам была посвящена вся ее жизнь. Создавать хаос, возбуждать, мстить порочному, радостно ржущему миру, который сломал ее детство. Она знала счет и ставки в этой игре. Она совратила теннисного тренера, а теннисные мальчики были собственностью Мэри Уитни. Эта шлюха-бизнесменша, имеющая миллиарды долларов, сейчас в ярости, потому что красота Лайзы сокрушила религиозную оборону раньше, чем это успели сделать доллары Уитни. Только и всего. Никто здесь не имел права делать вид, будто проблема касается нарушения норм нравственности. Речь шла о власти, об оскорбленном самолюбии и о том, кому что может сойти с рук без неприятных последствий. Что больше волнует эту Уитни? Ее бизнес или трахание? Ставкой в этой партии в покер является контракт с Кристой Кенвуд.

— А вы, я полагаю, Мэри Уитни, — сказала Лайза.

Мэри проигнорировала ее. Она повернулась к Робу. Ей хотелось сделать ему больно, но он, похоже, и так уже был уязвлен, смущен, потрясен до глубины души и при этом выглядел восхитительно.

Мэри решила смягчить свой обвинительный пафос.

— Бог постоянно рекомендует людям любить друг друга. Наверное, ты понял его слишком буквально, — сказала она.

Лайза Родригес заправила свою грудь обратно в корсаж платья. Продолжая улыбаться, она высвободилась из-под ног Роба и слезла с массажного стола. Одернув юбку, шагнула к Мэри Уитни, нагнулась и подняла с пола свои трусики. Потом выпрямилась и протянула ей руку.

— Очень рада познакомиться, — сказала Лайза. — И с нетерпением жду, когда начну работать в вашей рекламной кампании.

Мэри Уитни, сама образец наглости, не могла не восхититься ею. Она никогда раньше не видела Лайзу Родригес вблизи и должна была признать, что она настоящее произведение искусства. Бурные любовные упражнения сделали ее еще прекраснее. Она буквально излучала сияние, светилась обаянием и гипнотической сексуальностью. Конечно, придется ее выгнать. Такое неуважение стерпеть нельзя… Или можно? На какую-то долю секунды перед мысленным взором Мэри предстало видение. Она увидела сверкающую чувственность Родригес, глядящую на нее с рекламных щитов и со страниц журналов, рекламирующих парфюмерию. Она увидела, как духи Мэри Уитни рекламируются на дисплеях элитарных супермаркетов и фармацевтических магазинов, она услышала, как стрекочут кассы по всей Америке. Существует только одна гарантия того, что ее рекламная кампания будет иметь бешеный успех, и эта гарантия стояла сейчас перед ней.

Мэри сглотнула. Может ли она простить это неприятное дело, если не забыть? Способна ли она, сжав зубы, проглотить обиду? Она колебалась лишь мгновение. Мэри Уитни знала, что есть только один путь к успеху. Нужно собрать воедино всю свою энергию. Все устремления должны быть нацелены в одном, ясном направлении. У тебя могут быть другие интересы, но они не должны иметь никакого значения. Мэри глубоко вздохнула.

— Я рада познакомиться с вами, — проговорила она наконец. — А теперь, если не возражаете, пришло время садиться за стол, так что нам следует поторопиться. Держу пари, что вы оба наработали хороший аппетит.

И выдала холодную улыбку, решив испить чашу смирения до конца. Возможно, позже у нее еще появится возможность устроить кровавую разборку. В конце концов, за ужином они оба будут сидеть за ее столом.

21

— Привет, вот мы и встретились снова.

Он подошел к столу пораньше, надеясь, что и она уже будет там. Он не хотел, чтобы их вторая встреча проходила в присутствии незнакомых людей.

— Питер Стайн! Привет. Какое замечательное стечение обстоятельств! Из всех людей на белом свете меньше всего ожидала я увидеть в Палм-Бич именно вас.

Они стояли по разные стороны стола, глядя друг на друга.

Он упивался ею. Когда начнутся разговоры за столом, на это у него уже не будет времени. Почему-то он знал, что ему потребуется вся его сосредоточенность. Она была еще прекраснее, чем он ее запомнил. Он пытался определить для себя причину этого. Дело было не только в совершенстве черт лица. Скорее в энергии, которую она излучала. Она невольно создавала вокруг себя атмосферу легкого возбуждения. В голове у Питера возникло слово «сияние», но оно ассоциировалось с чем-то недоступным, а до нее можно было дотронуться. Если вам очень повезет, она может оказаться девушкой из соседнего дома. Ее просто нельзя игнорировать. Встречаются же такие! Может, это невидимая аура? Сексуальная привлекательность? Или же его притягивало к ней просто гармоничное сочетание сигналов, подаваемых телом, одежды и жестов, которое на подсознательном уровне выражало ее уверенность в себе, целеустремленность и уравновешенность? Вот она стоит, положив руки на спинку стула, и улыбается ему. Она рада видеть его. Это очевидно. И она открыта для всего, что может произойти. Все в ней говорит об этом: улыбка, вырез на черном вечернем платье, камелия, приколотая на груди.

— Палм-Бич — одно из моих излюбленных мест. — Его застенчивая полуулыбка свидетельствовала о том, что он только отчасти саркастичен.

Криста залюбовалась им. Бог мой, как он хорош! И дело не в одной красоте, а во всей его стати. Он стоял, наклонившись под таким странным углом, словно специально выбрал неудобную позицию. Беспокойные, глубоко посаженные глаза выдавали его нервную натуру, а курчавые волосы, явно плохо поддающиеся расческе и взъерошенные, усиливали впечатление опасной непредсказуемости. Это ощущение возникло в ней подсознательно. Откуда оно взялось? Может быть, причина в его репутации, в ее воспоминаниях о его речи на книжной ярмарке в Майами, в Пулитцеровской премии, которая, как невидимый попугай, сидела у него на плече. Трудно было определить, но она хотела знать. Вскоре она это выяснит. О Боже, какие поразительные у него глаза! Минутку! Глаза его ей кого-то напоминали. Но кого?

Питер Стайн наклонился и взял карточку, указывающую чье-то место за столом, взял двумя пальцами, словно она могла оказаться заразной.

— Вы сидите между мной и каким-то человеком по имели Стэнфорд Вандербильт.

Голос его звучал ровно, но, когда он произносил фамилию Вандербильт, в нем был намек на насмешку. Он давал понять, что посмеивается над миром, над людьми, собравшимися на эту вечеринку, и над человеком, у которого могут быть такие имя и фамилия, как Стэнфорд Вандербильт.

— Я училась в школе со Стэнфордом, — сказала Криста. — Он весьма важная персона. — Она рассмеялась, желая показать, что на нее не производит впечатление величие Вандербильта и что ее гораздо больше интересует литература, представителем которой является Питер Стайн. «Не беспокойтесь, я буду разговаривать с вами» — таков был подтекст.

— Да, его фамилия звучит весьма внушительно, не так ли? — заметил Питер.

«Нет ли в этом намека на опасность?» — подумала Криста. Вандербильты не сходятся со Стайнами. Так же, как и те, кто учился вместе с Вандербильтом в школе, даже если они и готовы посмеяться над важностью Вандербильта. На планете существует не так уж много людей, на которых не производят никакого впечатления даже самые прекрасные интеллектуальные репутации. Потомки протестантов англосаксонского происхождения относятся именно к таким людям.

Криста обошла вокруг стола и тоже взяла карточку.

— О Боже, вы сидите рядом с Лайзой Родригес.

— С самой Лайзой Родригес?

— Да, с самой настоящей Лайзой Родригес.

Криста засмеялась, поддразнивая его. Он не будет чувствовать себя уютно в окружении таких звезд. Ее реплика весьма деликатно подчеркнула это.

Питер отреагировал сразу: глаза его сверкнули. О Боже, какой он, оказывается, чувствительный! Но ведь она не имела намерения издеваться над ним. Просто такова была ее манера разговаривать — легкое поддразнивание, принятое высшим обществом на подобных вечеринках. Но этот обмен репликами подчеркнул то, что она и так уже знала. Разговор с Питером Стайном будет делом трудным. Более того, сейчас Криста почувствовала, что это может оказаться весьма опасным развлечением.

— Меня просто окружили моделями, — сказал он.

Прозвучал ли в последнем слове намек на неодобрение?

— А что, большая разница по сравнению с академическими кругами?

— На самом деле большинство моих друзей рыбаки, — отозвался Питер.

Он смотрел на нее, все еще улыбаясь, но уже сдержанно. Упоминание о рыбаках преследовало цель противопоставить что-то Вандербильтам и топ-моделям.

— С рыбаками, наверное, очень интересно, — сказала Криста, поддерживая разговор.

Они оба отдавали себе отчет, что разговор идет сам собой. Никто его не направлял. Оба полагались на естественный ход событий, и тем не менее и он и она нервничали. Им обоим хотелось понравиться друг другу. Возможно ли такое?

Криста ходила вокруг стола, рассматривая карточки гостей, которые будут сидеть с ними за одним столом.

— Анна Винтур, издатель журнала «Вог». Это для меня. Ее муж, профессор Шеффер. Он занимается в Колумбийском университете детской психиатрией. Это для вас. Мэри Уитни. Надо полагать, что она для меня. И Роб Сэнд. Это ваш собеседник. Он аквалангист и теннисный профессионал, что, я полагаю, не так уж далеко от рыбака.

— Значит, мы с вами будем в разных лагерях, не так ли?

Питер Стайн улыбнулся представлению, которое она устраивала. Значит, она его не боится. Очень хорошо! И она очень, очень хороша — веселая, деятельная и чуть лукавая.

— Только если вы этого захотите. — Криста улыбнулась, глядя на него в упор. Он встретил ее взгляд и не отвел глаз. Большинство людей не выдерживали ее взгляда. Где она раньше видела эти глаза?

— Замечательно! — ворвалась в их разговор Мэри Уитни. Стэнфорд Вандербильт шел за ней следом. — Итак, вы встретились. Двое моих самых любимых друзей. Теперь, Криста, ты должна научить Питера развлекаться. А ты, Питер, должен показать Кристе, как быть немного более мягкой. Она только что заключила со мной такую сделку, что совершенно обчистила меня.

Мэри уселась за стол, взяла льняную салфетку и взмахнула ею.

— Где все? — спросила она, ни к кому конкретно не обращаясь.

— По-моему, Лайза с Робом осматривают дом, — сказала Криста.

— О да, я нашла их. Они приводят себя в порядок.

— И что ты думаешь об этой новой девушке, работающей на фирму Уитни? — спросила Криста, гадая, что может иметь в виду Мэри под словами «приводят себя в порядок». Ей стало немного не по себе.

— Думаю, ей предстоит необыкновенное будущее на теннисном корте.

О Боже! Не может быть! Неужели контракт под угрозой?

Мэри угадала мысли Кристы.

— Не беспокойся, дорогая. У нас с тобой дело сделано. Но ты ведь не станешь возражать, если я буду настаивать на моральных обязательствах страничек эдак на тридцать? А, вот и Шефферы. Анна Винтур, холодная, с лицом эльфа, редактор «Вог» и большая шишка в мире моды, вместе с мужем бочком подошла к столу. Питер Шеффер читал «Детскую игру». Он сразу направился к Питеру Стайну.

— А вот наконец и детки, — заметила Мэри Уитни.

Появились Лайза и Роб. Криста устремилась к ним на помощь.

— Лайза, ты, оказывается, уже познакомилась с Мэри. Замечательно. А ты, Роб, приглядывал за моей главной клиенткой?

Она говорила торопливо, ощущая эмоциональные вихри, закручивающиеся вокруг стола. Напротив она видела Питера Стайна, который наблюдал за ней.

— Давайте рассаживаться, и за еду, — предложила Мэри Уитни.

Она произнесла эти слова твердо, и все ей подчинились. Официанты бросились разливать шампанское.

— Смешно! — сказала Мэри Уитни и издала такой ядовитый смешок, какого никто из сидящих за столом наверняка в жизни не слышал.

— Я ощущаю дурные флюиды, — сказал Питер, обращаясь к Кристе. Он даже не счел нужным понизить голос.

— Ни в коем случае, — отозвалась Криста, чувствуя, что краска на щеках выдает ее ложь. — Лайза — новый клиент агентства моделей, которым я теперь владею, и мы с ней собираемся работать на Мэри Уитни. Очень интересный проект.

А вот это было правдой.

Питер посмотрел на нее, приподняв бровь.

— Звучит ужасающе, — отозвался он с легким намеком на улыбку.

— Да уж, так оно и есть, — тоже улыбнулась Криста. Писатель казался острым, как нож. Ничто не оставалось не замеченным им. Интересно, это свойство всех писателей или только его?

— Что звучит ужасающе? — рявкнула Мэри Уитни.

— Я представил себе, каково это — работать на тебя, — сказал Питер, совершенно не обращая внимания на агрессивность, прозвучавшую в голосе хозяйки.

Криста снова глянула на него. Он не из боязливых. Он сам привык пугать других. М-м! А она предпочитала мужчин более мягких. Но ведь нет такого закона, который запрещал бы менять свои вкусы.

— Что ты об этом знаешь, Питер? Ты никогда за всю свою жизнь ни на кого не работал.

Спокойствие, с которым он воспринял реплику Мэри Уитни, заставило ее несколько смягчить тон.

— Так же, как и ты, Мэри, — ответил Питер Стайн.

— Да уж, слава Богу, — согласилась Мэри. — Работа — это проклятие мыслящих людей. И слишком высоко ценится, чтобы тратить ее на кого-то еще.

Она засмеялась, желая показать, что они вовсе не ссорятся.

— Я и не думаю работать на кого бы то ни было, — произнесла Лайза Родригес.

— Однако, когда вы снимаетесь для обложки «Вог», то вы работаете на Анну, — раздался вкрадчивый голос Стэнфорда Вандербильта.

Анна Винтур, демонстрируя обычную свою независимость, доведенную до крайности, смотрела в пространство.

— Это вопрос точки зрения, — заявила Лайза. — Я все делаю только для себя.

— Вы не правы, — неожиданно вмешался в разговор Роб. — Вы должны все делать для Бога.

За столом воцарилось неловкое молчание.

— Да уж, было большое удовольствие наблюдать, как ты трудился для него сегодня вечером, — язвительным тоном произнесла Мэри.

— Бог создал человеческую природу, — широко улыбаясь, сказала в свою очередь Лайза. Она вытянула ноги под столом. Отзвук Роба жил в ней, гнездился глубоко в тайниках ее тела.

— И дьявола, чтобы искушать людей, — сказал Роб Сэнд. На его лице было написано отчаяние, а вся его фигура выражала безысходность.

Кристе захотелось встать, приласкать его и сказать, что все в порядке. Просто здесь его никто не способен понять. Среди пресыщенных остроумцев он был голосом простой порядочности, и, сколько бы он ни молился, в этой компании никто с ним вместе молиться не станет. Роб заставил Кристу почувствовать себя матерью, которая хочет защитить сына. Что бы ни случилось ранее этим вечером, сейчас его наказывают за это. Но Криста готова была держать пари на что угодно, что вина лежит не на нем.

— Ага, манихейская ересь, — заметил Питер Стайн. — Как редко можно услышать нечто подобное в наши дни, когда дьявол вышел из моды, а его место заняли умственные и душевные расстройства.

— Но манихеи считали, что Бог и дьявол — не связанные и не зависящие друг от друга силы, — сказала Криста. — Манихеи не согласились бы с утверждением Роба, что Бог создал дьявола, чтобы искушать людей.

— Что? — Питер едва не открыл рот от изумления.

— Вы абсолютно правы, Криста, — сказал профессор Шеффер. — Манихеи исповедуют идеи Зороастра — Заратустры. Их дьявол равен Господу, а не Его создание.

— Как вы умны, если знаете такое, — сказал Питер, обращаясь к Кристе.

Он действительно хотел этими словами выразить Кристе свое восхищение. Питер был поражен, что столь красивая женщина к тому же еще и знает подобные вещи. К сожалению, в тон его вкралась некая покровительственная нотка, и Криста не могла удержаться.

— Я научилась читать еще в детстве, — сказала она. — Теперь я даже могу это делать, не шевеля губами.

У нее это вырвалось непроизвольно. Он обнаружил ее слабое место. Сделал он это неумышленно, но это не имело значения. Она остро ощущала, что в интеллектуальном плане стоит ниже его. Теперь он нечаянно дал ей понять, что тоже ощущает это. Ход его рассуждений был теперь ей ясен: как это — безмозглая блондинка и вдруг разбирается в религиозной философии? Его замечание открыло Кристе его мысли. Ладно, пусть она на самом деле не училась в колледже, но это вовсе не означает, что ей не позволено знать кое-что. Сарказм ее ответного выпада повис в воздухе, как отзвук землетрясения.

Укол попал в цель. Реакция Питера Стайна была мгновенной. Нет, он неправильно представлял себе Кристу Кенвуд. На самом деле она совершенно иная. Это просто коварное, легкомысленное создание, которое скользит по жизни, пользуясь своей сексуальной привлекательностью, и стоит кому-нибудь перестать сюсюкать над нею, как она тут же превращается в обычную стерву. Ну ладно, он позволил себе реплику, которую можно расценить как покровительственную, но он этого не имел в виду. Напротив, он хотел сказать ей комплимент. Знать основные догмы манихейской ереси — это, конечно, говорит о ее уме. Насколько подсказывал ему его ограниченный опыт, люди, владеющие агентствами топ-моделей, сами бывшие модели, бывшие актрисы, не очень-то осведомлены в подобных материях. Отсюда и его реплика. Но если он повел себя свысока нечаянно, то она нагрубила умышленно. Откуда он мог знать, что напористая дама, поставляющая красивых шлюх для обложек иллюстрированных журналов, окажется знакомой с проблемами богословия? Конечно, Эйнштейном она от этого не стала. На самом деле она скорее всего почерпнула эти познания в журнале «Ридерс дайджест», сидя в уборной. Наверняка это единственное время, когда она не старается выглядеть не такой, какая она есть.

— Умение читать должно быть большим преимуществом, когда вы занимаетесь тривиальной игрой под названием «погоня за деньгами», — проговорил он.

Криста даже вся вскинулась. Она намеревалась лишь слегка дать ему по рукам. Питер должен был смущенно замолчать и через некоторое время обнаружить, что прощен. Вместо этого он пошел в контратаку, требующую язвительного отпора.

— О, для меня погоня за деньгами — просто детская игра. Кстати, вы, кажется, однажды написали какую-то детскую книжку?

Брови Питера Стайна сошлись у переносицы, лоб грозно нахмурился.

— Эта «детская книжка» получила Пулитцеровскую премию, — процедил он сквозь стиснутые зубы. — Вы ее читали?

— Нет, но я думаю, что Джон Траволта и Кирсти Аллей наверняка читали. И теперь делают эти свои забавные фильмы.

Питер Стайн улыбнулся сатанинской улыбкой. Это уже война, и победит в ней он. Он всегда побеждал, особенно когда выступал против женщин, особенно когда оружием оказывались слова. Его гнев растворился в злорадном предвкушении победы. Слезы будут символом ее поражения. Он заставит ее заплакать на глазах у всех, и тем самым ужасное оскорбление, нанесенное его драгоценному произведению, будет отомщено.

— Как я понимаю, — сказал он с усмешкой, — мир ваших интересов ограничивается фильмами и журналами.

— И манихеями, — выстрелила она в ответ.

Это уравнивало положение. Всего минуту назад он выразил восхищение ее умом. Теперь утверждает, будто она тупица. Своей репликой она подчеркнула эту непоследовательность.

Он посмотрел на нее с опаской. У этой девушки есть зубки. Умеет дать сдачи: должно быть, закалилась, всю жизнь расталкивая других на пути к успеху. Но, видит Бог, очень хороша собой, а теперь еще и обрела большую реальность. Ее личность становилась все объемнее прямо у него на глазах. М-м. Неужто он получает от этой перепалки удовольствие?

— Если вы читали «Детскую игру», то должны были понять, что это довольно полное и, мне хотелось бы считать, весьма оригинальное исследование на тему о том, каково на самом деле быть ребенком. Детям не хватает слов, и потому они не в силах многое объяснить. Взрослые многого не помнят и также не могут этого сделать. И мыслить и запоминать мысли трудно, если у тебя нет приличного запаса слов. Эту закономерность обнаружил Витгенштейн.

Питер изменил тактику. Сейчас он вел себя как медлительный, терпеливый учитель с туповатым учеником. Он откинулся на спинку стула, и его сердитый взгляд смягчился. Он спускал конфликт на тормозах. Вместо того чтобы нанести ей нокаутирующий удар, он тянул время. Его оружием будут подшучивание и сарказм. В конце концов он измотает Кристу силой своего интеллекта. Так будет даже интереснее — поиграть с ней, как кошка с мышкой. Во всяком случае, эта девушка проявила недюжинные способности по части словесной пикировки.

— Представить вас ребенком довольно трудно, — заметила она. — Ваше детство было несчастливым?

Этот переход на личности означал ожесточение битвы. Огонь с обеих сторон стал еще сосредоточеннее. Теперь они постигали сущность друг друга с невиданной быстротой.

— Я вообще-то давно отказался от таких определений, как «счастливый» и «несчастливый», — сказал он, находясь где-то на грани между снисходительностью и удивлением в связи с тем, как повернулся их разговор.

Питер помолчал. Да, его детство было несчастливым, тут Криста права. Выступая в общественных местах, он обычно избегал говорить на эту тему. Так что, выстрелив наугад, она попала в цель. Или она настолько проницательна? Несчастливые дети, как правило, вырастают в несчастливых взрослых, и агрессивность становится у них излюбленной формой прикрытия. Может ли она знать о таких вещах?

— Думаю, мое детство было не из самых радостных, — проговорил он.

Питер Стайн мрачно улыбнулся. Обычно он не любил прибегать к преуменьшениям, но на этот раз поступил именно так. Внешне его детство выглядело безупречным, но только писатели знают, насколько внешность обманчива. Страдания Питера имели один источник — его отца. Даже теперь сама мысль о нем вызывала у Питера разлитие желчи. Юлиус Стайн всегда поступал очень мудро, и самым мудрым его поступком явилось бегство из варшавского гетто до того, как там вспыхнуло славное, но безнадежное восстание. Питер, которому тогда не было еще и года, ничего не помнил о том ужасе, но отец носил на себе его шрамы и, как казалось Питеру, потратил остаток своей жизни на то, чтобы передать их сыну в наследство. Его отец был одним из самых уважаемых европейских психиатров, психоаналитиком и другом Фрейда, но он никогда не изучал английский язык, и, когда переехал в Америку, прошло много долгих и горьких лет, прежде чем он смог заняться делом, которому посвятил всю свою жизнь. Холодный, расчетливый интеллектуал, исследователь человеческого сознания, верящий в то, что поведение взрослого человека запрограммировано в его детстве, Юлиус Стайн не знал, что такое любовь. К сыну он относился как к раздражающему эксперименту с непредсказуемыми последствиями, который не удался и не подтвердил данных, ожидаемых отцом. Еще ребенком Питер научился приводить в смущение отца, который считал себя слишком умным, чтобы его можно было смутить. В результате Питеру был поставлен диагноз: упрямый, самовлюбленный неврастеник. Когда отец относится к тебе как к пациенту, это не лучшая база для укрепления душевной связи между отцом и сыном, и, по мере того как Питер взрослел, положение становилось все хуже. Потом по какой-то странной причине его отец, интеллектуальный сноб с классическим европейским образованием, придумал себе легенду, будто его сын попросту глуп.

Чем больше проявлялся ум Питера, тем тверже становилась уверенность отца в интеллектуальной неполноценности сына. Никакие успехи в школе, похвалы учителей, никакие свидетельства блестящих способностей Питера не могли разубедить Юлиуса Стайна в том, что он произвел на свет Божий идиота. Это убеждение оказалось той палкой, которой он наказывал сына. А отрицание этого ложного убеждения стало оружием, с помощью которого Питер мучил своего отца. Взаимная ненависть все усиливалась, пока в жизни у них ничего, кроме нее, не осталось. Мать Питера оказалась заложницей в этой беспощадной мужской игре. Юлиус Стайн смотрел свысока на свою красивую, но не очень умную жену, а Питер Стайн водрузил мать на пьедестал и любовь к ней распространил на всех женщин. Естественно, что мужчины, вне зависимости от их положения, возраста и всего прочего, стали его врагами. И через всю жизнь Питера Стайна несвязным и неизбежным лейтмотивом проходила отчаянная жажда быть блистательным, добиваться всеобщего признания этой блистательности — потребность, которую никогда невозможно удовлетворить. Теперь отец его умер, но наследство, оставленное им, жило. «Мое детство было не из самых радостных». Ха! О да, уж это точно. Он никогда не голодал, получил превосходное образование, никогда не мучился от холода, никогда не бывал грязным, не испытывал недостатка в развлечениях, у него в кармане всегда были деньги. Но он не помнил, чтобы его когда-либо любили. А это единственное, что вообще стоит хранить в памяти.

Питер вернулся из прошлого в настоящее. Перед его глазами снова предстала красота Кристы. Девушка что-то говорила ему. О чем это она?

— Писательство представляется мне чем-то вроде изгнания нечистой силы. Призраки пугают вас. Вот вы и зажигаете свечу, пишете книгу и добиваетесь успеха в публичных выступлениях, и вот тут срабатывает магия: призраки исчезают.

Питер невольно рассмеялся. Опять она удивила его. Она не только многое знает, но она еще и размышляет о многом. И поскольку она способна думать о писательстве — над этой тайной, которая всегда занимала мысли Питера, — значит, у них гораздо больше общего, чем он мог себе представить. Но простить ей нанесенное ему оскорбление Питер не мог… хотя было бы приятно найти удобный предлог для прощения.

— Люди обычно говорят, что писательство является формой самоанализа, психотерапии. Вы избавляетесь от своих конфликтов, излагая их на бумаге, приводя их в определенный порядок, опрыскивая их холодной водой разума. Но психиатры — это только служители светской религии, так что, я думаю, ваша аналогия совпадает с обычной житейской мудростью.

Он рассмеялся, как показалось Кристе, смехом превосходства. Она не стала задаваться вопросом, не слишком ли болезненно она реагирует на каждое слово Стайна. Она продолжала свой внутренний монолог: «Спасибо вам большое, мистер Стайн. Конечно, я всего лишь повторяю то, о чем непрерывно болтают другие. В этом все дело? Вы действительно так обо мне думаете? Какой отвратительный мелкий шовинист скрывается в глубине этой блестящей, широко мыслящей и опасно обаятельной личности. Вам нравится издеваться над женщинами, не так ли, мистер Стайн? Почему? Наследство от мамочки? Она играла роль Девы Марии для вашего Бога в вашем «безрадостном» детстве? Похоже, вы никогда не отдавали себя ни одной женщине — пусть хотя бы в благодарность за то, что именно из женской утробы появились на свет эти ваши милые кудрявые волосики! Погодите же! Сейчас размажу вас по зернистой каспийской икре».

— Один мой друг сказал как-то, что ваши книги невероятно угнетают, но у читателя возникает ощущение, будто в них содержатся ответы на все вопросы. Вот такое же у меня впечатление от встречи с вами. Угнетающее, но я получила ответ на все вопросы.

Питер не мог не отреагировать.

— И каков же ответ?

— Что вы самый заносчивый, самовлюбленный и бесчувственный человек, какого я когда-либо имела несчастье встретить.

Ее глаза, когда она произносила эти слова, метали молнии. Она раскусила Питера Стайна. Он достойный последователь Макиавелли. Скрывает свою отвратительную суть под словесным покровом. Теперь она все про него знает. Она не имеет дела со словами. Она имеет дело с эмоциями. Если она чувствует себя сейчас униженной, оскорбленной — значит, именно этого он добивался, сколько бы этот торговец словами ни отрицал своих намерений. Он может без конца твердить, будто она преувеличивает, или неправильно его поняла, или вообще психически ненормальна — это будет пустое сотрясение воздуха. Она видит его насквозь.

— Вы считаете меня заносчивым, так как я утверждаю, что ваши мысли не совсем оригинальны? Вы назвали меня самовлюбленным и равнодушным только потому, что я не падаю ниц, когда знаменитая фотомодель и актриса дарит мне свое внимание? Ради Бога! В этом мире есть еще люди, которые относятся к процессу мышления серьезно. Моя голова занята мыслями об искусстве и литературе и о предназначении человека. Ваша — задницами и титьками и деньгами, за которые их можно продать. Именно в этом и разница между вами и мной. Пожалуйста, проявите хоть капельку здравого смысла и признайте это.

Вот так! Ну уж теперь-то он ее достал! Эта девица вообразила, будто за ее красотой есть еще и мозги. Теперь он проткнул этот мыльный пузырь. Она снова оказалась в своем будуаре, где ей и место, этой пробивной буржуазной греховоднице, которая наконец-то стукнулась лбом о кирпичную стену.

Он навис над ней, как дерево в штормовую погоду, и глаза его сверкали ей прямо в глаза. Его слова эхом отдавались у Кристы в ушах. Его глаза прожигали отверстия в ее мозгу. И вдруг, совершенно неожиданно, она узнала его. Он был тем аквалангистом на дне океана. Он был тем человеком, который испустил вопль, когда стал всплывать. Он — тот мужчина, которого она спасла. Глаза, которые она тогда видела сквозь очки маски, смотрели на нее теперь. Да, та же ярость, та же злость. У Кристы не оставалось и тени сомнения.

Ее улыбка зародилась в уголках рта и расплылась по всему лицу. Это гораздо больше, чем выиграть в лотерею. Мистер Питер Стайн, этот вредный кусака, будет сейчас укушен так, как его не кусали еще никогда в жизни.

— Вы занимались последнее время подводным плаванием, мистер Стайн? — осведомилась она.

— Что? — Он заморгал, и Криста лукаво ему подмигнула. — О чем вы говорите? — добавил он, но уверенность уже исчезла из его взгляда. Он непроизвольно запустил пальцы в свою черную непослушную шевелюру.

Криста захлопала в ладоши, изображая детскую непосредственность.

— Слушайте все! — защебетала она. — Это та-а-к интересно! Слушайте же, вы все должны услышать!

Она не успокоилась, пока не добилась внимания всех сидевших за столом.

Вот они, ее слушатели! Мэри Уитни, насмешливая, всегда готовая поразвлечься. Томно улыбающийся Вандербильт, Шеффер, в самом деле заинтересованный. Роб Сэнд, с восхищением ловивший каждое слово Кристы. Лайза Родригес, неохотно уступившая авансцену другой женщине. Даже Анна Винтур на миг вернулась из личного космоса, в котором она обреталась. Питер Стайн оказался единственным, кто не был готов выслушать ее речь. Он покраснел от смущения и злости. Маленький компьютер, прятавшийся у него в мозгу, мгновенно все вычислил. Криста Кенвуд, которую он в настоящий момент ненавидел, как никого другого, была той прелестной русалкой, которая спасла ему жизнь.

— Я только что вспомнила, где я раньше видела мистера Стайна. Мы с Робом нашли его на дне моря, и я спасла ему жизнь.

Питер проглотил слюну. Отвечать было нечем. Лицо его из красного стало белым. Второй раз за столь короткое время эта чертовка из преисподней намерена унизить его. Питер сжал под столом кулаки, огляделся вокруг. Можно ли спастись бегством? Нет, на этот раз не удастся.

— Ты спасла ему жизнь? — Мэри Уитни в полном восхищении рассмеялась.

— Как это тебе удалось? — спросила Лайза Родригес.

Обе женщины своими внутренними антеннами почуяли надвигающийся скандал. Они теперь просто не могли его дождаться.

— Расскажите лучше вы, мистер Стайн, — попросила Криста.

Питер прокашлялся. Сунул палец за внезапно ставший тесным воротник. По груди его струился пот, а этого никто не должен заметить.

— Ну, я не знаю насчет «спасения моей жизни», но я действительно по глупости нырял в одиночку…

Красноречие его иссякло, и он обернулся к Кристе:

— Понятия не имел, что это были вы.

— Рассказывай, Питер, расскажи нам все! Какая прелестная история! — сказала Мэри Уитни, хрустя кусочком поджаренного хлеба, как ящерица, закусывающая тараканом. — Значит, ты нырнул и… — торопила она его.

— Я по глупости нырял в одиночку… — снова начал Питер. Собственные слова эхом отдавались у него в голове. Сколько раз можно повторять одно и то же? Можно ли как-то сгладить ужас этого момента? Нет, он сидит на мели. — И попал ногой в расщелину. В общем, застрял.

— И у вас кончился воздух? — высказал предположение Стэнфорд Вандербильт.

— Нет, я нырял вообще без дыхательного аппарата.

— Причем нырнул на глубину в шестьдесят футов, — вставил Роб Сэнд.

Он искренне удивился, узнав, кем был тот неизвестный идиот, нарушивший все правила подводного плавания. Роб перегнулся через стол, и на лице у него было написано праведное возмущение; он вложил в свои слова весь сарказм, на который был способен.

— Разве это не слишком глубоко для подводного плавания без акваланга? — спросила Лайза Родригес, почуяв обвинительные нотки в словах Роба.

Она отчетливо понимала, что писака этот сейчас на дыбе, а Криста блаженствует на небесах. Лайза засекла, как они ссорились. Из этой истории Питер Стайн выйдет бледной тенью того, кем он был раньше. Лайза обожала подобные ситуации и свою задачу видела в том, чтобы раздувать их.

— Иногда… время от времени, ради забавы… я бросаю кислородный баллон в воду и ныряю, чтобы подобрать его. Наверное, это глупо…

Питер оглядел стол. Все кивали, покровительственно улыбались, сознавая свое превосходство над неразумным Питером Стайном, потому что уже уловили суть дела. Этот умник напортачил, красавица спасла его, и сейчас это светило литературы находится перед судом, где они и судьи, и присяжные, и палачи. Наконец-то они вдоволь посмеются.

— В общем, чтобы не слишком распространяться…

— О нет, — запротестовала Мэри. — Мы все хотим услышать из уст писателя длинную историю. Со всеми мотивациями и психологическими портретами. Ну же, Питер, доставь нам удовольствие.

Она откинулась на спинку стула. Это ее вечеринка. Она может позволить себе поозорничать.

— Появилась Криста… к счастью… и дала мне немного кислорода, и я получил возможность всплыть на поверхность, ничуть не пострадав.

Вот так. Получайте вашу «длинную историю»!

— Одного не могу понять, — сказал Вандербильт. — Как могло случиться, что вы не узнали Кристу? Я еще могу представить, что вы не распознали ее под водой, когда она была в маске, но потом-то, когда вы оба оказались на поверхности и вы благодарили ее, и все такое прочее… Уж после этого вы не могли ее забыть, ведь она незабываема!

Питер посмотрел на Кристу. Проявит ли она милосердие? Нет, не проявит.

— К тому времени, когда я выплыла на поверхность, мистер Стайн уже умчался на своей моторке.

— Но вы же дали ему воздух! — твердил свое Стэнфорд Вандербильт. Представителей высшего класса ничто не волнует, кроме манер, которые, по их мнению, делают человека порядочным. Они с радостью перережут вам глотку, если вы перейдете им дорогу, но будут при этом безукоризненно вежливы.

— Наверняка нет, — сказала Мэри Уитни.

— Он так толком и не поблагодарил ее, — с горечью заметил Роб.

Одно дело — когда вам спасли жизнь. Но если вам спасла жизнь такая потрясающая женщина, как Криста, это уже нечто совершенно иное. То, что Стайн не поблагодарил Кристу, возмущало Роба.

— Вы не поблагодарили ее за то, что она спасла вас? — спросила Лайза, склонив голову набок. Она в жизни не сказала слова благодарности ни одной женщине и никогда не скажет, но лицемерие было ее второй натурой.

— Уверен, что у мистера Стайна были на то свои причины, — сказал профессор, проявляя солидарность интеллектуалов.

— Мне не терпится услышать их, — заявила его жена.

— Момент был неприятный, — промолвил наконец Питер, — но, конечно, не угрожающий жизни. Не надо драматизировать. Тем не менее я поблагодарил Кристу.

Питер заерзал на стуле. Он никогда ни перед кем не оправдывался. Вся его жизнь была построена так, чтобы всячески избегать этого. Однако сейчас он испытывал то, что испытывает человек при допросе третьей степени, когда его вот-вот признают виновным. Это невыносимо! Нужно положить этому конец! Но Питер понимал, что его последние слова вовсе не положат конец пытке. Он сказал две вещи, которые противоречат одна другой. Если она не спасла ему жизнь, то какого черта ему нужно благодарить ее? Адвокат мог бы примирить такие противоречия, но за этим столом не было адвокатов. Здесь сидели только люди, выигрывающие все дела, причем по большому счету.

— После некоторых колебаний он написал «спасибо» на моей табличке. А после этого уплыл, — объяснила Криста с веселым смехом. — Конечно, знай я, что это мистер Стайн, я ожидала бы от него чего-нибудь еще, ведь его книги такие многоречивые.

— Я считаю, что вам следует сейчас поблагодарить Кристу должным образом, — произнес Роб Сэнд. В его голосе прозвучало нечто, смахивающее на ультиматум.

Воцарилось молчание. Никто не вымолвил ни слова. Все смотрели на Питера Стайна.

Питер встал, положил салфетку на стол. Это была его Голгофа. Его загнали в угол, поэтому голос его дрожал от ярости.

— Подите вы все, поодиночке и коллективно, на… — сказал он, отшвырнул стул, повернулся и пошел прочь.

Он с необыкновенной быстротой пробирался между столиками, лавируя, словно слаломист на дистанции. Кто-то пытался схватить его за рукав, видимо, желая представиться. Стайн оттолкнул руку этого человека. Больше его никто не пытался остановить.

— Ну и Криста! — выдохнула Лайза. — Ты уж точно подожгла ему запал!

Она явно завидовала, что кто-то отнял у нее роль главной зачинщицы скандалов.

— Никто не оскорблял меня так за всю мою жизнь, — пыхтел Стэнфорд Вандербильт.

Со свойственной его классу бесцеремонностью он тут же забыл, что Стайн адресовался не только к нему, но и ко всем сидевшим за столом.

— Он нуждается в нашем прощении, — мягко сказал Роб.

— Во всяком случае, я могу сказать только одно: если ненависть часто оборачивается любовью, то мне уже слышится звон колоколов, — рассмеялась Мэри Уитни, отнюдь не расстроенная поспешным исчезновением одного из своих главных гостей.

Криста не сказала ничего. Она была в состоянии шока, но не от слов Питера Стайна или того, что вызвало эти слова. Ее потрясла собственная внутренняя реакция на происшедшее. Она определенно хотела еще раз увидеть этого мерзавца.

22

— Полагаю, Мэри, — говорила Криста, — нам бы очень помогло, если бы мы хоть что-нибудь знали об аромате, хотя бы его название. То есть, к примеру, если это была бы «Индия», а, насколько я понимаю, «Индия» отпала, то мы должны были для съемок ехать в Кашмир или еще куда-нибудь в этом роде.

— Только не Кашмир, Криста, — застонал Стив Питтс. — Глазные инфекции, расстройство желудка, мухи… и это только в самолете!

Мэри Уитни внимательно рассматривала фотографа. Миллион баксов — цена немалая, но он таки самый лучший фотограф. Конечно, не без странностей. Особенно утром, после бурно проведенной ночи.

— Нет, — сказала Мэри, беря чашку кофе. — Индию мы стерли с наших карт. И на ее месте осталась зияющая пустота. Но это детали. Все запахи одинаковы. А то, что мы продаем, — это возбуждение, романтика и секс… иными словами, разочарование.

— Перестань, Мэри, ты самый большой романтик, которого я только знаю. Когда в последний раз тебя разочаровал секс?

— Вчера вечером, дорогая. В теннисном павильоне.

— Прости, что задала этот вопрос, — сказала Криста.

— Как я уже говорила, — игриво продолжала Мэри, — к несчастью, ароматы связаны с любовниками. А любовники обожают пляжи, обнаженные тела и девчонок, которые выглядят как Лайза Родригес, когда она строит глазки какому-нибудь несчастному простофиле. Поэтому начнем с этого, ладно? На наше счастье, Флорида находится прямо у нашего порога, так что недостатка в песке не будет. Кстати, — она добавила в голос немного энтузиазма, — у меня есть вроде бы неплохая идея для этого аромата.

Все внимательно слушали. Мэри Макгрегор Уитни никого не могла обмануть своим крайним пессимизмом, своими заниженными оценками, своими постоянными сетованиями, что жизнь — это скука, ниспосланная лично ей. Ее послужной список свидетельствовал, что все это сплошная ложь. Это был фасад, не более того. Истина заключалась в том, что Мэри блистательно вела дела фирмы и была крепким орешком. Об этом говорили ее многомиллионные доходы. Стив, который только что прилетел из Нью-Йорка, наклонился вперед, чтобы услышать «неплохую» идею, которая будет больше чем хорошей.

— Флакончики для духов такие бесполезные, такие уродливые, и в наши дни никто не хочет тратить деньги на этот хлам, если не считать психопатов, которые платят за них как за модерновое искусство. Я вообразила себе флакончик, который по форме будет напоминать раковину, по-настоящему прекрасную, опаловую, с потрясающе обработанной поверхностью. Ее можно будет носить на шее, как драгоценность, на простом ярком шнурке. Где бы вы ни были, ваши духи с вами. Вы можете носить их на пляже, в море, в постели… Везде, где вам захочется возбудить мужчину, который с вами рядом.

— Мне это нравится, — сказала Криста. — В моде сейчас будет купальник и тренировочный костюм, в котором можно пойти на пляж и в спортивный зал, а потом и на вечеринку. Духи на шнурке на шее будут великолепно сочетаться с таким костюмом.

— Ты, Криста, попала в точку. Это именно для молодых и легкомысленных, которые ненавидят сумочки и никогда не знают, в какую минуту им захочется приятно пахнуть.

— Отлично, значит, мы можем снимать здесь, в псевдоцивилизации. Мне это сильно облегчит работу. Любовные сцены на песке, молодые крепкие тела, пламенные очи… Это будет здорово. Есть какие-нибудь идеи в отношении конкретного места? — высказался Стив.

— М-м-м, — рассеянно промычала Мэри. — Криста знает Южную Флориду как никто. Я тоже знаю эти места. Есть отличные дикие бухточки. Драй-Тортугас, например, неподалеку от Ки-Уэста. Криста смогла бы там подобрать то, что осталось от нашего милого друга Питера Стайна. Если когда-нибудь «Мечта, которая мне снилась» будет закончена, нам придется благодарить тебя, Криста, за то, что ты спасла ему жизнь.

Мэри весело рассмеялась, заметив, как покраснела Криста.

— Как ты поладила с ним? — поинтересовался Стив.

— Не слишком успешно.

— Криста свела его с ума. Нам всем было предложено пойти кое-куда, после чего Питер покинул мою вечеринку. По крайней мере, тут он проявил вкус, надо отдать ему должное. Вечеринка была ужасная!

— О Мэри, зачем так говорить! Это была замечательная вечеринка.

— Может быть, для тебя, дорогая. Тебе не пришлось получить на закуску теннисный павильон. Как только все это отойдет в прошлое, я сделаю из этой суки Родригес бифштекс по-татарски.

Криста рассмеялась над выражением трансцендентальной грусти, которое Мэри, отчасти шутливо, напустила на себя. Что бы она ни увидела в теннисном павильоне, это не изменило ее решения использовать Лайзу в рекламной кампании. Остальное не имело значения.

— Все это ставит перед нами еще одну проблему, — заявила Криста. — Нам нужен мальчик.

— Да, я знаю, но нужны ли мы мальчикам? — откликнулась Мэри.

— Для снимков, — возразил ей Стив.

Шутки Мэри были слишком похожи на его собственные, чтобы ему нравиться. Стив прилетел в Палм-Бич утренним рейсом и успел обсудить с Кристой по телефону план действий. Для начала нужно было выяснить кое-какие подробности о духах, решить зрительный образ кампании и выбрать место для съемок. Потом подобрать мужчину — партнера Лайзы.

— А почему, собственно говоря, я должна беспокоиться, кого вы используете? У нас есть самая лучшая девушка и, как мне говорили, лучший фотограф. Мальчик — дело десятое.

— Мы хотим пригласить Роба, — сказала Криста.

— Роба? Мы?

Мэри Уитни редко удивлялась. На этот раз она действительно удивилась.

Криста глубоко вздохнула.

— Послушай, Мэри, если отбросить все личное, то я уверена, что он прекрасно подойдет для нашей рекламной кампании. У нас есть Лайза, у которой профиль самого высокого класса. Если рядом с ней будет парень, которого никто не знает, — это как раз то, что надо. Говорю тебе, с точки зрения фотокамеры, он абсолютно подходит. Я сегодня утром пригласила его и показала Стиву. Стив согласен со мной. Он даже больше полон энтузиазма, чем я. А Лайза просто на седьмом небе. У нее случаются взбрыки. Будет замечательно, если мы сумеем создать хороший эмоциональный контакт между нею и парнем. Во всяком случае, в этом есть смысл.

— А теперь, полагаю, ты собираешься сообщить мне, что минуту назад подписала контракт с моим тренером по теннису и требуешь с меня на это миллиард долларов. Не забывай, дорогая, что мы отлично с ним ладили за пятьдесят долларов в час, пока здесь не появилась твоя бродячая труппа.

— Роб даже не уверен, хочет ли сниматься. Не знает, сможет ли. Я подкинула идею, только и всего. Конечно, перво-наперво ее надо было обкатать с тобой.

Мэри Уитни молчала. Она оценивала сложившуюся ситуацию. Вдруг все захотели Роба. Лайза. Криста. Стив Питтс. Черт побери, она и сама хотела его! Интерес Кристы к Робу, надо полагать, чисто платонический. Мэри подозревала, что интерес фотографа не столь уж платонический.

— А что вы думаете о нашем Робе, мистер Питтс? Полагаю, нам следует это знать.

— Он естественен. Криста права. У него лицо, какие войдут в моду завтра, а тело — писк сегодняшней моды. В нем есть невинность, которая компенсирует безмерную сексуальность Лайзы. Я думаю, это даст волшебную комбинацию.

Стив Питтс подумал, не зашел ли он слишком далеко. Но он говорил искренно. Парень включил его мотор, как профессиональный, так и другой. Это облегчает работу. Это означает, что при фотографировании его физическое вожделение сольется с творческим началом и даст бурный художественный всплеск.

Глаза-бусинки Мэри Уитни заглянули в глубину его души.

— Та-а-к, — протянула она. — Похоже, мое маленькое открытие — этот мальчик — завоевало сердца всех. Будем надеяться, что он станет способствовать распродаже моей парфюмерии с таким же успехом, как возбуждает гормоны.

— Понимать это как согласие? — спросила Криста.

— Послушай, дорогая, здесь дирижируешь ты. Вот и валяй, играй. Но имейте в виду одно, мальчики и девочки. Не приходите ко мне жаловаться, если все это кончится слезами.

Мэри стучала пальцами по столу, хмурилась и смотрела в сторону моря поверх лужаек, выглядевших так, словно над ними потрудилась маникюрша Жоржетт Клинджер. «И какого черта я вдруг так разозлилась?» — спросила себя Мэри Уитни.

23

«Бильбоке» был одним из самых модных ресторанов в Нью-Йорке. Мало кто знал о нем, и постоянных посетителей это вполне устраивало. Для его малой известности было несколько причин. Снаружи, на улице, не имелось никакой рекламы. Заказать столик заранее вы не могли. Ресторанчик был меньше, но освещен гораздо лучше, чем гауптвахта в Калькутте. Заправлял рестораном Жак — прекрасный человек, но француз, эксцентричный, с которым трудно было иметь дело, если, конечно, он не знал вас и не любил. В течение длительного времени в «Бильбоке» подавали только холодные закуски, поскольку в нем практически отсутствовала кухня. Теперь она появилась, и отпала необходимость приносить горячие блюда из заведения через дорогу. Публика здесь была смешанная, но не мусор. Члены бывших балканских королевских семей, девушки, работающие на аукционе Сотби, студенты, топ-модели в буквальном смысле тесно общались со звездами кино из Нью-Йорка и Голливуда. Столики стояли почти вплотную друг к другу, поэтому в часы ленча все посетители как бы превращались в одну большую компанию. Если вы заходили туда без четверти час и выглядели членом этой компании, то вам подыскивали местечко. Если же нет, вам приходилось гулять по тротуару до тех пор, пока клиенты не разойдутся. Это труднопереносимо летом, а уж зимой на это способны только стоики и мазохисты.

Однако Джонни Росетти — исключение, подтверждающее правило, — в «Бильбоке» имел зарезервированный столик на четверых. И только в том случае, если он не появлялся до половины второго, столик разрешали занять другим гостям.

Сегодня Джонни восседал за ним, будучи раздражен больше обычного. Утром он прочитал в газетах сообщение о Кристе, о ее агентстве, о Лайзе Родригес, Стиве Питтсе и о рекламной кампании Мэри Уитни. Джонни злобно рассматривал публику, заполнившую «Бильбоке», и мечтал о мести.

Девушка, сидевшая напротив него, спиной к залу, заставила бы взбодриться любого посетителя ресторана. Ростом в сто восемьдесят пять сантиметров, эта чернокожая красавица обладала мечтательными глазами, роскошным бюстом и такими губами, которые по виду могли осчастливить всякого до конца жизни. Мона была девушкой агентства «Элли» во всех смыслах этого слова, но к тому же она была девушкой Джонни, занимающей особое место… счастливой и довольной своей ролью «главной жены», как это называют в исламском мире. Девушка, сидевшая сбоку от Джонни, была ее соперницей, белокожей, или, вернее, загорелой до медового цвета, после съемок на Сейшельских островах. Ее светлые волосы были острижены в стиле паж. Синие глаза, решительный подбородок и припухлый ротик — это все, что вы могли увидеть из ее прелестей, поскольку лучшая ее часть была скрыта. Уютно устроившаяся на банкетке мальчишеская задница представляла собой то, чем Джонни не мог пресытиться. Звали ее Сисси. Они с Моной были подругами-соперницами. Сейчас они обе старались вывести Джонни из его дурного расположения духа.

— Вот уж никогда не думала, что Лайза уйдет от тебя, — говорила Мона. — Я хочу сказать, ведь это ты ее создал.

Джонни склонился над салатом из сельдерея и проигнорировал эту демонстрацию солидарности. Он помахал через весь зал Говарду Штейну, волшебнику из ночного клуба. В его «О-баре» Джонни по вечерам надирался коньяком.

— Да, и Криста оказалась такой пройдохой, — заметила Сисси, откидываясь назад, чтобы встретиться взглядом с югославским принцем, сидевшим в другом конце ресторана. — Она никогда никому не говорила, что подумывает открыть собственное агентство.

— Угу, — буркнул Джонни, не проявляя никакого интереса к разговору.

Фотомодели никогда не располагали серьезной информацией. Они специализировались на сплетнях, к которым Джонни испытывал предрасположение в последние годы. Но не сегодня. Сегодня все было иначе.

Он посмотрел на своих девушек. Они для него представляли собой деньги, но не только деньги. Это были игры, разные штучки, развлечения для парней. Они играли роль прекрасных пешек на шахматной доске его жизни, дорогостоящих, полезных, которые порой в один прекрасный момент превращались в королев. Криста стала королевой. Лайза тоже. А теперь обе они предали его. Джонни допил свой бокал и жестом показал официанту, чтобы тот принес еще. Состояние похмелья отступало под натиском водки «Абсолют». Но настроение у Джонни не улучшалось.

— Что сейчас представляет собой Саут-Бич? — спросил он наконец.

Могут же эти девушки сообщить ему хоть что-нибудь. Саут-Бич был новым горячим местом в Майами, где суждено было процветать фотомоделям. Джонни упустил его три года назад, не сумев разглядеть его будущего. Теперь, по всей видимости, это будущее наступило. Компания «Форд» открыла там свое отделение, то же самое сделали «Клик» и многие другие модельные агентства. В буме принимали участие все журналы начиная с «Вог». Прошел слух, будто Южная Флорида оттесняет Лос-Анджелес на третье место по количеству агентств, занимающихся фотомоделями. Плохо, что «Элли» не в их числе. Еще хуже то, что начинающее агентство Кристы Кенвуд обосновалось именно там.

— Замечательное место, — заявила Мона. — Мы всегда останавливаемся в «Парк-Сентрал», это шикарный отель. Там есть прекрасные рестораны «Одджи» и «Мезотинто», мы там обедаем.

— «Мезанотта», — поправила ее Сисси, раздраженная тем, что Мона опередила ее. — Оттуда мы отправляемся в «Семпер», бар с пианино, а позднее, когда мы уже набираемся, идем танцевать в «Варшаву».

— А музыка там играет так громко, что прямо сердце прыгает в груди. Я хочу сказать, что вот там и есть настоящее буйство, а все твои помощнички, сидя в Нью-Йорке, только придумывают такие сцены, считая, будто Флорида просто дыра. На самом деле как раз там все крутится.

Мона замолчала, чтобы проверить, как действуют ее подбадривающие слова. Росетти взглянул на нее, лицо его не выражало ничего.

— Хотите нюхнуть? — спросил он.

Глазки девиц заблестели. Конечно, хотят.

Джонни полез в карман и вытащил оттуда пакетик. Обе девушки встали. Все разговоры в «Бильбоке» смолкли. Когда встают две топ-модели, то есть на что посмотреть. Какими высокими они могут оказаться? До неба? Белая и черная, четыре потрясающих ноги, две туго обтянутые попки, едва прикрытые одинаковыми черными юбочками. Вперед, Джонни! Если бы только секс был так же хорош, как эти девки!

Болтовня за столиками возобновилась, когда девушки проследовали прямиком в туалет. Мужчины вернулись к своим стаканам, расправляя плечи, чувствуя, как взыграли в них гормоны.

Джонни откинулся на спинку стула. Криста обвела его вокруг пальца. Она украла его доход, утащила из-под носа самую выгодную рекламную кампанию за всю историю высокой моды, изъяла из употребления лучшего фотографа. Она открыла конкурирующее агентство в новой и самой горячей точке, а ее годовой доход уже превышает его прибыль. Это даже не конкуренция. Это война! Страны сражаются за нефть, за жизненное пространство, за выход к морю. Это проблема выживания. Но здесь фигурировало нечто большее. Личное!

Джонни оглядел ресторан. Вокруг царила легкая, веселая атмосфера, богатые и беззаботные люди обменивались шутками, флиртовали. Но в том углу, где сидел он, готовилось иное блюдо — месть, огромный, свинцовой тяжести пудинг, начиненный ненавистью и угрозой. Росетти уже представлял себе, как он наподобие бомбы обрушится на голову Кристы Кенвуд.

Девушки, возбужденные, вернулись за столик.

— Слышишь, Джонни, эта твоя подружка не давала мне нюхнуть, пока я не поцелую ее. Представляешь? Кого ты теперь нанимаешь, лесбиянок? Ну-ну, детка, где это ты научилась так целоваться?

Мона говорила и смеялась так громко, что ее могли слышать все вокруг, и Сисси тоже смеялась, поддерживая товарку в надежде поднять у Джонни настроение. Он любил такие шутливые разговоры, они его веселили, он размягчался и становился щедрее с наркотиками и мог переговорить с дельцами, чтобы девушки получили больше заказов, заработали бы больше денег и урвали бы немножко славы, которой им так хотелось.

— Не слушай ее, Джонни. Мона пристает ко мне с тех пор, как мы были в Перу. Она просто изматывает меня. Эй, Мона, ты видишь того вон чудика-туриста?

Джонни снисходительно улыбнулся. Он понимал, что они делают, и ему это нравилось. Они старались угодить ему. И после ленча, после еще нескольких стаканов он даст им возможность ублажить его как следует. М-м-м! Это будет приятно. Иногда он думал, что любовь слишком хорошая штука, чтобы люди занимались ею.

Джонни посмотрел на Мону. Посмотрел на Сисси. Которая из них станет орудием его мести? Которая более послушна, кому можно больше доверять, кого из них безболезненнее потерять? Мона была главной в течение шести месяцев. Ее время кончается, и она знает это. Поэтому боится и отчаянно старается удержаться. Она захочет поверить в ложь, которой будут его обещания. И вдобавок это оставит Сисси рядом с ним и освободит место для новой девушки, которой может оказаться англичанка или лучше — бразильянка, та, с необыкновенными ногами и титьками, смахивающими на торпеды.

— Мона, — сказал он.

Она обернулась, губы и глаза ее блестели, сердце стучало. Она улыбнулась ему. Она по-прежнему его девушка номер один. Он по-прежнему занимается ее карьерой, ее делами, он ее бог и хозяин. Ничто не изменилось. Ничто и не должно измениться.

— Мона, я хочу, чтобы ты кое-что сделала для меня.

— Для тебя, Джонни, все что угодно!

Ее слова прозвучали очень искренне.

— Я хочу, чтобы ты пошла работать в агентство Кристы Кенвуд, — сказал он.

24

Криста проскользнула в книжную лавку. Здесь было тихо и прохладно — настоящее убежище от бьющей в глаза вульгарности Дюваль-стрит. Эта лавка напоминала ей Лондон или Гринвич-Вилледж в Нью-Йорке — места, где к чтению относятся серьезно. Здесь не бывало ни безвкусных реклам бестселлеров, ни флагов, ни гор книг, отпугивающих уже одним своим количеством. Тут хватало места, чтобы побродить между книжными полками, стояла пара кресел для посетителей, которые хотели просмотреть какую-нибудь книгу. Здесь царила атмосфера диккенсовских времен, напоминавшая вам, что книги — это пища для ума, а не закуска для воображения, которую можно проглотить между двумя станциями метро.

Криста знала, что ищет, и опять ее охватило непонятное чувство вины.

— У вас есть какие-нибудь книги Питера Стайна? — спросила она девушку за прилавком.

— Вон та стена, — последовал серьезный ответ.

Криста прошла в направлении, которое указывал палец. Продавщица слегка преувеличила: на полках стояли книги не одного только Стайна. Он находился там в хорошей компании побывавших в Майами писателей. Хемингуэй, Макгуане, Теннесси Уильямс — все они наслаждались тропическим одиночеством этого города на самой окраине Америки, в том числе и этот невозможный мужчина, чью жизнь она спасла. Криста обнаружила на полке десять экземпляров «Детской игры». Взяла в руки один из них и посмотрела на последнюю сторону обложки, с которой на нее обвиняюще уставилась его физиономия. Фотографу удалось уловить агрессивность этого лица, беспокойство и, конечно же, обаяние. Она улыбнулась. Он отвечал ей сердитым взглядом. Криста положила книгу на прилавок. Она решила купить ее. Потом стала просматривать другие заголовки. «Здесь нельзя приземляться», судя по аннотации, был страстным антивоенным гимном, рассказывающим о смелости человека, который отказывается убивать, и противопоставляющим его тем, кто, не рассуждая, подчиняется приказам, не задает никаких вопросов и ни о чем не мечтает. Криста положила эту книгу поверх «Детской игры». Следующая книга, попавшаяся ей на глаза, называлась «Мужчина, который любил мужчин». «Восхитительный полет воображения гетеросексуала в мир геев», — было напечатано на клапане обложки.

Три книги. Три совершенно разных предмета исследования. Но Криста уже могла определить их общую тему. Герои Питера Стайна — одиночки, стоящие вне общества. Они бросают вызов условностям. Они отказываются от легкой жизни и ищут трудностей, и когда наконец умирают, то оказываются живы в призрачном мире. Интеллектуальные диссиденты, гомосексуалисты, дети — все они со стороны смотрят на этот уютный, взрослый, нормальный мир.

— Я получаю по три бакса с книги, — раздался голос у нее за спиной.

Криста резко обернулась. О Боже, нет! О Боже, нет! Он склонил голову набок, вопросительно глядя на нее. Его лицо было темнее, чем ей помнилось, зубы белее, необыкновенные глаза еще неотразимее. На нем были мешковатые шорты цвета хаки, простенькая белая тенниска, а волосы представляли настоящий гимн анархии.

— О Боже, как вы меня напугали! Застукали в тот момент, когда я покупала ваши книги.

— Совершенно верно, застукал, — сказал Питер Стайн, блеснув глазами. — Надеюсь, вам удастся выжить после депрессии, которую они вызывают.

Криста вспыхнула при этом напоминании о вечеринке. Каждое слово из той их перебранки отпечаталось в ее мозгу.

— На самом деле, ваши книги по-своему увлекательны. Вы разозлили меня тогда. Наверное, я хотела причинить вам боль.

Теперь она улыбалась, глядя ему прямо в глаза, оправившись от первоначального шока. Криста не извинялась за тогдашние свои слова, так как говорила то, что чувствовала. Он тоже, по всей видимости, не намеревался приносить извинений.

— Что привело вас в Ки-Уэст? — Вопрос был задан с глубокой заинтересованностью, а не просто ради поддержания светской беседы.

— Я подыскиваю место съемок для рекламной кампании Мэри Уитни.

— Подыскиваете в книжной лавке?

— Я хотела спрятаться тут от жары. — Солгав, Криста покраснела.

— А я прихожу сюда иногда, чтобы спрятаться от мира.

— Я думала, что писателям хотелось бы сбежать от книг.

— Писатели хотят сбежать от самих себя. Книги служат спасательным люком, только если они написаны кем-то другим.

Питер рассмеялся коротким невеселым смешком, который только подчеркнул серьезность его слов. Он выглядел абсолютно трагически, стоя с опущенными плечами, словно нес на них всю тяжесть своего искусства.

— У вас это звучит как кровь, тяжелый труд, пот и слезы.

— Но делать-то надо, — сказал он просто.

— Предполагаю, рекламные фото делать не обязательно.

Его молчание говорило о том, что он с этим согласен, но теперь это выглядело иначе. Он не хотел принижать ее. Вероятно, помнил, чем это грозит.

— Какую из книг мне следует прочитать в первую очередь?

— Я думаю, книгу про детей.

Питер Стайн улыбнулся, на этот раз тепло, напоминая ей, что она говорила по поводу «Детской игры», но промолчал. Не хотел развивать эту тему.

— Это ваша любимая книга?

— Во всяком случае, не самая нелюбимая. Трудно быть довольным собой. Всегда есть лучший способ сказать что-то.

Питер махнул рукой, словно отбрасывая эту проблему и в то же время подчеркивая ее важность. Критические оценки качества и количества его произведений явно значили для него не больше, чем отдаленный звук в лесу. Судья был внутри, и судья этот был беспощаден.

Криста испытывала странное возбуждение. Она была здесь раньше, на книжной ярмарке в Майами, и память рисовала ее душе прекрасные образы и играла удивительную музыку.

— Что вы сейчас собираетесь делать? — неожиданно и почти гневно спросила она и вскинула руку, на которой были часы, словно хотела этим что-то сказать. — Вы не хотите пригласить меня на ленч?

Похоже, писатель искренне удивился. Он пристально посмотрел на нее, оценивая ее как личность, которую стоит или не стоит приглашать на ленч. Видно было, что ему «и хочется, и колется». В нем происходило просто какое-то раздвоение личности.

— Да! — выпалил вдруг Питер, не давая себе времени передумать.

— Отлично! Замечательно! Где? — не могла удержаться Криста. Она всегда отличалась напористостью. Облегчение охватило ее. Она хотела еще хоть какое-то время побыть с этим мужчиной. Ни о чем большем она пока не задумывалась.

— Бог ты мой! — выговорил он. — У меня ведь с собой нет ни денег, ни кредитной карточки.

— У меня есть. Я угощаю. Кроме всего прочего, вы позволили мне спасти вашу жизнь.

Криста просто не в силах была справиться с собой. Она испытывала слишком сильное желание пробиться сквозь его серьезность. Когда у нее вырвались эти слова, она мысленно замерла. Но он только засмеялся и снова посмотрел на нее, как смотрят и смотрели на нее все мужчины, но на этот раз она знала, что для нее это очень важно. Он разглядывал ее фигуру, ее груди, ее губы и волосы. Криста чувствовала, как согревает его ее теплота, как очаровывает его ее очарование, и Криста благодарила Господа Бога за все то, чем он одарил ее… А впереди предстоял ленч.

Она заплатила за его книги, и они вместе вышли на улицу. Летняя жара приняла их в свои влажные объятия.

— Вы знаете здесь подходящее место?

— Знаю кое-какие заведения.

Он зашагал быстро, ловко обходя туристов, и Криста поняла, что у него существует некое неписаное правило, запрещающее при ходьбе разговаривать. Потом они сели на мопед, но тоже в полном молчании. Вскоре они уже маневрировали между скоплениями машин, катили мимо рыбацких шхун и нарядных яхт в старой части Ки-Уэста. Полагающихся мотоциклистам шлемов у них, конечно, не было, и соленый бриз трепал волосы Кристы, напоминая о нереальности всего происходящего. Поначалу она старалась не держаться за него и пыталась усидеть на мотоцикле, как на брыкливой лошади, вцепившись руками в седло. Потом расслабилась и положила руки ему на бедра. И вот тут что-то произошло. Ее пальцы стали странным образом сверхчувствительны. Она ощутила упругость его поясницы. Его запах смешивался с запахами моря. Криста никогда прежде не испытывала такого прилива энергии. Эту энергию излучала его спина, обволакивая молодую женщину атмосферой напряженности. Он склонился над рулем мопеда, сосредоточившись на дороге. Но это был только мимолетный, проходной момент в его жизни. Вскоре этот момент останется позади, вместе с Кристой, и эта мысль рождала сожаление, столь же болезненное, как и другие, которые пережила Криста.

Неожиданно он свернул налево. Мопед пошел юзом и, взвизгнув шинами, остановился, оставив следы торможения у самой кромки воды. Питер обернулся, и на лице его была улыбка непослушного школьника.

«Ну вот! Я напугал вас! Разве не весело?» — говорила эта улыбка. Она не вызывала раздражения, а была очаровательна, поскольку исходила от него. Криста не чувствовала себя строгой родительницей. Она ощущала себя таким же ребенком. Теперь для нее не было загадкой, как он мог сочинить книгу вроде «Детской игры».

— Вот здесь мы и поедим.

Это был вовсе не ресторан, как она ожидала. Столики стояли под открытым небом, они выгорели под солнцем и были изрезаны ножами. Стулья выглядели так, словно ими били по головам. На них сидели люди, которые выглядели так, словно их били этими стульями. За полуразрушенной стойкой стояла сильно помятая жизнью барменша. Черная доска позади нее сообщала, что сегодняшний улов — морской окунь. Истрепанные непогодой веревки ограждали «ресторан». Лежали обломки бакенов, парочка старых якорей, висели рыбацкие сети — все это смахивало на декорации какой-то бродвейской постановки из жизни рыбаков. Но на самом деле все здесь было настоящим. Если бы постоянных клиентов бара алкоголь не лишил памяти, они могли бы поклясться в этом.

— Привет, Донна. Поздно легла вчера?

— Привет, Пит. Скорее рано. Во всяком случае, солнце уже взошло.

Пит? Такое сокращение его имени шокировало Кристу.

— Как окунь?

— Он чувствовал себя гораздо лучше в воде Гольфстрима в шесть часов утра.

— Выдави на него сок лайма и скажи Сету, чтобы не жалел чеснока. Нам две порции и две миски рыбной похлебки для начала. Бутылка охлажденного «Шардоне» — и мы приступим к делу.

Он обернулся к Кристе.

— Вы не возражаете, что я заказал и для вас?

— Великолепно. Это ведь ваш город.

Действительно, в некотором роде так оно и есть. Почему писатели так любят Ки-Уэст? Почему Питер Стайн, восьмой лауреат Пулитцеровской премии, живет здесь? Люди задумывались над этим. Здесь край света, место, окруженное водой, — фрейдистский символ подсознания. Может быть, здесь, в этой жаре, попахивающей сероводородом, легче рождаются идеи, подпитываемые атмосферой анархии, изолированностью этого места, где ближайший большой город — Гавана? Конечно, Питер Стайн живет здесь не из подражания. Не потому, что здесь жил Хемингуэй. Вокруг сидели люди, которые выглядели так, словно не умели читать. А в центре находился писатель, который подвинул ей стул с таким видом, словно это золотой трон. Над их головами носились чайки и пеликаны, в узком проливе, всего в нескольких футах от того места, где они сидели, маневрировало судно, и Криста Кенвуд не могла припомнить, когда она испытывала большее волнение.

— Требуются некоторые пояснения, — сказал он, угадав ее мысли. — Это место выглядит забытым, тихим, спокойным, но в действительности это прочная твердь. Надо обладать мужеством, чтобы жить здесь. Но если вы способны чувствовать себя умиротворенным в Ки-Уэсте, то это волшебный сад.

— «Чувствовать себя умиротворенным в Ки-Уэсте». Звучит как название хорошей книги. Вы чувствуете себя здесь умиротворенным, Питер Стайн?

Она улыбнулась ему, когда им принесли вино, и Питер ответил ей улыбкой, сознавая, что эта случайная встреча уже подарила им радость, быть может, даже чреватую опасностью радость. Он много думал о Кристе после того катастрофического вечера в Палм-Бич и жуткого случая на океанском дне. Особенно запомнилась ему ее улыбка. Ее открытость. Полное отсутствие коварства. Эта улыбка согревала, как в холод солнечный луч. Он вспоминал ее живой ум, ее умение не сдаваться в море и выбираться из всех углов, куда он хотел загнать ее. Он вспоминал ее как равную себе личность. В этом было главное — если не считать ее тела, груди, ее осанки столь совершенной, что язык ее тела нес в себе больший соблазн, нежели все, что мог написать Питер — или даже мечтать написать. И вот теперь она сидит рядом с ним, в его любимом месте, эта девушка, которая купила его книги и оскорбила его и которая — никуда не денешься — более или менее спасла ему жизнь.

Он уклонился от ответа на ее вопрос: Питер Стайн представлял собой слишком опасную тему для разговора.

— Вы знаете, ведь Хемингуэй чувствовал себя здесь умиротворенным. Несмотря на все легенды, он здесь пил немного. Вставал вместе с солнцем и писал. Он никогда так хорошо не работал ни до того, как приехал сюда, ни после того, как уехал.

— Вы, как и остальные писатели, живете здесь, но почему-то не пишете об этом месте.

— Кое-кто пишет. Хемингуэй, например, описал Ки-Уэст в своем романе «Иметь и не иметь». Но вы правы. Не знаю почему. «Почему» — это вообще вопрос очень сложный, правда ведь? Поскольку мы американцы и потому неизлечимые оптимисты, предполагается, что ответ существует. Я предпочитаю вопросы типа «когда», «что» и «где». На них можно отвечать прямо.

— Вероятно, это потому, что, где бы вы ни находились, там всегда слишком много реальности. Реальность рождает презрение. Фантазия разгорается на расстоянии. Память — это лучший исследователь.

Питер не сумел сдержаться.

— Ну да, страдать лучше на морях. Счастье — только иллюзия. Разлука укрепляет любовь.

Он улыбнулся, желая смягчить укол. Глаза ее вспыхнули.

— То, что я сказала, вовсе не банальности.

— Нет, конечно, это не банальности. Мне очень жаль, Криста, я просто циник и не очень гожусь для беседы. Я как ребенок, который отрывает бабочкам крылья.

Питер сам себе изумился. Его слова весьма походили на извинение. Ее лицо тут же смягчилось.

— Все в порядке. Это моя вина. Я не должна была говорить о вашем писательском деле. Я в этом совсем не разбираюсь, а вы хотите отойти от работы и отдохнуть. Я это прекрасно понимаю. Мне просто приятно разговаривать с таким человеком, как вы, я хочу сказать, с человеком, который зарабатывает на жизнь тем, что мыслит. Понимаете, вы производите сильное впечатление. Может быть, даже слегка пугающее. Но ведь вы сами об этом знаете. Это же ваша торговая марка, не так ли? Питер Стайн — бич тупиц, страдающий из-за дураков.

Питер осторожно потягивал вино, наблюдая за ней поверх бокала. Криста выдерживала все испытания.

Это она производила сильное впечатление. Она раз за разом брала верную ноту. Она более чем нравилась ему. Она завладела его воображением. Да, так оно и есть. Ему хотелось коснуться ее тела. Он хотел дотронуться до ее руки, лежащей на столе. Он посмотрел на эту руку. Длинные тонкие пальцы ждали его.

Питер откашлялся.

— Я рад, что встретил вас в книжной лавке, — сказал вдруг он.

Это прозвучало как предложение выйти замуж.

— Правда? — спросила Криста. — Я рада, что вы это сказали. А то я уже начала сомневаться.

Она склонила голову набок. Сердце ее колотилось. Это как у Павлова с его собаками… От этого мужчины веет то жаром, то холодом, а у нее от его колокольчика выделяется слюна.

— К счастью, я довольно неплохо умею выражать себя на пишущей машинке. Вероятно, писателям нельзя разрешать выходить из своего кабинета. Нормальная жизнь кажется им враждебной. Они всегда стремятся убежать от нее… Выпивка, наркотики, Ки-Уэст… Я не хочу сказать, что вы нормальны… Я хочу сказать, что вы… Но я на самом деле нахожу вас очень интересным человеком… То есть…

Не было никакого способа высказать это. Абсолютно никакого.

Она рассмеялась над его косноязычием. Он жил словами, но найти нужные слова было для него очень трудно. Возможно, потому, что слова для него слишком много значили. Они должны были быть совершенны.

— Не паникуйте! Я знаю, что вы хотите сказать. Это почти то же, что говорила я, когда вы обвинили меня в повторении банальностей. Художники постоянно вынуждены спасаться от беспощадной хватки реальности. Им, как и неврастеникам, приходится строить свои башни из слоновой кости. Фокус заключается в том, чтобы избежать судьбы неврастеников. И не жить в этих башнях.

— Очень хорошо сказано.

— Благодарю вас, Питер Стайн. На самом деле это было сказано раньше. Я только перефразировала эту мысль.

— Я знаю, но вы перефразировали ее весьма удачно. Действительно, все уже было сказано раньше. Писатели на самом деле — нечто вроде докторов-шарлатанов.

Официантка швырнула на стол миску с рыбной похлебкой так, словно это была бомба. Суп частично выплеснулся на стол, но в основном все же остался в мисках. Можно было приступать к еде. Тонко нарезанные кусочки рыбы плавали в кипящем томате. Питер Стайн вылил туда немного «Шардоне».

— Это лучше, чем добавлять шерри.

— На чьей стороне вы в великом споре между выпивкой и искусством? — спросила Криста.

Легкое прощупывание. В чем его слабости? Являются ли они обычными слабостями или носят более экзотический характер?

— Они нейтрализуют друг друга. Выпивка подстегивает ваше воображение, но потом лишает способности описать родившиеся идеи. Писательство — дело странное, и касается оно странностей. Иначе это была бы сплошная скука. Перепады настроения помогают творчеству, причем и депрессия, и состояние подъема чреваты тяготением к алкоголю. Я думаю, большинство писателей генетически запрограммированы на то, чтобы испытать эмоциональные крайности, поэтому они и пьют. Поэтому они и пишут.

Они помолчали, думая об одном и том же. Не о выпивке и писательстве. Совсем о другом.

— Разговор — ведь совсем не то же, что диалог в книге, правда? — спросила Криста.

Питер рассмеялся. Он понимал, что она имеет в виду, но не был уверен, готов ли принять это.

— Наверное, беседа — это диалог, который имеет три измерения.

— Интонация, язык тела, выражение лица — все это, конечно, бывает только в реальной жизни, однако подлинное отличие заключается в том, что разговор никогда не идет о том, о чем он как бы идет.

— А о чем наш разговор?

Хотел бы он знать, как далеко и как быстро намерена она идти. Она настойчивая девушка, яркая, великолепная ракета, которая врывается в сердце и разрывает его на части. Даже, вполне вероятно, холодное и сильное сердце.

— Мы хотим узнать друг друга.

— Вы торопитесь?

— Да. — Она помолчала. — Я тороплюсь. — И посмотрела на него с обезоруживающей честностью.

— Некоторые вещи невозможно ускорить. А иногда их и не нужно торопить.

— Некоторые вещи можно ускорить. А иногда их даже нужно поторопить.

— Полагаю, это тоже правильно.

Питер улыбнулся и выловил из миски кусок рыбы. Криста отыграла мяч к его задней линии. Она права: слова служат дымовой завесой для чувств. Лучшее, что они делали, — устраивали дымовую завесу, прикрывая чувства. Его ум был быстрее и яснее, чем в те магические моменты, когда пишущая машинка брала власть и диктовала ему его собственную книгу. Это была словесная перестрелка, где ставкой были тела и ум.

Кусочек рыбы соскользнул с его ложки. Плюх! Он шлепнулся обратно в томатную гущу. Большая капля вылетела и попала ему на рубашку.

Криста среагировала быстрее его. В руке у нее оказалась кипа бумажных салфеток, с помощью которых она принялась вытирать ему рубашку и грудь.

— А, проклятье! — выпалил он, размахивая руками, как чересчур усердный дирижер провинциального оркестра. Его не волновала судьба рубашки. Его волновала собственная неуклюжесть или, скорее, то, что эта неуклюжесть проявилась перед этой отнюдь не неуклюжей девушкой. Это происшествие было полно значения, которое потерялось бы при пересказе, — жест матери по отношению к своему ребенку, желание взять все под свой контроль, сокращение пути к близости.

— Спасибо большое.

— Не за что. — Это было больше, чем она получила за спасение его жизни.

— Мы никогда не говорили о том, чем занимаетесь вы, — сказал он, дистанцируясь от данной ситуации, но точно зная, какое значение для него имеет ее прикосновение. Питер Стайн всегда был неприступен. Это была его форма существования. Он упивался своим статусом недотроги. А сейчас ее рука дотрагивалась до него, и эта девушка проникла в его сознание, куда не было доступа никому. Она свободно путешествовала по этой запретной зоне, перевешивая занавески, передвигая мебель, включая свет в самых темных закоулках его разума.

— Рассматривайте меня как деловую женщину, — улыбаясь, ответила она. — Мои приходно-расходные книги открыты. Исследуйте их.

— На самом деле я довольно много о вас знаю. Я смотрел ваш фильм. Я видел ваше выступление в утреннем шоу об этом фильме. Вы были в нем очень хороши. Почему вы больше не снимались в кино?

— Вы когда-нибудь что-либо делали для Голливуда?

Это был ответ.

— Иногда они просят меня написать им сценарий, когда, к своему огорчению, узнают, что до Достоевского им уже не добраться.

— Очень точно сказано.

— Но деньги там неплохие, я полагаю, — добавил Питер без всякой уверенности.

— Это не те деньги, которые я хочу иметь, — рассмеялась Криста. — И я предпочитаю не узнавать в супермаркете, что у меня есть тайные близнецы от зеленого инопланетянина. Вчера я была в библиотеке. Заголовок в «Уикли уорлд ньюс» извещал, что украдено тело принцессы Грейс. Эксклюзивное сообщение в «Сан» утверждало, что она была жива.

— По всей видимости, она украла собственное тело.

— Да, это будет в новостях на следующей неделе. «Принцесса Грейс арестована за ограбление могилы. Адвокат шоу-бизнеса намекает, что защита будет строиться на утверждении об ее умопомешательстве».

Питер смеялся, смеялся от всего сердца. Боже, это было так странно — и так хорошо!

— Очень смешно, — сказал он, снова удивляясь ей, удивляясь самому себе и своей реакции на нее.

Их смех постепенно утих. Все шло прекрасно. Солнце согревало их. Суп унесли, на его месте появились тарелки с окунем.

— Джеймс Мерилл очень хорошо изобразил Ки-Уэст, — заметил Питер. — Небесные краски, отличная рыба.

— Очаровательные люди, — добавила Криста. Она наблюдала за ним, опираясь подбородком на кончики пальцев, поставив локти на стол.

Он улыбнулся ей, как сообщник. Их прошлое отступило или подверглось переоценке. Плохие времена на самом деле оказались хорошими. Смешно вспомнить, что однажды они ссорились. Это было удивительное недоразумение. Оскорбления и жажда крови уступили место честности, самоуважению, силе.

— Сколько времени вы здесь пробудете?

— Не знаю. Это зависит от фотографа Стива Питтса. На нем лежит главная работа: подыскивает места для съемок. Он подключает меня, если не может принять решение, что случается очень редко.

— Значит, вы вольная птица, — невысказанное «и не влюблены» унес легкий бриз.

— Да, это для меня довольно необычно, но в столь приятном месте хорошо побездельничать.

Питер смотрел в свою тарелку. Он хотел о чем-то спросить Кристу. Судя по всему, ему это было нелегко.

— Вы знаете, сейчас здесь проходит нечто вроде литературной конференции. Меня попросили выступить с речью, и я согласился. Это будет завтра вечером. А потом будет свободная дискуссия. Вы не хотели бы присутствовать… в качестве моей гостьи? Скорее всего это будет невероятно скучно…

— Я с удовольствием приеду.

— Понимаете… все не было подходящего времени, сказать вам то, что я должен сказать… насчет того случая, когда я нырял. Спасибо вам, Криста. Я был в ужасном положении.

Она не отводила взгляд от его глубоких глаз, в которых можно было прочесть даже нежность.

— Будет лучше, если вы съедите этого окуня, чем если он съест вас, — проговорила она, разряжая обстановку.

— Я говорю это от всей души. Спасибо вам, Криста, — повторил он очень серьезным голосом. И, словно желая подчеркнуть свою искренность, положил ладонь на ее руку.

— Все в порядке, Питер.

Так ли это? Его прикосновение пронзило ее как электрический ток, смутив силой своего воздействия. Но он не сжимал ее руку. Его пальцы лежали на ее руке, нежные, как шелковая простыня в жаркую ночь. Просто она слишком бурно на него реагировала. Резкое увеличение адреналина в ее крови было результатом ее волнения, не его. Однако это было такое приятное ощущение, что она не хотела с ним расставаться. Она перевернула свою руку ладонью кверху, и их пальцы переплелись в таком нежном объятии, какого она не испытывала за всю свою жизнь. Их руки общались друг с другом, а сами они сидели неподвижно, оберегая этот момент близости, их души плясали вокруг эмоционального костра, который разгорался в каждом из них.

— После ленча… — начал он хриплым от обуревавших его чувств голосом, — вам не хотелось бы поехать посмотреть, где я живу?

— Да, хотелось бы, — ответила Криста.

25

Это был дом писателя. Снаружи здание выглядело типично для здешних мест — прянично-красиво, но внутри сразу же открывался совершенно пустой коридор — без картин, без мебели, вообще без каких-либо признаков того, что здесь кто-то живет.

Питер отступил в сторонку, пропуская ее. При этом он вдохнул аромат, исходивший от Кристы. Он словно вновь вернулся в молодость и почувствовал себя провинившимся юнцом, совершившим нечто не совсем приличное. Он изучал ее. Она не знала, что за ней следят. Он подсматривал из-за кустов, впитывая флюиды, источаемые ее телом. Потом, когда эти мысли пронеслись у него в мозгу, Питер поймал себя на том, что делает то, что делал обычно, оказываясь в новой и волнующей ситуации. Он стал думать о том, как бы описал все это в книге. Будь оно все проклято! Он не мог избавиться от сидящего внутри его писаки. Как бы он ни старался, он не мог привыкнуть к мысли, что жизнь существует для жизни, а не для того, чтобы читать и писать о ней. Что это не исследовательский проект. Что это и есть искусство.

— М-м-м. Пахнет здесь хорошо, пахнет домом, — сказала Криста.

Ее подсознание вибрировало, откликаясь на запахи, крадущиеся по коридору. Пахло старым деревом и новой полировкой, а сейчас еще и духами фирмы «Келвин Кляйн», которыми она пользовалась. Криста обернулась, чтобы рассмотреть в сумеречном свете его лицо. Куда идти? Это его дом. Он должен сделать первый шаг.

Криста старалась унять волнение. Это какое-то сумасшествие. Они посидели за столиком — это было замечательно, великолепно, — он пригласил ее к себе домой, и она согласилась. Такое было не в ее правилах. На него это тоже было не похоже. Но они держали друг друга за руки, сплетали пальцы, а прикосновения не могут лгать. Не такие прикосновения. Не такие ощущения. Будущее мерцало перед ее глазами. Как это произойдет? Произойдет ли вообще? Она пыталась привести свои мысли в порядок и определить, чего же она на самом деле хочет, но мысли ее путались. Оставалось только волнующее предчувствие, одурманивающее ощущение, острая грань опасного возбуждения.

— Не хотите ли посмотреть, где я работаю?

Он выпустил стрелу в самую сердцевину проблемы и сам удивился своему предложению. Камилла была единственным существом женского пола, которому разрешалось входить в его рабочий кабинет. Это было его тайное убежище, где он мучился в молчаливом одиночестве, поднимаясь порой до горных высот воображения. Здесь ему являлись мечты, от которых, если бы они стали достоянием публики, мир содрогнулся бы в беспомощном ужасе. Здесь он разрабатывал идеи, которым позавидовал бы сам Господь Бог. А в промежутках были мирские заботы, непрерывные поиски, листы бумаги, карандашные наброски, ненужный кофе и все прочие уловки — услужливые союзники пустой страницы.

Криста с трудом подавила в себе желание сказать: «Я хотела бы посмотреть, где вы спите». Эти слова застыли у нее на губах, как проклятие в церкви. Она прикусила губы, не давая словам вырваться.

— М-м-м, — пробормотала она второй раз за последнюю минуту. Удастся ли ей справиться? Она не вполне подходила для данной ситуации. Это все равно что игра в кошки-мышки в джунглях. Один неверный шаг — и все может кончиться вспышкой раздражения и унижения. Здесь нужно вести хитрую партизанскую войну. Обычным для Кристы методом наступления был штурм, и план обороны тоже сводился к атаке. Беда заключалась в том, что у Питера Стайна была та же тактика. Один из них должен перебороть себя, иначе провал неминуем.

Питер повел ее вверх по узкой лестнице, их шаги звонко цокали по натертому дереву ступеней. По одну сторону длинной лестничной площадки были большие стеклянные двери, выходившие на балкон. Переход соединял балкон с отдельным зданием, полускрытым густой листвой. Ветки бананового дерева окутывали его, райские птицы мелькали как язычки пламени, кокосовая пальма нависала над крышей, касаясь ее своими листьями, словно щекоча спину возлюбленного. Питер вел Кристу именно туда. Он растворил одну из дверей, и вместе с Кристой вышел в полуденный зной.

Криста думала о детях. Этот дом казался деревом, на котором живут дети, миром Тарзана, далеким от цивилизации, миром, где дети пытаются переделать сложный мир взрослых в простой мир детства. Деревянные доски поскрипывали под ногами Кристы. Листва шуршала вокруг, как накрахмаленные одежды няни. Конь-качалка, чья краска поблекла под дождем и солнцем, усиливал впечатление детской игры. Не в этом ли секрет писателей и их мастерства? Не заключается ли он в отрицании мира взрослых? Не является ли писательство бегством бунтаря, твердо решившим зарабатывать себе на жизнь в стороне от мелких придирок и дел смертных и их странных установлений? И тем не менее он пригласил ее в свое святая святых, гораздо более интимное, чем спальня. Эта комната населена призраками. Криста чувствовала их угрожающее присутствие даже здесь, на террасе, где стояла.

Кабинет был заперт. Ключ, который Питер выудил из глубокого кармана, оказался большим, как от средневекового замка. Он отпер дверь и шагнул внутрь, украдкой оглядываясь вокруг, словно не был уверен, можно ли показывать помещение посторонним людям. Не оставил ли он здесь свои носки? Закрыты ли шкафы? Не рассердится ли посетитель, когда наступит на детские игрушки, разбросанные по полу?

— Вот, это здесь.

Он отступил в сторону, словно обнажая свою душу. Осмотрел комнату. Посмотрел на Кристу. Видит ли она то невидимое, что видит он? Разглядит ли все сумятицы и все тупики, все триумфы и трагедии, которые залежались по углам? Способна ли она принять все это? Способна ли понять его самого?

Криста обратила внимание на тонкую стопку бумаги рядом с пишущей машинкой. Она шагнула к письменному столу. Листы лежали напечатанным текстом вниз.

— Что это? Ваша новая книга?

— Да.

— У нее есть название? — поинтересовалась Криста, подумав, не это ли знаменитая незаконченная «Мечта».

— Да, есть. — Вопрос ее звучал лучше, чем «как она называется?». Не так хорош, как «о чем эта книга?». Питер сглотнул. Он должен разговаривать не только односложными словами. — Она называется «Мечта, которая мне снилась». Гюго. — Он помолчал, потом добавил: — Виктор Гюго.

— А, это тот, который сочиняет мюзиклы для Бродвея, — с улыбкой сказала Криста.

Пожалуй, теперь они могут и посмеяться над этим. Питер улыбнулся. Да, могут.

— Это довольно тяжелая книга. О том, как действительность разгадывает иллюзию снов.

— Но в конце приходит полное понимание, — рассмеялась Криста.

— Надеюсь. — Он тоже засмеялся. — Во всяком случае, понимание того, что понятно мне.

Криста пошла к нему, как манекенщица по подиуму — медленно, но раскованно, спокойно и уверенно. Она улыбнулась улыбкой, на которую вообще-то следовало получить лицензию, и остановилась в футе от него.

— А что вы, собственно, понимаете, Питер Стайн?

Он снова сглотнул. Она видела, как дернулся его кадык. Она не ждала ответа на свой вопрос. Да это и не был вопрос. Это было приглашение. Она заняла позицию, призывая его наступать. Он стоял неподвижно. Она оказалась в его пространстве. Ее вторжение он не мог игнорировать. Она действовала как агрессор. Он мог отступать или… Ее красота издевалась над его нерешительностью. Она стояла перед ним, и ее красота казалась более реальной, чем имела право быть, — близкая, доступная, но он понимал, что эта доступность не может длиться долго. Он хотел привести свои мысли в порядок, но все его чувства смешались. Готов ли он к этому… обязательству… по отношению к этой девушке, явившейся к нему с противоположной стороны мироздания? У него за спиной лежала рукопись, его любовница, с ужасом взиравшая на него, на его возможное предательство. Кому будут сниться мечты для этой книги, если действительность наносит такой сокрушительный удар по иллюзиям? Бумага взывала, протестуя. Чистые страницы корчились в агонии у него в сознании. Совершенное девичье лицо выступало живым соперником созданий его воображения и плотных белых листов, на которых он должен писать. Сейчас или никогда. Время уходило.

— Посмотрите, какой вид открывается отсюда, — сказал Питер неуверенным голосом.

Он вырвался из ее силового поля и прошел мимо нее к письменному столу. Поправил стопку бумаги — рукопись «Мечты», словно прося прощения за свое едва не состоявшееся предательство, и показал на окно.

Криста последовала за ним. Сердце у нее колотилось. Все было так близко. Глубоко в его глазах она увидела, что он хочет ее. Шла война. Он сопротивлялся, но силы его иссякали. Теперь его истерзают сожаления. Она посмотрела из окна на пейзаж, который он хотел, чтобы она увидела. Маленький, сверкающе-чистый бассейн поблескивал среди пышной зелени. Между двумя королевскими пальмами висел гамак. Позади верхушек деревьев виднелись разбросанные, как камни на плохо ухоженной лужайке, белые крыши примерно полудюжины домов. Пейзаж этот представлялся метафорой Ки-Уэста. Цивилизация на грани примитива, беспокойное равновесие между порядком и хаосом, между неопределенностью и напряжением, между свободой воображения и дисциплиной, необходимой для того, чтобы описать ее.

— Можно мне посидеть за вашим столом? — спросила Криста.

Она села, не дожидаясь его разрешения. Вот здесь все и происходит. Она сидела тихо, стараясь представить, как он чувствует себя здесь, одиноким утром над манящим к себе бассейном. Он стоял рядом с ней, но вне ее поля зрения, стоял как психиатр у постели больного или как священник на исповеди. Она потрогала клавиши пишущей машинки, пытаясь вообразить себе, как из ничего рождаются слова и ложатся на бумагу. Единственное, что объединяло ее книгу с его, — это слово, выделяющее ее из мира других понятий — «книга». Ее книгу раскупали, наверное, лучше, чем будут раскупать его «Мечту», но ей было бы стыдно увидеть их на одной полке. Ее книга об уходе за собой служила восхвалением культа Кристы Кенвуд и способствовала продаже тех вещей, которые она хотела продать. Его же книги были голосом его души. Разница между их личностями была огромна. Криста являла собой действие. Питер — мысль. Он должен был вылавливать рыбу в глубинах огромного каньона. Ее путь был простым. Она ставила перед собой цель и пробивалась к ней всеми средствами. Много пота, но никаких проблем. Он же боролся с мотивировками, определял, каковы цели и почему к ним надо стремиться, и он знал, когда находил вопрос и ответ на него, что существует триллион других важных вопросов и еще большее количество других, даже лучших ответов, как и бесконечное множество способов закрепить их в словах.

— Это нелегкий труд? — спросила она.

— В наших молитвах мы должны просить не о легкости.

— Но о мужестве.

— Если это не звучит слишком претенциозно.

— Сколько вы зарабатываете на своих книгах? Сколько вы получаете в качестве аванса, я имела в виду. За большую книгу. Как оплачивается эта чепуха?

Она круто сменила тему, сама не зная почему. Была ли ее резкость формой самозащиты, атакой, к которой она прибегала, когда ей что-то угрожало? В глубине души она задавалась вопросом, не является ли Питер Стайн высшим по сравнению с ней существом, а подобное направление мыслей было неприемлено для Кристы Кенвуд. Поэтому она так резко перевела разговор с темы творчества на тему гонораров, и ее не беспокоило, что такой перепад болезнен. Все в порядке. Возможно, художники и страдают, но тем из них, кто добивается успеха, платят, и платят хорошо. Добывать уголь на глубине в милю под землей труднее, чем бренчать на лире, обретаясь на седьмом небе. Стучать на машинке, просиживая задницу в этом доме с бассейном, и выставлять свой ум на продажу за деньги — что в этом особенного? Такая работа устроила бы большинство человечества, которое борется за выживание. Да, возможно, молитва Стайна о мужестве действительно претенциозна. Может быть, и он сам претенциозен. Криста повернулась вместе с креслом, чтобы глянуть на него, и увидела, что он улыбается ей. Он опередил ее.

И похоже, он испытывал облегчение. Богиня все же совершила ошибку. Неуверенность подняла голову над гладкой поверхностью ее моря.

— Я не беру авансы. Получаю гонорар потом. Мне так больше нравится: снимает часть напряжения.

— Вы шутите.

— Отнюдь нет. Это необычная система, но некоторые ею пользуются, например Апдайк.

Атака, предпринятая Кристой в целях самообороны, захлебнулась. Ею завладели другие чувства. Недоверие. Замешательство. Стайн, конечно, крупный писатель, но она — искушенная в бизнесе дама. Не брать аванс — это лишает бизнес всякого смысла. Это звучало оскорблением естественного хода вещей, как она себе его представляла, как оскорбило бы его невежественное суждение о его творчестве.

— Но послушайте, Питер, ваши книги — бестселлеры. Вы наверняка приносите издателям доходы, во много раз превышающие то, что вы получаете в виде процентов от продажи ваших книг. И вообще вы серьезный писатель. Я хочу сказать, что ваши книги — не какая-нибудь ерунда. Для любого издателя престижно иметь вас своим автором. Другие писатели захотят иметь дело с издательством, которое издает вас. Литературные агенты, обнаружив что-нибудь горяченькое, будут прежде всего думать о вашем издателе. Вы должны знать это.

Питер отмахнулся жестом, который словно сводил на нет ее жизнь и все ее ценности.

— Меня это как-то не интересует, — со смехом сказал он.

— А что говорит ваш агент?

«Если такой некомпетентный делец может что-либо вообще говорить», — подумала Криста.

— У меня нет агента.

Она тряхнула головой. О'кей, вот где его ахиллесова пята. Человек, способный создавать произведения искусства, не может вести дела. В этом нет ничего нового. Когда у тебя мозги витают в облаках, это не слишком удобная позиция, чтобы видеть, что творится в сточных канавах. Какого дьявола… почему сточная канава? Бизнес — не канализация. Это улица, на которой живут реальные люди. Такие, как она. Люди, которые покупают книги фальшивых людей, претенциозных людей, надутых людей. Криста сделала глубокий вдох. Она снова обрела самообладание. Но зачем? Чтобы избежать мысленных ловушек, в которые она позволила себе попасться? Питер почти ничего не говорил. Весь этот разговор вела она сама.

— Вы считаете, что это разумно?

Каким-то образом ей удалось не вложить ехидство в свой вопрос. К концу дня она станет агентом. Больно, когда в тебе не нуждаются, но нельзя же оставаться равнодушной.

— Вероятно, нет, но я так работаю. — Он помолчал, не собираясь облегчать ее задачу. Но он не хотел отстранять ее. — У меня замечательный редактор, который понимает меня и мою работу, насколько это возможно. А «Уорлд» исключительно доброжелательный издатель. Мне не нужен посредник. И мне не нужно больше денег. Это означало бы начать заниматься скучнейшими делами, о которых все знают банкиры и бухгалтеры.

— Слуга, который зарабатывает на таланте, не обязательно блистает вместе со своим хозяином, — заметила Криста.

— У меня нет хозяина… или хозяйки.

Снова она попалась. В его голосе не было больше льда. Он опять получал удовольствие. Он играл с ней и был победителем. Криста почувствовала, как у нее на щеках вспыхнули красные пятна.

— Я лично вижу это следующим образом. В любой финансовой сделке есть тот, кто выигрывает, и тот, кто теряет. Кто-то делает это лучше других. Если вы не получаете высшую ставку гонорара за ваши книги, то ваши издатели становятся богаче, а вы беднее. Вы обязаны перед самим собой заключать самую выгодную сделку. Кого беспокоят деньги? Вы можете отдать их, если вам так хочется. Черт возьми, в конце концов, вы можете вернуть эти деньги издателям. Я просто не могу вынести мысли, что кто-то смеется надо мной и считает себя умнее меня.

— Ах вот чего вы не можете вынести, Криста Кенвуд! Я как раз ждал, когда наконец вы ясно это выскажете.

— А вы разве так не думаете?

— Может быть, это ошибка — представлять, что другие люди в точности такие же, как вы.

— Но они такие же.

Криста сказала это так серьезно, что Питер рассмеялся. Она повернула к нему лицо, выставила подбородок. Питер всегда воображал, что монополизировал рынок по части эгоизма. По всей видимости, это не так. Мир Кристы Кенвуд начинался и кончался ею самой. Все остальные существовали постольку, поскольку отражали ее мысли и мнения. Являлось ли это самоуважением или грехом гордыни? Ответ был ясен: это было самоуважение, а причиной его являлось обаяние. Она просто излучала обаяние. Оно брызгало из ее глаз. Оно струилось с ее губ. Обаяние насыщало воздух вокруг нее — волшебный туман привлекательности, делавший слова ее несущественными, а тело ошеломительно прекрасным. Он дотянулся до ее плеча и прикоснулся к нему.

— Разве не так? — продолжала настаивать Криста, но улыбка уже тронула уголки ее губ.

— Если вы так утверждаете, — отозвался Питер осевшим голосом. Он больше не будет воевать с ней. Он будет любить ее.

Криста взяла его руку в свои и позволила себе улыбнуться еще шире. Они снова были вместе. Эти маленькие войны сближали их и одновременно отталкивали друг от друга. Она знала, что с ними все так и будет происходить. Они были похожими людьми, жившими в разных мирах и занимающимися непохожими делами. Но оба они были сильными и яростными. Оба были задирами, оба легко выходили из себя, но оба они были глубоко порядочны и ничего не стыдились, оба гордились своей честностью и независимостью. Они будут не соглашаться друг с другом. Они не будут страшиться боли. Будут колотить друг друга, пока могут. Но в конце концов они станут равными, и прочной основой их фатального влечения друг к другу будет неизменное взаимное восхищение.

Криста запрокинула голову, чтобы видеть его лицо — как будет смотреть на него всегда, — и в сердце у нее возникла сладкая медленная мелодия, ибо она знала, что они будут сейчас делать, кем они станут.

Криста придвинулась к нему, и Питер обнял ее за талию. Дыхание его стало прерывистым. Она прижалась грудью к его груди, и это прикосновение было прекрасно. Ее губы, как во сне, оказались перед ним. Он жадно прильнул к этим губам, не в силах быть нежным, потому что временно забыл, как надо любить. Она стояла перед ним, пылающая в этом его сокровенном убежище. Он почувствовал, как жажда обладания зародилась во всем его теле. Сейчас он овладеет этой девушкой, которая очаровала его и привела в ярость, заинтриговала его и спасла ему жизнь. Они преодолели настоящие «американские горки» на пути к близости. Теперь пришло время награды, наказания, страстного экстаза сражения двух тел. Он протянул руку к затылку Кристы, чтобы удержать ее за голову, если она попытается отодвинуться от него. Другая его рука лежала у нее на шее, зарывшись в гущу ее волос. Он впился губами в ее губы, приоткрыл рот и просунул язык между ее зубов, откинув ей голову назад, чтобы вдоволь насытиться. Криста не сопротивлялась. Она сражалась за то, чтобы отдаться ему. Ее рот широко раскрылся, их языки переплелись и погрузились в любовную влагу.

Руки Кристы коснулись его талии, ощутили твердый живот. Потом они поползли ниже, она привстала на цыпочки, чтобы утонуть в его поцелуе. Его тело было жестким… везде… живот, бедра, мускулистые руки, которые сжимали ее в страстном томлении. Криста ощущала его своими ногами. Разгоряченный, бесстыдный, он терся о нее сквозь разделявшую их ткань одежд. Он пил из ее рта и излучал жар своего желания на ее трепещущее тело. Их поцелуй был ареной сражения, они оба хотели проникнуть в тело другого в поисках блаженного единения, когда каждый растворяется в партнере. Они испытывали сладостные муки, издавали страстные стоны, они перешагнули через смущение, растворились в похоти, ощущая друг друга в этом первом объятии. Ими владело нетерпение. Их контракт должен быть подписан теплой кровью любви. Они должны слиться, связать друг друга, узнать все самые сокровенные тайны, чтобы уже никогда не чувствовать себя чужими. После того как они будут любить друг друга, может возникнуть ненависть, все, что угодно, но вычеркнуть этот момент из своей жизни они никогда не смогут. Он будет жить в их сознании, незабываемый, возможно даже непростительный, но отрицать его будет невозможно, как нельзя отрицать день и ночь и красоту святости.

Сквозь туман страсти Криста пыталась понять, что происходит. Кто сделал это? Питер? Или она? Ответ заключался в том, что это сделали они оба. Они шли навстречу друг другу, влекомые звездным притяжением, и остановить их было невозможно. Их тяга друг к другу была непреодолимой. Криста пылала страстью, она хотела одного — утонуть в сладости желания этого мужчины. Он должен обладать каждым ее дюймом и использовать ее для своего наслаждения, которое удвоится вместе с ее желанием. Сладостное отречение от самой себя струилось в ее крови. Он мог бы разломить ее пополам своими сильными руками. Его рот может разорвать ее на части. Она превратилась просто в тело, сознания больше не существовало, она стала мягкой, стремясь к его твердости, в предвкушении соития, которое вот-вот произойдет. Откровенная в своем сладострастии, Криста постанывала от наслаждения. Ее руки прикоснулись к нему, отчаянно желая близости. Ее юбка поползла вверх оттого, что их тела терлись друг о друга. Ее трусики прилипли к источнику жара, который хотел его. Питер, испытывая блаженство, прижимал ее к себе, дотянувшись до ее напрягшихся ягодиц, ощущая низ ее живота той частью себя, которая так нуждалась в ней. Он задрал ее юбку до талии, сокрушая ее губы своим ртом. Его руки блуждали по ее шелковым трусикам, восхищаясь упругостью ее мускулов, гладкой горячей кожей бедер. Его пальцы пробрались внутрь трусиков, исследуя контуры ее ягодиц. Они касались краев ложбинки, уже мокрой от влаги ее вожделения. Он притискивал ее все крепче. Отвердевший, он толкался в ее трусики, угрожая и обещая то, что должно вот-вот произойти.

Криста не могла больше терпеть. Она нащупала ширинку на его брюках и рванула «молнию». Там она нашла то, что искала, — горячее, твердое, огромное. Она сжала этот источник мощи, напряженную, пульсирующую плоть, которую так желала. Питер застонал, не противясь ей, закрыв глаза, чтобы ощущать только ее прикосновение. Она освободила его от брюк, и теперь он прижимался к ее бедрам, плоть к плоти, кровь стучала рядом с другой кровью. Криста потянулась рукой вниз, другая ее рука сжимала его ягодицы, словно она хотела пленить его навсегда. Потом она направила его в свою влажность. Криста нежно поглаживала его шелковой тканью своих трусиков, успокаивала его горячность, смачивая его огонь влагой своего вожделения. Она задохнулась, ощущая запах своего желания, оторвала от Питера свою грудь, свои губы. Она хотела видеть его в этот момент. Он смотрел ей в глаза, и в его взгляде горело желание, голод. Его рот был приоткрыт, весь мокрый от ее губ, дыхание с шумом вырывалось сквозь зубы. Грудь вздымалась.

Руки Питера обнимали ее за талию, а Криста откинулась назад, припав в то же время к нему нижней частью тела, так что разделенность их вверху компенсировалась близостью внизу. Теперь Криста руководила им как хотела. Она выступала дирижером оркестра его вожделения. Она терлась о него ароматной кожей своих бедер, скользких от похоти, взяла его в плен ногами, обвившись вокруг его ног. Потом ослабила эту хватку, дав ему возможность чуть высвободиться, но только для того, чтобы тут же снова завладеть им.

Его ноги согнулись от напряжения, когда он еще теснее прижался к ней. Довольная улыбка на ее лице успокоила его. Скоро этот экстаз кончится, и начнется нечто более замечательное. Он никогда не хотел женщину с такой страстью, как сейчас. Он хотел видеть тело Кристы. Хотел познать каждый его дюйм, каждую деталь, обнаружить восхитительные изъяны, которые придадут ее красоте новое совершенство. Он хотел видеть ее груди, обнаженные, откровенные, беззащитные под его испытующим взглядом. Он хотел дотронуться до ее сосков, сжать их, взять их, горячие и тугие, в свой рот, ласкать их языком и чувствовать, как они увеличиваются. Он хотел прижаться щекой к животу Кристы и погрузить свой язык в сладкую тайну ее пупка. Он хотел быть во всех потаенных местах, чувствовать себя там как в собственном доме, пока ее тело до последней частицы не будет принадлежать ему. Для этого найдется время потом. Потом, в сонной неторопливости, они сумеют познать друг друга, и каждое желание исполнится, когда на место вожделения придет любовь. Но то, что сейчас, было необходимостью. Он должен овладеть ею. Овладеть немедленно, чтобы она вскрикнула, сдаваясь на его милость, когда он войдет в нее и освятит ее своей страстью, знаменующей новый сверкающий день. Питер шагнул вперед, вынуждая Кристу отступать в глубь кабинета. Он все еще обнимал ее, когда она почувствовала спиной край письменного стола. Ее глаза расширились: она хотела, чтобы он сделал то, что должен сделать.

— Да-да, — пробормотала она.

Это было стонущее, почти безмолвное согласие. Сейчас этот мужчина овладеет ей. Теперь же не было ни желания нежной любви, ни времени на нее. Криста хотела его немедленно. Пока не окажется поздно. Она не хотела, чтобы он уложил ее в постель. Она не хотела тихой музыки, нежных слов и планов на будущее. Она хотела, чтобы он овладел ею такой, как она есть, одетой, опирающейся спиной о стол, на котором он пишет свои романы. Криста хотела этого сейчас, немедленно, чтобы утолить свою жажду и чтобы память о моменте, когда он войдет в нее, осталась жить в этой комнате. Потом Питер уже не сможет быть здесь и не думать о ней, не сможет уйти отсюда, не сожалея о том, что ее здесь не было. Криста оставит отпечаток своего наслаждения на молекулах комнаты Питера. Отныне его одинокий рабский труд будет сопровождаться мучительными воспоминаниями о ней. Криста схватилась за свои трусики, спустила их с дрожащих ног до колен. Потом отвела руки за спину и в ожидании оперлась о край стола. Капельки пота выступили у нее на лбу и верхней губе. Пот струился у нее под мышками и по животу. Он сливался с соком ее вожделения, проступившим меж ног.

Он в удивлении смотрел на ее обнаженные губы любви, поблескивающие розовые лепестки под холмиком светлых волос. Потом приблизился и замер в предвкушении наслаждения, более полного, чем он когда-либо испытывал. Это было слишком хорошо. Он не имел на это права! Войти в нее означало потерять этот момент. И он ждал долгие секунды, упиваясь волшебным ощущением. Он был сосредоточен как никогда, но испытывал смущение в преддверии наслаждения, которое вот-вот вырвется на свободу.

— Пожалуйста! — прошептала Криста.

— Да! — резко отозвался Питер и вторгся в нее, притиснув ее спину к краю стола, проник глубоко в пропасть, которая отныне принадлежала ему. Он буквально вонзился в нее до самой глубины ее естества, оторвав Кристу от пола яростной силой своего вторжения. Руки ее вцепились в крышку стола, суставы пальцев побелели, она расширила глаза, изумленная испытываемым ею ощущением. Он вошел в ее тело, и оно уже больше не принадлежало ей. Оно существовало только для того, чтобы сдаться захватчику. Криста чувствовала несказанное напряжение, она наконец-то обрела себя. Она касалась пола только кончиками ног, путешественница к звездам, которые уже взрывались у нее в мозгу.

Оргазм у нее наступил моментально. Он пробился сквозь туман наслаждения вспышкой молнии и ударом грома, которые потрясли ее душу. Ноги ее задрожали от мощи этого ощущения, рот открылся, и она выкрикнула его имя, сообщая ему, что произошло, выражая сожаление, что это произошло так быстро.

— О-о-о!

Ошеломляющие эмоции бурлили в Кристе, проникая до кончиков пальцев рук и ног. Кровь кипела в жилах, слезы страсти катились по щекам. Невероятное наслаждение било фонтаном вокруг сосредоточения ее удовольствия.

И едва это кончилось, как началось вновь. Раньше Питер почти не двигался. Одно могучее вторжение — и Криста провалилась в звенящий восторг. Но теперь она почувствовала, как он шевельнулся в ней, плавая в пенящемся море любовной влаги. Он двигался назад, вперед, все еще без ритма, но исследуя ее шелковистые глубины, скользя по волнам ее вожделения в поисках новых ощущений. Криста тоже попробовала двигаться, отступая, когда он вторгался глубоко, приподнимаясь навстречу, когда он отступал. Но, сладостным образом зажатая между его твердостью и жестким краем стола, она чувствовала себя рабыней. Она попыталась подать ему сигнал отчаянным взглядом: ей хотелось соскользнуть на пол, чтобы он взял ее там. Она жаждала стать участницей этой любовной битвы. Хотела отдавать столько же, сколько получала.

И Питер стал опускать ее на пол. Его сильные руки придерживали взмокшее тело Кристы, а сам он оставался в ней. Правой рукой Криста начала шарить по столу, стараясь сохранить равновесие, и задела стопку исписанной бумаги. Рукопись «Мечты, которая мне снилась» упала и с шорохом разлетелась по всему полу.

На мгновение Кристу охватила паника. Ничто не могло помешать их любви, кроме этого.

Но Питер не колебался. Он знал, что делает, и не собирался останавливаться. Медленно и нежно он опустил возлюбленную на пол, усеянный листами его драгоценного романа. Она чувствовала под собой эти листы, ощутила, как один из них, увлажнившийся от ее пота, прилип к ее ягодицам. О нет! О да! В его глазах сверкала решимость, сумасшедшее осознание того, что должно произойти. Он уложил Кристу на подстилку из своего произведения и уперся руками в покрытый слоем бумаги пол по обе стороны ее тела. Криста подняла ноги и обхватила его ими, еще шире открывая себя. Она попыталась понять смысл поведения Питера, и мгновенно ее осенило. Здесь, в данную минуту, она для него значила больше, чем его работа. Вчера, завтра этого не было и могло не быть. Но сейчас это было. Значение символического акта Питера было кристально ясным. Их любовь возлежала на страницах, которые раньше он любил больше всего на свете.

— О Питер! — простонала она.

В ответ он снова нежно проник в нее.

— Все в порядке, Криста, — прошептал он. — Все в порядке…

26

— Я не знаю.

Лунным вечером, сидя за столиком на тротуаре в кафе «Ньюз», этом средоточии светской жизни Саут-Бич, Роб Сэнд выглядел так, словно он действительно ничего не знал. Но это не имело значения. Знания не были его главным достоинством. Во всяком случае, именно так считала Лайза Родригес. Никогда еще Роб не выглядел таким красивым. Лайза перегнулась через стол так, чтобы он мог видеть соски ее загорелых грудей, и улыбнулась ему своей дьявольской улыбкой.

— Роб, поверь мне. Поверь Стиву Питтсу. Поверь, наконец, черт возьми, Кристе! Она действительно желает тебе добра. Ладно, ты нравишься Стиву. Мне ты тоже нравишься. Мы не обманываем тебя, но ты, конечно, можешь сомневаться в наших мотивах. Но Криста! Ты ведь доверяешь ее суждению, не так ли?

Лайзе было очень трудно выговорить имя другой женщины, особенно в сопровождении пары комплиментов. Но плетью обуха не перешибешь. Во всяком случае, Криста ей не соперница. Криста витала где-то в облаках своего честолюбия, у нее не было времени на развлечения, которые составляли смысл жизни Лайзы. Криста была второй по красоте девушкой во вселенной, но эмоционально она принадлежала к какой-то вымирающей породе. Лайзу это вполне устраивало.

— Да, я верю Кристе. Я хочу сказать, я верю и тебе, и мистеру Питтсу, но Криста… Она, как бы это сказать, она — сама честность.

— А я, значит, нечестная, — промурлыкала Лайза.

Роб выглядел удивленным; он не сразу осознал, что сказал.

— Нет, Лайза, я уверен, что ты бескорыстный человек, но Криста — она все понимает. Когда она уговаривает меня стать фотомоделью, она искренне сочувствует всем моим проблемам. И мы с ней часами разговариваем обо всем на свете. О моем прошлом, о моих устремлениях, о Боге.

— Вот как?

Лайза пожалела о добрых словах, которые сказала о Кристе. «Никогда не говори хорошо ни об одной женщине» — таков был ее всегдашний девиз. Сейчас она нарушила свою главную заповедь, и это ей тут же аукнулось.

— О чем еще вы говорили? — быстро спросила она.

— Что ты имеешь в виду? — Роб посасывал свою кока-колу.

— А как по-твоему, что я имею в виду? — Губы Лайзы Родригес, которые минуту назад приглашали к развлечению, сейчас были не более приветливы, чем счет в ресторане.

— Не знаю, о чем ты, — рассмеялся Роб. — Я часто не понимаю, что ты имеешь в виду. Ты говоришь загадками.

— Я имею в виду, не хочешь ли ты залезть в трусики к Кристе?

Лайза старалась, чтобы в ее голосе прорвалось рычание, но вряд ли ей это удалось. Она не очень-то хорошо умела скрывать свои чувства.

— Какие ужасные вещи ты говоришь. — Роб был потрясен, это было написано на его лице.

— Я ничего не сказала. Это всего лишь вопрос, Роб. Ты хочешь трахнуть ее? Мечтаешь иметь возможность стянуть с нее трусики?

— Я не обязан сидеть здесь и слушать это, — ответил он и встал из-за стола. Он выглядел ошеломленным.

Люди, сидевшие за соседним столиком, застыли в изумлении. Они знали, кто такая Лайза Родригес. Этот парень, тоже фотомодель, явно собирается сбежать от нее, и она ревнует. Святый Боже! Это же материал для шестой страницы. Сколько заплатят за такую информацию? Может ли быть, что Криста, о которой они говорили, — это Криста Кенвуд?

Лайза взяла Роба за руку.

— Извини, Роб. Мне очень жаль. Не уходи. Прости меня.

Она мысленно прикинула в голове, не прибегнуть ли к какому-нибудь стандартному изречению обожателей Христа типа «будь милосерден», но решила оставить это про запас.

Роб позволил ей усадить себя снова за столик, но пребывал в смущении. Лайза оставалась Лайзой. Она была как бомба с сюрпризом и со взрывателем ускоренного действия. Все время говорит ужасные вещи и потом забывает, что она их произносила, или не придает им никакого значения, или и то и другое вместе. В глубине души Лайза неплохая девушка, она просто шалит, как скучающий, но полный энергии ребенок. Господь простит Лайзу, потому что она не желает никому зла. Во всяком случае, она занятная девушка, а с его гормонами она творит такое, о чем он никогда и не подозревал. Но насчет Кристы она его достала. Почему? Потому что частично Лайза была права. Криста — особенная. Она как ангел, живое воплощение той доброй и мягкой Америки, которую все напрасно жаждут обрести. Криста умна, блестяща, правда, быть может, чуточку безжалостна, но вы этого почему-то не замечаете. Но, самое главное, это не то, что она заставляет вас чувствовать. И оставь это «вы». Роб думал о самом себе. Да, ему нравилась Криста больше, чем он сам догадывался. Лайза открыла ящичек его личности ключиком своей грубости. Робу нравилось, как слушает его Криста, нравились ее спокойствие, ее умиротворенность. Ему нравилось, что она может говорить о Боге без всякого смущения, но и без насмешки. Мораль для нее понятие реальное, а не то, что изучают на занятиях этики в колледже. Криста существовала на его волне, и, когда она попросила его попробовать себя в качестве фотомодели, она его убедила. И, конечно, Роб все время чувствовал, как она красива. Он все знал про невозмутимость ее прекрасного лица, про улыбку, которой ее одарил Бог, единственную из всех, про ее русалочье тело, которое двигалось с изящной грацией зме́я-искусителя в садах Эдема. Нет, Роб не хотел трахать ее, срывать с нее трусики. Но, быть может, он хотел лежать рядом с ней на берегу журчащего ручья и разговаривать, греясь под солнцем, и чтобы их пальцы дотрагивались друг до друга, тела были бы рядом и чтобы он чувствовал ее дыхание на своем лице, а ее голос ласкал его слух. И он очень хотел привести ее в свою церковь. Он хотел стоять рядом с ней в Первой баптистской церкви у озера и смотреть, как солнце садится за Эверглейд, и видеть, как мерцают огни Палм- Бич, а яхты в сумерках медленно скользят по каналу. Он хотел молиться вместе с ней, о ней и быть с ней.

Роб сидел за столиком, а в мозгу у него вихрем проносились эти мысли. Его жизнь в одночасье переменилась. Все, что было простым, стало очень сложным. Будущее выглядело опасным, но, безусловно, гораздо более интересным.

Ему предстояло иметь дело с новыми людьми. Невозможно было понять мотивы, движущие Лайзой, Мэри Уитни и Кристой. Они жили словно преследуемые демонами, в жуткой спешке гоняясь за лунными лучами. Его жизнь никогда не была похожа на их жизнь. В его родном Окичоби жизнь означала спокойствие, определенность и достойную бедность семьи, которая существовала во имя Божие. Роб глубоко почитал своего отца, плотника, который никогда в жизни не сказал грубого слова и не подумал о чем-нибудь дурном; Роб обожал свою мать, добрую, мягкую женщину, которая никогда ни о чем не просила и ни о чем не сожалела. Все, чего хотел Роб, — это быть похожим на своих родителей и быть ближе к Богу, которого они любили. У них никогда не возникала даже мысль взбунтоваться. Против чего и во имя чего? Роб никогда не ощущал необходимости отстаивать свою индивидуальность, свое «я». Он не испытывал нужды в деньгах, в успехе, в материальных благах. Бог всегда обеспечит тебя. Это вопрос доверия.

Но здесь, рядом с этой странной и необузданной женщиной, воля Господня и его собственная воля, похоже, слабели. Рассуждая здраво, это должно было бы вызвать тревогу и, наверное, вызывает, но как же это замечательно!

Лайза внимательно наблюдала за Робом. Ревность вывела ее из себя. Удалось ли ей исправить свою ошибку, спасти положение? Она надеялась на это, ибо намеревалась превратить нынешнюю ночь в фиесту и «праздник, который всегда с тобой» одновременно. Хемингуэй не смог бы придумать такой ночи. А она собирается проделать это. Фиеста, которая всегда с тобой! Роб будет представлен Саут-Бич — самым фешенебельным прожигателям жизни Америки и будущей «горячей точке», а выведет его за руку девушка, которую обожает весь Майами. Лайза молилась, чтобы не провалиться на этой презентации.

— Все в порядке, Лайза. Просто дело в том, как ты говоришь некоторые вещи. Думаю, я привыкну к этому. Но мои старики умерли бы, если бы я сказал нечто подобное.

— Тебе повезло. Мои старики просто не стали бы слушать.

Лайза прикусила губу. Ее отец услышал бы. Но она тогда была совсем еще ребенком. Воспоминания о нем стирались, и, как бы она ни старалась освежить их, ничего у нее не получалось. Ужас оказывался гораздо сильнее тепла. Он умер, а недостойные остались жить. Это был единственный аргумент против Господа Бога, который она знала. Но, поскольку кара Господня медлила, Криста взяла на себя функцию Господа, и теперь табличка с записями судеб была чиста, осталась только боль в сердце маленькой девочки, боль, которая не желала исчезать.

— Бог всегда слушает, — мягко сказал Роб.

— В этой жизни нужно быть самому себе Господом Богом, — заявила Лайза, закрывая тему.

Ей не хотелось продолжать разговор о Боге. Этот разговор ведет только к осложнениям, а она хотела того, чего хотят все девушки. Лайза хотела развлекаться. Немедленно! И пусть оно все катится к чертям собачьим — все прошлое и все будущее! А позднее, когда ночь перейдет в день и Саут-Бич устанет, она хочет затрахать этого парня на песке у моря. Те постояльцы отеля «Арт-Деко», которые просыпаются рано, могут поглазеть с балконов.

— Какие дальнейшие планы на вечер? — спросил Роб. Он тоже не хотел разговоров о Боге. Когда-нибудь он объяснит Лайзе, как любить Бога. Но это время еще не пришло.

Она просияла.

— Сегодняшний вечер нужно провести как можно лучше. Мы здесь еще немного выпьем и будем смотреть на гуляющих по набережной. Потом, часиков в девять, отправимся ужинать в «Мезанотту» и выпьем там вина. После этого поиграем на бильярде и еще погуляем, а потом посидим в «Семпер» и послушаем, как поет Лола, встретим там каких-нибудь друзей и повеселимся с ними, а потом поедем танцевать в «Варшаву». А потом уже по желанию. В таких ситуациях решения приходят сами собой.

— Я никогда не видел ничего похожего на это место. Когда я был здесь семь лет назад, тут было как в запретной зоне. Что произошло? — спросил Роб.

— Разве это не замечательно? Ребята из Филадельфии перевернули здесь все вверх дном. Они купили несколько отелей, вложили кое-какие деньги, реставрировали старинные здания, и все мелкие дельцы и уличная мразь смылись отсюда. Я все удивляюсь почему: это выглядит довольно странно, потому что парни из Филадельфии всегда имели репутацию мошенников. Во всяком случае, весь этот проект висел на волоске примерно до восемьдесят девятого года, и потом — бах! — критическая масса сдвинулась, и вот теперь мы имеем то, что имеем.

Лайза махнула рукой в сторону толпы людей, фланирующих мимо их столика. Это была красивая публика, а если они не выглядели красивыми, то обещали стать ими. В толпе легко было выделить фотомоделей. Они шли, высокие и горделивые, демонстрируя свою красоту, окруженные мощной аурой собственного физического самоуважения. Все знали, что надо одеваться в черное, даже немцы и скандинавы. Парни носили круглые очки в металлической оправе, прическу «конский хвост», кольца в ушах. Все они двигались медленно, без всякой цели; в этом ленивом шествии чувствовалось влияние Испании, пришедшее сюда через Южную Америку. Американцы, уроженцы здешних мест, переняли эту манеру, но она все-таки оставалась иностранной, и все это придавало Майами специфический аромат, который висел в воздухе, подобно тому, как запах кубинских сигар висит в воздухе пустой комнаты.

— Я никогда не видел такого количества фотомоделей в одном месте.

— Я слышала, что здесь сейчас десять разных команд. Нью-Йорк, конечно, больше, но фотомодели там теряются в толпе, а здесь, в Майами, как будто всего десять кварталов. Выходишь из своего номера в отеле — и вот ты уже в какой-нибудь компании. Глянь-ка, это Мона.

В толпе появилась Мона. Она двигалась как пантера, ведя за собой смуглого араба, смахивающего на ручную обезьянку.

Мона заметила Лайзу в тот же момент, когда Лайза увидела ее.

— Лайза, детка, как я рада видеть тебя, дорогая! Ты выглядишь просто замечательно!

Мона остановилась у их столика — высокая, ноги как сваи, груди как «маркизы», нависли над их головами. Ее запах струился, словно дождь с небес.

У Лайзы брови поползли на лоб. Мона была главной девицей Джонни Росетти. Во всяком случае, была еще на прошлой неделе. Но Лайза теперь враг Росетти, так почему Мона почти что бросается к ней с объятиями? Может, чтобы произвести впечатление на араба? Да, вполне возможно. Ясно одно: все эти «рада видеть — выглядишь замечательно» — пустой треп. В нормальной обстановке Мона не стала бы даже пи́сать на огонь, если бы горела Лайза. Впрочем, Лайза поступила бы так же. Но сегодня Лайза хотела веселья, а на вечеринке всегда нужны люди, даже если ты их терпеть не можешь.

— Это Роб, — отрывисто сказала Лайза. — А это Мона. Она работает в том агентстве, где раньше работала я. Наверное, Мона там главная фотомодель, верно… во всяком случае теперь?

Мона рассмеялась, давая понять, что заметила насмешку, но не обращает на нее внимания. Она протянула руку Робу, и из ее глаз вылетели искры. Роб встал.

— Приятно познакомиться, — проговорил он так, как если бы действительно имел это в виду.

— Ты можешь сесть, Роб, — сказала Лайза.

— Ох, а это Абдул. Я не могу справиться с его фамилией. Она звучит так, словно вы прочищаете горло. У него яхта в Лодердейле. Яхта со спальнями.

Лайза оглядела Абдула с головы до ног. Позднее он обязательно попросит ее украсить собой его яхту со спальнями. Арабы всегда так ведут себя. Кто знает? За кольцо в пятьдесят тысяч долларов она, может, и согласится. Абдул хитро улыбнулся ей, отнюдь не обескураженный тем, как его представили.

— Привет, Абдул, — только и сказала Лайза.

— Для меня это большая честь, — прошепелявил он.

Лайза улыбнулась: тут он попал в точку. Она обернулась к Моне.

— Как Джонни?

Лайза всегда любила сразу переходить к сути дела.

— Сейчас, дорогая, он не очень счастлив, — ответила Мона. — Ты ведь знаешь список врагов, который он ведет. Вы с Кристой проходите в нем под первыми номерами. Но тебе, наверное, плевать на это с высокого места, а?

Мона весело рассмеялась, показывая, что ее список врагов не совпадает со списком Росетти.

— Не хочешь посидеть с нами, Мона?

— Конечно, дорогая. Давайте объединимся.

Было совершенно ясно, что платит за все Абдул, при этом не имея права голоса. Но, судя по всему, он был рад возможности оказаться рядом с Лайзой Родригес. Он придвинул стул для Моны, одновременно не сводя глаз с Лайзы. Роб посмотрел на Мону. Мона посмотрела на него. Лайза глянула на них обоих.

— Мона буддистка, — ко всеобщему изумлению, неожиданно сообщила она.

— Что касается меня, то я последователь пророка Мухаммеда, юный Роб, если я не ошибаюсь, христианин, а Лайза, возможно, католичка. Так что мы здесь, в Майами, представляем целый вселенский собор, — сказал Абдул, проливая тем самым масло на воды, которые могли разбушеваться.

Наступило напряженное молчание. Мона больше не смотрела на Роба. Роб больше не смотрел на Мону. Лайза в своей неподражаемой манере приказала им обоим перестать переглядываться.

— Давайте выпьем, — сказала Лайза, подписывая мирный договор.

Абдул щелкнул пальцами. Сногсшибательная официантка в очень коротенькой юбочке тут же оказалась у их столика.

— Как насчет шампанского? — спросил Абдул.

Согласились все религиозные конфессии.

— Так что поделывает Джонни? — спросила Лайза.

— Ну ты же знаешь старину Росетти. Выпивает и обдумывает. Планирует и строит козни. Я больше не в его команде. Болтовня этого «плохого белого мальчика» больше не срабатывает с нами, простыми черными девчонками.

— Брось, Мона. Разве твой отец не был врачом?

— Как бы то ни было, Джонни писает кипятком, и быть рядом с ним не очень-то приятно. Это уж точно!

— Ты порвала с Джонни? — В голосе Лайзы прозвучало уважение.

— Уж можешь поверить.

— И ушла из его агентства?

— Да, ушла, — ответила Мона; в ее голосе был вызов.

Официантка принесла шампанское.

— Ты будешь работать у Форда? В «Элите»?

— Бери выше, дорогая. Я хочу, чтобы Абдул отвез меня в Абакос. Я намерена слушать его глупости в течение недели или двух, пока меня не начнет тошнить.

Абдул присоединился к общему смеху, явно наслаждаясь столь непочтительным к себе отношением. В Аравии такого из-под чадры не услышишь.

Роб перегнулся через стол, готовый прийти на помощь незнакомой девушке в трудную для нее минуту.

— Вы должны присоединиться к агентству Кристы, — сказал он. — Она только начинает, и я знаю, что ей нужно много фотомоделей.

— Правда? — переспросила Мона и взглянула на Лайзу. Неужели этому парню разрешено говорить такие вещи? Стоит ли его слушать?

— Может быть. Я думаю, Криста действительно набирает девушек. Попробуй, спроси у нее. Она сейчас со Стивом Питтсом ищет в Ки-Уэсте места для съемок рекламной кампании Мэри Уитни. Вернется сюда завтра, — безо всякого энтузиазма ответила Лайза.

Это была холодная вода, но не ледяная. Лайза — номер один, это ясно. Но она была в достаточной мере реалисткой и понимала, что не может оставаться в агентстве Кристы единственной. Во всяком случае, будучи негритянкой, Мона не станет ее прямой конкуренткой. И это будет еще один плевок в лицо Джонни. Его собственная подстилка уходит к Кристе и связывается с этим верблюжьим наездником, с его миллиардами и яхтой со спальнями. Не самая лучшая шутка в мире, но она соответствовала ее чувству юмора.

— А где она обретается? — спросила Мона, стараясь не казаться слишком заинтересованной.

— Агентство помещается на Сентрал. Криста сняла дом на острове Стар. Если успеешь, можешь заехать утром. Она вернется сегодня поздно ночью.

— Разве это не прекрасно? — сказал Абдул, поднимая бокал с шампанским. — За всех нас! За карьеру Моны, за ваше агентство, и долой мистера Росетти, потому что он не настоящий джентльмен.

Абдул взмахнул бокалом, словно дирижерской палочкой, по мановению которой Росетти исчезнет и будет утверждено блестящее будущее всех сидящих за этим столом.

— Да, — ответила Лайза, — за это я выпью.

Она ощутила, что она действительно веселится, а впереди было еще много развлечений. Просто полным-полно.

Роб, который обычно не пил, разве что иногда кружку пива, присоединился к тосту. Пузырьки шампанского булькали у него внутри, лунный свет упал на профиль Лайзы, и он почувствовал, как в нем закипает желание.

Он вдыхал пьянящую атмосферу Саут-Бич и удивлялся, почему Абдул улыбается, глядя на него. Роб посмотрел на Мону, которая извивалась, как змея, пощелкивая пальцами в ритме буги-вуги, и нашел это очаровательным и совершенно не похожим ни на что во Флориде, и Роб тоже осознал, что ему хорошо, а будет еще лучше.

— Во всем виновата эта босанова, — сказала Мона, покачиваясь в такт с музыкой и думая про себя о том, как блестяще она достигла своей цели и как будет доволен Джонни. Завтра она внедрится в агентство Кристы Кенвуд. И тогда, как гадюке, пригретой на груди, ей не надо будет ничего делать, кроме как ждать, когда поступит команда ужалить.

— Босанова, — напевала она, — танец любви.

27

Лайза Родригес была во главе компании, когда они оказались у дверей «Мезанотты»: это была единственная возможность проникнуть в ресторан. Получение столика в ресторане, где все они уже заняты, являлось высшим подтверждением ее славы. Парень у входа завел было обычную речь насчет того, что столик нужно заказывать заранее, а теперь придется ждать в баре. Но слова застряли у него в глотке, когда вперед вышла супермодель. Покачивая задницей, Лайза направилась к метрдотелю. Все вокруг замерли, узнав Лайзу Родригес. Разговоры в ресторане разом смолкли.

— Мисс Родригес, — сказал метрдотель, потирая руки так, словно счищал с них грязь. — Видеть вас — истинная радость!

Лайза соблаговолила узнать его и подставила ему свою шелковистую щеку. Метрдотель почувствовал себя на седьмом небе. Он склонился, чтобы поцеловать ее руку, так, будто принимал святое причастие. Она ничего не сказала при физическом соприкосновении с этим подхалимом, но посмотрела вверх, на потолок, с таким видом, словно она страдает во имя высшей цели. Метрдотель отступил назад, лицо его пылало от прикосновения к знаменитой девушке, и вот тут начались осложнения. Лайза Родригес приехала в сопровождении троих знакомых. Им надлежало предоставить очень хороший столик, а свободные столики отсутствовали. Бар был битком забит пьяными головорезами, в животах у них бурчало, а гордость играла. Каждый, кто занимал столик в этом самом модном ресторане в Америке, после лос-анджелесского «У Мортона», любимого ресторана голливудских кинозвезд, держался за свое место, как за самое дорогое в жизни. Завсегдатаи пили столько кофе, что рисковали заполучить кофеиновый психоз. Ни один из них теперь не заснет по крайней мере неделю. Но все они заказывали выпивку и еще кофе, громко смеялись и кричали, крутили головами и глазели по сторонам, радуясь, что веселятся в нужном месте и в нужное время. На лице метрдотеля появилось выражение железной решимости. У кого-то из неудачников необходимо отнять столик. Все очень просто. Но уступят ли они без сопротивления? Кто знает? Но, черт побери, кого это интересует!

Метрдотель оглядел заполненный ресторан. Людей достойных трогать нельзя, тем более из местных жителей; нельзя беспокоить и наркодельцов, которые швыряют деньги, как мусор, и очень легко теряют терпение. Нужны какие-нибудь туристы, которые случайно забрели сюда, когда ресторан еще не был полон, и пересидели свое время. Глаза его вспыхнули, когда он наткнулся взглядом на мужчину и женщину средних лет, лишенных каких-либо признаков загара. Среди жителей Саут-Бич таких быть не могло, разве только они ночные пташки из Нью-Йорка — «Большого яблока», где выглядеть наподобие привидения позволительно.

— Мисс Родригес, я буду весьма польщен, если вы посидите здесь и выпьете что-нибудь, пока я организую вам столик, — сказал он.

— О'кей, — отозвалась она без всякой улыбки. — Распорядитесь, чтобы принесли шампанское. Французское.

Метрдотель тут же бросился выполнять ее распоряжение. Она посмотрела на Роба, который стоял рядом с ней, красивый, как бог. Половина ресторана делала то же, что и она… женская половина. Но Лайза ничего против не имела. Он принадлежит ей. Он просто еще не знает об этом.

— Ты заказывала столик? — спросил Роб. От него полностью ускользнула суть происходящего.

— Для меня все всегда заранее заказано, — усмехнулась в ответ Лайза. — Держись меня, дорогой, и ты никогда не будешь голодать.

— Или страдать от жажды, — добавил Абдул, весьма довольный всем ходом событий. Посещая различные столицы мира, он держался тех ресторанов, где знали его и то, что он богат. В других местах он был просто грязным никем. Теперь же Абдул грелся в лучах чужой славы. Цена Лайзы в его глазах резко подскочила. Неделя на яхте обойдется ему посещением ювелирного магазина Картье. Дешевле не получится. Ни в коем случае.

— Итак, мисс Родригес, — пропела Мона, — здесь вы котируетесь просто как королева.

Она не могла удержаться от намека, что это только в Майами Лайза пользуется такой славой, а за его пределами она — ничто.

— Нам повезло, что мы не в Палм-Бич, — ответила Лайза. — Там мы бы столкнулись с расовыми проблемами.

— Ха-ха! — рассмеялся Абдул.

— Там недолюбливают и арабов тоже, — заметила Лайза и улыбнулась приветливой улыбкой психа с острым топором в руках. В безопасности был только Роб. Принесли шампанское. Она положила руку на ладонь Роба.

Абдул оказался непробиваемым. Он смеялся.

— Между прочим, у моего короля есть дом в Палм-Бич, — заметил он.

Никому и в голову не пришло поинтересоваться, кто его король.

Разговоры в ресторане возобновились, но тема их изменилась. Теперь все говорили только о Лайзе. Мужчины и красивые женщины утверждали, что в «реальной жизни» она выглядит лучше. Когда обладаешь красотой, нет необходимости при любом случае обнажать клыки. Девушки менее красивые заявляли, что она их разочаровала, а некрасивые вообще считали всякие разговоры о фотомоделях скучными, и нельзя ли говорить о чем-нибудь более интересном? Никто не оставался безразличным, все следили за Лайзой, болтали о сгоревших родителях, о миллионных сделках, гадали, что это за парень рядом с ней, с которого она публично разве что не стягивает штаны.

Туристов удалось выпроводить. Столик был сервирован за рекордное время.

Компания прошествовала среди ужинающих, как свадебная процессия среди почтительных прихожан в церкви. Официанты суетились у столика. Все расселись. Лайза и Роб сели так, чтобы видеть зал, заняв самое выгодное положение.

— О чем ты думаешь, Роб?

Она под столом положила руку ему на колено.

— Я думаю, что это замечательный ресторан.

За соседним столиком сидели трое мужчин, сильно загоревших во время поездок на острова на своих скоростных моторках; с ними были четыре блондинки, которые хотели бы стать моделями, не будь они слишком низенькими, слишком мускулистыми, слишком старыми и слишком тупыми. Одна из девиц сидела на коленях у одного из мужчин, который что-то жевал. По громкости ее речи можно было судить, что девица пьяна. Вдруг девица упала и сильно ударилась об пол. Она лежала, не двигаясь. Никто за их столиком и пальцем не пошевелил, чтобы ей помочь.

Роб вскочил, но Лайза успела перехватить его и посадить на место.

— Сиди, — прошептала она.

Она прекрасно знала, в чем дело. Можно не сомневаться, что через минуту-другую девушка встанет. Так и произошло. Ее попытка привлечь к себе внимание провалилась. Она вскарабкалась обратно на колени к своему мужику, улыбаясь так, словно покорила Эверест. Его единственной реакцией на ее возвращение было то, что он взял вилку в другую руку.

— Пожалуй, я не привык к таким местам, — сказал Роб с грустной улыбкой.

— Это самое приятное, что в тебе есть, — отозвалась Лайза, и в ее голосе прозвучали первые отдаленные раскаты грома вожделения.

— Давно работаешь фотомоделью? — спросила Роба Мона.

— Нет. На самом деле я еще не фотомодель. Все говорят, что у меня это получится. Я собираюсь участвовать в рекламной кампании Уитни, — ответил он.

— Этому нужно учиться? — спросил Абдул. — Или достаточно быть просто красивым?

Он сумел дать понять, что уверен во втором. Лайза метнула на него короткий взгляд. Да, арабы умеют засунуть и спереди и сзади, но ты лучше поберегись, песчаный червь! Не пытайся изображать из себя Саддама Хусейна перед моим парнем, или я сотру тебя в порошок, уж поверь мне.

— Это меня и беспокоит. Но Криста говорит, что все будет хорошо. Но я не знаю.

— Ты должен только двигаться и трясти своими причиндалами, детка, а камера все сделает за тебя, будет любить тебя. Нельзя быть слишком застенчивым. — Мона рассмеялась, желая смягчить свои обескураживающие слова.

— Криста… — снова начал Роб.

Мона оборвала его:

— Дорогой, Криста была хороша в свое время, но ей уже далеко не семнадцать. Теперь она стала деловой стервой.

— Не говорите при мне так о Кристе, — сказал Роб, и лицо его вспыхнуло.

— Ого! — сказала Мона. — Я не собиралась оскорблять ее. Просто у меня такая манера разговаривать.

Она улыбнулась, как рудокоп, наткнувшийся на золотую жилу. Потом посмотрела на Лайзу. Посмотрела на Абдула. Знает ли супермодель, что ее пупсик неравнодушен к Кристе Кенвуд? Если нет, то узнала теперь.

Лайза действительно теперь знала. Она покраснела, но ничего не сказала. Мысли ее лихорадочно метались. Криста не могла поощрять его. Черт побери, вероятно, даже сам Роб не сознает, что чувствует. Все это ерунда, а воспоминания его тела принадлежат ей. Никакой конкуренции нет. Вот дерьмо! Лайза почувствовала, как капельки пота собираются в ложбинке меж ее грудей. Не произошло ли что-нибудь во время знаменитого разговора между Кристой и Робом, когда они обсуждали такие бессмысленные проблемы, как Бог, что такое «хорошо» и что такое «плохо» и в чем заключается смысл жизни? Не вырвалась ли из подсознания умственная мастурбация? Как бороться с подсознанием? Прорывается ли оно в реальное сознание? Трудно сказать, но это требует проверки. Криста на грани того, чтобы стать соперницей Лайзы Родригес, и это сделает жизнь весьма интересной для оперяющегося агентства Кенвуд, для фотографий Стива Питтса и для всей рекламной кампании Мэри Уитни.

— Где вино, Абдул? — рассеянно спросила Лайза.

Ей захотелось выпить. Вечер еще только начинался. М-м-м… Она чувствовала себя прекрасно. Ей нужны были раздражители, соперничество. Легкая победа — это слишком легко, а ей нравилось преодолевать трудности. Они делают одержанную победу еще более сладостной. Настроение Лайзы улучшилось. Мэри Уитни, мультимиллионерша, законодательница мод, хочет затащить в постель ее мальчика. Криста Кенвуд, легендарная фотомодель, а теперь большая шишка с ее новым агентством, которое обещает миллионы долларов дохода, тоже, возможно, подумывает о Робе. Кроме того, есть еще Стив Питтс, который один только может сделать из него звезду. Стив явно исходит слюной, когда смотрит своими глазами-буравчиками на Роба Сэнда. Не следует также забывать и маленького Абдула, чья яхта наверняка отделана золотом и прочей гадостью, маленького Абдула, чьи ночные забавы, без сомнения, включают и наслаждение женским телом, и развлечения с юношами. Да, ставки на Роба Сэнда растут, но только она сорвет этот куш. Когда скачки начинаются, именно она, Лайза Родригес, кобыла чистых кровей, стартует первой и, когда упадет флажок, финиширует первой — и к дьяволу всех остальных участников заезда.

— Думаю, нужно заказать еще шампанского, — заявил Абдул, — и «Шардоне» тоже не помешает. Потом надо еще заказать «Джордана». И много «Перье».

Говоря это, он смотрел на Лайзу, стараясь подольститься к ней.

— Как угодно, — ответила она.

— Знаете, это место напоминает мне Челси шестидесятых годов, — сказал Абдул. — Такая же энергия, самоуверенность, развлечения. Там было такое место, оно называлось «У Альваро», и еще одно — «Аретуза». В них всегда было полно итальянцев, шумных, красивых.

В его голосе прозвучали мечтательные нотки, вызванные воспоминаниями.

— Ты уже функционировал в шестидесятых, — фыркнула Мона.

— Кто-то ведь должен был функционировать, — отозвался Абдул с философским спокойствием.

Он начинал сожалеть о своей связи с Моной. Об этом говорило выражение его лица. Команда Родригес — Кенвуд выглядела гораздо привлекательнее, да еще с таким красивым парнем, который носил свою чистоту, как белоснежное одеяние.

— Знаете, — сказал Абдул, — я всегда восхищался Кристой Кенвуд. Мне бы очень хотелось познакомиться с ней. Кажется, кто-то из вас говорил, что она сегодня приедет в Майами?

— Да, — подтвердил Роб, — из Ки-Уэста. В своем офисе она будет завтра утром.

— Роб просто эксперт по части Кристы, — лукаво заметила Мона.

— Я хотела бы как-нибудь посмотреть вашу яхту, — в отместку сказала Лайза.

Она перегнулась через стол к Абдулу, словно заметила его впервые. Он расцвел, как майская роза. Лайза улыбнулась Моне. «Распрощайся со своей поездкой в Абакос, шлюха, — говорила ее улыбка. — Мне стоит только моргнуть, как этот источник денег иссякнет для тебя навсегда».

— Для меня это будет большая честь, — ответил Абдул. — Я могу распорядиться, чтобы завтра утром ее перегнали в Майами. Или можно добраться до нее на вертолете. Кое-кто считает мои картины довольно хорошими.

— Ты еще и рисуешь? — спросила Мона, разъяренная вторжением Лайзы на ее территорию.

— Я уверен, что Абдул имеет в виду картины, которые он покупает, — со смехом пояснил Роб.

— Ладно, извини меня, — огрызнулась Мона.

Она оглядела стол. В ней клокотало желание мести. Ей хотелось уничтожить их всех немедленно. Первой Лайзу. И этого белого парня, который никогда не поймет, что такое сточная канава, — даже если упадет в нее. И этот мерзкий денежный мешок, который она подцепила в «О-баре». Они все пытались унизить ее, каждый по-своему, и все они заплатят за это. Джонни об этом позаботится. Джонни — ее мужчина. Он — ее мужчина номер один. Что бы он ни планировал в отношении Кристы и Лайзы, на долю всех остальных тоже останется достаточно неприятностей. А она, Мона, будет инструментом его мести. Но она должна действовать осторожно и помнить о плане игры. Она должна поступить в агентство Кристы. Этого хочет Джонни. Значит, она не должна взрываться. Должна быть веселой, легкой и блестящей. А для этого необходимо нюхнуть кокаина. У нее в сумочке есть кокаин. Она не любила пользоваться собственным кокаином, но сейчас был особый случай. Мона отодвинула стул.

— Пойду в туалет, — сказала она, выдавила из себя улыбку и удалилась.

— Здесь очередь в туалет, должно быть, длиннее, чем за спасательными лодками на «Титанике», — заметила Лайза.

Роб не понял, что она имела в виду. Абдул ухмыльнулся.

— Хотите заказать что-нибудь особенное? — спросил официант.

Его никто не слушал. «Мезанотта» славилась своей кухней, но не это было здесь главное. Заказы приходилось вытягивать из клиентов, как тайны в застенках испанской инквизиции.

— Значит, вот это и есть светское общество Майами? — спросил Абдул, обводя взглядом зал и словно пытаясь выяснить для себя что-то главное.

— Да, довольно странное общество, — подвела за него итог Лайза. — Более дикое, чем в Нью-Йорке, менее изысканное, более веселое, более энергичное. Испанский налет придает здешней публике европейский стиль, но разрешается обладать также кое-чем чисто американским, вроде мускулов и загара. Когда встречаешься с парнем, то первым делом надо выяснить, какая у него моторка. Забудь о его машине, забудь о его мыслях, о том, чем он занимается. Здесь все на поверхности, и это и есть рейгановский материализм, и пусть затрахаются все прекрасные чувства и прочие пустые бредни. Здесь мы на границе с «третьим миром». Единственное, чего хотят здесь игроки, — это выудить друг у друга как можно больше денег, но так, чтобы не сесть при этом в тюрьму.

— Вот как! — отозвался Абдул. — Я здесь придусь ко двору. У меня есть множество материальных вещей, вот только чувства у меня, возможно, чуть более изысканные.

— Не стала бы я держать пари на этот счет, — сказала Лайза.

Роб прихлебывал свою кока-колу. В голове у него стоял какой-то туман после выпитого в кафе «Ньюз» шампанского, и это усугубляло ощущение нереальности всего окружающего. Он не мог прийти к выводу, выиграл ли он в лотерею, или проигрался в пух и прах. Невозможно было определить, хорошо или плохо то, что с ним происходило. Он знал лишь одно: в этот вечер он потерял все свои якоря и теперь его несет по течению. Разум, который обычно служил Робу безупречным компасом, сейчас отказывал, и четкая грань между тем, что правильно и что неправильно, оказалась размытой. Он не мог точно определить, когда это случилось. Знал только, что случилось. Было ли это в тот день, когда он согласился стать тренером Мэри Уитни по теннису? Или в тот момент, когда Криста зашла в магазин «Все для подводного плавания»? Или это произошло в тот вечер, когда Лайза и он занимались любовью в теннисном павильоне? Может быть, именно все это, вместе взятое, ввергает его в пропасть огромного успеха или поднимает на вершину возможной славы? Он изо всех сил пытался мысленно лицезреть Господа Бога, но Господь исчезал среди миазмов открывающихся возможностей, немыслимого богатства и бурной чувственности. Криста олицетворяла собой безопасность, доброту… Но так ли это? Может быть, она хуже всех, может быть, маскируясь под друга, она использует его для своих целей? Нет! Криста чиста! Криста почти божественна в своей красоте и уверенности в себе. Ей он мог доверять. Более того, он мог полюбить ее. Эта мысль пронзила сознание Роба, вызвав целую бурю чувств. Перед ним возникло ее лицо — спокойное, ясное, улыбающееся ему, а не насмешливое; ее длинное загорелое тело в облегающем костюме для подводного плавания, ее мускулы, играющие под загорелой кожей, мягкие светлые волосы. Он слышал ее речь с легким акцентом, свойственным людям из высшего общества, обонял ее чистый аромат, чувствовал легкое прикосновение ее пальцев к своей руке, когда она в разговоре хотела подчеркнуть что-то, и на ее губах играла ленивая улыбка, а его сердце начинало учащенно биться. Криста… Она в Ки-Уэсте, но сегодня ночью она вернется.

Однако рука на его бедре принадлежала не Кристе. Это была рука Лайзы. Криста была иллюзией, мечтой, мечтой о запретном и недоступном, а Лайза Родригес была здесь, сейчас, живая, из плоти и крови. Она была опасно и сладко реальной, воплощавшей свой собственный образ жизни; тело и лицо, не имеющие права быть столь совершенными, когда в них заключена столь несовершенная душа. Лайза вожделела его. Каждое ее движение было приглашением к любовному заговору. Она обдавала его запахом своей сексуальности, и все могли это видеть. Все понимали, что он ее цель, именно он, неизвестный парень, которого возжелала суперзвезда и которым она владела. Это было удивительно. Это ему льстило. Ребята в колледже не поверят. Прихожане в церкви не одобрят. Сопротивляться этому невозможно. Бог дал ему сладострастие и возраст, когда вожделение оборачивается болью, бушующей в теле. Потом Бог показал ему Лайзу и заставил ее желать его, и научил ее всем уловкам змея-искусителя в раю, пока плод с дерева не пролил свой сок на Роба и не свел его с ума своим сладким ароматом. Он уже пал, уже лишился благодати, и теперь ему грозила та же опасность, что и Адаму.

— Тебе нравится? — шептала Лайза, поглаживая его бедро под столом.

Роб кивнул, не будучи уверен, так ли это, но всецело отдаваясь этим прикосновениям. Перед его глазами груди ее вздымались и снова опадали. Они шевелились под платьем, смуглые и упругие, не сдерживаемые бюстгальтером, налитые и безупречные. Он видел ее сосок и знал, что она желает, чтобы он его видел. Он помнил его облитым лунным светом. Сосок прижимался к его языку, заполнял его рот и его сознание. Мокрый от его слюны, он поблескивал, когда он вошел в нее, и сейчас он обещал то же самое. Роб слышал, как он зовет его. О Боже, как она прекрасна! Роб проглотил слюну. Он чувствовал, как пот скапливается у него под мышками. Он ощутил, что начинает твердеть. Он заерзал на стуле, не зная, куда деть глаза. Через столик ему улыбался Абдул. Роб слышал, как Лайза засмеялась, потому что знала, что она может сделать, что́́́ она уже сделала. Ее рука твердо покоилась на его бедре, ее нога прижималась к его ноге.

— Вы уже покончили с едой, — спросил официант, — или еще поработаете?

— Убирайся! — рявкнула Лайза.

Но момент был упущен, он рассыпался, как кристалл, ударившийся о скалу банальности.

— Болван! — выпалила Лайза, когда смущенный официант исчез.

— Просто он оксиморон, — сказал Абдул.

— Что?

— Оксиморон. Соединение противоречий в терминах. В вашей стране так боятся проявлений рабской психологии, что плохое обслуживание у вас доведено до уровня искусства. Официанты равняются на рабочих бензоколонок. Они существуют только для того, чтобы подталкивать заправочный процесс у людей, который рассматривается не как удовольствие, а как отнимающая время необходимость. Есть надо быстро и с максимальной опрятностью. Вы «работаете» над своей пищей, и вас поздравляют, когда вы «покончили» и торопитесь получить углеводы, — единственное, чем американцы интересуются по-настоящему. Если вы расслабляетесь на минуту, разговариваете и даете организму возможность переварить пищу, то вашу тарелку немедленно выхватывают у вас из-под носа, словно она угрожает вашему здоровью. — Абдул высокомерно рассмеялся, излагая свои социальные комментарии.

Лайза обернулась к Робу. Может быть, можно еще спасти что-нибудь? Но уже вернулась из туалета Мона, сразу же начавшая трещать, как пулемет:

— Вы не поверите, что один подонок сказал мне там. Спросил, могу ли я устроить ему хорошее времяпрепровождение, если он кинет мне несколько долларов. Дерьмо несчастное! Он просто вывел меня из себя. — Она плюхнулась на стул и в ярости набросилась на Абдула: — Если бы ты был настоящим джентльменом, а не притворялся, то стер бы этого сукина сына с лица земли. Понимаешь, о чем я говорю? Ты меня слышишь? Что за вонючее здесь место! Эти гады выползли прямо из болота. Вынул свои мерзкие деньги… задница, поганый наркоман. Вот он. Вот он!

Вскочив, Мона указала на огромного мужчину, сидящего за столиком с несколькими девицами. Тот ухмыльнулся через весь зал, чувствуя себя вполне в безопасности на своей территории.

Абдулу стало явно не по себе, его космополитическая самоуверенность мгновенно поблекла. Теперь Мона определенно казалась ему совершенно неподходящей для него девицей.

— Он, наверное, пьян. Забудь об этом, Мона. Везде можно нарваться на идиота, — попытался он успокоить ее.

— Мне кажется, он вел себя весьма оскорбительно, — провоцируя, заметила Лайза.

Чувственный рот Моны неожиданно округлился.

— Эй, ты, затраханная задница! — заорала она через весь зал мужчине, с которым столкнулась возле туалета. — Раздолбанный кусок собачьего дерьма! Иди трахай свою мать, ты!

Она вся посинела, выстреливая оскорбления, как дротики.

Все разговоры прекратились. В «Мезанотте» воцарилась гробовая тишина. Абдул сидел бледный, как полотно. Роб наклонился вперед. Лайза широко улыбалась.

Метрдотель, совершенно парализованный, стоял за своей стойкой, пытаясь представить себе размеры убытков. Девушка, сидящая за столиком вместе с Лайзой Родригес, орала на дельца, который каждую неделю оставлял в ресторане по тысяче долларов. Это очень плохо, но дальше будет еще хуже. Метрдотель вытянул шею в сторону дельца. Может, девица просто шутит. И парень воспримет это именно как шутку? Как бы не так! Тот развернулся на своем стуле, подстегиваемый взглядами своих девок.

— Иди трахни свою мать! У тебя есть мать, засранец? — орала Мона.

Мужчина встал. Кто-то уронил вилку. Ее удар об пол прозвучал оглушительно.

— Заткнись, — шептал Абдул. — Заткнись же!

— Успокойся, Мона, — вставил Роб. — Парень, наверное, пошутил.

Но Мона не собиралась успокаиваться. Она вошла в раж. Мозги у нее кипели, кровь бурлила, она заварила кашу, расхлебывать которую будут другие.

Человек медленно двинулся к ним через зал. Это был крупный мужчина, настолько крупный, что ему приходилось протискиваться между столиками. Руки его были оттопырены, так как бицепсы не давали им прижаться к бокам. На нем был легкий костюм неестественно синего цвета, начищенные остроносые туфли, на запястье огромного размера часы «Ролекс». Он на ходу постукивал суставами пальцев по ладони другой руки.

Тишина в «Мезанотте» достигла поистине космических масштабов. Эту тишину можно было слушать. Роб следил за приближением мужчины. Абдул все глубже и глубже вжимался в кресло.

Наконец мужчина подошел. Остановился позади Роба, глядя на Мону и Абдула.

— Что ты мне только что сказала? — спросил он.

Мона наконец утихла. Она отвернулась и уставилась в потолок. Абдул перевел дыхание. Можно ли найти арабский выход из этой ситуации… такой, чтобы от мордобоя можно было бы откупиться? Ах эти американцы! У Абдула живот свело от страха. Аллах, будь милостив! Пусть эта ужасная Мона проглотит обиду и промолчит!

— Она сказала, — произнесла Лайза, — что если у вас есть мать, то вы должны проделать это с ней.

Парень обернулся к Лайзе, и на лице у него отразилось смятение. Он знал, кто она такая. Ему очень хотелось быть представленным ей. Он мечтал бы с ней подружиться. Даже в этот момент, когда он защищал свою честь, какая-то часть его сознания жаждала наладить с ней хорошие отношения. Однако теперь это оказалось невозможным, и добилась этого Лайза. У него за спиной были девицы, с которыми ему предстояло сосуществовать. Они отправлялись с ним в плавание на его яхте. Они восхищались его мужской силой. Это был его звездный час. Эта черномазая шлюха оскорбила его на глазах всего города. Должна пролиться кровь, но чья? Во Флориде не принято бить женщину. Это бывает в более изысканных местах. Значит, он должен найти ей замену. Этого маленького чернявого? Возможно. Юнца? Это уже чуть лучше. Ему нужен тот, кто встанет на защиту этой черномазой скандалистки, кем бы он ни был.

— Слушай, ты, сучий потрох, — сделал он попытку. — Убирайся со своей грязной глоткой на Север, где тебе место, и забери с собой своих друзей-педерастов. Я не хочу, чтобы они были здесь, когда я кушаю.

Все произошло очень быстро. Делец стоял вплотную за стулом Роба. Роб не просто встал, он взлетел, как ракета, отшвырнув при этом стул влево. Его взрывная энергия была яростной. Мужчина был дюймов на шесть ниже Роба, и голова Роба ударила его прямо в челюсть, которую тот выставил вперед, произнося свои оскорбления. Роб действовал наверняка. У него была могучая шея, он представлял собой живой таран, сто семьдесят фунтов мускулов и костей. Удар пришелся по челюсти, мозги у мужчины поплыли. Он рухнул назад, прямо на колени к девице, которая все еще восседала на коленях у своего кавалера, не обращавшего на нее никакого внимания. Потом проехался по столу. Все, что было на столе, оказалось на полу, и фонтан разбитого стекла, креветок, столовых приборов и крови смешался с вибрирующей атмосферой «Мезанотты». Левая нога мужчины еще секунд пять дергалась в воздухе, потом затихла. Как говорят, все кончилось раньше, чем началось.

Роб сел на свое место. Лайза, Мона и Абдул смотрели на него, раскрыв рты.

— Мне ничего другого не оставалось, — сказал Роб. — Так мне кажется.

У них за спиной ресторан гудел он возбужденных голосов. Посетители оказались свидетелями драки в лучших традициях Хемингуэя. Это было великолепно!

Жеребец суперзвезды продемонстрировал свои яйца. Честь женщины была защищена. Мужская честь ограждена. Давид в реальной жизни нанес поражение Голиафу — прекрасное зрелище, причем без дополнительной платы.

— Роб, это было невероятно! — выдохнула Лайза. Она откровенно любовалась им. — Твоя голова в порядке? О Роб!

— Чертовски хороший спектакль, — заявил Абдул и вытер с верхней губы капельки пота шелковым носовым платком.

— Уходим, — заявила Мона.

Все были согласны с ней, особенно Абдул. Он бросил на стол пятнадцать стодолларовых бумажек, чтобы никто не имел повода остановить их на выходе. Лайза возглавляла их шествие. Она удалялась с тем же царственным видом, с каким и появилась. Метрдотель размахивал руками, его жесты были двойственного характера: он и хотел, чтобы Лайза ушла, и не хотел, чтобы она никогда больше не приходила. Трое женщин и один мужчина сказали Робу «браво», когда он проходил мимо них. Пьяный в углу демонстративно зааплодировал. Потом все сидевшие в ресторане решили, что такое дело требует еще выпивки. Инцидент уже становился частью фольклора Саут-Бич.

28

«Семпер» по-латыни означает «всегда» — довольно оптимистичное название для ночного клуба. Вход в него преграждали красная веревка и трое мужчин, выглядевшие слишком крупными для своей работы, которая заключалась в том, чтобы не допускать в клуб нежелательных посетителей. «Нежелательными» оказывались не обязательно чокнутые наркоманы или грязные бродяги, дергающиеся от паранойи и размахивающие ножами. В эту категорию входили люди в костюмах из полистирола, туристы, люди пожилые, некрасивые, слабонервные и вообще все, кто по той или иной причине не нравился горам мускулов, стоящим за красной веревкой. «Нежелательным» с терпеливой вежливостью объясняли, что «Семпер» — маленький частный клуб, куда вхожи только его члены. И это было правдой. При этом умалчивалось, что вышеуказанное правило не распространяется на посетителей «желательных». Определить, кто входит в категорию людей, которых всегда приветствуют в «Семпер», было труднее. Достаточно сказать, что Лайза была олицетворением этой категории. Когда Луи и Ян Каналесы открывали свой клуб, возможно, перед их мысленным взором стоял сияющий образ Лайзы. И теперь, при появлении Лайзы, медведи, охраняющие вход, бросились убирать красную веревку, их бесстрастная грубая сила моментально превратилась в липкую подобострастность.

— Добрый вечер, мисс Родригес, — громко приветствовали они ее, низко кланяясь и растопырив руки, чтобы оградить звезду от любопытных прохожих.

— А вы члены клуба? — поинтересовался грубоватый студент колледжа, расхрабрившийся после нескольких банок пива. Его только что не впустили, и у него хватило сообразительности понять, что это проявление неприятия ими его как личности.

Роб оглянулся, пожал плечами и улыбнулся этому парню, который вполне мог оказаться на его месте. Никто, кроме Роба, даже глазом не моргнул. Они стали спускаться по винтовой лестнице, как штопор в бутылку. За конторкой метрдотеля поднялась суматоха, когда там узнали Лайзу, после чего их провели между столиками к потрясающе удобному дивану и креслам, расположенным прямо перед выступавшей на сцене девушкой.

Абдул заказал еще шампанского и кофе, который они не успели выпить в «Мезанотте».

— Вам не нужно приложить к голове лед? — заботливо шепнул он Робу.

Роб отмахнулся. На самом деле челюсть у парня оказалась на редкость мягкой, а голова у Роба — твердой. Наконец, полностью захваченный настроением этого вечера, Роб чувствовал себя прекрасно.

— Можно мне кока-колы или чего-нибудь в этом роде? — спросил он, и Абдул отдал соответствующее распоряжение.

— Это место смахивает на блошиный рынок, — заметила Мона.

Она была не права. «Семпер» выглядел весьма старомодно. Клуб был отделан под чью-то гостиную, вопрос только — чью? Здесь все было ослепительно оригинальным. На стенах, как марки на почтовых конвертах, пестрели картины в облезлых позолоченных рамах, лампы с кистями не без опасности для посетителей нависали над деревянными столиками. Садясь на диван, вы проваливались в него, ваши ноги утопали в персидских коврах. Там были стеклянные пепельницы, серебряные подносы, канделябры, ворсистые обои, и все это тонуло в теплом полумраке, поблескивая сладостным декадансом, который просачивался в ваше сознание, как аромат и вкус коллекционного шампанского.

— Берлин, — решительно сказал Абдул, ни к кому конкретно не обращаясь.

Он смотрел на певицу. Она вскружила бы голову даже Гитлеру. Голубоглазая арийка извивалась в такт своей сентиментальной песенки так, что ей позавидовала бы сама Марлен Дитрих. Девица крутила бедрами, как червяк на крючке, выдавая бисексуальную чувственность, которая предназначалась для посетителей любых оттенков сексуальной ориентации. Так и следовало. В «Семпер» были представлены почти все эти оттенки.

— Ты заводишь меня, — пела она, обращаясь к пианисту с прической «конский хвост», улыбавшемуся ей сквозь дым сигареты улыбкой Бельмондо. На рояле «Стейнвей», клавиши которого перебирал пианист, стоял бокал шампанского.

— Кто-то здесь смотрел слишком много кинофильмов, — заметила Лайза.

Луи Каналес, владелец клуба, склонился над их столиком. Это он смотрел много фильмов.

— Все ли в порядке? К сожалению, сегодня у нас многовато посетителей.

— Спасибо, нас прекрасно обслуживают, — ответил Абдул, наливая изрядную порцию бренди в тонкий бокал.

Лайза мило улыбнулась молча. За ее слова требовалась добавочная плата.

Дух Саут-Бич — Каналес — удалился, но его взор продолжал следить за ними, несмотря на полумрак зала. Все посетители уже были оповещены. Рядом с ними находилась сама Лайза Родригес. Возможно, в другом углу сидит Линда Евангелиста, а то и Жан-Поль Готье собственной персоной.

Обаяние певицы обволакивало гостей. Она вкладывала страсть в каждое слово, слетавшее с ее клубничных губ, и держала микрофон так, словно собиралась заняться с ним любовью. Она ловила в зале чей-нибудь взгляд и обольщала его владельца до тех пор, пока тот совершенно не расплывался в истоме. Тогда она смеялась над смущением, в которое повергла беднягу, и переходила к следующей жертве. Иногда спускалась в зал, кончиками пальцев касалась воротничков рубашек и трепала волосы избранных мужчин, поглаживая плечи особо выделенных ею женщин.

— Меня не заводит шампанское, — выдохнула певичка, взяла с рояля бокал и поднесла его к губам, изобразив гримаску отвращения и загадочно нахмурив бровки.

Абдул сполз уже на самый край дивана, Мона, улыбаясь, откинулась на спинку, Лайза наблюдала за Робом. Он тоже смотрел на певицу. Официант разлил розовое шампанское, которое заводило всех, кроме певицы.

На этот раз светловолосая певица, обладавшая роскошным голосом и соответственным телом, выбрала их компанию. Она была физиономисткой. Ее привлекали сильные и красивые люди. Опасность возбуждала ее. Певичка подошла к ним, остановилась у столика перед диваном, ее ноги оказались между их ног. Ее красивое колено коснулось колена Моны. Обе женщины не двигались. Певица пела, глядя прямо в глаза Моны. Мона и глазом не моргнула. Глаза Абдула сверкали, как огоньки в темном лесу. Лайза внимательно наблюдала за всем. Она всегда оказывалась на шаг впереди событий. На два шага. Роб улыбался. Певица посмотрела на Лайзу, оценивая ее. В ней она углядела возможные осложнения и рассмеялась, продолжая петь, потому что ее это не беспокоило. Зал принадлежал ей. Она чувствовала, как коллективное сердце аудитории стучит в ее ладонях. Никто не смеет коснуться ее, пока она держит микрофон. Он был хлыстом, дубинкой, оружием, которое давало ей полную власть над залом.

Глаза ее переместились на Роба.

— «Меня заводишь только ты», — пропела она.

Она подчеркнула слово «ты», и все ее тело устремилось к новой жертве. Она выбросила вперед руку, и кроваво-красный ноготь ее указательного пальца нацелился, как дуло пистолета, прямо в переносицу Роба.

— Ого, — пробормотала Мона.

Абдул взглянул на Лайзу. Та сидела неподвижно, лицо ее было непроницаемо, как у сфинкса.

Эта часть песни принадлежала пианисту. Его пальцы метались по клавишам, обволакивая основную музыкальную тему импровизацией. Он улыбался, глядя в потолок. Улыбался самому себе. Звуки, извлекаемые им, заполняли прокуренный зал. Певица следовала музыкальному ритму. Она ускоряла движения. Согнула колени и усиленно крутила задом. Откинула голову и хохотала, хохотала и наконец шагнула между вытянутых ног Роба Сэнда так, словно ее туда пригласили. Он не стал убирать ноги. Он продолжал сидеть, и на его лице играла смущенная и довольная улыбка. Пианист достиг вершины ритма. Как и певица. Она повернулась и продемонстрировала Робу обнаженную до самого зада спину. Взору открывалось даже начало ложбинки меж ягодиц. Вертя задом, певица показала Робу, что трусиков на ней нет. Прожектор нашел и осветил ее. И тут она уселась на колени к Робу и приблизила свое лицо к его лицу так, что микрофон касался ее и его губ.

— «Меня не заводит кокаин», — выдохнула она.

Лайза Родригес не вымолвила ни слова. Она все еще улыбалась, но уже не сидела неподвижно. Она потянулась к откупоренной бутылке шампанского и вытащила ее из ведерка со льдом. Официант рванулся вперед, чтобы налить ей бокал, но он ее неправильно понял. Лайза взяла бутылку за основание и не торопясь, используя преимущество неожиданности, осторожно перевернула ее и вонзила горлышко бутылки, как кинжал, в ложбинку меж грудей певицы. Луч прожектора застыл, фиксируя момент. Два блистающих возвышения плоти оказались разделены покрытым изморозью зеленым ободком дна бутылки. Бутылка выпирала из сверкающего облегающего платья. Горлышко бутылки разделило торс певички, оказавшись на уровне пупка, и шампанское стало вырываться из бутылки, как гейзер из подземного источника. Весело булькая, вино вытекало из-под тонкого материала платья и скапливалось на коленях певицы. Оттуда оно струилось между ее ног на колени Роба, где она угнездилась. Пианист продолжал бить по клавишам, но песня застряла в горле у певицы.

— О, че-ерт! — взвыла она.

— Молодец, Лайза, — восхитилась Мона.

— Пошла вон с колен моего парня, — прошипела Лайза Родригес.

— Вот это да, — заметил Абдул.

— Вот дерьмо! — вырвалось у Роба Сэнда.

Как и в ресторане, их никто не выставлял, но, похоже, самым разумным с их стороны было удалиться. На улице дул теплый бриз. Роб принялся вытирать брюки.

— Черт побери, Лайза, я ведь не просил ее садиться ко мне на колени!

Он разозлился.

— Я тоже, — отозвалась Лайза.

Для нее с этим эпизодом было уже покончено. В этом и есть преимущество бесстрашного, взрывного темперамента. Ты проделала это — и дело с концом. Певица подверглась стремительной атаке. Лайза победила. Это только улучшило ее настроение.

— Теперь-то эту крошку шампанское наверняка завело, — хихикнула Мона.

— Я бы хотел выпить еще бренди, — сказал Абдул.

Куда бы они теперь ни зашли, он намеревался пить там в ускоренном темпе.

— Я мокрый, — сказал Роб.

— Ничего, дорогой, высохнешь, — ответила Лайза, взяла его руку обеими руками и прижалась к нему. — Мне очень жаль, милый, но я приревновала. Просто приревновала.

— Но… Я хочу сказать, что с тобой я все время как на войне, — сказал Роб, пытаясь извлечь хоть какой-нибудь смысл из столь необычного вечера.

— Но ты всегда будешь на стороне победительницы, — отозвалась Лайза, шутливо подтолкнув его.

Губы его дрогнули, и он, как ни сдерживался, расплылся в широкой улыбке.

— Господи! Я и не знаю, что сказать, Лайза. Ты сумасшедшая!

— Я схожу с ума от тебя.

— Вам здорово повезло, мистер Сэнд, — с завистью сказал Абдул.

— Тебе тоже, толстячок, — вмешалась Мона, ткнув его ногой в колено.

— Ха-ха, Мона, — процедил сквозь сжатые зубы Абдул.

— Куда теперь? — спросила Мона. — Могу я предложить какое-нибудь не столь роскошное заведение? — спросил Абдул. — Что-нибудь попроще, более соответствующее духу этого вечера? — Он научился сдержанности давно, еще в Харроу.

— «Айленд-Клаб», — предложила Лайза.

— Звучит так, словно там собираются одни братья и сестры, — сказала Мона.

— Да уж, там никто не обратит внимания на то, что Роб намочил свои штаны, — засмеялась Лайза.

— Я их не мочил. Это ты их намочила.

— Я намочила, я же с ними и займусь, позже.

Роб отпрянул, когда она шутливо бросилась на него, и, смеясь, отошел на несколько шагов.

— Мы любим тебя, Лайза Родригес! — крикнул парень с другой стороны улицы.

Она помахала в ответ. Похоже, скоро ее именем здесь назовут какую-нибудь улицу. Это была приятная мысль. И вечер выдался приятный. Маленький Абдул охотно тратит содержимое своего большого бумажника. Мона — заводная. А Роб — вообще ее вожделенная цель.

— Поехали, — сказала она.

У входа в «Айленд-Клаб» не было красной веревки. Имелась только черная дыра, из которой доносились шум и запахи, которые с таким же успехом могли вырываться из чрева дьявола.

Абдул посмотрел на этот вход с некоторым сомнением.

— Вы уверены, что это именно то место? — спросил он, поскольку никаких опознавательных знаков вокруг не наблюдалось.

— Это мой город, — ответила Лайза.

И они шагнули в темноту. На подмостках играл маленький оркестр, весь окутанный клубами табачного дыма. Посетители цеплялись за длинную стойку бара так, словно боялись рухнуть в какую-то пропасть. Вдоль стены стояли несколько столиков, за которыми люди поглощали то, что смахивало на так называемую «негритянскую» еду. Танцевальная площадка была набита битком. В воздухе висел густой запах пота и рома. В конце зальчика виднелся свободный столик. Они направились туда; Абдул зажимал уши, чтобы не оглохнуть от музыки. Они сели, над ними склонилась официантка. Здесь было не то место, где заказывают шампанское. Абдул явно растерялся. Лайза заказала бутылку рома «Маунт-Гей» и графин апельсинового сока.

— Вот здесь мы и приземлимся, — сказала она.

— Эй, ты, арабский шейх, пойдем танцевать, — заявила Мона.

Она встала и зазывно завихляла бедрами перед носом Абдула. Похоть повлекла его в темноту. Лайза и Роб остались наедине.

— Ты доволен? — спросила она.

Он, улыбаясь, повернулся к ней.

— Да, здесь очень забавно. — Он помолчал. — Ты тоже очень забавная, Лайза, — добавил он.

— Вот как? — рассмеялась она.

— Я никогда не умел как следует веселиться, — заметил Роб.

— Ну и хорошо. Человек и должен быть серьезным. Мне это нравится. А веселиться может каждый.

— Но не я. Я всегда размышляю, всегда о чем-то беспокоюсь. Вечно думаю о чем-то большем… понимаешь, о будущем, о смысле вещей, об их предназначении. Ты же свободна от этого. Ты даешь волю своим чувствам.

— Ты тоже умеешь это делать.

Лайза потянулась и взяла его руку в свою, упиваясь его красотой, его серьезностью, его беспокойством. Она придала своему голосу побольше теплоты и сексуальности, призывая его вспомнить ее тело и то, что он творил с этим телом.

Роб нервно сглотнул.

— Да, но мы с тобой, Лайза, полные противоположности.

— Ты знаешь, что бывает с противоположностями. Они притягивают друг друга.

Лайза поймала под столом обе его ноги своими ногами, желая подчеркнуть значение своих слов. Роб даже слегка задохнулся. Она наблюдала за ним, лицо ее стало серьезным. Музыка гремела у них над головами. Лайза отпустила его руку и налила ему сока, и каждое ее движение было исполнено глубокого смысла. «Выпей, — говорила она. — Будь моим. Не сопротивляйся. Почувствуй меня». «Присоединяйся к празднику», — гремел оркестр.

— Вот так, — сказала Лайза.

Роб перегнулся через столик, и в глазах его вспыхнуло вожделение. Он качнулся ей навстречу. Ее губы раскрыты — его плотно сжаты. Они сближались.

— Роб? — раздался голос. — Лайза?

Голос был дружелюбный, взволнованный и хорошо знакомый. Его обладательница стояла рядом со столиком, высокая и гибкая, освещенная случайно пробившимся сквозь полумрак лучом света.

— Криста! — вырвалось у Роба.

Лайза подняла голову.

— Привет, — сказала она без улыбки.

Лайза не любила сюрпризов. Значит, Криста вернулась из Ки-Уэста, и первой ее остановкой оказался «Айленд-Клаб». В тихом омуте… Под внешне спокойной поверхностью булькает возбуждение. Момент был очень деликатный, а Криста, почти соперница, спугнула его. На какую-то долю секунды Лайза заподозрила заговор. Но нет, этого не может быть. Поехать в «Айленд-Клаб» предложила она сама. Однако Саут-Бич — место маленькое, а их компания везде наделала шума. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы выследить их.

— Так вот, значит, где ты бываешь, Криста? — сказала Лайза.

— Не очень часто. Бывала здесь раньше пару раз. Стив хотел увидеть изнанку жизни Майами, прежде чем мы начнем съемки. Я решила, что это самое подходящее место.

Криста засмеялась, взглянув на Роба, но тут же отвела глаза, поскольку в его взгляде вспыхнула странная напряженность.

— А где Стив?

— Я здесь, дорогая. С выпивкой и в боевой стойке. Мы будем вчетвером, или где-то есть еще подкрепление? — Он посмотрел на четыре бокала, стоявшие на столике. — Привет, Роб, какая прелестная у нас получается компания!

— Привет, Стив, — ответил Роб, не сводя глаз с Кристы.

— Ты, наверное, помнишь Мону из «Элли»? — сказала Лайза. — Чернокожая девушка со здоровыми титьками, которая ублажала Джонни. С нами здесь она и еще один песчаный человечек, владелец яхты.

— Господи, почему это девушка Джонни сидит с вами? — спросила Криста, притворяясь встревоженной.

— Бывшая девушка Джонни. Она порвала с ним. Ушла из его агентства. Интересуется, не захочешь ли ты взять ее.

Криста села. Она заинтересовалась. Весьма заинтересовалась. Мона была работающей фотомоделью. Для журнала «Вог» она не подходила, но снималась довольно часто.

— Где она?

— Соблазняет нефтяную скважину. — Лайза указала пальцем на танцевальную площадку.

Высокая Мона покачивалась над Абдулом, словно пытаясь зачаровать его. Вполовину ниже ее, он, казалось, старался заглянуть ей за юбку.

— Я снимал ее однажды, — фыркнул Стив. — Насколько я помню, от нее одни неприятности. Увлекается боливийским бодрящим порошком. Начинала болтать как раз в тот момент, когда я снимал, пока я не сказал ей, что у нее изо рта дурно пахнет.

— Она снималась для «Эсте Лаудер» в коммерческой рекламе с кошками. Помнишь? А Гельмут использовал ее для большого разворота в «Штерн». Она будет полезна агентству. Я с ней справлюсь, — сказала Криста.

— Она устроила в «Мезанотте» драку с каким-то дельцом, — вставила Лайза, поддерживая диагноз Стива насчет «неприятностей». — Бедняге Робу пришлось вырубить того парня.

— Что?! — воскликнула Криста. — Роб, этого не может быть!

— Была драка? — спросил Стив, на которого это сообщение произвело сильное впечатление.

— Очень даже может, — горделиво ответила Лайза. — Он боднул его головой так, что тот пролетел через весь ресторан и уже не встал.

— Это был очень неприятный момент. Парень прямо с ума сошел. Мне повезло, что я ударил его, когда он этого не ожидал, — скромно заметил Роб.

— Ты хочешь сказать, что нокаутировал его? Роб, это так на тебя не похоже! Я просто не могу поверить! — Криста смотрела на него так, словно видела его в первый раз.

— Слава Богу, что Робу это удалось, — сказала Лайза. — Мы попали в очень серьезную переделку. Мужик был здоровенный и настроен весьма решительно. Назвал мужчин педиками, а Мону шлюхой или чем-то в этом роде.

— Похоже, что наполовину он прав, — заметил Стив Питтс.

— Ты в порядке? Ничего себе не повредил? — спросила Криста.

— Нет, все в порядке, но спасибо, что вы беспокоитесь.

Роб улыбнулся ей; Криста взъерошила ему волосы.

— Он в полном порядке, — резко сказала Лайза.

— А вот и черный смерч, — возвестил Стив.

Мона скользила через зал, вспотевший Абдул следовал в ее фарватере.

— Привет, Мона, — приветствовала ее Криста.

— Криста! Детка! Вот это сюрприз… Ты вернулась из Ки-Уэста?

— Нет, она послала вперед свое привидение, — проворчал Стив.

— Привет, Стив… не видела тебя со времен Арубы… Век буду помнить твою доброту! — Мона снова обернулась к Кристе: — Дорогая, вот это маленький Абдул, у него яхта…

— Со спальнями, — театрально зевнув, закончила за нее Лайза.

Абдул был весьма польщен. Криста сказала, что тоже польщена.

— Ты ушла от Джонни? — напрямик спросила Криста.

Более подходящего времени у нее не будет.

— Точно. Он совсем рехнулся. Вы с Лайзой доконали его. Сейчас жить с ним все равно что с психически больным.

— Будешь искать себе агента?

— Я подумала, что, может, ты заинтересуешься.

— Конечно, заинтересуюсь.

— Правда? Это же замечательно! У меня есть несколько ребят, которые меня много снимают. У Джонни я все время работала.

— Знаю. Ты великолепная фотомодель, Мона. Будет отлично, если ты станешь работать с нами. Я устрою тебе все, что ты имела в «Элли».

Мона завопила от восторга, обняла Кристу, пыталась обнять Лайзу. Погладила Роба по плечу. Стива Питтса она проигнорировала.

— Давайте, девочки, я чувствую, что просто должна напиться. — Она потянулась к рому. — До завтра я в загуле, дорогая.

— Интересно, что думает по этому поводу Росетти, — заметил Стив.

— Не надо! — воскликнула Криста, прижимая ладонь ко рту в шутливом ужасе. — Может, мне следует позвонить ему, извиниться, сказать, что я ничего не имею против него лично, это просто бизнес?

— Бизнес и есть дело личное, дорогая. Иногда я думаю, что только он и является личным делом.

— Ладно, этот подонок сам напрашивался на неприятности, — заявила Криста, которая совершенно не собиралась идти к Джонни с оливковой ветвью.

— Правильно, детка, — поддержала ее Мона.

Она пила ром, как воду, заливая свою жажду. Сегодня она будет праздновать, а завтра именно она позвонит Джонни. Да-да, позвонит. Завтра, во второй половине дня, когда у нее уже пройдет головная боль. «Я уже в их бизнесе, — будет заливаться она соловьем. — Как бы ты хотел, чтобы я расправилась с ними?»

Она огляделась вокруг. Как же они довольны собой! Богатые, белые и чувствуют себя настолько выше ее, но она умнее их всех. Когда они очухаются, будет слишком поздно.

— Как в Ки-Уэсте? Нашли хорошие места для съемок?

— Криста нашла замечательное место, — сообщил Стив. — Помнишь писателя на вечеринке у Мэри? Так вот, дорогуша, произошло сближение…

— Заткнись, Стив! — Лицо Кристы вспыхнуло и стало свекольного цвета.

— Ты покраснела, — заметила Лайза, не упустив случая уколоть ее.

— Вовсе я не покраснела, — заявила Криста, становясь уже пунцовой.

— Это тот парень, который нырял в одиночку? — спросил Роб, и в голосе его прозвучало недоверие.

— Пора уже назвать его имя, — сказал Стив. — Это Питер Стайн. Пулитцеровский лауреат. А в будущем — Нобелевский.

— Он все объяснил насчет того случая, — обратилась Криста к Робу, понимая, что ее слова звучат весьма неубедительно.

Лицо ее пылало. Но была в этом смущении какая-то своя прелесть. Все в ее теле звенело, напоминая о его прикосновениях. Его имя повисло в вонючем воздухе «Айленд-Клаб», покачиваясь в такт музыке оркестра. Питер Стайн сломал ее замки. Она стала открыта для него, как была открыта на полу в его кабинете, лежа на листах его романа и впуская в свое сердце всю сложность его личности.

— Во всяком случае, Питер Стайн, писатель, указал нам подходящее место на Драй-Тортугас и оказался совершенно прав. Мы осмотрели там все с вертолета. Волшебные места. Полная уединенность. Это на полпути между Ки-Уэстом и Кубой.

— Но ведь там ничего нет, — заметил Абдул. — Ни питьевой воды, ни электричества, ни еды.

На самом деле он имел в виду, что там нет ночных клубов, магазинов и шампанского.

— Да, сущий кошмар, но дело того стоит. Не думаю, чтобы кто-нибудь снимал там раньше, а это очень существенно. Совершенно девственная территория. В это время года там никого нет, так что мы сможем делать все, что захотим, не повергая туристов в ужас видом Лайзиной груди. Это настоящий рай, поверьте мне! Мечта влюбленных!

Последние слова были восприняты всеми довольно равнодушно.

— Полагаю, Питер Стайн вполне сможет добраться туда на своей моторке, — со смехом заметил Стив.

— Он на самом деле предложил это место, — сказала Криста, тоже засмеявшись, и снова покраснела.

Роб оглянулся через плечо, рассматривая зал.

Лайза под столом нашла его ногу. Он не сопротивлялся. Не отодвинулся. В его ушах звенели слова: «Мечта влюбленных». Стив Питтс приподнял бровь. В этом парне что-то есть. Он будет интересно смотреться на снимках при своей некоторой раздвоенности. Красота составляет только половину обаяния Роба Сэнда, вторая половина — это его внутренний конфликт. Вожделение и Бог будут сражаться в его взгляде, и Стив запечатлеет это на пленке. Все это послужит прославлению моды. Лайза Родригес не умеет выглядеть плохо, а сам он и не припомнит, когда в последний раз делал посредственный снимок. Это его секрет. Снимок будет совершенным, если только объект не пойдет вразнос. Стив заметил, как Роб украдкой бросил взгляд на Кристу, видел, как она ответила на этот взгляд, мимо его внимания не прошло и то, что Лайза все видела. В голове у него сразу же забил колокол тревоги. Нет, не может быть! Неужели Роб проявляет интерес к Кристе?

Впрочем, это вполне закономерно. Она сильная и умная, в расцвете красоты. Парню, вырванному из привычной обстановки, она должна казаться идеальной матерью-покровительницей. А сильных женщин всегда тянет к легко ранимым юнцам. О'кей, пусть она не ответит ему взаимностью, но ей это может польстить, она может неумышленно раздуть пламя, и тогда Лайза… Стив спрятал лицо в ладонях. Он уже бывал в таких ситуациях. «Съемки на природе способны вытянуть из тебя все жилы, особенно в тех случаях, когда похоть поднимает свою отвратительную голову. И любовь… Ладно, забудем об этом. Слава Богу, хоть Мэри Уитни с ее половыми амбициями не участвует в этом уравнении. Оно и без того выглядит достаточно сложным».

— Хочешь потанцевать, Роб? — предложила Лайза.

— Конечно, — откликнулся Роб.

Вставая, он хотел поймать взгляд Кристы, но та отвела глаза. Лайза встала. Даже в мерцающей полутьме это было великолепно.

— Ты выглядишь потрясающе, Лайза, — сказала Криста, причем явно совершенно искренне.

Лайза подняла руки и покачалась из стороны в сторону.

— Спасибо, — ответила она.

Она знала, что это правда, но тем не менее была благодарна за высказанные от души слова восхищения.

— Никогда не думал, что когда-нибудь увижу, как Лайза потеряет голову из-за парня, — заметил Стив, когда Лайза и Роб отошли.

— Робу повезло, — откликнулась Криста.

— Не похоже, чтобы он ощущал себя счастливчиком, — сказал Стив.

Направляясь к танцевальной площадке, Роб оглянулся на них через плечо.

— У него скорее такой вид, будто его ведут на расстрел, — проговорил Стив.

— Ладно, Стив, — сказала Криста. Она имела в виду: «Перестань».

— Я был бы не против иметь такую девушку, когда был в его возрасте, — задумчиво сказал Абдул.

— По-моему, он неравнодушен к тебе, Криста, — ввернула Мона.

— Глупости, — отозвалась Криста, хотя и слишком поспешно.

— Он все время так печально поглядывает на тебя.

Улыбка Стива говорила, что он согласен с Моной.

— Он просто смущен. Весь этот мир слишком стремителен для него. Я для него — просто знакомое лицо. Вот и все.

— Вы не хотите потанцевать? — спросил Абдул.

— Нет, — ответила Криста.

— А я хотел бы. Какой длины ваша яхта? — вмешался Стив.

— Ха-ха! — хохотнул Абдул.

— Ты ведь хочешь танцевать? — заявила Мона, подхватывая Абдула.

Стив и Криста остались одни.

— Ну и шлюха! — сказала, смеясь, Криста.

— На этот раз Мона права.

— Это просто увлечение.

— Которое тебе нравится.

— А тебе бы это не понравилось?

— Очень даже понравилось бы.

— Как, по-твоему, Лайза знает?

— Да, знает, но пока относится к этому спокойно, потому что ты его не поощряешь, — ответил Стив. — Но если он будет и дальше вести себя так или еще хуже, у нас во время съемок будут осложнения.

— А что мне делать? Если я буду резка с ним, это, наверное, возбудит его еще сильнее.

— Дай ему почитать книги Питера Стайна.

— Стив!!!

— Они ввергнут его в такую депрессию, что он забудет о своей щенячьей влюбленности.

— Книги Питера вовсе не вызывают депрессии.

— На прошлой неделе вызывали.

— А на этой неделе не вызывают. — Голос у Кристы стал насмешливо-вызывающим. — Честно говоря, не понимаю, как я вообще могу шутить на эту тему. Думаю, у меня это очень серьезно.

— Я и без твоих признаний вижу, насколько это серьезно. Ты вся буквально таешь. Просто светишься в темноте. Он на самом деле довольно красив.

— Довольно?

— Но не в моем вкусе. Слишком угрюм. Слишком углублен в себя.

Стив выглядел опечаленным, соответственно случаю.

— Не то что Роб.

— Ага, теперь ты начала. Хотя по-своему Роб тоже угрюм и углублен в себя. Но, пожалуй, его фан-клуб несколько переполнен. Так что я предпочитаю держаться на расстоянии.

— Верное решение. Иначе Лайза поджарит твои яйца на пляже.

— После того, как поджарит твои.

— Перестань болтать, Стив, у женщины их не бывает.

— Если поверишь в это — поверишь во все на свете.

Они рассмеялись, как могут смеяться только старые друзья. Они знали силу и слабости друг друга. Как команда они были непобедимы.

— У нас все будет в порядке с этими съемками, Стив?

— Больше чем в порядке. Нам даже не нужна удача.

Он взял стакан с ромом и вылил его себе в глотку, предварительно прополоскав спиртным рот.

— Похоже, что мы празднуем, — сказал он и поднял стакан. — За любовь, шлюха.

— За любовь, подонок, — отозвалась она.

Послышалась заливистая трель.

— Это что за чертовщина? — спросил Стив.

— Мой телефон. Прости, я знаю, что это дурной тон.

Криста вытащила из сумочки сотовый телефон. Посмотрела на часы: полночь.

— Криста, это Мэри. Я не разбудила тебя? Понимаешь, я не могу заснуть и не хочу, чтобы другие спали. Что у тебя там за ужасный шум?

— Неважно, Мэри! Я на телефоне. Я в одном клубе. Что у тебя? Чем ты дышишь?

— Ничем, и в этом вся проблема. Что за ужасное выражение! «Чем ты дышишь!» — вот ужас-то. Как дела с Ки-Уэстом?

Криста губами беззвучно изобразила Стиву, что это Мэри Уитни.

— Замечательно. Мы со Стивом летали на Драй-Тортугас. Он в восторге. Говорит, что это просто мечта!

— Но там ничего нет!

— Именно это ему и нравится.

— Однажды я плавала туда на каком-то скучнейшем рыболовном судне. Довольно красивое место. Есть форт, который построил Джефферсон, насколько я помню. Ты не можешь отключить этот ужасный шум?

— Нет, не могу. Это оркестр, какие-то музыканты с островов.

— Хорошие?

— Кто?

— Музыканты, глупая. Хорошие?

— Да. Лучше, чем те, которые играли у тебя на вечеринке.

— Ну, это еще ни о чем не говорит. А кто с тобой?

— Целая компания. Стив, Лайза, Роб. Фотомодель по имени Мона. И какой-то араб Абдул, у которого есть яхта.

— Это не Абдул бен Азиз?

— Может быть. Маленький и смуглый. С английским акцентом. Весьма приятный.

— Ну, они все такие, только не все приятные. Если это Азиз, то он богат почти как я. Не совсем, конечно. Спроси у него, не его ли отцу девица, исполнявшая танец живота, отстрелила яйца в Осло?

— В Осло?

— Кажется, это было в Осло. Во всяком случае, в каком-то месте, где холодно и редко попадаются девушки, исполняющие танец живота. Я помню, что именно в этом заключалась вся соль истории.

— Я спрошу его. Сейчас он танцует.

— Похоже, что вы там недурно развлекаетесь.

В голосе Мэри прозвучали обвинительные нотки. Криста неожиданно ясно представила себе, что будет дальше.

— На самом деле это отвратительное место. Полагаю, мы выпьем еще по паре рюмок и разъедемся.

— Который сейчас час? — спросила Мэри.

— Двенадцать.

— Пожалуй, я к вам подъеду. Если прикажу шоферу поторопиться, то смогу быть с вами через час с небольшим. Я не могу заснуть.

— Ты убеждена, что стоит это делать? — спросила Криста.

— Убеждаюсь все более с каждой секундой. Вы, надо полагать, пьете ром?

— Да.

— Ладно, считай, что я там. Дай мне полтора часа. Как называется ваша дыра?

Криста все объяснила и отключила телефон.

— Черт побери! — сказала она. — Сюда едет Мэри Уитни.

— Роб и Лайза будут в восторге, — отозвался Стив.

— Теперь придется ждать, пока она приедет, — сказала Криста, — а потом, я полагаю, мы должны будем поддерживать в ней хорошее настроение в течение часа или двух. Мэри не отвергает идею насчет Драй-Тортугас. Это уже большое облегчение.

— С ней все в порядке. Достаточно профессиональна, чтобы нанимать профессионалов и предоставлять им свободу действий. Это только когда кто-то не соответствует, она начинает рвать и метать. Она — язва, но мне она нравится.

— То же самое она говорит о тебе, Стив.

— Рыбак рыбака видит издалека.

Криста рассмеялась, наливая себе в стакан ром. Абдул и Мона вернулись к столику.

Абдул сел, театрально уронив голову на грудь, изображая изнеможение. Мона потянулась за бутылкой «Маунт-Гей».

— Ваш отец бывал в Осло? — спросил Стив со злорадной усмешкой.

Абдул тут же насторожился.

— В Осло? — переспросил он.

— Да, в Осло. Была там одна неприятная история, — уточнил Стив, отбрасывая всякую дипломатию.

— Какое-то недоразумение действительно было, в Хельсинки, — осторожно заметил Абдул, криво улыбнувшись.

— Значит, ваша фамилия Азиз, — заключил Стив, входя в роль грубоватого Шерлока Холмса.

— Мэри Уитни едет сюда из Палм-Бич, хочет присоединиться к нам, — поспешно вмешалась Криста, уводя разговор из чреватого обострением русла.

— Она богата почти как я, — засмеялся Абдул, довольный переменой темы. — Но не совсем.

Появились наконец Роб и Лайза. Все за столом обливались потом. Бутылка «Маунт-Гей» была наполовину пуста. Или, правильнее сказать, наполовину полна?

— Сюда едет Мэри Уитни, — объявил Стив.

— Черт, зачем это? — вырвалось у Лайзы.

— Хочет развлечься, — ответила Криста с принужденным смешком. — Все должны вести себя попристойнее.

— Ну это не проблема. До сих пор все вели себя безупречно, — саркастически заметил Абдул, раздосадованный тем, что в их компании появится еще один мультимиллионер.

— Она, кажется, любит трахаться с молодыми ребятами? — поинтересовалась Мона заплетающимся от выпитого рома языком.

В непрерывном шуме «Айленд-Клаб» вдруг выдалось мгновение тишины. За столиком все уставились на Роба Сэнда.

— Это только сплетни, — сказала Криста.

Лайза жестом собственницы обхватила рукой плечи Роба. Тот смотрел куда-то в пространство.

— Я не собираюсь сидеть в этой дыре всю ночь, ожидая Мэри Уитни, — заявила Лайза.

Криста глубоко вздохнула. Одно дело жонглировать балансовыми отчетами, и совсем другое — жонглировать людьми, особенно людьми капризными, знаменитыми, блистательными. Мэри Уитни — это будущее Кристы в бизнесе. Нравится это или нет, но причудам Мэри следует потакать. Если она за шестьдесят миль едет в какую-то компанию, то этой компании лучше оставаться на месте. Не нужно быть Фрейдом, чтобы определить, кто ее интересует. Роб. Даже если компания не разбежится до приезда Мэри Уитни, все равно остаток ночи обещает быть кошмарным. Где-то здесь, среди бухточек Саут-Бич, эти сильные личности обязательно войдут в конфликт. Нужно быть дирижером высочайшего мастерства, чтобы сохранить гармонию этого оркестра. У Кристы упало сердце. Сумеет ли она?

— Мы вовсе не обязаны оставаться здесь, — с показной беззаботностью проговорила Криста. — Давайте переместимся куда-нибудь. Мэри всегда сможет найти нас по сотовой связи.

— Кто нам сейчас нужен, так это Питер Стайн, — неожиданно изрек Стив.

Роб поднял голову. Лайза наблюдала за ним. Мона прикрыла глаза. Абдул оживился при мысли, что в их компанию вольется свежая кровь. Стив хихикнул.

— Спасибо тебе, Стив, — с укором сказала Криста.

Но даже с ходу отбросив эту идею, она вдруг подумала: «А почему бы и нет?» Криста хотела видеть его как никого другого на этом свете. Она украдкой бросила взгляд на свои часы: половина первого.

Криста встала.

— Извините меня, — сказала она, — я пройдусь в туалет.

Но, уходя, она прихватила с собой сотовый телефон.

Она протиснулась мимо динамиков, стоявших на краю танцевальной площадки, и грудь ее завибрировала от ударов звуковых волн. Женский туалет в «Айленд-Клаб» можно было найти по запаху, идущему от расположенного рядом мужского туалета. Криста зажала нос и побежала по шаткой лестнице в подвальный этаж, по дороге прижавшись к стене, чтобы пропустить пьяного. Мысль о Питере воодушевила ее. Конечно, он не приедет, но она хоть поговорит с ним. Она услышит его сонный голос, и не важно, если он будет недоволен тем, что она разбудила его. И дело вовсе не в словах, которые она ему скажет. Важно другое, гораздо более серьезное. Услышать голос Питера — значит оживить память о нем, и ее лихорадочные дневные мечты обретут плоть. Черт побери, ей будет достаточно даже услышать автоответчик Питера, если у него таковой имеется.

Неожиданно все дела оказались за миллион миль отсюда. Кампания по рекламе парфюмерии Мэри Уитни потеряла всякое значение. Лайза и Стив, Мона и этот араб могут драться между собой сколько влезет. Мэри и все прочие могут рвать друг другу сердца на части из-за бедняги Роба. Кристе это совершенно безразлично. Ее волнует только один-единственный человек. И через несколько секунд она услышит его голос. Криста вошла в кабинку и закрыла дверь. Уселась на крышку унитаза и постаралась не обращать внимания на надписи на стенах. Набрала номер. Рот у нее пересох, и она облизала губы. Что это — игра воображения, или она действительно ощущает вкус его губ? Она услышала звонок.

— Слушаю.

— Питер?

— Криста?

— Что ты делаешь?

— Где ты?

— В ночном клубе в Майами.

В ответ — молчание. Их разделяет много миль. У Кристы упало сердце. Бог мой, это оказалась вовсе не такая уж блестящая идея. Питер Стайн не мальчишка, чтобы по первому зову срываться с места. Да и она уже не в том возрасте. И тем не менее звонит ему среди ночи из туалета в клубе. Взрослые люди так не поступают.

— Я не разбудила тебя?

— Нет, я только подумывал о том, чтобы лечь спать.

Питер засмеялся. В его смехе звучало смущение. И что-то еще.

Кристу захлестнула волна желания, которая смела все сомнения и придала ей храбрости.

— Я хочу лежать с тобой в постели. Я хочу теперь делать это с тобой в постели.

— О Криста! — Голос его дрогнул. — Я скучаю по тебе.

— Хотя прошло всего четыре часа?

— Начал скучать уже через четыре секунды.

Пауза.

— Я тоже по тебе скучаю, — тихо сказала Криста. — Насколько сильно ты скучаешь? — добавила она.

Нервный смешок.

— Не знаю, могу ли я определить меру этого.

— Попробуй.

— Ты опять показываешь мне, что мне не хватает слов. Я люблю тебя, Криста. — Голос его снова дрогнул. — Где именно ты находишься? — Питер снова попытался вернуться на твердую почву.

— Опять этот вопрос «где»? Я в ночном клубе в Саут-Бич. Хочу, чтобы ты был здесь, и тебе не разрешается задавать вопрос «зачем». Помнишь?

Питер рассмеялся, видимо, как-то успокоившись. Это ее взбодрило.

— Я натолкнулась на Лайзу и Роба и еще кучу людей, а сейчас сюда из Палм-Бич едет Мэри. Это будет кошмар, и тут я подумала о тебе и о том, что это может в конце оказаться второй самый лучший вечер в моей жизни.

— Криста, это четыре часа езды на машине.

— Мы можем позавтракать вместе, потом устроить ленч и ужин и заняться тем, чем занимаются до завтрака.

— Я должен работать.

Сердце у нее екнуло. У меня есть жена. У меня есть любовница. Всегда кто-то оказывается на первом месте.

— Ты можешь работать на острове Стар. Я буду оберегать тебя. Я буду отвлекать тебя. Я буду твоим подопытным кроликом.

И тут он спросил:

— Где я могу найти тебя через четыре часа?

Криста ощутила, что на нее накатывает мощная волна возбуждения. Она никак не ожидала этого, но Питер сдался. Она победила.

— Позвони мне, и я укажу тебе дорогу ко мне. — Голос ее звучал хрипло.

— Через четыре часа ты будешь хотеть только спать.

— С тобой. Я хочу тебя, Питер.

— Ты сумасшедшая! Восхитительная, но сумасшедшая!

— Ты приедешь?

— Думаю, да.

Криста подавила рвущийся из груди боевой победный клич.

— Поторопись!

— Так я буду звонить тебе?

— Да, всю дорогу, если тебе захочется.

— Криста?

— Да.

— Это нечто совершенно необычное — то, что случилось. Ты это знаешь. Понимаешь, о чем говорю?

— Ты скажешь мне это, когда увидимся. Покажешь мне.

— Тогда до встречи. Пока.

Пробормотав прощальные слова, она нажала на кнопку окончания разговора. А потом подумала, как, черт побери, она сможет продержаться эти четыре часа — самые долгие четыре часа в ее жизни.

29

Криста поспешила обратно к столику, переполненная ярким — единственным — ощущением. Это случилось вновь, а она думала, что никогда не повторится. Все казалось преувеличенно реальным. В ее сердце вспыхнула любовь, и ее могло хватить на всех. Она любила потных танцоров, толпившихся вокруг нее. Любила «Айленд-Клаб», и Саут-Бич, и свою удивительную жизнь. Сейчас она снова окажется среди своих дорогих друзей: Стива, и прекрасной Лайзы, и дорогого, милого Роба, который воспылал к ней юношеской страстью. Ее любви хватало даже на этого араба, у которого кастрировали отца, и на Мону, ее новую фотомодель. Певец, прикрыв глаза и покачиваясь в такт музыке, пел именно о ее чувствах: «Не беспокойся ни о чем, потому что все будет в порядке».

— Это точно, — пробормотала Криста, пробираясь к столику.

Их компания увеличилась. Двое молодых людей придвинули к ним свои стулья. Криста видела их со спины.

— Привет, дорогая, — приветствовал ее Стив. — Мы обнаружили этих двух божественных друзей Лайзы, которые разъезжали по городу. Не забавно ли это? Ты только посмотри на этого парня. Ну разве такие бывают на самом деле?

Криста посмотрела. Парень был и впрямь очень привлекателен. Латиноамериканец, явно из хорошей семьи, надменный молодой красавец, уже изрядно выпивший. Второй был точно такой же, только чуть поплоше. Оба они не слушали, что говорил Стив. Они прилипли к Лайзе, как ракеты, сопровождающие реактивный истребитель. Лайза наслаждалась этим дополнительным вниманием, но она использовала этих парней, чтобы взвинтить Роба. Криста это ясно видела. Каждый раз, когда Лайза заставляла их смеяться и тянуться к ней, она проверяла, как на это реагирует Роб. Но Роб, как и подобает настоящему молодому джентльмену, встал, когда Криста подошла к столику. На какую-то секунду ослепительная улыбка исчезла с лица Лайзы, потом она снова заулыбалась. «Не беспокойся ни о чем», — пел певец, но Криста неожиданно для себя засомневалась, все ли будет хорошо.

— Это Хосе, — сказал Стив, ткнув пальцем в сторону молодого красавца и возводя глаза к потолку в театральном восхищении его внешностью.

— Хосе дель Порталь де Арагон, — высокомерно изрек Хосе. И тут он увидел Кристу. Он вскочил на ноги, тут же потеряв всю свою надменность. Он знал, кто она.

Криста безразлично протянула ему руку. Ее прекрасное настроение все еще оставалось при ней.

— Почему мне знакомо ваше имя? — любезно осведомилась она.

— Вероятно, вы знаете моего отца, — напыщенно ответил Хосе. Он изо всех сил старался выглядеть взрослым, хотя на лбу у него выступили капельки пота от выпивки, а его автоматическое предположение, что все должны знать его отца, тут же выдавало в нем профессионального сынка именитых родителей.

— Тебе знакомо его имя, потому что это его моторка взорвала моих родителей, — сказала Лайза.

На эти слова нечего было ответить. Приятель Хосе захихикал, а сам Хосе побледнел. Все молчали, даже Мона притихла. Все пытались припомнить подробности того инцидента.

— Как это ужасно! — произнес наконец Абдул.

— Мои родители согласились бы с вами, — сказала Лайза, как всегда начеку. Она вздернула подбородок, лицо стало мрачным. Какая-то часть ее сознания съеживалась при этом воспоминании, но это была слабая часть, о существовании которой никто не должен знать, иначе они используют это против Лайзы.

— В этом нет ничего смешного, Лайза, — заметил Роб.

— А я и не говорила, что это смешно, — заявила Лайза. — Это была очень дорогая яхта.

— Ого! — вырвалось у Моны.

— Лайза! — воскликнул Хосе.

В его глазах была рабская покорность. Лайза загипнотизировала его. В этом не было сомнения. Что бы ни случилось тогда в заливе, этот парень не был главным действующим лицом, им манипулировали. Криста осознала это с абсолютной уверенностью.

— Папочка ведь купит тебе новую яхту, Хосе? — спросила Лайза.

Он не ответил, глядя в пол.

— Какого типа была моторка? — спросил Абдул, не в силах преодолеть искушение перевести все в деньги.

— «Сигарета». Сорок восемь футов длиной. Сделана на заказ.

— О, — отозвался Абдул. — Это маленькая лодка.

— Для маленького милого мальчика, — проговорила Лайза, смягчая оскорбление сияющей улыбкой и коснувшись рукой колена Арагона.

Он посмотрел на нее так, словно она только что призналась ему в вечной любви. Всем своим видом он пытался передать ей свои чувства; потом взглянул на Роба Сэнда, и в его больших карих глазах сверкнула ненависть.

— Что вы пьете, ребята? — спросил Стив. Они принесли с собой за стол свои бокалы.

— Ром и коку, — ответил приятель Хосе.

— Свободная Куба, — шутливо заметил Роб.

— Что ты сказал? — спросил Хосе.

Роб был явно удивлен резкостью тона Хосе. Он, собственно, ничего такого не сказал. Может, что-нибудь не так понял насчет Кубы? Он так не думал.

— Свободная Куба, — повторил Роб.

— Возьми свои слова обратно! — выпалил Хосе.

Он выпятил подбородок и расправил грудь, его пылающие гневом глаза буравили Роба.

— Что я должен брать назад? — спросил, смеясь, Роб, разводя руками и оглядываясь в недоумении по сторонам.

— Ты оскорбил честь моей страны, — объявил, вставая, Хосе. — Куба — не свободная страна. Куба — в цепях. Из-за того, что ее предала Америка и такие дураки, как ты, мои соотечественники стали рабами.

— Ничего себе! — сказал Стив, широко улыбаясь.

— Правильно, братец, так их! — врезалась в разговор Мона.

Она понятия не имела, о чем идет речь, но обожала ввязываться в свары, и всегда на стороне ущемленных, несмотря на свою нейлоновую душу и заработок в полмиллиона долларов в год.

— Роб никого не оскорблял, — резко сказала Криста. — И, кроме того, вы сидите на моем стуле. Не будете ли вы так добры освободить его?

Поскольку Хосе и так уже стоял, Криста оттерла его локтем и уселась на свое место.

Хосе продолжал хмуриться в надежде, что выглядит угрожающе. Его гнев был направлен только на Роба. На Кубу Хосе было абсолютно наплевать.

— Не могу понять, что происходит, — заметил Абдул и потянулся к своему стакану с выпивкой. Интуиция подсказывала ему, что это заведение окажется третьим, которое им придется покидать в большой спешке. Прирожденный плейбой, он вообще-то обожал подобное времяпрепровождение, но ему начинало казаться, что на этот раз он откусил больше, чем в состоянии прожевать, связавшись с Лайзой Родригес и ее прыткими друзьями.

— Он хочет сыграть кубинскую карту, — пояснила Лайза. — Ну, знаешь, залив Свиней, борьба и тому подобная чепуха. А на самом деле он ревнует к Робу, потому что понял, что мы с Робом вместе.

— Это неправда! — вскричал Хосе, став на секунду просто мальчишкой.

— И этот тоже, — пробормотал Стив.

— Мы не вместе, Лайза, — сказал Роб. Он совершил ошибку, взглянув в этот момент на Кристу.

— Ах мы не вместе? — угрожающе произнесла Лайза.

Она тоже смотрела на Кристу. Ничего хорошего ее взгляд не обещал.

— Возьми свои слова обратно! — кричал Хосе Робу.

— Убирайся отсюда! — с раздражением ответил Роб.

— Оставьте нас, Хосе, — сказала Криста.

— Он сказал, чтобы ты убирался, — подлила масла в огонь Лайза. — Почему бы тебе не послушаться его?

Приятель Хосе потянул его за рукав.

— Пойдем отсюда, — сказал он.

Хосе стряхнул его руку.

— Ты хочешь, чтобы я ушел, Лайза? — спросил Хосе.

Его чуть покачивало. В его голосе была мольба.

Лайза откинулась на спинку стула, улыбнулась и пожала плечами.

— Мужчина должен делать то, что должен делать мужчина, — ответила она.

Вот это должно было подействовать. Так и случилось. Хосе хотел на этом свете только одного: быть мужчиной. И вот теперь она предлагала ему либо доказать, что он мужчина, либо признать свое поражение.

Он рванулся к Робу, схватил его за плечи и тряхнул изо всех сил. Роба отбросило назад, его стул зашатался. Роб хотел схватиться за край стола, чтобы удержать равновесие. Но сумел дотянуться только до скатерти и, зажав ее в руке, падая, потянул за собой. Бутылка с остатками рома и шесть бокалов посыпались на пол. Один из бокалов попал Робу в губу и рассек ее. Роб барахтался на полу, пытаясь подняться, из его губы текла кровь.

Лайза, которая спровоцировала этот инцидент, была первой, кто попытался его погасить. Хосе, выступавший всего лишь ее орудием, был вторым.

Лайза склонилась над осколками стекла и схватила ошеломленного Роба в свои объятия.

— Ах ты, подонок! — взвизгнула она в лицо Хосе, который опустился рядом с ней на колени.

— Прости, прости меня, пожалуйста, — лепетал тот.

Он готов был расплакаться. Жизнь его рушилась. Нападение на соперника окончилось бесславно.

Лайза прижала палец к губе Роба, но это не помогло остановить кровь.

— Ты — маленький негодяй! — крикнула она Хосе.

— Может быть, вызвать врача? — спросил Абдул.

Все в «Айленд-Клаб» были заняты своими делами. Люди за соседними столиками уже перестали глазеть в их сторону.

— Дайте мне встать, — сказал Роб.

Криста и Стив переглянулись. Оба быстро разобрались, что к чему. Ничего серьезного не произошло, и это было ясно. Всего лишь царапина, и губы быстро заживают. Роб практически не пострадал. Что называется, хоть плачь, хоть смейся. Но Лайза Родригес — поистине смертельное оружие. А Мона — по меньшей мере тупой инструмент. Эти две девицы сеют смуту везде, где бы ни появились.

— Пойдем, Хосе, — сказал Стив, — тебе надо выбираться отсюда.

Он встал и повел потрясенного Хосе прочь от стола. Приятель держал Хосе за другую руку.

— Простите, простите меня, — тянул свое Хосе, оглядываясь через плечо.

— Возвращайся на свою Кубу! — фыркнула Лайза.

Хосе начал всхлипывать. Стив увел плачущего юношу к дальнему концу бара и заказал ему выпивку.

— Ничего страшного не случилось, — по-доброму сказал он. — Но ты лучше держись подальше от Лайзы, понял?

Хосе мрачно кивнул. Стив облегченно вздохнул и вернулся к столику.

Криста доставала из сумочки зазвеневший сотовый телефон.

— Алло! — произнесла она живо.

— Не беспокойся, — сказала Мэри Уитни. — Я уже поблизости. Оставь для меня кусочек развлечений. Алло! Криста! Ты меня слышишь?

— Привет, Мэри. Да, я слышу тебя. Где ты?

— Только что проехала остров Тарнберри. Вы все еще в этом карибском ресторане?

— Как раз уходим отсюда. Один кубинец ударил Роба.

— Так ему и надо! Надеюсь, ему хорошо врезали.

— Перестань, Мэри! Нет, с ним все в порядке. Просто царапина. Ты уверена, что готова продолжать этот вечер? Что касается меня, то я не уверена.

— Чепуха, дорогая! Что за хороший вечер без драки? Это способствует аппетиту.

— У нас уже были две с половиной драки, а время всего только четверть второго.

— Постарайтесь не устраивать новых драк, пока я не приеду. Куда вы сейчас отправитесь?

— Мы намерены поиграть в бильярд.

— Поиграть в шарики, — съехидничала Мэри Уитни.

— Не знаю еще где, — сказала Криста. — Позвони, когда переедешь через мост, хорошо?

Мэри Уитни отключила свой телефон.

Криста посмотрела на часы. Мэри будет здесь через сорок минут. Криста почувствовала, что ей нужно выйти наружу. Замкнутое пространство ресторана давило на нее. Ей хотелось свежего воздуха, даже новых друзей.

— Кто хочет ехать поиграть на бильярде? — без особого энтузиазма спросила она.

Стив уловил это.

— Труба звучит не очень призывно, — сказал он. — Кто готов для сражения?

— У тебя на платье кровь, Лайза, — сообщила Мона.

— Вот дерьмо! — воскликнула Лайза, схватила салфетку и принялась вытирать пятно. — Роб, почему ты испачкал всю меня кровью?

Приоритеты в ее жизни были установлены раз и навсегда. На первом месте была ее внешность. Любовники — на втором. Если следишь за своей внешностью, любовники появятся сами.

— Я вернусь в свой отель и переоденусь.

Лайза встала из-за стола. Отель «Кардозо» находился отсюда всего в двух кварталах. Компания подождет ее. Лайзу всегда ждали.

— Я вернусь, — угрожающе произнесла она и удалилась.

— Я хотел бы сыграть с вами в бильярд, Криста, — сказал Роб.

— Отлично, — откликнулась Криста. — Ты едешь с нами, Стив?

— Думаю, что посижу еще здесь, — ответил Стив, и взгляд его нашел Хосе, который, похоже, уже напился до бесчувствия за стойкой бара. — Очень живое местечко.

Абдул и Мона не были включены в список приглашенных поиграть в бильярд.

— Думаю, мы с Моной заглянем еще в какой-нибудь бар, если такой план приемлем для моей аристократической дамы, — сказал Абдул с довольно неуклюжей иронией.

— Меня это устраивает, малыш, — любезно откликнулась Мона. — Встретимся позднее в «Варшаве»?

— В «Хельсинки», — поправил Стив.

— Непременно, — сказала Криста, думая о Питере Стайне.

Если он сразу же выехал, то часа через три будет здесь. Мысль о нем согрела ее сердце.

Они оставили Стива за столиком, после того как обсудили, как лучше ехать в «Варшаву». Он весело помахал им рукой. На улице легкий ветерок обдал их чистым кислородом. Полная луна освещала море, сверкавшее в конце улицы. Джазовая музыка доносилась сюда словно с расстояния в тысячу миль. Абдул и Мона попрощались с ними. Они решили отправиться на поиски еще более острых ощущений.

— А где здесь бильярд? — спросил Роб, когда они остались одни.

— Вон там, — сказала Криста, показывая в противоположную от океана сторону. — Ты на самом деле хочешь поиграть в бильярд или предпочел бы прогуляться немножко по пляжу?

— А вы этого хотите?

— Да.

Он тоже хотел этого. Сюрприз за сюрпризом.

Они ни о чем не говорили, пока пересекали Оушен-драйв по направлению к пляжу. Берег был пустынен. Они сбросили туфли. Спасательная вышка охраняла эту пустыню. Море было спокойное и поблескивало под светом луны. Их тела обнимало тепло. Позади в темноте сверкал огнями мир развлечений, откуда доносилась музыка. Над ними в пустыне, усеянной звездами, существовал Бог, которому было хорошо в его царстве. Во всяком случае, именно так думал Роб, глядя на Кристу, шагающую рядом с ним, сияющую ореолом доброты, приносимой ею в этот злой мир.

— Какая ночь! — нарушил молчание Роб.

— Она еще не кончилась, — засмеялась Криста, откинув голову и повернувшись к нему.

— Вы прекрасны, Криста, — сказал он.

— Ты тоже, Роб.

Она имела в виду совсем не то, что он, и оба это знали. Они зашагали дальше.

— А где спят чайки? — спросила Криста, желая найти безопасную тему для разговора. Роб пожал плечами, не желая помогать ей в этом.

Они были уже у самой кромки воды. Криста зашлепала ногами по воде.

— Хотела бы я проплыть отсюда до Багамских островов, — сказала она.

— А я хотел бы следовать за вами, куда бы вы ни направились.

— Относитесь ко всему проще, Роб. — Криста улыбнулась ему, давая понять, что понимает, о чем он говорит, но что он не должен говорить этого.

— Я не люблю Лайзу, — сказал он.

— Я тоже.

Его лицо погрустнело, когда она шуткой попыталась вывести его из серьезного настроения.

— Криста, вы знаете, о чем я.

— О том, что я тебе немножко нравлюсь. Все в порядке. Ты мне тоже нравишься.

— Это не немножко, Криста. Это гораздо больше.

— Роб, это не так. Не так. Ты молод. Быть может, я нравлюсь тебе, потому что я рядом, и много видела, и много знаю. На самом деле я старая и скучная. Лайза сходит по тебе с ума. Она тебе нравится, я это вижу. Ты просто смущен этим.

— Черт побери, вовсе я не смущен! — Роб повысил голос, отчего его смущение стало еще явственнее. — Пожалуйста, не говорите, что я смущен, — и вошел в воду вслед за ней.

Криста прошла несколько футов вдоль пляжа. Роб следовал за ней, луна освещала его лицо — лицо встревоженного божества. Криста никогда не видела его столь прекрасным. Внутри у нее что-то шевельнулось.

— Роб, не надо. Не терзай себя, — сказала она.

— Вы влюблены в Питера Стайна? — спросил он в отчаянии.

— Думаю, да.

— Когда вы снова с ним увидитесь?

— Сегодня ночью он приедет из Ки-Уэста.

— Почему вы любите его?

Конец фразы «а не меня» повис в ночном воздухе.

Лицо Роба исказила боль, когда он задал этот вопрос, на который не могло быть ответа.

— О Роб, я и сама не знаю. — Криста раскинула руки, пытаясь показать, что тайна любви непостижима.

— Он показал себя настоящим ничтожеством там, на дне океана. — Роб не мог удержаться, хотя знал, насколько глупо говорить подобные вещи.

— Мы все иногда бываем ничтожествами, — ответила Криста.

Укол вернулся к нему, как Роб и ожидал.

Они молча шагали по воде, давая горечи испариться.

— Эти съемки будут очень трудными, — сказал наконец Роб. — Может, я должен отказаться от них?

Он ощутил вину за то, что сыграл крапленой картой. Роб почти ощутил, как напряглась Криста. Она такая замечательная, такая чистая, такая честолюбивая. И разве на войне и в делах любви не позволено все, даже легкий шантаж?

— Ты не из тех, кто отступает, Роб, — сказала Криста. — Ты человек сильный и ответственный и держишь свое слово. Вот это мне в тебе и нравится.

Это было начало.

— Я знаю. Не беспокойтесь, я не подведу вас. Просто Лайза способна… Я хочу сказать…

— Роб, Лайза самая прекрасная девушка на свете, и в глубине души она хорошая, хотя ведет себя как хищница. У нее было ужасное детство. Она справилась с этим. Я восхищаюсь ею. Она любит тебя. Надо быть просто сумасшедшим, чтобы не испытывать к ней ответного чувства.

— Я никогда раньше не встречал таких людей, как Лайза.

Теперь настал черед Кристы почувствовать свою вину. Она несет ответственность за все то, что случилось с Робом, если вообще можно чувствовать ответственность за чужую жизнь.

— Я думаю, ко всем нам надо привыкать постепенно.

— Вы не такая, как Лайза.

— Может быть, в глубине души такая же.

— Я в это не верю. Вы не измените моих чувств, рассказывая мне, какая вы ужасная, Криста. Для этого нужно на самом деле быть ужасной, а я знаю, что вы не такая.

— Почему я тебе так нравлюсь?

Криста тут же пожалела, что у нее вырвались эти слова. Они просто выскочили сами собой. Почему? Потому что она еще не устала от лести? Или потому, что Роб Сэнд такой милый? Или из-за того, как он выглядит в лунном свете?

Его лицо смягчилось. Это уже был просвет, хотя и крошечный. Она попросила его сказать то, что он так давно хотел.

— Потому что вы прекрасны и не торгуете своей красотой. Потому что вы умны и никого никогда не унижаете. Потому что вы добрая, тонкая и неравнодушная, и тем не менее вы сильная, а не слабая.

Криста остановилась. Никто за всю ее жизнь не говорил ей таких приятных слов. Она почувствовала, что дрожит. По ее спине словно пробегал электрический ток. Она вдруг ощутила свое учащенное дыхание. Роб Сэнд всегда существовал для нее как бы в двух ипостасях — интересный, сложный человек, чьи проблемы заключаются в том, что он слишком хороший… и физически совершенный юноша с фигурой Адониса и лицом ангела. Сейчас, в теплом море, омывающем Саут-Бич, эти два Роба Сэнда объединились в одного.

— О Роб, — прошептала она, чувствуя, как слабеет ее оборона.

До сих пор она удерживала его с помощью слов, языком телодвижений, материнской индифферентностью. Сейчас же подавала ему сигнал сдачи на милость победителя.

Он шагнул к ней по воде и взял ее за руку, сжал ее, стоя лицом к лицу с ней так близко, что их разделяли какие-то дюймы. Роб задержал дыхание и потянулся к ней. В его глазах Криста видела обожание. Другой рукой он обнял ее за талию и почувствовал, как она задрожала от этого прикосновения.

Криста закрыла глаза и качнулась в его сторону. Он взял ее лицо в свои ладони и притянул к себе. Его рот коснулся ее рта. Он прижался к ее губам, надеясь, что она ответит ему. Еще не готовая к сближению, Криста чуть приоткрыла рот. Роб коснулся его языком, осторожно просовывая его между ее полураскрытыми губами. Тело ее напряглось, и он прижал ее еще теснее. Он ощущал биение ее сердца, пальцами чувствовал ее нерешительность. Все висело на волоске. В любую секунду она может оказаться потерянной для него. Потом он ощутил ее язык. Ее губы раздвинулись еще чуть шире. Это уже был поцелуй, в котором участвовали они оба. Нежный, осторожный поцелуй, и Криста потянулась обнять юношу, умоляя о большей близости, почти готовая подписать любовный контракт.

Внезапно Криста замерла, и Роб почувствовал, как окаменело ее тело. Ее руки, отталкивая, уперлись ему в грудь, а губы оторвались от его губ. Он увидел перед собой ее ставшее вдруг замкнутым лицо — она явно искала слова, которые разобьют его великую и светлую мечту о будущем.

— Нет, Роб! Я не могу. Мы не должны, — в отчаянии пробормотала Криста.

На глазах ее выступили слезы, когда она ставила преграду своей страсти. На его глаза тоже навернулись слезы, когда он понял, что потерял ее.

— Пожалуйста, — сказал он.

Она ему не ответила. Вместо этого подняла руку и взъерошила ему волосы, и этот жест был исполнен нежности и признательности.

— Нам пора возвращаться, — сказала она.

30

Лайза торопилась к себе в отель. Она редко боялась что-то потерять, но сейчас это ощущение было очень сильным. В ней говорил инстинкт. Ночь в Саут-Бич распускалась, как цветок, и на каждом шагу можно было ожидать новых поворотов. Роб принадлежал ей, но только сейчас. Его тянуло к Кристе, и это приводило Лайзу в ярость. Но Криста влюблена в Питера Стайна. Значит, она не будет участвовать в скачках. Это уже хорошо, потому что в любую минуту Мэри Уитни может открыть золотым ключиком дверцу в любое будущее, о котором мечтает Роб. Стив Питтс кружит над ним, как лысый орел над каньоном. И эта ужасная Мона, которая готова была бы переспать даже с Квазимодо, если бы представился случай украсть его у другой женщины, тоже положила на Роба свой голодный глаз. Лайза посмотрела на свое платье. Пятно крови было почти незаметно, но она знала, что оно есть. Это единственное, что имело значение. Совершенство должно оставаться совершенством. Для нее это правило номер один.

Отель «Кардозо» стоял на берегу. Лайза ворвалась в холл, не утруждая себя ответом на приветствие девушки, стоявшей за конторкой. Бежать по лестнице или воспользоваться лифтом? Ее номер находился на восьмом этаже, но лифта нужно дожидаться. Лайза помчалась вверх по ступенькам, одолевая их, как препятствия в спортивном зале. Что, черт побери, имели в виду Криста и Роб, когда говорили, что собираются играть в бильярд? Это неплохое развлечение в возрасте Лайзы, но Криста слишком стара для этих игр, а Роб слишком молод. Лайза сунула ключ в замок и ворвалась в номер. Она уже решила, во что переодеться — в обтягивающее платье от фирмы «Монтана», которое наверняка потрясет весь город.

Лайза быстренько вытащила из шкафа платье, натянула его на лучшее в мире тело и глянула в зеркало, чтобы убедиться в превосходном результате. Она покрутилась перед зеркалом, как крутилась Мария в фильме «Вестсайдская история». Прекрасная женщина, да-да! Одета так, что способна убить наповал любого мужчину.

С балкона в комнату струился лунный свет. Лайза приблизилась к высокой стеклянной двери. Что за спешка? Мир всегда ждал появления звезды. Она распахнула дверь. Солоноватый воздух овеял ее лицо. Лайза шагнула на балкон и подошла к перилам. Прекрасная ночь! Блестки лунного света серебрили поверхность моря, на фоне безоблачного неба высились пальмы. Эта ночь создана для любовников, Лайза чувствовала это в теплом ночном ветерке. У кромки пляжа она увидела парочку, обнимавшуюся, стоя в воде. Она не завидовала им, потому что скоро она будет там, будет заниматься любовью намного более изощреннее с мужчиной, гораздо более красивым, чем этот недотепа на пляже. Разве она не Лайза Родригес, богиня девяностых годов, которая устанавливает законы любви, обязательные для всех смертных? Лайза засмеялась, ощутив даже некоторую жалость к этой парочке на пляже. Она пожалела их за незначительность, за банальность их попыток соединения на фоне пейзажа с цветных почтовых открыток. Она увидела, как эти любовники оторвались друг от друга и рука об руку пошли по песку к дороге, проходившей под окнами ее отеля. Лайза следила за ними, и губы ее кривились от чувства превосходства, смешанного с презрением. Вид этих ничтожеств доставлял ей удовольствие. Девушка двигалась хорошо, так двигаются фотомодели. Их тут, в Саут-Бич, полно. Лайза улыбнулась про себя, глядя на них. Они оживленно разговаривали. Мужчина немножко смахивал на Роба, и был определенно неплохо сложен. И девушка высокая, с очень хорошей осанкой. Фигурой отчасти напоминает Кристу, но лицо ее, конечно, окажется сплошным разочарованием.

Трудно определить момент, когда Лайзе открылась истина. Осознание ее происходило постепенно, как рассеивается облако, закрывающее солнце. Еще секунду назад у Лайзы было прекрасное настроение, и вдруг все изменилось. Парочка подошла уже к Оушен-драйв, и уличные фонари высветили молодых людей во всем великолепии. Сердце Лайзы заколотилось так, словно хотело вырваться из груди. Она задохнулась, испытывая ощущения, о существовании которых раньше и не подозревала. Лайза видела это собственными глазами! Судьба, случай, сам дьявол подстроили эту ужасную шутку. Криста и Роб целовались на пляже на глазах у одного-единственного зрителя. Лайза находилась в собственной ложе и наблюдала за представлением. Она даже критиковала спектакль. Желание отомстить этим бесстыдным предателям охватило ее. Ей хотелось слететь с балкона и расстрелять их пулями своей ненависти, сжечь напалмом мести, поразить их в самые сердца ракетами ярости. Она сжала перила балкона, и суставы ее пальцев побелели — такого усилия Лайзе стоило взять под контроль свои чувства.

Потом нечеловеческим усилием воли Лайза загнала свои чувства внутрь, как охотник за привидениями опечатывает комнату, полную демонов. Она не стала осыпать любовников бранью с балкона последнего этажа отеля «Кардозо». Не стала ничем швырять в них. Она поступила иначе. Лайза вернулась в комнату, аккуратно закрыла за собой дверь. Она стояла в полной темноте, общаясь с Люцифером.

— Погодите же, мерзавцы! — прошипела она. — Никому не позволено так поступать с Лайзой Родригес!

31

В «Айленд-Клаб» ничто не изменилось за время ее отсутствия. Лайза рыскала взглядом в поисках любовников, как шериф в поисках преступников. Их не было, зато Стив Питтс оказался на месте. На заново накрытом столе виднелась новая бутылка рома. В обществе фотографа сидели Хосе с приятелем. Когда Лайза подошла, Стив встал, слегка пошатнувшись.

— А, Лайза, дорогая! Явилось подкрепление. Надеюсь, ты не имеешь ничего против, но Хосе вернулся, успокоившись, кающийся и, боюсь, порядком пьяный.

— Где Криста? — спросила Лайза.

— Разве она не играет где-то в шарики? — рассмеялся Стив.

— Вполне возможно, — мрачно ответила Лайза.

Хосе встал, на его лице сияла глупая улыбка. Он пытался что-то промямлить ей о своей любви, но Лайза не обратила на него ни малейшего внимания. И тут в зал вошли Криста и Роб.

Они направились прямо к столику.

— Привет, — сказала Криста, щеки ее пылали. — Какое великолепное платье!

— Спасибо, — прошептала Лайза, гадая, сколько времени она сможет сдерживаться и почему она вообще сдерживается. — Как бильярд? Вы довольно быстро управились.

— Мы не играли в бильярд. Просто гуляли по пляжу, — сказала Криста. — Там просто замечательно.

— Звучит очень романтично, — заявила Лайза, стараясь, чтобы ее губы при этом не дрожали.

Роб смотрел в пол.

Хосе, пошатываясь, подошел к Робу и положил руку ему на плечо.

— Прости меня, парень, — невнятно пробормотал он.

— Все в порядке, — ответил Роб, благодарный за любое отвлечение внимания от напряженной обстановки за столом.

Роб был в смятении. Он не знал, должен ли он стыдиться, чувствовать себя виноватым, разочарованным или быть в восторге. Все произошло так быстро! У него не было времени определить перспективу. Криста так близко подпустила его к себе, а потом в последний момент оттолкнула. Когда они шли обратно по пляжу, оба старались осмыслить происшедшее. Беда заключалась в том, что каждый понимал это по-своему. Криста винила лунный свет за то, что ее дружеская привязанность вдруг вспыхнула ложной страстью. Роб винил во всем свое сердце, которое он не умел сдерживать. Он чувствовал себя несчастным из-за того, что она отвергла его. И все-таки он был избранным, ибо она подпустила его так близко. Какая-то часть его рассудка говорила, что на этом фундаменте он может кое-что выстроить. Другая же часть предупреждала, что это скорее билет в одну сторону — к сердечной боли.

Кристе не понравилось, как Лайза сказала: «Звучит очень романтично». Внутренняя антенна Кристы восприняла ее интонацию. Отель «Кардозо», где Лайза переодевалась, стоит над самым пляжем. О нет! Не может быть! Дрожь волнения пробежала по телу Кристы. Будь оно все проклято! Как могла она целовать Роба и позволить ему целовать ее? Она ведь достаточно опытная женщина, чтобы не допускать таких ошибок. Она не испытывает к нему ничего, похожего на любовь. Она любит Питера Стайна, который сейчас мчится сюда. И тем не менее она была так польщена, а он выглядел таким милым… и… Криста попыталась отогнать от себя эти мысли и забыть про свою ошибку, но из этого ничего не получалось. То, что произошло, жило не только у нее в уме, но и в уме Роба, готовое вырасти до вселенских масштабов. И — что может быть еще хуже? — внедриться в мозг Лайзы, где затаится, как атомная бомба, готовая взорваться. Бомба, которая уничтожит все — бизнес Кристы, ее новую любовь, счастье, которое еще несколько минут назад жило в ее сердце волшебной сказкой.

Опять загудел ее сотовый телефон.

— Смотри на дверь, — прозвучал голос Мэри Уитни.

Криста подчинилась и увидела, как в зал входит сама миллиардерша, прижимая к уху телефонный аппарат. Мэри склонилась над столиком, озорно улыбаясь. Ее сопровождали Абдул и Мона. Мэри огляделась, нащупала пульс компании и нашла его очень слабым.

— В чем дело? — пророкотала она. — Я нашла Азиза и его подружку, которые крались вдоль Коллинс-стрит, как беженцы, чудом спасшиеся от неприятеля. А теперь вот вы — выглядите так, будто ваш богатый родственник выжил после тяжелой операции. Судя по всему, я несколько запоздала. Что это за ресторан? И что это за юные испанцы? Платные партнеры для танцев? По-моему, вы должны мне все разъяснить.

Она взбодрила их, словно вытащив всех из болота за волосы. Ее энергия прямо-таки заражала.

— Нам нужно переменить место, — поставила Мэри диагноз решительным тоном. — Совершенно ясно, что слишком близкое знакомство порождает отвращение. Поехали. Кто будет выступать в роли индейца-проводника? Куда мы едем?

Ее смеющиеся глаза излучали презрение очень богатой женщины к простым смертным.

— Мы собирались закончить вечер в «Варшаве», — сказала Лайза.

— Закончить? Как так закончить? — завопила Мэри Макгрегор Уитни. — Глупости! Эта гребаная ночь только начинается!

32

В мире Джонни Росетти ночь не предназначалась для сна. Поэтому Джонни сидел за круглым столиком в «О-баре», откуда можно было видеть первые ступеньки лестницы. Он приложился к большому бокалу коньяка так, словно это был колодец с водой посреди пустыни безнадежности. Сисси, сидевшая рядом с ним, нервничала.

— Ты в порядке, Джонни? — попыталась она расшевелить его.

Джонни не ответил. Вместо этого протянул руку и принялся играть с ее ногой. Это вовсе не было приятно. Его движения граничили с жестокостью: его рука грубо мяла ее бедро, словно он пробовал на мягкость мясо в европейской мясной лавке. Сисси хотелось отбросить его руку, но она не смела. Щупая ее, Джонни даже не смотрел в ее сторону. Он демонстрировал любому, кто смотрит на них, что эта девушка принадлежит ему и что она ему совершенно безразлична. Он показывал, что она просто красивая игрушка, предназначенная для его развлечения.

— Джонни! — взмолилась Сисси.

Он не остановился, а еще сильнее стал тискать и щипать ее ногу. Девушке действительно было больно: он с силой вонзал свои ногти в мускулы ее ноги.

— Ой! — вырвалось у Сисси.

— Тебе на самом деле интересно, в порядке ли я? — прорычал Джонни, а пальцы его все глубже впивались в ее бедро.

— Пожалуйста, Джонни, не надо! Мне больно!

— Да, — согласился он, наконец отпуская ее.

Его мрачное настроение было всеобъемлющим. Джонни хотел бы покрыть слоем своего раздражения все вокруг, как поле навозом. Разве эти шлюхи не для этого существуют? Сисси великолепная девка, но она всего-навсего модель, которая работает на него и нуждается в материальных благах, которые он может ей предоставить.

Кроме того, она напоминала ему Кристу и Лайзу, когда они только начинали, во всяком случае Лайзу, и потому причинять боль Сисси доставляло ему удовольствие. Джонни обернулся и посмотрел на нее. Ее личико эльфа выглядело несчастным, в больших глазах стояли слезы. При виде ее слабости его лицо перекосилось от отвращения. Конечно, она ненавидит его. Все они ненавидят его. Но она лучше всякого клея приклеена к нему своими амбициями и тщеславием.

— Ты гребаная идиотка, — прорычал он.

— Я не идиотка.

Слезы выступили на глазах Сисси. Она говорила правду. Она не была идиоткой. Ее приняли в Калифорнийский университет, а ее отец был учителем. При мысли о нем слезы потекли по щекам Сисси. Почему она бросила свою семью, наплевала на все хорошее, чему ее учили родители, и сменила достойную жизнь на сделку с дьяволом в этом городе греха? Сисси сама не могла понять этого. Она знала, что деньги — это еще не все, что слава — просто злая шутка, и подонок всегда останется подонком, как бы он ни был богат и могуществен. Где-то на этом пути она пристрастилась к успеху, как к наркотику, и это пристрастие стоило ей ее души. Откуда в ней это? Не от отца, который учил в школе с любовью и любви и который никогда не жаждал богатства. Не от матери, которой никогда и ничего не надо было, кроме того, чтобы все в семье были здоровы и счастливы. Нет, ее тщеславие — порок, которым она обязана лишь себе самой. Так что теперь она красуется на обложках «Элли» и «Аллюр» и продала свое прекрасное тело этому куску дерьма, который протолкнул ее на эти обложки, и мир в своей так называемой «мудрости» завидует ее красоте, ее банковскому счету и «свободе», которую она завоевала.

— Чтобы быть со мной, ты должна быть идиоткой, — ухмыльнулся Джонни, слегка приободренный ее слезами и тем, что она посмела ответить ему, а не просто молча страдала.

— Ты так сильно ненавидишь себя?

Сисси сама не могла понять, откуда у нее взялось мужество задать ему этот вопрос. Из воспоминаний о своей семье, вот откуда!

— Ха! — воскликнул Джонни, пораженный таким бунтом. Его девкам не разрешалось говорить подобные вещи. Когда же они позволяли себе нечто подобное, он их наказывал. А если они не соглашались на наказание, он просто-напросто выгонял их, и на этом их карьера заканчивалась. Это было самое жестокое наказание для рвущихся наверх фотомоделей, которых он выбирал себе в качестве «своих» девушек.

— Я не имел в виду, что быть со мной — это идиотство, потому что я ненавижу себя, дорогая, — прошептал он. — Я хотел сказать, что с твоей стороны идиотство быть со мной, потому что я ненавижу тебя.

Сисси почувствовала, как мурашки побежали у нее по спине, когда она услышала эти слова. Внутри у нее все опустилось. Никогда раньше Джонни не говорил таких слов. Он ненавидит ее? Этот мужчина, который сотни раз, сотни дней использовал ее тело. Она с холодной ясностью увидела себя такой, какая она есть. Она живет и спит с мужчиной, который испытывает к ней отвращение. Взамен он дает ей те вещи, какие она хочет иметь. Она потаскуха — более гнусная, более жалкая проститутка, чем уличные шлюхи, которые торгуют собой при свете фонарей в самых бедных кварталах города. Сисси почувствовала тошноту. Она уйдет. Уйдет отсюда немедленно. Завтра же улетит домой и сменит «блестящую» жизнь девушки, чье лицо смотрит с обложек журналов, на жизнь женщины, которая может с гордостью смотреть на себя в зеркало. Сисси была уверена: это самое правильное, что она может сделать. Но знала она и то, что не в силах это осуществить.

— Сегодня у меня в офисе был Бланкхарт, — сообщил Росетти обычным тоном. — Он начал сомневаться, стоит ли использовать тебя для рекламы джинсов Смайли. Его беспокоит, не слишком ли большая у тебя задница. Но я думаю, что сумею уговорить его взять тебя. Ах да, я не помню, говорил ли я, что новому журналу «Конде Наст» нужна блондинка для обложки? Наверное, можно будет протолкнуть туда тебя, если мне не удастся убедить их взять Гейл…

Он с мерзкой многозначительностью замолчал, помахивая приманкой у нее перед носом. Потом откинулся в кресле и стал посасывать коньяк в ожидании того, как она отреагирует.

Сисси сидела неподвижно. Теперь у нее была более существенная причина для беспокойства, чем стыд. Рекламная кампания Смайли занимала очень важное место в ее планах. Она еще ничего не подписала, но на словах согласилась. Сисси охватила паника. Джонни блефует. Бланкхарт хочет именно ее. И ее задница вовсе не слишком большая. Это лучшая часть ее тела. Но неуверенность уже завладевала Сисси. Может быть, она прибавила в весе во время съемок на Сейшелах? Может быть, она стала меньше работать на тренажере? О Боже, а вдруг задница действительно стала больше? У Сисси возникло желание тут же побежать в туалет и проверить. Дерьмо! И почему перед ней на столике стоит этот алкоголь? Она должна пить только минеральную воду! Сисси хотела сохранить спокойное выражение лица, но знала, что ей это не удается.

— Будет очень жаль, если из-за своей толстой задницы ты упустишь Смайли, — заметил Джонни.

Он улыбался, говоря эти слова. Среднего ранга модели чрезвычайно озабочены своим внешним видом. Только те, кто на самом верху, там, где обитают такие, как Криста и Лайза, — только они обладают уверенностью в себе, которая трансформируется в большие деньги и положение суперзвезды.

— Джонни, я хочу заполучить Смайли. Мне нужен Смайли! — воскликнула Сисси.

В голосе ее звучала тревога. Она наклонилась вперед и попыталась взять его руку, которая несколько минут назад терзала ее бедро. Джонни отмахнулся от нее и торжествующе улыбнулся.

— Ты ведь знаешь, дорогая, как это бывает. У нас с Бланкхартом старые связи с незапамятных времен. Он мне кое-что должен. Я могу использовать это, если захочу, но тогда он уже не будет мне ничего должен. Мне придется пожертвовать своим влиянием на Бланкхарта, чтобы ты смогла запихнуть свой толстый зад в джинсы бедного старого Смайли. Для меня это не такая уж выгодная сделка.

— Джонни, пожалуйста, не надо… Я хочу сказать, что у меня вовсе не большая задница…

Он рассмеялся, наблюдая, как она умоляет его. Работа на Смайли принесет ей триста тысяч долларов, и дело уже сварганено. Но она этого не знает. Ее совершенная задница, засунутая в синюю ткань Смайли, будет произведением искусства, но Сисси мучается от неуверенности, рожденной желанием иметь слишком много. Люди, которым что-то нужно, такие смешные. С ними можно обращаться очень дурно.

— Докажи это.

Сисси сглотнула слюну.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду — докажи мне, что твоя задница не слишком большая.

Сисси в отчаянии осмотрелась вокруг. Зал ресторана был набит битком. Она видела с полдюжины знакомых — пару парней, несколько фотомоделей. Внутри у нее все перевернулось. Сисси охватила паника. Джонни собирается заставить ее что-то сделать. Он хочет наказать ее за то, что она сказала ему дерзость. А если она не согласится, он намерен отнять у нее рекламную кампанию, в которой она так нуждается. Сисси собралась с силами. Что бы он ни потребовал, она сделает это. Она ощутила полное безразличие ко всему, и столь полная капитуляция доставила ей даже некоторое удовлетворение. В этот момент Сисси за себя не отвечала. За нее решал Джонни. Она больше не была свободной. Если бы роботы могли чувствовать, то они чувствовали бы себя именно так.

— Где? — спросила она.

— Здесь, — ответил он. — Сейчас!

— О нет, Джонни! Прошу тебя. Не перед всеми.

— На столе, — твердо сказал он.

Ее глаза вновь наполнились слезами.

— Я не могу…

Голос ее дрожал от предстоящего унижения.

— Проделай это — и ты получишь Смайли.

Она снова сглотнула.

— Как долго?

— Пока я не скажу.

У Сисси было лицо человека, который видит перед собой взвод солдат, готовых расстрелять ее. Сисси поднялась на ноги. Подождала у края стола, вся дрожа. Она не знала, как это делается, но ведь она же модель. Как-нибудь справится. Сисси смотрела на Джонни в надежде, что казнь будет отложена. Но в его глазах поблескивала только злоба — злоба, смешанная с похотью. Он коснулся рукой своей ширинки, и сердце у нее упало, охваченное паникой. Ее унижение возбуждало его. У Сисси пересохло в горле. Глаза расширились. Умоляю, Боже, пусть все это произойдет быстро! Пусть промелькнет, как любой сумасшедший момент безумного вечера в городе, где грех считается признаком изысканности. Она зажмурилась и стала молиться, чтобы обрести силы, потом открыла глаза и взобралась на столик. Она ощущала на себе множество любопытных взглядов. Все ожидали, что она станет танцевать. Поздно ночью, когда все пьяны, красивые девки иногда устраивают такие представления. Но она не танцевала. Она стояла в середине стола, как статуя. Потом, когда Джонни поднял на нее свой взгляд, она заставила себя подчиниться ему. Расстегнула пряжку на поясе. Стала нащупывать «молнию» на брюках.

— Вот это да! — раздался громкий голос с соседнего столика. — Девочка собирается показывать стриптиз.

Сисси повела задницей, про которую было сказано, будто она слишком большая, и джинсы сползли с ее талии. На фоне загорелого тела ее трусики казались ослепительно белыми. Они были крошечные, всего лишь узкая полоска материи, зажатая между ее крепенькими ягодицами. Джонни видел, как мягкая кожа Сисси покрылась пупырышками. Он видел пушистые волосики у основания ее позвоночника, вставшие дыбом от испуга. Сисси гордо стояла под взглядами, которые уже насиловали ее. Она вызывающе откинула голову и закрыла глаза от стыда, терпя это публичное унижение. Кое-кто из посетителей стал выкрикивать непристойности. Другие аплодировали. Но никто не посмел критиковать великолепный зад, которому предстояло рекламировать джинсы мистера Смайли.

Потом, неизвестно откуда, она почувствовала прилив сил. Сисси открыла глаза и посмотрела прямо на Джонни. Она снова полностью контролировала себя и, чтобы доказать это, решила пойти даже дальше, чем он от нее требовал. Сисси просунула палец под эластичную ткань своих трусиков. Потом вдруг сдернула их и показала Джонни все целиком. Ее зад поблескивал в полумраке ресторана. Одну ногу она выставила вперед, другую отставила назад. Линии ее ягодиц перетекали в плавной гармонии в длинную изящную спину, спускались вниз к мускулистым бедрам. Это были не персики или другие роскошные сочные плоды и не приспособленные для деторождения чресла матери-земли. Это была мускулатура атлетически сложенной женщины. Это была крепенькая, работящая задница, привыкшая ощущать жесткость пола в гимнастическом зале, запрограммированная на совершенство безупречными генами.

За всю свою убогую жизнь Джонни Росетти не мог припомнить, чтобы он видел что-нибудь столь прекрасное. Хриплым от похоти голосом он прошептал ей:

— Слезай!

Он весь дрожал от вожделения, наблюдая, как девушка, которую он унизил, натянула на себя трусики и синие джинсы и слезла со стола.

Сисси знала, что победила. Когда она села за стол, лицо ее пылало, но и его лицо было пунцовым. Джонни наклонился вперед, прерывистое дыхание со свистом вырывалось из его полуоткрытого рта, ширинку распирало от мощи его похоти. Все кончилось очень быстро, и ужас унижения отчасти смягчился благодаря безразличию, царившему среди большинства завсегдатаев нью-йоркских ночных клубов. А она добилась своего. Теперь она получит эту рекламу. Радость ключом била в душе Сисси.

Над их столом склонился метрдотель.

— Все в порядке, мистер Росетти? — вкрадчиво спросил он, нерешительно глянув в сторону Сисси.

Джонни махнул рукой, чтобы мэтр исчез. Представление окончено. Теперь он уже загадывал вперед, предвкушая его повторение, но уже только для себя.

— Тебе понравилась моя задница, Джонни? — промурлыкала Сисси. — Она не слишком большая для тебя?

— Она замечательная, — с трудом выдавил он из себя.

— Ты ведь хочешь поиграть с ней, не так ли?

Джонни кивнул. У него не было слов.

— Хочешь поиграть с моей задницей в туалете? — спросила она.

Сисси медленно встала. Джонни вытер капли пота со лба, глядя, как она выходит из зала. Когда девушка исчезла из виду, Джонни поднялся, стараясь, чтобы никто не заметил, как выпирает из брюк его напряженная плоть, и последовал за ней в туалет. Все изменилось. Они поменялись местами. Раньше он был хозяином, а она подчинялась. Теперь же он стал рабом своей похоти. Именно он желал ее, а Сисси могла манипулировать его желанием.

На одной двери было написано: «Для мужчин». На другой: «Для женщин». Где же она? Его нутро подсказало ему. Джонни незаметно оглянулся вокруг, потом проскользнул в женский туалет. Там никого не было, но Джонни знал, куда идти. Он толкнул дверь одной кабинки, она оказалась незапертой. У Росетти перехватило дыхание. Он открыл дверь — в кабинке никого не было. Следующая дверь оказалась запертой. Он тихо постучал, облизывая пересохшие губы. Задвижка на двери щелкнула, открывая вход. Джонни толкнул дверь, и та открылась. Что она ему приготовила? Что сейчас произойдет? Неизвестность терзала его внутренности.

Сисси была в том же виде, в каком стояла на столе. Задница ее была обращена к нему. Сисси стояла лицом к стене и, заговорив, даже не обернулась:

— Становись на колени и целуй ее.

И он, не колеблясь ни мгновения, подчинился.

Джонни опустился на колени. Ноги ее были расставлены по бокам унитаза, джинсы и трусики спущены до колен. Руками Сисси упиралась в стену, выставляя навстречу ему свой крестец. Он не мог видеть ее лица. Она не видела его лица.

Он коснулся рукой ее тела.

— Только языком! — Голос ее звучал резко, как команда.

Он приблизился к ней и прижался щекой к ее шелковистой коже. Джонни ощущал жар ее тела, этот жар, отдающий мускусом, теплый и чувственный, опалял его лицо. Она агрессивно завертела задницей, пока он не оказался погребенным во влажном углублении между ее ягодицами. Он с трудом сдерживал себя, наслаждаясь непривычной для него ролью подчиненного, с трудом дышал, зажатый ее плотью. Он весь напрягся, собираясь ублажить женщину, которая раньше существовала только для его собственного удовольствия.

— Давай! — приказала она.

Он повиновался и принялся вылизывать ее, сначала застенчиво, потом с силой, жадно. Он утонул в ее запретном месте, наслаждаясь этим и еще больше наслаждаясь подчиненностью, которая сконцентрировалась в его позе. Она прижала свой зад к его лицу, терлась о его глаза, его нос, его рот той частью своего тела, которую он осмелился критиковать. Его голова откинулась назад, и Сисси тоже отодвинулась назад в тесной кабинке, толкая его, стоявшего на коленях. Сначала о дверь оперлась его спина, потом голова. Джонни больше не мог шевелиться. Он был в ловушке. Его голова упиралась в жесткую поверхность двери. Ее твердый зад закрыл все его лицо. Он старался обрести дыхание в этих сладких, влажных джунглях. Когда уже казалось, что он задохнется, она чуточку освободила его. Она приподнялась, позволяя ему подлезть под себя, разрешая, чтобы он языком нашел другое отверстие. Теперь ее влага, обильная от вожделения, вытекала на его лицо. Теперь пришел его черед умолять ее о даровании ему наслаждения. Он хотел ее!

— Пожалуйста, — пробормотал Джонни из ее глубин.

Она четко сказала:

— Я хочу Смайли, хочу, чтобы мое фото было на обложке журнала, и хочу настоящий, без подвоха, контракт. О'кей? Ты меня слышишь?

— Да-да!

— Обещаешь? — Сисси сжала ногами его глотку и всей тяжестью тела навалилась на его лицо.

— Обещаю. — Сдавленный голос Джонни был едва слышен.

Сисси засмеялась победным смехом.

— Ладно, тупой трахальщик, — сказала она. — А теперь вперед. Угощайся.

33

— Мы поместимся все в машине? — спросила Криста.

— В моей машине поместится весь этот жуткий клуб, — отозвалась Мэри. — В совершенном мире я бы позволила бездомным пользоваться ею.

Она вывела своих подопечных на тротуар. Лимузин был длиной, похоже, с целый квартал. Шофер оборонял автомобиль от маленькой группы любопытных аборигенов. В толпе послышалось: «Лайза Родригес», реже — «Криста Кенвуд». Вся компания влезла в машину.

— Очень хороший лимузин, — сказал Абдул, одобрительно оглядываясь вокруг. — Где его делали?

— О Боже, откуда я знаю, наверное, там, где делают все машины. Где ты берешь свои машины, Роб? С открытым верхом?

— У меня нет машины, — смеясь, отозвался Роб.

— Бог мой, как оригинально! Я такого и представить себе не могла. Но теперь, когда ты встречаешься с прославленной мисс Родригес, ты, наверное, заимеешь машину. Возможно, она купит тебе машину на заработки от моей рекламной кампании.

Мэри произнесла эти слова непринужденно, но под их поверхностью сверкнули острия кинжалов. Она говорила о Лайзе, не глядя в ее сторону.

— Я думаю, это Криста купит Робу машину, — ответила Лайза и улыбнулась ядовитой улыбкой, в упор глядя на Кристу.

— Даже так? — Брови Мэри Уитни взметнулись вверх.

— Послушайте, если это всех устроит, я сам куплю себе машину, когда захочу, но не раньше, — сказал Роб. Его улыбка несколько потускнела.

— А почему, — прервала Мэри Уитни воцарившееся молчание, — именно Криста будет открывать кампанию по покупке машины Робу Сэнду?

Криста смотрела в сторону. Вместо нее заговорила Лайза.

— Знаете ли вы все, — произнесла она ледяным тоном, — что Роб и Криста любовники?

— Что? — вырвалось у Мэри; глаза ее расширились от изумления.

— Бога ради, Лайза! — сказал Стив.

— Я видела, как они занимались этим на пляже, когда ходила в отель переодеться, — пояснила Лайза. — Я стояла на балконе. Они занимались этим в воде.

Она откинулась на подушки сиденья. Пластиковая бомба, которую она бросила, разорвалась в самом центре лимузина.

Роб прикрыл глаза. Криста тоже. На лице Мэри появилась скептическая усмешка. Стив выглядел пораженным.

— Но ведь они играли в бильярд, — дипломатично высказался Абдул.

— На пляже? — расхохоталась Мона.

— Боже правый! — воскликнула Мэри. — Какие же вы все, оказывается, темные лошадки!

— С меня достаточно! — заявила Криста и собралась вылезать из машины.

— Это неправда, — запротестовал Роб.

Все взоры обернулись к нему. Лицо его стало пунцовым.

— Я совершил большую глупость, — сказал он. — Криста тут ни при чем. Она не стала меня слушать. Она влюблена в другого.

Он посмотрел на Кристу так, словно умереть за нее было бы для него большой честью.

— Ты что, хотел изнасиловать Кристу на этом проклятом пляже? — спросила Мона.

— Заткнись, Мона. Конечно, он не пытался изнасиловать меня. Не будьте такими идиотами. Почему бы вам, черт вас побери, не заняться своими собственными делами?! — почти прорычала Криста.

— Я предпочитаю считать, что это мое дело, — заявила Лайза.

— Роб — не твоя собственность! — огрызнулась Криста. — Он волен делать то, что хочет.

— А я вольна делать то, что хочу я. И я не хочу числиться в списках агентства Кристы Кенвуд.

Лицо Кристы вспыхнуло. Сейчас это уже не имело значения. Эта шлюха зашла слишком далеко. Жизнь Кристы будет продолжаться и без Лайзы. Не слишком успешная по сравнению с той, какой она могла бы быть, но тем не менее жизнь.

— Люди! Люди! — поспешно вмешалась Мэри Уитни. Веселье весельем, ревность ревностью, однако миллиарды долларов — это миллиарды долларов. — Том, дорогой, поезжай! Куда угодно! Просто покатайся где хочешь, ладно?

Из движущейся машины никто не сможет вылезти. Мирные переговоры лучше всего проводить, когда противникам некуда деться.

— Ты знаешь, кто ты, Лайза? — сказала Криста. — Ты избалованный ребенок. Тебе нельзя разрешать играть со взрослыми.

Лайза подвинулась на самый краешек сиденья.

— Спасибо, бабуся. Может быть, взрослые, которые сидят здесь, постараются не трогать своими грязными лапами детей?

Это было уже наступление по всему фронту. Мэри, Стив и Абдул оказались включенными в список врагов.

Машина тронулась, как супертанкер, покидающий гавань.

— Я думаю, нам всем следует помолиться.

— Да кончай ты это, Роб! — завизжала Лайза. — Гребаный лицемер! Болтаешь о Боге, а сам тут же лезешь ко всем в трусы.

Мэри Уитни не могла подавить улыбку, невзирая на то, что ее драгоценная рекламная кампания висела на волоске. Юный Роб сам напросился на это.

— Может, нам всем стоит немного успокоиться? — сделал попытку вмешаться Абдул.

— Как ты смеешь так разговаривать с Робом! — вскричала Криста. — Впервые за всю твою несчастную жизнь по-настоящему достойный парень готов в тебя влюбиться, так тебе нужно засунуть все это в унитаз и сделать дешевым и отвратительным. Я не хочу, чтобы такие люди, как ты, работали в моем агентстве. Я не хочу, чтобы люди вроде тебя прикасались к моей жизни. Отправляйся со своими деньгами и своим блядством обратно к Росетти. Вы стоите друг друга. Оба вы — мешки с дерьмом!

— Мешок с дерьмом! — взвыла Лайза. — Ты назвала меня мешком?

— Именно так, ты не ослышалась.

— Прекратите! — рявкнул Роб во весь голос. — Обе! Остановитесь! — Обе женщины подчинились. Наступившее молчание было весьма напряженным. — Послушайте. Выслушайте меня!

Роб понизил голос. Все и так слушали его.

— Ладно. Хорошо. Все это из-за меня. Я не знаю почему, но так оно есть. — Роб помедлил, не зная, что сказать, но твердо уверенный, что должен сказать что-нибудь. — Я, понимаете, хочу сказать, что вы обе действительно мне нравитесь… Я не хотел, но так случилось. Лайзе я тоже нравлюсь, а Кристе — нет. Так случилось по моей вине, и, пожалуйста, не надо из-за меня все портить. Лайза, Криста ничего не сделала. Ничего! Это все я. Вини меня, не ее. И лучшее, что я могу сделать, это исчезнуть из вашей жизни.

Глаза его затуманились от слез, кулаки, лежавшие на коленях, сжались.

— Нет! — вырвалось у Лайзы.

— Ты никуда не должен исчезать, — сказала Криста.

— Правильно, — согласилась Мэри Уитни.

— Я уверен, что мы все должны оставаться друзьями, — высказался Абдул.

Наступило молчание, обозначавшее, что военные действия идут на убыль.

— Я не мешок с дерьмом, — нарушила молчание Лайза. — Я вовсе не похожа на мешок!

На лице ее застыло удивленно-обиженное выражение.

Первым рассмеялся Стив. Ситуация была совершенно сюрреалистической.

Лицо Кристы начала смягчать улыбка. Ее вызвало выражение лица Лайзы. Диагноз Кристы насчет детскости оказался точным. Лайза сидела, красивая до невозможности, совершенно обезоруженная оскорблением, нанесенным ее внешности. Это была совершенно детская реакция.

— Лайза! — рассмеялась Мэри. — Твое лицо!

— Ха-ха! — поддержал ее Абдул.

Даже Роб начал улыбаться. Он протянул руку и в знак ободрения коснулся колена Лайзы.

Лайза замотала головой, уже готовая присоединиться к веселью, но еще не до конца.

— Я ведь не мешок, верно? — произнесла она чарующе жалобным тоном.

— Конечно, нет, Лайза. Прости меня. Похоже, я еще не умею выступать в роли бабушки, — сказала Криста.

— И приставать к детям, — хихикнула Мона, после чего Абдул возвел глаза к небу.

— Дорогие, это просто небольшой скандал, — завопила Мэри. — Чтобы разрядить обстановку. Выпустить пар. Не следует недооценивать банальные истины.

— Танцевать… — промямлил пьяный Хосе. — Хочу танцевать.

— Думаю, мы должны прислушаться к нашему новому юному другу, — заявила Мэри, схватив за ногу находящегося в прострации Хосе и испытующе ощупывая его молодые мускулы.

— Ладно, — хмыкнула Лайза, — если здесь готовы выслушать детей, то я полагаю, что мы должны расслабиться в «Варшаве».

— Правильно, — согласился Стив.

Абдул согласился, Мона тоже. Роб не возражал.

— Великолепно, — сказала Криста. — Когда говорит моя топ-модель, ее желание для меня закон.

Она хотела примирения, и как можно скорее.

Лайза улыбнулась в знак согласия. Мэри Уитни облегченно вздохнула.

— Вперед, на «Варшаву»! — заявила Мэри тоном Наполеона.

— Будем надеяться, что мы сможем обеспечить себе безопасное отступление, — сказала Криста.

Музыка в «Варшаве» была не просто громкой, она была угрожающей. Можно было почти видеть, как звуковые волны сотрясают зловонный воздух. Тысяча танцоров толклись в центре зала, истекая потом.

Грудная клетка Кристы вибрировала. Она испытывала странное ощущение, будто верхняя часть ее тела стала принимающим устройством для огромных громкоговорителей, натыканных повсюду в помещении, смахивающем на пещеру.

— Вот это да! — прошептала она на ухо Стиву.

В ответ он показал рукой на бар. Там вроде бы можно было разговаривать.

Они протолкались сквозь толпу, поражаясь, что такое может быть в Майами. Здесь веселились по «Формуле-1», здесь не существовало никаких запретов. Нью-Йорк гордился бы таким ночным клубом. Остальные участники их компании, ошеломленные, глазели по сторонам. Только Мона и Лайза чувствовали себя здесь в своей тарелке. Абдул воспринимал грохот весьма болезненно. Он зажал уши, открыл рот, чтобы уравновесить давление. Даже Мэри Уитни, похоже, испытывала потрясение, и эта чуждая ей эмоция играла на ее лице с неуклюжестью актера-новичка, оказавшегося на незнакомой сцене. Роб и Хосе выглядели так, словно могли выдержать шум еще в несколько децибелов.

Потом все пробрались в бар.

Абдул недовольно сморщил нос, узнав, что шампанское здесь только американское. Он попытался сообщить всем эту дурную новость, но никто не обратил на него внимания.

— Неудивительно, что молодежь не посещает оздоровительные клубы, — заметила Мэри. — У них и тут аэробика высшего класса.

— Хотите попробовать? — спросил Роб.

— Бог мой, ты хочешь пригласить меня танцевать?

— Угу.

— Мне позволено, Лайза?

— Будьте моей гостьей.

— Ладно. Вряд ли будет танец щека к щеке. Так что все будет в порядке.

Мэри стала прокладывать путь к танцевальной площадке, Роб следовал за ней.

Они начали танцевать.

— Почему ты ухаживаешь за всеми, кроме меня? — спросила она.

Он показал на уши: «Ничего не слышу».

Мэри улыбнулась и придвинулась ближе. Она танцевала хорошо и знала это. Она обхватила его за талию и, покачивая бедрами, протиснула ногу меж его ног, переходя на не совсем пристойный танцевальный стиль. Ее губы находились около его ушей. Она повторила свой вопрос.

В ответ он пожал плечами, но не отодвинулся.

— Беда в том, — надула она губы, — что молодые не питают уважения к деньгам. Наверное, я кончу тем, что спутаюсь с Абдулом. По крайней мере, мы можем трахаться на равных банковских балансах.

Роб засмеялся.

— А что на самом деле случилось на пляже?

— Забудьте об этом, Мэри.

— Ты почти сорвал мне всю рекламную кампанию.

— Вы не выглядите очень огорченной.

— Я никогда не огорчаюсь. Я огорчаю других.

— Не огорчайте меня.

— Мне хотелось бы возбуждать тебя, а не огорчать.

Он попытался отодвинуться, но не слишком решительно. Она по-прежнему прижималась к нему.

— Мэри, не надо. Если вы будете продолжать так, начнется новый скандал. — Он посмотрел в сторону бара. Все сидевшие там наблюдали за ними.

— А я люблю скандалы.

— А я нет.

— Но ведь ты любишь заниматься этим. Заниматься этим с фотомоделями. Ты с них не слезаешь.

Она потерлась об него. Никакой реакции. Мэри подняла глаза и посмотрела снизу верх на его простодушное прекрасное лицо. Господи, да ведь он как Бог! Одного этого почти достаточно, чтобы сделать человека верующим. Неудивительно, что Криста под луной перешагнула рамки приличий. Неудивительно, что Лайза ведет себя как кошка на горячих углях. Неудивительно, что она сама исходит похотью, как матрос в душную субботнюю ночь. Сумеет ли она затащить его в свою постель или она уже опоздала? Сможет ли она растолкать всех остальных и заполучить Роба Сэнда? Маловероятно, но даже сделать попытку будет весьма забавно.

— Если ты переспишь со мной, я дам тебе миллион долларов, — сказала Мэри.

— Вы шутите! — Роб неуверенно засмеялся, решив считать это шуткой.

— Я никогда не шучу, когда речь заходит о деньгах. Это единственное, над чем не следует смеяться.

Ее тон был достаточно ироничен, чтобы в случае необходимости она могла перевести разговор в шутку. Это всегда полезно, если отступление окажется неизбежным.

— Я не продаюсь.

— Народная мудрость говорит, что продаются все.

— Но не я.

— Два миллиона… для Лиги спасения детей. Благодаря этим деньгам кто-то из них выживет. Сотни детей не умрут. Тысячи.

Роб не отвечал.

— Ты будешь орудием Господа. Здесь, на земле, ты станешь его доверенным лицом, дарующим жизнь, сражающимся против смерти, страданий, болезней. За одну ночь. За эту ночь. А завтра дети обретут жизнь.

Он продолжал молчать.

— Неужели я так отвратительна? Разве цель не оправдывает средства?

Теперь она была серьезна, ибо почувствовала, что он слабеет.

— Вы играете со мной, — произнес Роб с укоризной. — Вы не сделаете этого. Вы меня просто испытываете.

В его интонации проглядывал вопрос.

— Это потому, что ты думаешь, будто два миллиона — это реальные деньги, — сказала она. — И потому, что ты полагаешь, будто я такая же, как и все остальные неудачники на этой глупой земле. А я не такая. Я особенная. Когда я хочу чего-то, я получаю это.

— Я не вещь. Я человек.

— А какая разница?

— Я возвращаюсь к остальным.

— Три миллиона.

Он не делал попыток уйти от нее.

— Вы готовы отдать три миллиона на благотворительность, чтобы переспать со мной… один раз. Почему, Мэри? Что с вами происходит?

— Я глупая, не очень молодая, но очень капризная женщина… и я неправдоподобно, непристойно богата.

Сердце Роба начало колотиться. Он не понимал, что она говорит серьезно. Теперь понял. Никогда, ни на секунду он не мог представить себе, что способен раздумывать над ее эксцентричным предложением. А сейчас, к своему ужасу, раздумывал. Три миллиона долларов, которые пойдут на пищу и другие нужды, будут ответом на молитвы отверженных, обращенные к Богу. Он отдаст свое тело, а они получат в подарок жизнь. Есть ли разумные причины отказывать этой безумной женщине, чьи ноги запутались между его ног? Его жалкая гордость? Его никому не нужные принципы? Его чувства, которые не имеют никакого значения? По сравнению со смертью и жизнью невинных детей он никто и ничто.

— Вы так хотите меня? — Ему нужна была уверенность.

— Ну, не так уж сильно…

— Только одна ночь?

— Сегодня.

— Где?

— В моем лимузине.

— О, черт!

— И тогда ты получишь свой чек. Потом. После того, как выполнишь свои функции, так сказать. Потом ты можешь вернуться к Лайзе. Да, это будет просто здорово. Она получит мои объедки.

Мэри отстранилась от его уха, в которое нашептывала условия дьявольской сделки. У Роба было белое лицо. Не кажется ли она ему каким-то жутким привидением? О Боже, неужели она так непривлекательна? Пора снова потратить месяц на пластическую операцию.

— Ну так что ты скажешь? «Да» или «нет»?

— Да, — выговорил он.

— Прекрасно, — сказала она. — Значит, решено. Возвращаемся к остальным. Кстати, Роб, я полагаю, что мы должны сохранить наше соглашение в тайне, ты согласен со мной, дорогой? Не уверена, что все его одобрят.

Пока она шли обратно к бару, Роб Сэнд не мог оторвать взгляд от зада Мэри Макгрегор Уитни, но внутренний голос непрерывно повторял: «Три миллиона долларов для детей».

— Ну вот, Лайза, дорогая, я возвращаю его… нетронутым. Думаю, ты хочешь преподать ему несколько уроков танцев, но ты всегда можешь заменить их теннисными тренировками, уроками подводного плавания, религиозными лекциями. Причем абсолютно бесплатно.

Она засмеялась своей тайной шутке. Лицо Роба из бледного стало пунцовым.

Мэри протянула руку и погладила его по ягодицам.

— А теперь, дорогой, иди и развлекайся. Мы, старички, не должны монополизировать молодежь, так ведь? Может быть, попозже я заловлю тебя для какого-нибудь другого танца. Это будет очень приятно. — Она обернулась к Стиву: — Ну что ж, мистер Питтс, дорогой сэр, потанцуйте со мной, и мы одновременно обсудим кое-какие деловые вопросы. Я немного устала от развлечений, а вы?

— Кто-нибудь должен удавить эту глупую корову, — сказала Лайза, когда Мэри со Стивом ушли на танцевальную площадку.

— Только после конца съемок, — со смехом отозвалась Криста.

Роб сидел, уставившись в пол.

— Она к тебе приставала? — спросила Лайза, у которой интуиция была развита до чрезвычайности.

— Немножко флиртовала, вот и все.

— Сука! — заявила Лайза.

— Но богатая сука, — уточнил Абдул.

— Да-а, — простонала Мона. — Богатые ублюдки хорошо смотрятся, правда? — С этими словами она пощупала зад Абдула, действуя по принципу, что богатые мерзавцы на ощупь лучше, чем на вид. — Пойдем, мой дорогой денежный мешок, тебе нужны физические упражнения.

Они последовали за Мэри и Стивом на танцевальную площадку.

А в баре шел неприятный разговор.

— В чем дело, Роб? — спросила Лайза. — Ты в порядке?

— Да, я чувствую себя прекрасно.

— Тогда пойдем танцевать. Если ты смог переварить Мэри Уитни, то должен справиться и со мной.

Отказать ей Роб не мог. Они пошли танцевать.

Криста осталась в одиночестве, если не считать Хосе, который распластался на стойке бара, как мокрый флаг. Она вздохнула. О Боже, с людьми так трудно иметь дело! Криста с надеждой посмотрела на свой сотовый телефон, а потом на часы. Скоро ли приедет Питер? Где он сейчас? О чем он думает, мчась к ней?

Вдруг Криста поняла, что с нее достаточно шума и возбуждения. Она вышла из клуба. Тишина на улице несколько успокоила ее. Вокруг в свете фонарей поблескивали здания, декорированные в стиле арт-деко. Двое мотоциклистов устало развалились на сиденьях своих сверкающих «Харлеев», тихо переговариваясь. В прачечной через улицу люди просматривали журналы на стойке, расположенной рядом со стиральными машинами. Две девушки-манекенщицы рука об руку дефилировали по другому тротуару. Им не нужно вставать завтра в шесть утра, подумала Криста. Саут-Бич весь был в процессе созидания. Оушен-драйв находился в постоянном движении, все бары и отели функционировали, запущенные дома обретали новые фасады, но настоящие дела свершались за пару кварталов отсюда, на Вашингтон-стрит и прилегающих к ней улицах, куда Криста сейчас и направлялась.

Здесь ее на каждом шагу подстерегали сюрпризы. Она заглянула сквозь закопченные сигарным дымом окна «Дюс-Клаб». Такой клуб можно увидеть где угодно в Америке, но девушка, стоявшая в дверях, была французской моделью, которую Криста узнала по сотням журналов; ее пышные груди розовели под прозрачным топиком, а сквозь облегающие парчовые брюки просвечивали черные трусики. Девушка повисла на маленьком смуглом мужчине, видимо фотографе. Дальше освещенные неоновым светом витрины предлагали кубинские деликатесы. Приемные врачей-испанцев ютились между частными и общедоступными клубами. Повсюду виднелись забитые всякой всячиной прилавки, малюсенькие магазинчики, фотостудии, туристические агентства. Восковая статуя Мерилин Монро во весь рост стояла в потоке горячего воздуха, который то и дело задирал ее юбку; на восковом лице сияла соблазнительная улыбка. Магазин «Тутти Плейн» выставил в своей витрине шестифутовые изображения двух человеческих рук. Несколькими шагами дальше скульптура спортсмена демонстрировала, судя по очертаниям под нижним бельем, что далеко не все мужчины созданы одинаково. Криста ощущала энергию Саут-Бич, обжигающую ее ноги. Через два года это место станет неузнаваемым, и весь мир увидит то, что сейчас известно только посвященным. И она, Криста, находится в центре — повивальная бабка при рождении нового Майами. Кристе хотелось закричать, чтобы все узнали — карнавал начался, здесь, в Америке, в этом городе на берегу моря. Позднее начнется похмелье, но сейчас Америка устраивает гулянку, которая заставит Европу позеленеть от зависти. Именно в этот момент Кристе в голову пришла идея. Пришла на волне возбуждения. Она нашла название для новой парфюмерной серии Мэри Уитни — «Майами». Это то, что надо! Новая коллекция Мэри Уитни воспримет энергию этого будущего города.

Криста вдохнула аромат ночного воздуха — цветущие апельсины, жасмин, распускающийся ночью, запах гортензии из укромного садика. Мысленно Криста уже видела результат. «Майами» Мэри Уитни — аромат для любовников. «Майами» Мэри Уитни — для тех моментов, когда ваша кожа нуждается в поцелуях. Криста остановилась. О Драй-Тортугас надо забыть. Зачем ехать в такую даль, когда здесь, под боком, — аквамариновое море и песок цвета жженого сахара? Съемки на Саут-Бич будут воплощением мечты. Здесь есть кондиционеры, мастерские, где можно гладить одежду, парикмахерские, гримеры, неограниченное количество фотопленки и фотолаборатории. Здесь все приспособлено для фотографирования. Полиция будет оказывать всяческую помощь, есть телефонная связь, реквизит и транспорт можно арендовать, отели здесь дешевые и комфортабельные. Расходы будут сведены до минимума, и всех обычных опасностей, связанных со съемками, легко избежать. Майами — это город Лайзы. Он пахнет Лайзой. Его испанский огонь пылает в ее глазах, изысканные испанские ритмы звучат в унисон с биением ее сердца. А Роб представляет собой другую часть Майами — белых американцев, блондинов, здоровых, красивых и не отягощенных комплексами. Сочетание их двоих даст взрывную реакцию кипящего котла, столкновение двух экзотических противоположностей, и все это будет воплощать насыщенный аромат Майами.

— Майами! — громко сказала Криста. — Майами, — повторила она.

Звучит прекрасно.

Криста ускорила шаг. Такой момент не повторится. Она должна рассказать о своей идее Мэри Уитни, пока озарение еще не потеряло своей свежести. Однако когда она вернулась в «Варшаву», Мэри Уитни там уже не было. Мона и Абдул, взмыленные, как скаковые лошади, все еще покачивались на танцевальной площадке. Хосе спал в углу в кресле, несмотря на грохочущую музыку. Роба и Лайзы, Стива и Мэри нигде не было видно.

— Куда они ушли?

Мона пожала плечами.

— Вышли! — крикнула она в ответ.

— Как ты думаешь, куда они уехали?

— Какой сегодня день?

— Пятница.

— Может, в «Камео». А может, в «Чердак».

— Вот черт!

Она, конечно, могла их найти, но на это уйдет часа два.

— Слушай, Мона, когда проснешься, первым делом приезжай ко мне в офис. Подпишем контракт и начнем работать. Еще увидимся, Абдул.

Выйдя на улицу, Криста приняла решение: она едет домой. По дороге заскочит в офис, подготовит контракт с Моной и отправится спать на остров Стар, в свою постель. Когда Питер наконец-то приедет, она по сотовому телефону направит его к себе. И эта мысль заставила ее улыбнуться в темноте ночи, на Саут-Бич.

В ресторане «Испания» узкий луч прожектора отодвинулся от девушки, которая на сцене играла на арфе, и осветил профиль Лайзы Родригес. Как всегда, Лайза привлекла всеобщее внимание. Но сейчас она была погружена в свои мысли. Когда Лайза увидела, что Криста ушла, она начала сколачивать вокруг себя оставшихся, а теперь раздумывала, что ей с ними делать. Ее первоначальная цель заключалась в том, чтобы отделить Роба от Кристы, единственной ее серьезной соперницы. Но теперь, добившись своей цели, Лайза немного поостыла. Роб странным образом присмирел. А Мэри Уитни, напротив, явно веселилась вовсю. Стив Питтс тоже, похоже, был полон энергии.

— Это незабываемое местечко, — сказала Мэри. — Оно заставляет забыть о ресторанчиках в центре Нью-Йорка. Здесь настоящий разгул.

— Довольно мило, правда? — подхватила Лайза. Она никогда надолго не забывала о главном, а следующий год или два ее главное — это Мэри Уитни. Ладно, их отношения начались с осложнения из-за Роба, но это было тогда. А сейчас — это сейчас. Надо убедить Мэри Уитни, будто она может стать этим мифическим существом — подругой Лайзы Родригес.

— И давно это здесь?

— Может, год. А может, год и три месяца. В этих десяти кварталах самая высокая концентрация красивых людей, больше, чем где-либо в другом месте на всем белом свете. Майами опустошил Европу и Америку по части красивых людей.

— А что ты думаешь, Стив?

— С точки зрения фотографа, здесь есть все. Девушки слетаются сюда из Нью-Йорка. Жизнь дешевая. Они могут отсюда летать куда угодно — в Техас, на побережье, в Европу. Европейцы прилетают сюда и подбирают девушек прямо на пляже, экономя целое состояние на билетах и на оплате отелей. Им гарантировано солнце, море и освещение. Просто рай для фотографов. Здесь есть архитектура, атмосфера, цивилизованные условия.

— М-м… — промычала Мэри, вдруг задумавшись.

— Тебе здесь нравится, Роб? — спросила Лайза.

— Да, конечно, — рассеянно ответил Роб.

— Ты себя хорошо чувствуешь? — спросила Лайза.

— О, ты ведь знаешь Роба, — коварно вставила Мэри. — Он, наверное, думает о голодающих детях или о какой-нибудь другой серьезной проблеме.

Лайза ничего не ответила. На сей раз она решила быть дипломатичной. Старая мошенница имеет зуб на Роба, потому что он не хочет залезть на ее старые кости, стоящие миллиарды долларов. Потом в голову Лайзе пришла одна мысль. Становилось поздно. Очень поздно, и хотя Лайза запродала себя целиком и полностью на съемки в рекламе Мэри Уитни, она считала, что вовсе не обязана проводить ночи без сна. Топ-модели не должны вести такой образ жизни, если только они не готовы уступать дорогу поп-звездам в конце своей короткой карьеры. Было бы правильно слинять отсюда, не портя Мэри Уитни вечер. Для этого лучше всего оставить Роба в качестве заложника. Он не влипнет ни в какую историю с Мэри. Не поддастся на ее уловки. А Лайза может подобрать его завтра. Роб Сэнд никуда не денется. Впереди у нее вся рекламная кампания, во время которой она сумеет завоевать его.

— Послушайте, — сказала Лайза, — уже поздно. Я очень устала. Никто из вас не будет возражать, если я смоюсь?

— Только не я, — ответил Стив, зная, как бессонные ночи портят лицо.

— Не буду уверять, будто ночь только начинается, — заявила Мэри Уитни. — Я вру только ради того, чтобы делать деньги.

Роб, казалось, впал в панику.

— Ты ведь не возражаешь, Роб? — спросила Лайза, ясно давая понять, что оставляет его здесь.

На лице Роба отразилось смятение. Часть его хотела уехать с Лайзой. Другая приковывала к стулу.

— Как скажешь, — выговорил он.

— Тогда увидимся завтра, о'кей? В два часа в офисе Кристы, подойдет? — Лайза поднялась, готовая уехать, мечтая о постели. — Будь хорошим мальчиком, — добавила она, снисходительно улыбаясь.

— О, мы будем очень, очень хорошо себя вести, правда, Роб? — просюсюкала Мэри Уитни.

Лайза удивилась, почему Роб зарделся.

— Пока, — сказала Лайза, обращаясь к Робу. Она не упомянула о возможности совместного завтрака.

Роб слабо улыбнулся ей в ответ.

— Пока, — сказал Стив.

Он изучающе посмотрел на Мэри, потом на Роба. Было ясно, что он здесь третий лишний. Он тоже подумал о главном. И его главное тоже зависело от Мэри Уитни. Правильная линия поведения была очевидна. Он решительно встал, не оставляя места для уговоров, хотя и не ожидал, что его будут уговаривать остаться. Глянул на часы.

— Думаю, я последую примеру Лайзы и распрощаюсь, — объявил он. — Я могу проводить тебя до отеля, дорогая. Ты сумеешь защитить меня.

— Боже мой, — сказала очень довольная Мэри. — Все слабонервные разбежались.

Мэри с Робом остались одни. Она посмотрела на него через стол.

— Ты знаешь, радость моя, что мы сейчас будем делать, — сказала она. Это был не вопрос, а утверждение. — Мы побываем во всех клубах, барах и борделях этого маленького острова развлечений, после чего я намерена уложить тебя на заднее сиденье моего лимузина и затрахать до последней степени умопомрачения.

34

— Это ты?

Криста старалась проснуться поскорее. Это оказалось довольно трудным делом, а она знала, что ее голос не должен звучать сонно.

— Нет, произошла ошибка, — ответил Питер Стайн.

— О, Питер! Где ты?

— Еду по шоссе Макартура. Уже теплее?

— Будет еще теплее. — Ее голос уже чуть охрип от желания. — Ты уже близко, — сказала она. — Ты это чувствуешь?

— Не уверен, способен ли я вообще что-либо чувствовать. После четырех часов езды по узкой дороге я стал похож на загипнотизированного кролика.

Теперь Криста полностью проснулась. Она потянулась, как сонная откормленная кошка.

— Ты знаешь, где остров Стар?

— Да, кажется, знаю. Где-то надо свернуть налево… напротив пристани для прогулочных судов.

— Сбавь скорость. Ты должен проезжать как раз мимо.

— Точно, это здесь. Я еду правильно. И как люди обходятся без сотовых телефонов?

— Они созданы специально для любовников.

— А что я скажу охраннику в воротах? Сейчас середина ночи, и я небрит. Он скорее всего пристрелит меня.

— Скажи ему, что ты приехал заниматься любовью с Кристой Кенвуд.

— Значит, я для этого приехал?

— Да-да, только для этого.

Криста слышала, как он разговаривает с охранником. Она заранее проинструктировала охрану о приезде Питера.

— Я уже здесь, — раздался в трубке его голос. — Охранник сказал мне, что твой дом третий по левой стороне, а потом очень хмуро посмотрел на меня. Ты уже стоишь в дверях, встречая меня?

— Дверь открыта. А я лежу в постели.

— Какая ты застенчивая, Криста!

— Сарказм — это низшая степень мудрости.

— Уверен, что мы можем поспорить на эту тему.

— Мы можем спорить о чем угодно, но завтра… не сегодня ночью.

Она услышала, как его машина зашуршала по гравию дороги. Услышала, как он выключил мотор, как открылась и захлопнулась дверца. Криста тесно сжала колени. В ней росло возбуждение. Она ощущала свою чувственность. Она лежала обнаженная под шелковой простыней. Ее любовник приехал среди ночи. Сейчас он стоит в холле ее дома.

— Питер? — спросила она хриплым голосом в телефонную трубку.

Он не ответил, хотя она знала, что он на проводе.

Молчание. Она услышала, как открылась и захлопнулась входная дверь. Он был в доме. Молчание сгущалось.

У Кристы пересохло во рту, когда она поняла, что он собирается играть с ней в кошки-мышки.

Дверь в ее спальню оставалась приоткрытой. Она ожидала шагов на лестнице. Ничего. Прижала к уху телефонную трубку. Там только потрескивание, этакий потусторонний звук, свидетельствующий о том, что кто-то держит трубку. В комнате темно. Ставни закрыты, чтобы оградить комнату от лунного света. Тиканье часов на ночном столике звучало тише, чем биение сердца Кристы.

Она натянула простыню на плечи. Внезапно Кристу охватила дрожь. В этой тьме оставалось одно предчувствие. Кристу трясло от ожидания неизвестного. Она лежала обнаженная в постели. Дверь открыта настежь. А внизу в ее доме мужчина, который жаждет ее тела, дрожащего сейчас от страха.

Криста проглотила комок в горле. Ей хотелось еще раз произнести его имя, но она не хотела портить игру. Тишина рождала сомнение. Это ведь он? Это должен быть Питер, который вылез из машины при лунном свете. Криста улыбнулась про себя тому, что ее сознание играет с ней такие штучки. Все это делает ночь. Ночь способна на все.

Потом она услышала шаги по лестнице, крадущиеся шаги: человек, который поднимался по лестнице, старался не производить никакого шума. Адреналин кипел в ее крови. Теперь вожделение смешивалось с тревогой. Шаги эти были шагами незнакомца. Это был не Питер Стайн, которого она знает. Черт побери, да ведь она почти не знает Питера Стайна!

— Питер? — сказала она громко, обращаясь и к телефонной трубке, и к двери своей спальни. Голос прозвучал в темноте, удивив Кристу своей громкостью.

«Хватит играть в эту игру, Питер», — говорила здравомыслящая часть ее сознания. «Играй со мной хоть до конца вечности», — нашептывали ей глубинные чувства.

Криста пыталась рассмотреть что-нибудь во тьме, но ставни были совершенно светонепроницаемые. Она всегда спала в полном мраке. Такова была одна из ее причуд. Шагов больше не было слышно, но дверные петли скрипнули, когда дверь отворилась. Криста ощутила присутствие мужчины. Он стоял на пороге. Кто-то стоял на пороге ее спальни. Это не мог быть никто другой! А если? Это может быть и привидение, болезненная шутка изощренного ума. Глупости, это же игра! Когда незнакомые руки коснутся ее плоти, предполагается, что она будет содрогаться от сладостной тревоги, отдавая во тьме свое тело незнакомцу. Она частенько представляла себе это. Бывало, лежа в одиночестве, она создавала в уме образы анонимных любовников, лишенных личностных признаков и какого-либо значения. Безымянные, безликие тела услаждали ее в полетах ее фантазии. Но сейчас фантазия и реальность переплетались, сливались воедино. Кто бы там ни был у двери, теперь он шел к ней по ковру.

Криста глубоко вздохнула. Это и был тот момент, когда обратной дороги нет. Она может или играть в эту игру, или отказаться от нее. Она может протянуть руки, включить свет и раскрыть обман. Или же она может тихо лежать в темноте и отдаться ему. Ее рациональный ум сделал еще одну попытку проанализировать ситуацию. Сколько шансов за то, что ее ожидает кошмар? Сто к одному? Тысяча к одному? Это просто смешно! Но все-таки один шанс остается. Пусть это будет миллион к одному, всегда остается этот один шанс. У Кристы перехватило дыхание. Сердце стучало. Живот подвело. Он стоял около ее постели.

Она слышала, как он двигается. Он что-то делал в каких-нибудь двух футах от ее постели. О Боже! Он раздевается! Криста прикусила губу, чтобы не закричать. Ею завладел, зажал в цепких лапах страх. Ее сдавленное дыхание рвалось наружу, но разум требовал, чтобы она молчала. Криста почувствовала, как он стаскивает с нее простыню. Обнажились ее груди. Живот. Бедра. Она инстинктивно прикрылась руками. Губы у нее пересохли настолько, что Криста не смогла бы вымолвить ни слова. Она чувствовала себя скованной невероятным страхом.

Рука коснулась ее плеча.

— О! — простонала Криста, отодвигаясь.

Рука дотронулась до ее шеи, сжала ее. Это прикосновение было повелительным, но не грубым. В его движениях не было сомнений. Он был уверен в своем праве на обладание. Сопротивления не будет, обещало это прикосновение. Она будет только подчиняться воле незнакомца.

Другая его рука легла на ее колено. Он приподнял ее ногу и чуть отвел в сторону, пока Криста не оказалась распластанной, открытой для него, дрожа от желания и ужаса. Она никогда не ощущала себя такой беспомощной. Внутри гремели барабаны тревоги. В любую секунду его рука будет в самом эпицентре ее жара, скользнет по влажным волоскам, проникнет внутрь, исследуя ее глубины.

Они не произнесли ни слова.

Это молчание было их тайной. Криста знала, в какой-то момент это молчание будет нарушено. Они не заговорят до той секунды, пока оба не вскрикнут, переживая оргазм. Только когда его семя извергнется в нее, ей будет позволено увидеть, кто ее любовник.

Он лег на нее, раздвинув ногами ее ноги. Его бедра прижались к ее бедрам, его твердость столкнулась с ее влажностью. Теперь он начал двигаться на ней. Она знала, что не должна ничего делать. В эти захватывающие минуты она существовала только как источник наслаждения для этого мужчины, явившегося к ней из ночи. Потом его бедра и низ живота поднялись так, что он опирался только на руки. При этом отсутствии соприкосновения она ощущала только сладостное предвкушение сближения их тел. Она слизнула языком капельки пота с верхней губы и постаралась запечатлеть в памяти этот момент. Потом почувствовала его: орудие его страсти искало входа в ее сокровенный тайник. Она постаралась раздвинуть ноги еще шире, вся открываясь ему, и всю ее пронизало ощущение полной подчиненности, открыв фонтан желания. Он купался в этом потоке, дерзкий, обещающий, угрожающий. Потом незнакомец, похоже, решился. Замер. Он лежал на ее теле, его напряженная плоть покоилась в ее розовом лоне. Криста чувствовала биение его крови. Он пульсировал в ее самом чувствительном месте. Она выгнулась навстречу ему, тело ее жаждало, чтобы он овладел им.

Он услышал ее призыв. Обрушился на нее, как орел устремляется с ночного неба, и вонзился, как кинжал, в ее дрожащую глубину.

Криста содрогнулась от силы этого вторжения. Неужели он такой огромный? Он заполнял ее целиком. В ее теле не существовало больше ничего, кроме этой горячей твердости в средоточии ее естества. Он оставался там долгие секунды. Оба замерли. Он вынырнул из моря ее похоти туда, откуда все началось. Она схватила обеими руками его бедра. Она хотела вернуть его, почувствовать своими дрожащими пальцами орудие восторга, бурлящего в ее теле. Она приподнялась со смятых простынь и приготовилась. И он снова вонзился в нее.

— О, — простонала Криста, почти теряя сознание. Она хотела произнести его имя. Ей хотелось прокричать: «Питер!» И вдруг, так же внезапно, как исчезло, сомнение вернулось. Он не произнес ни слова. Бог мой, он же все время молчит! Ее руки упали с его тела, когда его яростные движения убыстрились. Кристу поразили его размеры. Раньше он не был таким огромным. У Кристы перехватило дыхание. В разгар этой схватки двух тел она попыталась мыслить, но сознание ей не повиновалось. Она зашла слишком далеко. Этот процесс завладел ею, ничего больше не существовало. Ничто не имело значения, кроме ослепительно сладостного завершения. Она чувствовала начало своего оргазма. Он приближался издалека, подобно голосу, приносимому каким-то неизвестно откуда взявшимся ветерком, и она знала, что испытает наслаждение более полное, чем когда-либо испытывала в жизни. Причиной этому был страх. Потрясающий, леденящий душу страх, охвативший ее, обострялся вместе с нарастанием ее страсти. Теперь он ревел, перекрывая громовую музыку вожделения. Раньше это был Питер. Сейчас это только возможно был Питер.

Ее любовник все ускорял бешеный ритм движений, его ноги и живот бились об нее, грозные, свирепые в этом стремлении к цели. Криста направляла его, встречая каждый рывок его тела встречным движением, оба они торопились к неизбежному результату. Казалось, невозможно ускорить этот головокружительный темп, и тем не менее с каждой секундой их движения убыстрялись. Теперь существовало только переплетение их рук и ног, волшебные всплески любовной влаги, тяжелый запах мускуса, обволакивающий их обоих туманом страсти.

Он не остановился, когда достиг своего момента. Звериное рычание вырвалось из его горла. Это был сигнал, которого ждала Криста. Она вся напряглась под ним, и бомбы страсти, взорвавшиеся в ее мозгу, потрясли все ее тело. Она откинула голову, и вопль экстаза выплеснулся в лицо незнакомца. Они растворились друг в друге, растаяли в хаосе ощущений. Ее ноги взметнулись вверх, пальцы впились в его руки, распинавшие ее. Он пульсировал в ней, отдаваясь ей, завладевая ею. Это продолжалось, пока прилив страсти не пошел на убыль, знаменуя конец сновидения. Воцарился мир. Их утомленные тела лежали в жаркой ванне, в которую превратилась постель. Наступил момент нежности, успокоения после маленькой смерти, которой был их оргазм.

— О Питер!.. — пробормотала Криста.

— Питер?.. — прорычал голос в ее ухо.

35

— Где Криста? — вопрошала Мона.

Она, как черная депрессия, нависла над секретаршей агентства Кристы Кенвуд.

— А вы?.. — начала секретарша.

— Я Мона. Мне было сказано прийти утром и подписать с агентством контракт. Вижу, что никто меня здесь не ожидает.

Мона вздернула бровь. Она привыкла к тому, что она — самая главная, была уверена, что Криста ухватится за нее.

— А, Мона Эпплгейт. Криста оставила насчет вас записку. Думаю, она написала ее вчера поздно вечером, когда вернулась из Ки-Уэста. — Девушка порылась в бумагах, лежащих на столе, нашла то, что искала. — Здесь сказано, что в картотеке лежит подписанный ею контракт, и все, что от вас требуется, это подписать его. Таким образом сделка будет оформлена.

— О! — сказала Мона, через силу улыбаясь с похмелья. — Великолепно!

Она взяла в руки контракт. Абсолютно неважно, что там написано. Значение имеет только то, что Криста подписала его. Черт побери, эта баба все успевает! Должно быть, она заехала в офис посреди ночи, чтобы подготовить контракт. Мона уселась в кресло и сделала вид, будто читает бумагу.

— У вас есть какая-нибудь вода?

— В холодильнике есть кока-кола.

— Подойдет. И все-таки где Криста?

— Не знаю. Я ожидала ее утром. Несколько раз звонила ей домой, но подключен автоответчик. Наверное, прошлой ночью она очень поздно легла спать. В два часа у нее назначена важная встреча. Она обязательно должна приехать к этому времени. Мона издала неопределенный звук. Что касается Моны, то Криста может спать, пока ад не замерзнет. Главное было получить подпись Кристы на контракте… Теперь она ее имеет.

— У вас есть ручка?

Девушка принесла ей ручку, и Мона расписалась там, где Криста пометила крестиком.

— Вы должны проставить свои инициалы на каждой странице. Тогда я заверю вашу подпись.

— Да ради Бога! — воскликнула Мона, ставя свои инициалы.

— Приветствуем вас в нашем агентстве, — весело сказала секретарша.

— Да, — отозвалась Мона. — Вы бухгалтер?

Моделям следовало быть ласковыми с бухгалтерами.

— Нет. Она ушла на ленч.

— Послушайте, сделайте мне копию контракта, когда освободитесь, хорошо?

— Конечно, — заверила ее девушка. — А сейчас я принесу вам кока-колу.

Мона осталась одна. Несмотря на тяжелое похмелье, она была в приподнятом настроении, потому что в рекордно короткий срок добилась своего. Джонни может ею гордиться. Мона с трудом могла дождаться момента, когда расскажет ему все. Как только контракт окажется у нее в руках, она смоется отсюда и сообщит Джонни. Кафе «Ньюз» через квартал отсюда. Оттуда она сможет позвонить Джонни.

Мона оглядела офис. Агентства, занимающиеся фотомоделями, никогда не выглядели на уровне товара, которым они торгуют. Офис Кристы не был в этом отношении исключением. На стенах висели фотографии моделей, каталог с их фамилиями и графиком занятости покоился на столе среди множества телефонов; кипы журналов лежали на маленьких кофейных столиках. В комнате размещались три стола, два факса, несколько шкафов для бумаг и был уголок, где можно было посидеть на старой потертой софе и в трех креслах. Лучшее, что было в этом кабинете, — это открывающийся из него вид. Мона подошла к окну.

Над песчаным пляжем стояла дымка от жары. Две группы фотографировали на пляже со спасательной вышки. Мона презрительно улыбнулась. По всей видимости, снимки делаются для каталогов. Солнце стояло слишком высоко для приличной съемки, и вряд ли это были гении фотографирования, если они выбрали этот безжизненный участок берега. Две конкурирующие команды работали так близко друг от друга, что в конце концов могли попасть в объективы друг друга. Мона взглядом профессионала подметила детали, на которые другой бы не обратил внимания. Оба фотографа снимали тридцатимиллиметровыми камерами, пытаясь совладать с резким освещением с помощью рефлекторов, но это было бесполезно: солнце, стоящее высоко над головой, бросало темные тени на скулы моделей, и они будут выглядеть такими же нежными и привлекательными, как сестры Дракулы. Наверное, единственная причина, почему они выбрали для съемок это место, — близость к отелям на Оушен-драйв. Девушки могут быстро менять туалеты, и на каждый туалет расходуется всего один ролик пленки. Для «Вог», например, один туалет могли снимать целое утро.

— Прекрасный день, не правда ли? — сказала секретарша, вернувшаяся с ксерокопиями контракта и кока-колой.

— Никогда не знаешь, чем он закончится, — ответила Мона, отворачиваясь от окна и забирая у нее принесенное.

Выйдя из здания, она поспешила в кафе «Ньюз». Контракт, аккуратно сложенный, лежал в кармане ее синих джинсов.

Девушка и парень — фотомодели — прокатили мимо нее на роликовых коньках. Мона перешагнула через провода микрофонов, тянущихся из коммерческого магазинчика, и стала прокладывать себе путь среди переполненных столиков самого посещаемого в Саут-Бич места. Она бывала здесь регулярно. Воспользоваться телефоном — нет проблем. Мона знала, где может быть сейчас Джонни. Час дня. Он, конечно, сидит в «Бильбоке». Номер телефона Мона знала наизусть и позвонила Жаку. Хоть он и француз, но не отмахнется от звонка девушки Джонни.

Так и случилось.

— Жак, это Мона. Мона, девушка Джонни.

— Знаю, дорогая. Ты хочешь поговорить с Джонни?

— А он там?

— Да, здесь. Сейчас позову.

Мона стала ждать, ощущая себя наверху блаженства.

— Да, Мона. Что у тебя?

— Дело сделано, Джонни, — взволнованно сообщила она. — Я нанялась в агентство Кристы.

— Да ну? И уже подписала контракт?

— Он у меня здесь, с собой, малыш. Неплохо я сработала? Сделала все, что ты говорил?

Он испустил вздох удовлетворения, более красноречивый, чем любые слова.

— Ты моя девушка, крошка. Радость моя, ты настоящая звезда.

— Что мне дальше делать? Я сделаю все, что ты скажешь.

— Послушай, Мона, я тебе очень обязан, но я хочу, чтобы ты побыла там день или два, пока я развяжусь с кое-какими делами. Ты меня поняла? Ничего не предпринимай. Веди себя, как положено новой девушке в агентстве. Ты ею и являешься. Берись за работу, которую тебе предложат. Потряси задом. Заработай деньги. Делай все, что тебе скажут, ладно? Я свяжусь с тобой. Через день или два, о'кей? И послушай меня, Мона. Ты — единственная. Мне тебя очень не хватает. Когда ты вернешься, мы устроим вечеринку, и ты получишь контракты, которые будут настоящими рождественскими подарками. Уж это точно, поверь слову Джонни. Радость моя, ты будешь подтираться деньгами!

Мона поежилась от удовольствия.

— Я люблю тебя, — прошептала она.

— Я тебя тоже люблю, крошка, — сказал Джонни, не уверенный, убедительно ли произнес эти слова. — Ладно, крошка, сейчас мне нужно возвращаться за столик. У меня здесь клиент, которого надо угостить. Так что жди пока там. Привет!

Джонни повесил трубку. А Мона была на седьмом небе. Если ты угождаешь Джонни, считай, что ты — серебряный доллар. А если встанешь у него на пути, ты просто грязная мелочь.

Мона тоже повесила трубку. Сжала правый кулак и выбросила руку вверх.

— Есть, — прошипела она.

36

Джонни нервничал. Да, эти парни заставляли его нервничать. Конечно, это их работа. Если они не способны заставить людей нервничать, значит — они никто. Он сидел за собственным большим столом, но не он руководил этой встречей. Говорил он, но не он был здесь главным, а те, которые его слушали.

— Я знаю, что у нас честная сделка. Самая честная. У нас с вами соглашение, и я вас ни о чем не спрашиваю, и вы ни о чем не спрашиваете. Мы всегда на равных. Правильно? Волноваться нужно, когда таксист благодарит за чаевые. Ха-ха!

Джонни помолчал, проверяя, как будет встречена его попытка пошутить. На нее никак не отреагировали.

Мужчин было трое — бесстрастные, непроницаемые. Один изучал свои отполированные ногти. Второй поправил складку на своих полосатых брюках. Третий смотрел не на Росетти, а сквозь него.

Джонни прочистил горло. Итак, юмор здесь не проходит, да? Ладно. Он, запинаясь, продолжал:

— Но у меня есть проблема. У меня большие проблемы. Я, конечно, понимаю, что вам, ребята, ни к чему волноваться из-за моих проблем. Может, у вас собственные проблемы… Дело в том, что я сильно пострадал. Моя главная девушка, Криста Кенвуд, ушла от меня. Но она не просто ушла. Эта шлюха уехала в Майами и открыла там конкурирующее агентство. А теперь еще и увела от меня модель номер два, Лайзу Родригес. Вы знаете обеих этих девушек. Они самые лучшие. Они — это мой хлеб. И мой престиж. Это они сделали «Элли» первоклассным агентством. Теперь в моих делах огромная дыра, и в эту дыру утекает много гребаных долларов. Вот в чем моя проблема.

Джонни, пока говорил, весь покрылся потом. Но он был зол и напуган. Что-то надо было делать. Какие бы долговые расписки ему ни пришлось подписать или использовать ради этого, но отомстить было для него — как глотнуть свежего воздуха.

— И это влияет на нашу сделку… Каким образом? — спросил тот, который любовался своими ногтями.

Джонни проглотил слюну. Его слова не должны прозвучать как угроза. К этим ребятам нужно подступаться с морковкой, а не с палкой.

— У нас с вами большое дело… Для обеих сторон…

— Ты уже говорил это.

— Я знаю. Извините. Я расстроен. Я попросту измочален! Я ужасно измучен!

Он с трудом снова проглотил слюну. Держись, Джонни! Найди нужные слова. Ты это умеешь.

— Я хочу сказать, что за многие годы мы совместно отмывали массу денег. Все шло как по маслу. Вы вкладывали их с одного конца, и они выходили с другого, пахнущие розами. Мой бизнес интернациональный. Деньги крутятся и возвращаются к вам чистенькими, за исключением моего процента. У нас никогда не было недоразумений. Мне хочется думать, что я помогал вам, и вы мне за это хорошо платили. Но сейчас весь мой бизнес под угрозой. Без Кристы Кенвуд и Лайзы Родригес я теряю не меньше семидесяти процентов заработка. Это зажжет мои бухгалтерские книги, как рождественскую елку. Когда они работали на меня, деньги так и сыпались на мое агентство. Деньги могли поступать, пропадать, и никому до этого не было дела, и никто ничего не знал о моих финансовых делах. А сейчас все как во время отлива на пляже: крабы разбегаются по песку, и всем все видно. Когда это дойдет до банков, они захотят провести проверку. Вы знаете, как это начинается. Когда ты широко живешь, все тебя любят. Но когда начинаешь тонуть, все выстраиваются в очередь, чтобы угробить тебя. В любую минуту меня могут начать проверять, не говоря уже о финансовой инспекции. Видит Бог, это не принесет добра ни вам, ни мне!

Молчание.

— Значит, ты утверждаешь, что твоя проблема вроде как… и наша проблема, — сказали полосатые брюки.

— Я так полагаю. Мы, конечно, можем остановить оборот денег. Но меня беспокоит, что могут обнаружить следователи за прошлый год, за позапрошлый, если моими делами начнут интересоваться не те люди. Я обратился к вам, ребята, в надежде, что вы поможете мне разобраться с этим.

— Вернуть двух твоих девушек обратно?

Джонни задержал дыхание. Это уже близко.

— Главной проблемой является Кенвуд. Она уже увела Родригес и заключила многомиллионную сделку на рекламирование парфюмерии «Уитни энтерпрайзис». Если она уведет от меня еще кого-то — а она это может, — я человек конченый. Мне нужно, чтобы она убралась из нашего бизнеса, обанкротившаяся, затраханная, поверженная на спину. И это не только потому, что у меня на нее зуб. Если Криста Кенвуд канет в прошлое, я знаю, что смогу вернуть Лайзу Родригес. Я создал эту девушку. У нас с ней свои отношения. В тот день, когда она перешагнет порог моего офиса, все мои неприятности кончатся. Так обстоят дела!

— И что ты планируешь сделать с Кристой Кенвуд? У этой девушки очень крепкая репутация, Джонни, а мы должны защищать репутацию нашего класса.

Это в первый раз заговорил главный мужик.

— Знаю. Уж если я не знаю, то не знает никто. Сотрудничать с вами всегда было для меня удовольствием, честью. Я доверяю вам, как доверял бы родной матери. Я просто хотел, чтобы вы сами предложили что-нибудь, потому что, похоже, я теряю все. А когда я в проигрыше, вы тоже в проигрыше, и это огорчает меня больше всего, поверьте мне.

— Я верю тебе, Джонни, — сказал тот, у которого глаза были как рентгеновские лучи. Ничего более устрашающего Джонни не слышал, так как слова эти сопровождались зловещей улыбкой.

— Я проделал одну штуку, которая может сработать. У меня есть девушка… Она по мне с ума сходит и сделает для меня все… Я послал ее, чтобы она устроилась в агентство Кенвуд, так что у меня теперь есть там свой человек. Думаю, что это может помочь.

— Что, если мы состряпаем этой птичке Кенвуд дело с наркотиками? — предложили великолепные ногти.

— Ага, — выговорил Джонни.

— Твоя девушка привезет наркотики, большую партию, ее арестуют, она укажет на Кенвуд, а дальше дело за полицией. Насколько она предана тебе, Джонни? Хватит ее преданности на это? — спросили отутюженные брюки.

Джонни лихорадочно соображал. Насколько предана ему Мона? Не слишком. Но Мону можно купить. Это будет стоить ему денег, но стоящие дела всегда обходятся дорого. Только благодаря этому и узнаешь, что они стоящие.

— Думаю, она пойдет на это. — Джонни сидел на краешке стула. Горячий пот у него под рубашкой начал остывать. — Я могу организовать, чтобы ее пригласили сниматься где-нибудь… Может быть, где-то, где наркотики не так уж распространены. Чтобы она привезла оттуда пакет для Кристы. Привезла этот пакет в аэропорт Майами. Может, нам даже удастся устроить так, чтобы Криста встретила ее. Чтобы Криста сама взяла этот пакет, когда за ней будут наблюдать люди из Отдела по борьбе с наркотиками. Нам понадобится героин, килограмм, может, больше. Только этот героин нам, конечно, обратно уже не вернут.

Джонни неуверенно оглядел помещение. Он говорил о серьезных деньгах. Если они это для него сделают, он окажется у них в долгу до конца своих дней. Он никогда уже больше не будет принадлежать самому себе. Его душа будет заперта в чьем-то сейфе. Однако если смотреть шире, это великолепный план. Удар будет сокрушительным. Агентство Кристы Кенвуд исчезнет с лица земли. Кристу упрячут в тюрьму. Причем очень надолго. А мускулистые лесбиянки будут выстраиваться в очередь, чтобы трахнуть ее. Джонни улыбнулся. Криста никогда не играла в его игры. Но если все получится, может оказаться так, что она против своей воли будет играть в них значительную часть предстоящих десяти лет. Да, это лучше, чем быстрая смерть или испорченное лицо, которое высокооплачиваемые мастера пластической хирургии легко исправят. Приговор за торговлю наркотиками развеет в прах ее гордость. Это будет удар в то место, которого никому еще не удавалось коснуться. Этот удар сокрушит ее душу.

— Вероятно, мы сумеем найти кое-какие наркотики, — сказал с коротким смешком главный мужик. — Тебе, Джонни, конечно, придется заплатить за них. Тебе придется выложить больше миллиона, чтобы получить достаточное количество наркотиков. И если мы поспособствуем тебе в этом, то не в рамках наших с тобой прежних дел. Денежных вопросов касаться не станем. Ты просто будешь обязан нам, вот и все. Джонни глубоко вздохнул. Такие вещи не принято говорить, а сейчас слова были произнесены, да еще при свидетелях. Настанет день, когда от него потребуют услуги крестному отцу. Как в кинофильмах. А может быть, они и копируют эти кинофильмы.

— Я знаю. Моя благодарность будет вечной. Вы спасете мой бизнес. Я знаю, как это делается.

Если бы он даже расписался кровью на пергаменте, выделанном из его же собственной кожи, Джонни и тогда не заключил бы более кабального контракта.

Все встали. Никто не собирался тратить время на разговоры о погоде.

— Я должен еще немного поразмыслить об этом, Джонни. Прокрутить в уме. Потом я свяжусь с тобой. Завтра. Организуй своей девушке поездку в Мексику. Да, займись этим немедленно. Детали мы уточним позже.

Босс перегнулся через письменный стол и протянул Джонни руку. Его рукопожатие было крепким, слишком крепким. Это рукопожатие означало нечто окончательное. Стискивая руку, он одновременно впился в Джонни глазами. У Джонни по телу забегали мурашки.

— Мы будем поддерживать связь.

Остальные кивнули в знак согласия. Никогда еще слово «связь» не таило в себе столь глубокого смысла.

Когда дверь его офиса закрылась за ними, Розетти весь дрожал. Но не только от страха. Частично это была также дрожь возбуждения. Хотя он только что заключил сделку с дьяволом, это обещало впереди и много приятного. Джонни схватил телефонную трубку и набрал номер в Мехико.

— Агентство «Буэна Виста», — раздался голос секретарши.

— Джон Росетти вызывает Хорхе Хименеса.

Не прошло и нескольких секунд, как их соединили.

— Хорхе, как ты? Это Джонни. Да… Хорошо… Прекрасно… Послушай, Хорхе, я хочу, чтобы ты кое-что для меня сделал. Не могу по телефону вдаваться в подробности… Да, все правильно. Ха-ха-ха! Я хочу, чтобы ты вызвал в Мехико на недельку девушку по имени Мона. Подготовь для нее какие-нибудь осмотры достопримечательностей. Мне не важно, получит она там работу или нет. Я просто хочу, чтобы ты нанял ее на пару недель, начиная с шестнадцатого. Устрой ее, будь с ней поласковее, пусть она будет довольна и не задает никаких вопросов. Ты меня понял? Она работает в агентстве Кристы Кенвуд в Саут-Бич, Майами. Найдешь номер в справочнике. Скажи им, что у тебя есть заказ от журнала мод. Наплети все, что угодно, но устрой так, чтобы нанять ее, заплати столько, сколько они скажут. Все счета направляй мне, ладно? Я все оплачу. И послушай, Хорхе, сделай это для меня, и я пришлю тебе следующую модель из агентства «Элли» в качестве личного подарка. Понял? За просто так получишь товар высшего класса. Да. Будешь доволен. Позвони мне, когда дело будет сделано, ладно? Ты хороший парень, Хорхе. Ты у меня парень что надо. В следующий раз, когда ты приедешь сюда, я затрахаю тебя, можешь мне поверить. Ты никогда больше не захочешь трахаться. Ха-ха! Сукин ты сын!

Джонни задумчиво положил трубку на рычаг. Теперь на очереди Мона. Он набрал номер в «Парк-Сентрал». В комнате Моны никто не отвечал. Он оставил ей послание:

— «Передайте ей, что ее нанимает агентство «Буэна Виста» в Мехико с шестнадцатого на две недели. Джонни передает, чтобы она приняла это предложение. Он свяжется с ней».

Девушка прочитала ему записку. Все было в порядке.

Джонни откинулся на спинку кресла.

Криста Кенвуд совершила ошибку, когда перебежала дорогу Джонни Росетти. Теперь она будет расплачиваться за это всю оставшуюся жизнь.

37

Криста открыла глаза. В комнате была тьма кромешная, но она знала, что сейчас уже утро, может, даже день. Секунду или две она лежала не двигаясь, мысленно перебирая события прошедшей ночи. Потом потянулась и облизала все еще соленые губы. Она протянула руку, проверяя, здесь ли он, зная, что он должен быть рядом. Она улыбнулась в темноте. Видит Бог, это было замечательно! Она потеряла счет тому, сколько раз за ночь они занимались любовью. После первого дикого, фантастического соития, когда он довел ее до пика вожделения тем, что изображал из себя незнакомца, все переменилось. Невозможно поверить, насколько это было прекрасно! Позднее, уже насытившись страстью, они любили друг друга со знанием дела, нежно, неторопливо, каждый поцелуй — целая вечность, каждое прикосновение — осторожное, неспешное открытие. Потом, когда уже настало, надо полагать, раннее утро, освеженные сном, они предавались любви, как мудрые знатоки путей достижения экстаза.

Она дотронулась до его плеча. Он пошевелился.

— Питер! Ты проснулся?

Ответом ей было его ворчание. Ленивая рука протянулась, чтобы найти ее.

— Я, должно быть, умер и попал на небо, — сказал Питер и прижал к себе ее руку. Другой рукой он дотронулся до ее живота, заставив всю ее затрепетать.

— М-м-м… — промурлыкала она. Его рука продвигалась все ниже, пока не легла на ее самое сокровенное место. Криста застонала. В ней снова поднималось вожделение, и она незаметно задвигалась под его рукой.

— Питер! Питер! Не надо! — бессильно бормотала она сквозь пелену страсти.

Он замер. Ее тело волновалось, как бурная река. Ее разрывали противоречивые чувства. Разум кричал: «Остановись!», а душа требовала: «Вперед!» Разум взывал к ней. Который сейчас час? Черт побери, она совсем забыла о назначенной на два часа встрече. Но, видит Бог, она так хотела его! Ей необходимо было еще полчасика рая. Она выгнулась под его неподвижной рукой, желая, чтобы эта рука продолжала играть с ней. В то же время она сжала ноги вокруг его руки, не давая ей возбуждать ее еще больше.

— В чем дело? — прошептал он хриплым от желания голосом.

— Я должна встать. Я должна выбраться из этой постели, — отозвалась она и коротко засмеялась, чувствуя свою беспомощность.

Криста жила, руководствуясь своей волей. Ее жизнь всегда подчинялась строгому контролю. Она управляла собой и другими. Но сейчас она лежала на измятых простынях, не в силах преодолеть извечного зова страсти. И какая-то часть ее сознания верила, что она будет лежать так вечно.

— У меня назначена деловая встреча, — сказала она. — А я понятия не имею, сколько сейчас времени. Надеюсь, я еще не опоздала.

— Час дня, — ответил Питер.

— Ты видишь в темноте? О Боже, что еще ты умеешь?

— Я ем много моркови.

— Ты съел много меня.

Криста перевернулась и оказалась на нем, прижалась к его телу своим. Нашла его лицо и стала целовать его с отчаянием жрицы любви. В будущем ей придется обходиться без него часами, утром, днем, целыми днями…

Он лежал под ней неподвижно, не считая одной части его тела. Эта часть его упиралась в ее влажную, воспламененную кожу. Час дня. Ей нужно принять ванну, одеться, сделать макияж. Надо еще поесть. Она должна приехать в офис до двух, чтобы проверить, все ли в порядке. Есть ли у нее еще время?

Его язык проскользнул в ее рот. Его возбужденная плоть бесстыдно тыкалась в нее, в ее скользкий живот. Откуда он берет столько сил? А она? Откуда все это берется — вожделение и страсть? Почему Господь Бог придумал это — жестокое торжество вожделения над слабой плотью? Это какой-то нескончаемый поток желания. Едва только страсть утолена, она возрождается вновь.

— Питер, нет времени!

— Да, — согласился он, — времени нет.

Он приподнялся, лежа под ней. И вдруг рванулся вперед. Он овладел ею неожиданно. Еще минуту назад он терся о ее живот, о ее бедра, о влажный треугольничек ее волос… а в следующую минуту оказался глубоко в ее лоне.

Криста даже приподнялась от силы его вторжения, но губы ее уже впились в его рот.

Нет времени. Эти слова эхом звучали в ее сознании, лишенные всякого смысла. Два слова, просто два глупых сочетания звуков, не услышанные и никому не интересные в пустынном лесу. Что значит деловая встреча рядом с этим? Вот она, главная встреча! Единение душ, единственный настоящий контакт между людьми, обреченными вечно быть островами в жестоком потоке жизни. Ради таких моментов можно забыть и простить боль существования и одиночества. Это было единение с мирозданием, единственность, которую люди обретают только в чреве матери и в могиле. Эти моменты нельзя променять ни на что другое. И тут Криста поняла еще кое-что. Она поняла с прозорливостью пророчицы, что сейчас произойдет. Сейчас в нее изольется его семя. И оно оплодотворит ее. Всю ночь они занимались любовью. И вот теперь, в середине дня, произойдет зачатие ребенка.

Это знание распахнуло ее сердце. Если раньше у нее были какие-то сомнения, то теперь их не стало. Это не эгоистичная любовь, унизительный поиск наслаждения, партнерства, поиск в другом тех качеств, которых не хватает в тебе. Здесь же была отдача. Ее любовь изливалась на этого мужчину, лежащего под ней. Она ничего не просила взамен, но была готова принять главный подарок жизни.

Похоже, что он тоже знал. Их союз перешагнул грань простого наслаждения. Это уже не было только радостью. Он двигался в ней с благоговением верующего. Она осторожно держала его в своем теле. Совершалось нечто священное. Они шли к этому вместе, и результатом будет их будущее. Криста с нежностью посмотрела на него, ничего не видя и сама невидимая в темноте, но зная его, как не знала никого в своей жизни. Питер смотрел на нее, и в глазах у него стояли слезы любви, когда она нежно двигалась над ним. Он лежал между ее ног, оставаясь в ее теле, но на более глубинном уровне он касался той сокровенной ее части, которая никогда не умрет, касался той частью себя, которая будет жить вечно.

Криста на мгновение замерла. Ее проходы были открыты для него, два канала, ведущие к алтарю ее сердца. На этой грани зарождения жизни не было сопротивления. Да, она ощутит завершающую судорогу одновременно с ним, но ее оргазм, как и его, не имел особого значения. Она ощущала, как он напрягся в самом центре ее существа. Никогда еще не испытывала она подобной нежности. Ее мягкий рот прижимался к его рту, но она отодвинулась, ибо хотела сказать ему о том, что происходит, в тот момент, когда это случится.

Он почти не двигался в миг завершения, только содрогнулся, лежа под ней. Она почувствовала, как он увеличился, сжался и снова увеличился. И тут его встретил ее оргазм, и драгоценный дар жизни устремился в нее, теплый и удивительный, как и ее прилив, выплеснувшийся ему навстречу. Он плыл в нее. Она изливалась ему навстречу. Вот сейчас, именно сейчас, их ребенок возникнет из небытия. Их сердца замерли, благоговея перед этим моментом.

— Ты сделал меня беременной, — прошептала изумленно она.

— Я знаю, — пробормотал он в ответ.

38

Они были в сборе. Все без исключения. Криста вошла, нет, впорхнула в помещение. И присутствующие сразу же поняли, что с ней случилось нечто необыкновенное.

У Мэри Уитни было заготовлено кислое замечание насчет пунктуальности как основной человеческой добродетели. Однако она предпочла не нажимать на курок. Настроение Кристы, приподнятое, как на Рождество, помешало ей.

— Привет, дорогая, — сказал Стив. — По какой-то причине ты выглядишь еще более прекрасной, чем обычно.

Криста улыбнулась ему. Неужели это так бросается в глаза? Она обрадовалась: так и должно быть. Она заново родилась. Она была как потерпевшая кораблекрушение, но мужчина, которого она любит, за ночь и половину дня возродил ее. Криста торопливо прошла к своему письменному столу и села.

— Привет всем. Извините за опоздание.

— Пусть тебя это не беспокоит, — сказала Мэри Уитни. — Нам всем все равно нечего делать, а ты, дорогая, по всей видимости, так занята.

— Да, ночь у тебя несколько затянулась, — заметила Лайза.

Она расположилась на диванчике, целиком заняв его, и выглядела как котенок в дурном настроении — если такое вообще бывает.

Говоря эти слова, Лайза смотрела на Роба. Он внимательно изучал ковер. Мэри Уитни взглянула на него, потом на Кристу, затем на Лайзу. Совершенно очевидно, что прошлая ночь была хороша для одних и не удалась для других. Мэри Уитни полагала, что она одна из выигравших.

— Ты рано покинула нас, Криста, — сказал Стив. — Мудрые девственницы предпочитают рано ложиться спать.

— По крайней мере в теории, — со смехом отозвалась Криста и закинула ногу на ногу. Чувствовала она себя божественно. Ничто не могло задеть ее. Она чувствовала себя женой и матерью, и еще самой красивой, сексуальной и блистательной девушкой на всем белом свете.

— Роб не относится к числу «умных девственников», — сказала Лайза. — Он вернулся только после восьми часов.

— Это моя вина, — сказала Мэри Уитни. — Мы увлеклись дискуссией о голодающих детях и о том, как помочь им выжить, и эта дискуссия продолжалась и продолжалась…

Лицо Роба вспыхнуло. Несмотря на свое радостное настроение, Криста заметила это. В чем дело?

— Почему ты покраснел, Роб? — спросила Лайза.

— Я не покраснел, — сказал Роб.

— Здесь жарко, — вступилась за него Мэри Уитни. — И ночь была жаркая. Дьявол ее побери, но это Флорида! Здесь и должно быть жарко.

— Не можешь ли ты включить кондиционер? — обратилась Криста к секретарше. — Кстати, Мона появлялась, чтобы подписать контракт?

— Да. А полчаса назад был звонок из Мехико от «Буэна Виста». Они хотят нанять ее на две недели. Быстро сработано, правда?

— Прекрасно! Замечательно! — Криста захлопала в ладоши. Может ли день начаться лучше?

— С какой это стати кто-то так рвется заплатить большие деньги за Мону? — выразила удивление Мэри.

— У некоторых людей больше денег, чем здравого смысла, — заметила Лайза, намереваясь оскорбить одним махом как можно большее число присутствующих.

— Если имеешь деньги, здравый смысл ни к чему, — объявила Мэри Уитни.

— Откуда мексиканцы узнали, что Мона работает на твое агентство, если она только утром подписала контракт? — спросила Лайза.

— Наверное, Мона сообщила им, — ответила Криста. — Ты ведь знаешь, как это бывает. Часто модели более тесно связаны с клиентами, чем их агентство. Может быть, она придерживала эту сделку, чтобы произвести на нас впечатление. Надо сказать, что это сработало. На меня это действительно произвело впечатление.

— Да, и я готова держать пари, что на Джонни это тоже произведет впечатление, — вставила Лайза.

— Джонни ничего не будет знать, пока кто-нибудь не скажет ему, — резко сказала Криста. — Вряд ли Мона сама станет делиться с ним своими секретами.

Она многозначительно взглянула на Лайзу. Никому не удастся испортить ей настроение!

— Итак, что все думают о ночах в Майами? — спросила Криста.

Вечер вчера был сумасшедший. Она посмотрела на Мэри Уитни. Когда будет подходящий момент выложить ей свою идею о духах «Майами»? Наверное, лучше сделать это с глазу на глаз.

— Ночь была превосходная, — сказала Мэри Уитни. — Сплошной отпад, как говорят молодые. Или скорее те, кто «чуть моложе». Кстати… — Мэри выпрямилась на стуле так, что все поняли: она собирается выложить кое-что важное. — Кстати, в оставшуюся от моих долгих бесед с Робом часть ночи мне пришла в голову одна из моих «идей».

Все внимательно слушали, Мэри Уитни умела заставлять людей почувствовать, когда она — что с ней бывала весьма редко — говорит серьезно.

— На меня Майами произвел сильное впечатление. Это город, до краев наполненный событиями. Остальная Америка еще не осознала это. Люди все еще представляют себе, будто Майами — это сплошные туристы, кримпленовые костюмы и убогий уровень жизни. Но так было в прошлом. В будущем все будет иначе, я это чувствую. А лучшее, что во мне есть, — это интуиция.

Криста улыбалась. Не может быть. Неужели Мэри собирается сама выполнить работу за Кристу? Благодарение Богу за такое совпадение. Нет, «совпадение» здесь неправильное слово. Это везение. То, что происходит здесь, — это древний феномен, когда умные люди думают одинаково. Мысли Мэри Уитни и Кристы Кенвуд совпадали, и вовсе не случайно, а под влиянием Майами и всего, что здесь происходит.

Глаза Мэри зажглись странным огнем, и она продолжила:

— Мы видим, что здесь происходит. Европейцы, похоже, знают об этом. А американцы, как всегда, последними понимают, в чем их выгода. Их надо учить, чтобы они поняли. И мы сможем научить их. Мы можем назвать этот аромат «Майами Мэри Уитни» и снять всю рекламу здесь, на берегу, под этими окнами, в этих удивительных, сумасшедших клубах, из которых нас вышибали прошлой ночью. Мы можем присоединиться к этой всеобщей вечеринке в Майами. Мы можем стать этой вечеринкой. Более того, мы можем упаковать во флакончик всю суть этой вечеринки и все те дикие, волнующие вещи, которые она может представить. Аромат вберет в себя запах этого места, распускающегося по ночам жасмина, гардений… сексуальный, экзотичный и к концу дня превращающийся в американский. Вы можете приехать сюда. Вам не надо лететь самолетом. Вы в Испании, но одновременно у себя дома. Вы первопроходец, но вам не нужен заграничный паспорт. Вы можете выйти на пляж с обнаженной грудью, вы можете кататься на роликах по улицам, вы можете загореть до цвета черной икры, вы можете утонуть в моем аромате, и каждый мужчина в Америке захочет любить вас.

Мэри сидела на самом краешке кресла, и слова вылетали из ее рта, как проповедь с губ вошедшего в раж священника. Воодушевление ее переливалось через край. Оно распространялось вокруг, как зараза. У Кристы в крови взыграл адреналин. Лайза улыбнулась. Стив разинул рот. Роб сидел — весь внимание. Конечно, то, что говорила Мэри, было верно. Но почему это не пришло в голову никому другому?

Ответил на этот невысказанный вопрос Стив.

— Разные люди, — проговорил он, — видят Майами по-разному. На Севере многие считают это местом, куда уезжают умирать.

— Вы можете умереть здесь. Ничто вам не помешает. Вы можете умереть от рома, от солнца, от слишком долгого катания на моторках. Вы можете умереть от невероятной кубинской пищи, от того, что слишком долго засиживаетесь в клубах, где музыка настолько хороша, что становится опасной. Вы можете утонуть, занимаясь серфингом, или разбиться на своем «Харлее», а если будете употреблять мои духи, вы можете умереть от неумеренных занятий любовью. Послушайте, Стив, я говорю не о вчерашнем дне. Я говорю о завтрашнем. Деньги — там. Люди скоро увидят Майами другим. Иначе и быть не может. Выгляните в окно. Зайдите в бар. Проведите утро в кафе «Ньюз». Поверьте собственным глазам. Это то, что сделала я. Все начинается, но еще не началось. Через пять лет это место будет определять лицо Америки. Через несколько лет утонченные люди и их жены захотят жить и умереть в Майами. А я, черт побери, хочу этого сейчас. Я намерена сегодня же купить один из здешних отелей. Может быть, этот. Сколько они хотят за него? Четыре миллиона? Больше? Ерунда!

— Она права, — сказала Криста.

— Я знаю, — отозвался Стив, — я выступал адвокатом дьявола.

— Ах, — вздохнула Мэри Уитни.

— Потрясающе! — сказала Лайза.

— Да, звучит великолепно, — согласился Роб.

— Итак, молодежь на нашей стороне, — заявила Мэри.

— Но духи должны быть изготовлены немедленно. Разве Индия пахнет так же, как Майами? Наверное, нет. Достаточно ли просто изменить название? — В голосе Стива звучало сомнение.

— Запах может быть изменен за один длинный уик-энд. Это будет стоить денег и времени, но все это не имеет значения. Важна концепция, мечта. Если она выбрана правильно, все остальное становится на свои места. Боже, как я возбуждена! Пожалуй, не меньше, чем когда… — Мэри замолчала и взглянула на Роба. — Ладно, не важно… В общем, я хочу сказать, что колдовство рождается из возбуждения. Это и есть творчество. Вы желаете верить, и ваши соки изливаются, и… — она щелкнула пальцами в воздухе, — …вы побеждаете. Все очень просто.

На лице Мэри возникло выражение отрешенности.

— Майами богат ароматами цветов. От них кружится голова, и мысли у вас становятся сладострастными, жаркими. Вы окутаны жарой и горячим ветром, а луна рисует серебряные нити на воде и разбрасывает тени на пляже, где вас ожидает ваш любовник. А за спиной у вас веселье и огни пестрящих яркими красками зданий «Арт-деко». А перед вами океан. Над вами звезды. Вы подымаете руки к флакончику, висящему у вас на шее на розовом шнурке. Открываете пробку бутылочки, имеющей форму раковины, такой же, какие лежат у вас под ногами. Аромат проникает в ваше сознание. Вы увлажняете вашу кожу, коричневую от загара, и ваш мужчина придвигается к вам, привлеченный этим ароматом и этим мгновением. Он тоже вдыхает ваш запах, запах Майами, и занимается с вами любовью, и все счастье на земле ваше…

— Неужели это ты, Мэри? — спросила Криста.

— Бог мой, я сама не знаю. Я ли это? О небо, я не чувствовала себя так со времени той моей летней коллекции, которая в конце семидесятых покорила Париж. Некоторые считают, что именно на этой основе я заработала свой миллиард.

— Значит, мы снимаем здесь, в Майами, а главной темой является любовь, — сказал Стив, подытоживая существо дела.

— Да, именно так, — сказала Мэри. — Да, так и будет.

При этом все посмотрели на Роба и Лайзу. Теперь многое зависело от них.

39

— Дела становятся все более волнующими, — сказал Стив.

Все разъехались, Стив и Криста остались вдвоем.

— Для некоторых больше, чем для других.

— Что ты имеешь в виду?

— Я пропала, Стив. Я не просто влюблена, я вся в любви, она надо мной, подо мной — словом, повсюду.

— Отсутствие возлюбленного заставляет сердце биться сильнее?

— Не верь этой чепухе. Этой ночью Питер приехал ко мне из Ки-Уэста. И это он приготовил мне еду, перед тем как я отправилась сюда.

— Должно быть, он превосходный повар.

Криста засмеялась.

— Это правда. Он умеет все на свете.

— Я ревную. Как долго он здесь пробудет?

— Вечно, если это будет зависеть от меня.

— Настолько плохо обстоят дела?

— Еще хуже!

— А что он думает обо всем этом? Полагаю, он большой мыслитель. Писатели обычно все такие.

— Как можно знать, о чем думают другие люди?

— Надо смотреть, что они делают, и никогда не слушать, что они говорят.

— Если учитывать дела, то пока он остается у меня.

— Звучит так, словно ты настроилась на долговременный роман.

— До конца моей жизни.

— Даже так? Но вряд ли это уже обсуждалось.

— Но зато чувствовалось.

— Ладно, думаю, шафера он сам подыщет, но мне всегда хотелось выступить в роли подружки невесты.

— Более почтенную старую подружку трудно себе представить.

— Спасибо, дорогая. Надеюсь, он храпит.

— Он спит, как дитя.

— По-моему, о детях думать еще рановато, — сказал Стив, сморщив нос от отвращения.

— Тем не менее можешь начать привыкать к этой мысли, — широко улыбаясь, ответила Криста.

Стив в шутливом ужасе воздел руки.

— Для меня все происходит слишком поспешно. Дай мне передохнуть. Не можем ли мы сменить тему и поговорить о чем-нибудь менее угрожающем… вроде термоядерной зимы?

— Мы можем поговорить о фотосъемках.

— Ты хочешь сказать, об интермедии к твоим любовным делам с мистером Книжником? — рассмеялся Стив.

— Очень важно определить, что важнее.

— Ладно, поговорить о фотосъемках нетрудно. Мы позвоним Кэрри Саймон, и она организует разрешение, место и все остальное. Сможем начать хоть завтра, потому что вся аппаратура вместе с моими ассистентами прибывают сегодня днем. У Мэри наверняка найдется пара комнат, набитых купальниками, и парочка модельеров, чтобы управиться с ними. Единственное, о чем остается беспокоиться, так это о нашей главной суперзвезде, нашем малоизвестном главном мальчике и об отношениях между ними.

— Хотелось бы сказать, что там нет проблем, — вздохнула Криста. — Что он делал с Мэри до восьми утра?

— Беседовал о голодающих детях? — предположил Стив.

— Как бы не так! — Криста не согласилась с его предположением.

— Не похоже на Лайзу, что она оставила его без своего присмотра.

— Судя по ее репликам во время совещания, она сожалеет об этом, — заметила Криста.

— Мэри такая шлюха! — рассмеялся Стив: он всегда испытывал слабость к подобным женщинам. — Но не станет же Роб плясать под ее дудку, имея при себе Лайзу Родригес.

— Не могу поверить в это, — согласилась Криста.

— В твоем голосе нет полной убежденности.

— Да, знаю. Мэри всегда находит свой собственный, оригинальный подход, и вообще она отнюдь не дура. Она способна быть безжалостной, когда хочет чего-то.

— Или кого-то.

— Совершенно верно.

— Не хотел бы я разнимать Мэри и Лайзу, если между ними начнется кошачья свара, — сказал Стив.

— Этого не должно случиться, — ответила Криста, глядя в окно и удивляясь, почему именно в этот момент пушистое облако закрыло солнце.

40

Роб Сэнд подставил лицо солнечным лучам. Он вдыхал запахи кофе, свежевыпеченного хлеба и озон раннего утра на Оушен-драйв. Вокруг него шумел Саут-Бич. Роб сидел во французском зале кафе «Ньюз», окруженный запахом сигарет «Галуаз» и угрюмыми французами, которые с раздражением просматривали «Геральд трибюн». Роб намазал соленое масло на ломтик французского хлеба и сделал большой глоток крепкого черного кофе. М-м-м!.. Он чувствовал себя почти хорошо. Его жизнь летела с удвоенной скоростью, а потому ему было трудно сосредоточиться на затуманенных образах и понять их смысл. Одна сцена с неумолимой настойчивостью рисовалась в его мозгу: он и Мэри Уитни реализуют свою странную, эксцентричную сделку. Теперь Роб размышлял над тем, сумеет ли когда-нибудь вытравить это из своей памяти. Они вместе объехали весь Южный берег. Каждое кафе, каждый клуб, каждую дыру они посетили и умаялись до смерти к тому времени, когда солнце взошло над горизонтом. Тогда Мэри Уитни прошествовала с ним к своему лимузину, велела шоферу, чтобы он убирался, и припарковала машину в каком-то закоулке среди кошек и мусора. Не было ничего торжественного в том, что последовало. Она сорвала с него одежду, как кожуру с банана, и жадно сожрала его, словно банан. Никогда раньше в своей размеренной жизни Роб не сталкивался с таким бесстыдным, ненасытным аппетитом к занятию сексом. Он выдержал это и, хуже того, примерно через час уже был близок к тому, чтобы получать от него удовольствие, но все это время он держал в уме свою конечную цель — колоссальные деньги для детей, ради которых он продавал свое тело.

Конечно, это была проституция, другого названия не подберешь. Но цена делала его поступок почти правильным. Действительно ли цель оправдывает средства к ее достижению? Во всех своих борениях с религией Роб никогда не сталкивался с такой жгучей моральной проблемой. Сейчас он вздыхал, сидя под солнышком, и жевал кусочек вкусного хрустящего хлеба, густо намазанного джемом. Прошлая ночь стала уже историей, но история обладает способностью влиять на будущее. Участники драмы еще не разошлись. Как будет дальше вести себя Мэри? Выпустит ли она кота из мешка? И какой эффект это произведет на Лайзу Родригес, чья необыкновенная красота может сравниться только с ее жутким характером? Кроме того, есть еще Криста, которую Роб поставил в такое неловкое положение и которую бесконечно уважал. Узнает ли она всю историю — или только ее отвратительную сторону? Придется ли ему прочесть упрек в ее глазах и увидеть скривившиеся в удовлетворенной усмешке губы Стива Питтса? Черт бы все побрал! Роб попытался не думать обо всем этом. Ему помогла девушка, сидевшая за соседним столиком. Смуглая фотомодель явно обратила на Роба внимание. Она улыбнулась ему и склонилась над журналом, позволив своей блузке приоткрыть совершенной формы груди. Роб улыбнулся ей в ответ.

— Прекрасный день, — сказала она, обрадованная его откликом. Голос у нее был грубоватый и хриплый.

— Да, день хороший, — поколебавшись, согласился Роб. Он не хотел новых осложнений, но не способен был проявить невежливость.

— Вы фотомодель? — спросила она и улыбнулась еще шире. Ее груди по-прежнему были видны. Роб старался не смотреть на них.

— Я только начинаю, — сказал он, — буду занят в рекламной кампании парфюмерии.

— В какой кампании?

— Снимает Стив Питтс для «Уитни энтерпрайзис».

— О, Стив Питтс! — промолвила девушка, на которую это имя произвело огромное впечатление. — И вы только начинаете? Вам повезло.

— Я тоже так думаю, — сказал Роб. — А вы? — Я делаю каталоги, — ответила она и поспешно добавила: — В этот раз. А с каким агентством вы связаны?

— Кристы Кенвуд.

— Я думала, что она модель.

— Она только что открыла свое агентство.

— Ей не нужны девушки?

— Думаю, что да.

— Ей нужны только красивые девушки, — раздался голос Лайзы Родригес.

Она наклонилась над столиком, заслоняя собой солнце. Француженка передернула плечами, издала короткий резкий смешок, подняла руки в знак шутливой капитуляции и вернулась к своему журналу.

— Привет, Лайза, — сказал Роб. — Не хочешь присесть?

Лайза села, метнув на француженку уничтожающий взгляд.

— Ты что, готов разговаривать вообще с кем попало? — громко спросила она.

— Да, а разве ты нет?

Лайза не ответила. Она не любила, когда день начинается скверно, а это был уже второй фальстарт. Как может такой парень, как Роб, быть таким трудным? Помимо внешности, полное отсутствие в нем притворства явилось его главной привлекательной чертой. Но если он такой прямолинейный, то почему он так ее заводит?

— В этом гребаном городе, — раздраженно заявила она, — второсортных и третьесортных моделей больше, чем песчинок на здешнем пляже. Я не понимаю, почему эти уродливые шлюхи не возвращаются в Сан-Пеллегрино или куда-нибудь еще, откуда они явились.

— Успокойся, Лайза, — сказал Роб.

Француженка слышала их. Об этом говорили красные пятна на ее щеках.

— Не командуй мной! — огрызнулась Лайза. — Ты в этой игре новичок. Это я — звезда!

— Старая-старая звезда, — вполголоса заметила француженка.

— Ты что сказала? — выкрикнула Лайза.

— Ха! — отозвалась француженка, глядя в небо. Французы любят вести огонь со стороны, не ввязываясь в столкновение лоб в лоб.

— Хватит! — сказал Роб, повысив голос. — Если ты хочешь испортить кому-то завтрак, тебе лучше уйти куда-нибудь в другое место.

— Ах вот как! Я порчу тебе завтрак? — взвилась Лайза.

По выражению ее лица было ясно, что она в шоке. Любой мужчина в мире был бы польщен разделить завтрак с Лайзой Родригес. Однако вот она, сидит с единственным мужчиной, который, судя по всему, является исключением из этого правила. Неисповедимы пути Господни!

— Не закажешь ли мне кофе? — Лайза неожиданно переменила линию поведения. Ее слова прозвучали почти как извинение.

Роб помахал рукой хорошенькой официантке, моля Бога, чтобы хоть она не вздумала заигрывать с ним. Может, стоит сделать себе какую-нибудь пластическую операцию — к примеру, изуродовать нос?

— Завтра начинаем съемки, — сказала Лайза, после того как Роб заказал кофе. Ее слова прозвучали одновременно и как угроза, и как просьба о перемирии.

— Знаю, — отозвался Роб. — Ожидаешь с нетерпением?

— Между прочим я уже занималась этим пару раз.

— Мне это известно, Лайза.

В его голосе звучало раздражение. Лайза внимательно наблюдала за ним. Он не был слабаком. Его скромность, желание сделать людей счастливыми, отсутствие тщеславия, казалось бы, указывали на слабость, однако в Робе ощущалась и глубокая внутренняя сила. Его можно было подталкивать только до определенной черты. Дойдя до нее, он превращался в скалу, которую невозможно сдвинуть с места. Он знал, где лежит эта черта, но не демонстрировал это всем и каждому. Люди, считавшие его человеком слабовольным, глубоко ошибались. Может, он как раз и есть настоящий американский герой — добрый парень, которого трудно рассердить, но который становится страшен, когда в конце концов он встает на тропу войны. Латиноамериканцы совершенно другие. Кровные родичи Лайзы склонны бахвалиться. Они демонстрируют свою мужественность с утра и до вечера. Они кажутся крутыми ребятами, но когда наступает время действовать, латиноамериканцы уже не являют собой образец мужского достоинства. Когда начинается драка, они отходят в сторону и предоставляют проливать кровь таким, как Роб Сэнд.

— Да, я действительно с нетерпением ожидаю этих съемок. Хочешь знать почему?

— Почему?

— Потому что я буду сниматься вместе с тобой.

— Спасибо.

— Потому что я влюбилась в тебя.

Лайза сознательно повысила ставку. Солнечный свет упал на лицо Роба. Это Бог послал ему свой луч.

— Нет, Лайза, это тебе кажется. Ты просто… Ты играешь другими людьми. И ты играешь собой.

— Я в игры не играю. Это люди вроде Мэри играют в игры. А я чувствую. Я глубоко чувствую. Я человек эмоциональный. Я не боюсь чувств. А ты?

Роб смущенно засмеялся, не зная, что ответить.

— Я не знаю, Лайза. Такие люди, как ты, для меня — темный лес. Я еще не привык к тебе. Я не могу держаться на таком же уровне… жить так же напряженно. С такими перепадами настроения, с такой драматичностью.

— Я знаю, что это нелегко, — сказала она. — Я и впрямь немножко сумасшедшая. Думаю, мы все такие. Но в глубине души я хорошая. Я верю в Бога. Я стараюсь поступать по совести.

Лайза изобразила на лице, как она надеялась, благочестие и раскаяние. Сейчас ей бы весьма пригодился скромный платочек, чтобы покрыть голову, но его под рукой не было.

— О, Лайза, я знаю, что ты хорошая. Я чувствую. — Роб потянулся и взял ее руку в свою, тронутый признанием Лайзы. — Я не осуждаю тебя. Я просто говорю, что мы с тобой полные противоположности, вот и все. Ты мне действительно нравишься. Правда.

— Ты находишь меня привлекательной? — спросила Лайза, настойчиво идя к своей цели.

— А разве кто-нибудь может не считать тебя привлекательной?

Это был не тот ответ, которого она добивалась.

— А ты? — настаивала Лайза.

— И я тоже.

Это было правдой. Он действительно находил ее очень красивой. Ее красота была просто неземной. Когда он занимался с ней любовью, ее красота устрашала его. К Лайзе можно было пристраститься. Он уже попробовал ее запретный плод. Он познал ее. Если откусить от яблока Лайзы Родригес более одного раза, от этой привычки можно вообще никогда не избавиться.

— Ну так что же? — прошептала она, сжимая его руку.

— Ты, наверное, просто готовишь это для съемок, — проговорил он с застенчивым смешком. — Знаешь, как это бывает: актер и актриса, играющие главные роли, любят друг друга, пока снимается фильм. Так легче играть, а потом «будь здоров, желаю успеха».

— Ты так думаешь?

— Я и сам не знаю, что думать.

И тут Лайза Родригес удивила саму себя. Она вдруг поняла, что собирается сказать, но остановиться уже не могла.

— А я думала, что хочу выйти за тебя замуж.

— За меня… замуж? — вырвалось у него.

Лайза не ответила. Она жгла его своим взглядом. Глаза ее затуманились. Боже правый, она ведь на самом деле не шутит! Что он может сказать ей? Неужели она действительно любит его?

— Ты серьезно? — спросил он.

— А я выгляжу серьезно?

О да, она выглядела серьезной. Как бы подчеркивая это, великолепная слеза выкатилась из ее великолепного глаза.

— Может, пойдем пройдемся по пляжу? — предложил Роб.

Он бросил деньги на столик и встал. Подобный разговор не следовало вести на людях.

Лайза смиренно последовала за ним в своей новой роли смиренной, отверженной возлюбленной. Они перешли дорогу и направились к скамье под пальмами. Солнце пробивалось сквозь листву, обливая их своим сиянием. Над морем стояла дымка. День обещал быть жарким.

— Что нам надо делать перед завтрашней съемкой? Репетировать или что-нибудь в этом роде? — неожиданно спросил Роб.

Сменить тему разговора показалось ему хорошей идеей. Слово «женитьба» еще звенело у него в голове. Оно вызывало потрясение, но также и еще что-то. Оно ему льстило. Лайза Родригес, идущая с ним рядом, хочет выйти за него замуж. Родригес — самая красивая девушка на всем свете!

— Мы правда можем порепетировать, — сказала Лайза.

Теперь она улыбалась, одинокая слеза на ее высокой скуле поблескивала, как легкое воспоминание.

— Каким образом? — спросил Роб.

— Мы можем целоваться. На съемках нам придется много целоваться.

— Прямо здесь, на людях?

Это отнюдь не было отказом.

— Моделям все приходится делать на людях.

Лайза потянулась к нему, намереваясь показать, что приходится делать моделям, и Робу вдруг до смерти надоело сопротивляться. Ее лицо было так близко, а губы так прекрасны. Одного только исходившего от нее запаха утренней свежести было достаточно, чтобы он возжелал ее. Роб прикрыл глаза, предоставляя Лайзе свободу действий. Она разбиралась во всем этом. Гораздо лучше, чем он.

В темноте, на солнечном свету, он ощущал, как дышит ее рот, проникая в его рот. Целуя, она крепко прижимала его к себе, словно боясь потерять, словно ее руки были цепями, которыми она намеревалась приковать его к себе навечно. Она вела себя невероятно нежно. Это была не Лайза. Это была совершенно другая личность — прелестный ребенок цеплялся за него, как за игрушечного медвежонка, в пугающей темноте ночи. Ее губы, касающиеся его рта, умоляли: «Забудь, кто я. Забудь, что я собой представляю. Верь моему телу. Верь, что я люблю тебя». Это был правильный подход: его оборона слабела. Рот его жадно прильнул к ее рту. Она все еще сжимала его. В ее объятиях он был пленником; каждым изгибом своего тела она приспосабливалась к его целомудрию в тайной гармонии умной страсти. Теперь и он сам припал к ней, ее пленник, вновь ощущая ее сладкий и опасный вкус. Она проникла в его сознание подобно тому, как ее язык проник в его рот. Он открыл глаза, чтобы посмотреть на нее. Ее глаза были широко раскрыты, в них светилась полная откровенность, теперь она не играла ни в какие игры — ее глаза открывали ему путь к ее душе. Он мог видеть в ее глазах любовь. Но эта девушка так много знала о сексе и так мало о том, что такое любовь. Этот парадокс читался в ее глазах. Она была в панике. Она оказалась в чужой стране, и языка этой страны она не знала. Она жаждала, но не умела попросить.

Роб чувствовал, как растет в нем нежность к ней. Эта нежность рождалась из того же источника, что и вожделение. Внезапно все оказалось возможно. Он может научиться любить эту девушку. Он может защитить ее от нее самой, от ее саморазрушающей силы. Он может научить ее любви к Богу, она узнает от него о путях Господних, как он узнает от нее о путях мирских. По юности они были равны. У них был разный опыт, но объем этого опыта был одинаков. Они будут дополнять и поддерживать друг друга в войне против одиночества, которая называется жизнью. И в этот момент прозрения их брак уже не казался таким странным, недостижимым, таким безумным. И Роб прижал ее к себе теснее, и их поцелуй становился все крепче, обретая смысл, а их тела дрожали в унисон, постигая нечто совершенно новое.

— О Роб! — прошептала она, обдавая его теплом своего дыхания.

Она ощупывала его губы, нежно покусывая их. Ее руки крепко сжимали его талию, но рот ее ласкал его. Она говорила ему, что умеет быть нежной, что она жаждет познать его душу так же, как и его тело. Ее глаза искали подтверждения. Отвечая ей, он старался дать понять, что сейчас она ближе ему, чем когда-либо раньше, даже тогда, когда они испытали восторг, там, в полумраке, когда все это началось. Тогда это был экстаз, всепоглощающая страсть двух юных тел. Сейчас происходило нечто иное. В этот момент физическая близость стала чем-то бо́льшим. Они оба знали это. Вопреки всему, их укрыла тень любви.

Неожиданно Лайза отодвинулась от него. Лицо ее выражало замешательство.

— Роб, я хочу, чтобы ты мне кое-что рассказал, — произнесла она. — Обещай, что ответишь мне, о чем бы я ни спросила.

Этот момент требовал мужества.

— Обещаю.

Роб не подумал, сказав это. Существовала только одна вещь, которую он хотел бы скрыть.

Однако, без сомнения, это была именно та вещь, которую Лайза хотела узнать.

— Роб, что на самом деле произошло прошлой ночью между тобой и Мэри Уитни? — спросила она.

41

— Солдаты могут сражаться после двух бессонных ночей, — заявил Питер Стайн. — После трех они разваливаются на части.

— Интересно, как они себя чувствуют после месяца без сна, — засмеялась Криста. — Подозреваю, что мы скоро узнаем это.

Питер тоже рассмеялся. Его жизнь резко изменилась. Он словно родился заново. Небо выглядело совершенно иным, окружающий мир издавал иные запахи, пища стала вкуснее. Если Фрейд прав и любовь — это невроз, то невроз и счастье — одно и то же. За завтраком напротив него, за столиком около бассейна на острове Стар, сидела Криста Кенвуд. Это она стала причиной всех этих перемен. На ней был купальный халат и никакого макияжа. Питер никогда не видел ее такой прекрасной.

— Еще дыни? — спросила она.

Стол ломился от обилия фруктов. Папайя, манго, грейпфрут — все это было сорвано с деревьев, растущих не далее чем в пятидесяти футах от того места, где они сидели.

— Нет, спасибо, я полон до краев.

— Я тоже. Я до краев полна тобой.

— Ты насытилась?

— Нет, полна тобой. — Голос ее звучал хрипло.

— Криста, не делай этого со мной. Мы должны хотя бы закончить завтрак.

— Если ты вознаграждаешь крысу, которая звонит в колокольчик, путем стимулирования центра наслаждения в ее мозгу, то имей в виду, что она будет звонить в колокольчик, пока не умрет. Она не станет тратить время на еду. Будет непрерывно звонить в колокольчик!

— Никогда не думал, что уподоблюсь какой-то крысе, — заявил Питер.

Криста рассмеялась, отпуская его с чувственного крючка. Несмотря на любовь, жизнь должна продолжаться.

— Ты сегодня собираешься писать?

Питер прикрыл глаза руками.

— Даже не заговаривай со мной об этом. Я не взял с собой пишущую машинку. Я не в своем кабинете. О Боже, решительно все изменилось. Может быть, я уже никогда не буду писать.

Это ощущение приходило к нему ежедневно, но было приятно иметь для него реальную причину.

— Теперь, когда ты со мной, ты будешь писать лучше, чем писал раньше. Обещаю тебе это.

— Я всегда полагал, что одиночество и беспокойство — лучшие источники для слов. Если ты всем доволен, то какой смысл заниматься плетением словес?

— Ты слишком много размышляешь.

— Глупо говорить так. Каждый думает в одинаковом объеме. Просто некоторые мыслят глубоко, а другие мыслят банальностями.

В его словах уже прозвучала нотка поучения.

— А это уж совсем глупо! Банальности — это и есть самые глубокие мысли. Они выдержали испытание временем. Они живут благодаря своей глубине. Мысль совсем не всегда глубока только потому, что она свежая.

— Попробуй писать банальности, и ты увидишь, как будет продаваться такая книга. — Питер положил салфетку на стол; щеки его покраснели. — Знаешь, это просто потрясающе. Каждый воображает, будто может стать писателем. Каждый. Всякий раз, как я начинаю общаться с внешним миром, я непременно натыкаюсь на какого-нибудь наглого идиота, который сообщает мне, что он тоже мог бы написать книгу, потому что повидал и совершил много интересного. На мой взгляд, писательство рождается из чего-то большего, нежели скитания по земле и обретение опыта. Я знаю, что ты тоже написала книгу, но ведь она относится к рекламной литературе, а вовсе не к подлинной.

— Я просто не верю, что ты мог сказать такое, Питер. Не могу поверить в то, что ты сейчас сказал.

— Тогда не учи меня, как писать, или что писать, или когда писать. Это приводит меня в бешенство.

— Ах вот как? Ладно, очень сожалею, что привела тебя в бешенство. В будущем мне следует более осторожно выбирать темы для разговора, да? Я достаточно хороша для трахания, но недостаточна хороша, чтобы мыслить. Ты это хотел сказать? В таком случае я лучше встану и уйду, займусь разгребанием дерьма и добыванием денег. — Криста встала и швырнула салфетку на стол. — А ты можешь копаться и дальше в своих «глубоких мыслях», хотя не знаю, ради чего ты стараешься, поскольку никто тебе за них не платит. Денег, которые ты зарабатываешь всеми своими умными мыслями, не хватает даже на оплату моих телефонных счетов.

— Не смей говорить со мной так! — выкрикнул он, тоже вскакивая. — Какое ты имеешь право считать, будто я не способен вести свои дела! Что ты вообще можешь знать о моей личной жизни?

— Мне известно, что, когда ты кончаешь, ты закатываешь глаза к потолку. Это относится к твоей личной жизни? Может, тебе следует по этому поводу обратиться к невропатологу? В твоем возрасте надо быть осторожным.

Его губы шевелились, но он не мог произнести ни слова. Она опять лишила его дара речи. У него перед глазами стоял красный туман. Никогда еще он не был так зол! Шквал гнева ворвался в разгар такого замечательного утра. Ну и дрянь!

— Ты действительно воображаешь, будто знаешь что-то о бизнесе? — задохнулся от негодования Питер, обходя вопрос о том, как он ведет себя в постели. — Возможно, ты способна наскрести на жизнь зарабатыванием на своих глупых фотомоделях и тебе удалось убедить какого-то идиота заплатить целое состояние за твою пустенькую книжонку о косметике, но сомневаюсь, что ты смогла бы добиться хоть какого-то успеха в издательском мире, пытаясь продать что-нибудь серьезное. Там сумеют распознать твою тупость с первого взгляда.

— Ах ты, идиот! — Криста щелкнула пальцами. — Да я могу втрое увеличить твои заработки с помощью двух телефонных звонков. Увеличить вдвое тираж и рекламу. В бизнесе ты просто задница, Питер Стайн! Возможно, художников, живущих в «башне из слоновой кости», вполне устраивает быть задницами. Да ты же просто заезженная рабочая лошадь! И не более того. Эти твои издатели наверняка смеются над тобой до слез всю дорогу, пока тащут нажитые на тебе деньги в банк.

— Ты… ты… ты просто…

— И это говорит писатель! Не трать слова, Питер. Прибереги их и используй в какой-нибудь книжке, а потом продай их за гроши, как и все прочие.

— Я не намерен стоять здесь и выслушивать все это, — наконец выговорил он.

— Я тоже не намерена.

Это было сражение за то, кто первым уйдет из-за стола. Победила Криста. Она оставила его. Чтобы не столкнуться с ней, он вынужден был пропустить ее вперед. Питер стоял, весь дрожа от ярости, пока ее гордо выпрямленная спина не исчезла за большой стеклянной дверью, ведущей в дом.

Но, едва она исчезла, гнев стал куда-то улетучиваться. Пустоту, образовавшуюся после него, заполняло нечто другое. Некое чувство, именуемое любовью, прокрадывалось обратно в его сердце. Это Питер сознавал. Он только не мог знать, что то же чувство и с тою же быстротой возвращалось и в сердце Кристы.

42

Криста сидела на диване и через окно любовалась Центральным парком. Она и забыла, как ей не хватает Нью-Йорка. Даже в своем упадке город был великолепен. Однажды он возродится, как случалось всегда. Изгнанники стекутся обратно, жизнь опять забурлит, и вновь этот город станет центром вселенной.

— Не могу выразить, как я был рад услышать твой голос. Я не видел тебя со времени книжной ярмарки в Майами. Я уж подумал, что ты совсем исчезла из моей жизни.

Льюис Хеллер радовался, причем, похоже, совершение искренне. Он сидел на углу стола, который мог бы служить посадочной площадкой для вертолетов, и прикидывал, как бы трансформировать эту неожиданную встречу в ленч в «Четырех сезонах». Это произведет сильное впечатление на издательскую братию. Когда увидят, что Льюис Хеллер обедает вместе с Кристой Кенвуд, заработают все языки. Она стала своего рода легендой с того дня, как ее книга была продана за миллион чистыми. Книга должна выйти в будущем году, и все станут думать, будто Хеллер обсуждает с автором продолжение. Кроме того, приветствуя знакомых, он получит возможность характеризовать Кристу как свою «старую и близкую подругу», и акции Льюиса Хеллера подскочат. Он поправил галстук и стал ждать, когда Криста выложит ему свои карты.

— Мы друзья, Льюис. Я никогда не исчезну из твоей жизни. Просто я была ужасно занята со своим новым агентством. Ты ведь знаешь, как это бывает. Работа, работа и еще раз работа.

Льюис знал, что такое работа, пока не стал божеством в издательской фирме «Книги — XX век». Теперь работают другие, а он щелкает бичом надсмотрщика и выдумывает «стратегию», всякую чепуху, призванную главным образом находить приемлемые объяснения творящемуся в издательском бизнесе хаосу.

— Знаю-знаю, — вежливо пробормотал он, стараясь выглядеть так, словно он помнит, каково это — быть утомленным. — Все мы торопимся добывать баксы, а действительно стоящие в жизни вещи — дружбу, детей, женитьбу — откладываем на потом, пока они не сгорают. — Льюис рассмеялся. Удалось ли ему намекнуть, что его брак с Рондой — вещь весьма зыбкая? Он надеялся на это. Никогда не знаешь, что в голове у хорошенькой женщины. Фрейд был прав в этом, как ни в чем другом.

— Что мне действительно нужно, Льюис, так это твой совет.

— Чего бы он ни стоил, ты его получишь. — Льюис развел руками, показывая, насколько он открыт для Кристы.

— Я хотела поговорить с тобой о Питере Стайне.

— Питер Стайн… А что с ним? Он был с тобой тогда на книжной ярмарке, так ведь? С тех пор я его не видел. Кажется, я тебе говорил, что однажды он нагрубил мне. Очень колючий тип, тебе не кажется?

— Я знаю, что ты имеешь в виду, — с чувством сказала Криста. — Я только хочу знать, что ты знаешь о его издательских делах? Я имею в виду, как продаются его книги, как у него с доходом, с хорошим ли издателем он связан?

Льюис выглядел озадаченным.

— Ты не будешь возражать, если я поинтересуюсь, почему ты хочешь узнать обо всем этом? — спросил он.

Криста посмотрела ему прямо в глаза.

— Я влюблена в этого колючего типа, — сказала она.

— О Боже! Видят небеса, я не собирался вторгаться в твою личную жизнь. Влюбиться в Питера Стайна! Ну и ну!

Не было до конца ясно, обрадовало ли Льюиса Хеллера это известие, удивило или разочаровало. Возможно, и то, и другое, и третье вместе.

— Значит, вы двое… Значит, между вами, как пишут авторы колонок сплетен, «существуют определенные отношения»? — За словами Льюиса крылся вопрос: «Отвечает ли тебе взаимностью Питер Стайн?»

— Думаю, что да, — сказала Криста, сопровождая эти слова, как она надеялась, смущенным смешком. — Дело заключается в том, Льюис, что Питер — блестящий художник, но в деловых вопросах он безнадежно слаб. Знаешь, у него даже нет литературного агента.

— Да, я это знаю. Он не берет аванса. Он всегда был связан с издательством «Уорлд». У него отличные отношения с его редактором. Конечно, «Уорлд» — хорошее издательство. Весьма старомодное. Весьма солидное. Но, мягко говоря, «они не выжимают последнюю каплю из апельсина».

Льюис уже приготовился к деловому разговору. Он примерно представлял, о чем пойдет речь. Ленч в «Четырех сезонах» действительно может обернуться серьезным мероприятием.

— Не хочешь ли кофе, Криста? Как невежливо с моей стороны! Меня так ошеломляет твоя красота, что я совершенно забываю о приличиях.

— Да, это было бы прекрасно. Спасибо, Льюис.

Он быстро организовал им кофе.

— На самом деле я хотела сказать, что Питер может оказаться готов к переменам.

— Это он так говорит? — осторожно осведомился Льюис, стараясь не выдавать своего возбуждения.

Криста посмотрела ему прямо в глаза.

— Да, — солгала она.

— И у него нет литературного агента, а ты — весьма практичная деловая женщина, и потому ты ему сказала: «Почему бы мне не съездить и не повидать моего старого друга Льюиса?»

Криста только улыбнулась. Ее улыбка, как и было задумано, была воспринята как «да».

Льюис подошел к окну, поправляя манжеты рубашки, и обернулся лицом к Кристе. Первым делом следовало бросить тень на конкурента.

— Действительно, ни для кого в издательском мире не секрет, что хозяева «Уорлд» не лучшим образом ведут себя по отношению к Питеру Стайну. Иными словами, они играют на этой древней чепухе насчет того, что художникам и джентльменам не к лицу заниматься столь недостойным предметом, как деньги. Любое издательство в этом городе знает, что Питер Стайн, помимо положенного ему гонорара, стоит еще крупной премии, а от «Уорлд» он ее не получает. Это — одна сторона дела. Кроме того, существует маркетинг. «Уорлд» — издательство не наступательное. У них нет своей системы книгопродажи. Они используют книжные магазины «Фалькона «и почти не занимаются рекламой. Они не устраивают шумихи вокруг книги, потому что: а) они не знают, как это делается, и б) потому что они считают это вульгарным. Честно говоря, они могли бы вдвое увеличить первоначальный тираж и продавать гораздо больше книг Стайна, чем продают. Во всяком случае, мы это можем, я в этом уверен. Другое дело — личные отношения. У Питера хорошие личные отношения с его редактором… не помню его фамилии. Очевидно, они доверяют друг другу и им хорошо работается вместе. Это вопрос очень личный. Я не знаю, насколько Питер полагается на своего редактора. Эти отношения могут быть столь важными для него, что все остальное уже не будет иметь значения.

Льюис внимательно следил за выражением лица Кристы. До сих пор все шло легко. Дальше могло оказаться труднее.

— Именно так я и думала, — сказала Криста. — Они продешевили его. Они его не проталкивают. Они действуют по традиции. Они не утруждают себя и говорят: «Мы продали столько-то экземпляров последней книги и предыдущей, так что давайте напечатаем столько же экземпляров новой, потому что именно столько книг Питера Стайна продается». Что ж, минимум возврата. Никаких осложнений. Все спланировано.

— Ты очень верно все излагаешь. Так оно и есть на самом деле. Он для них — хлеб с маслом. А для такой фирмы, как мы, он был бы икрой с шампанским.

— Ну так как, «XX век» заинтересован в Питере?

— Понимаешь, издательское дело — сфера весьма ограниченная. Мы стараемся не наступать друг другу на любимые мозоли. Мы не переманиваем авторов… но… тем не менее… Да, заинтересован.

Льюис Хеллер разошелся. Закрыть кран его возбуждения уже было невозможно. «XX век» слыл среди издателей бандитской фирмой, отличающейся от «Уорлд» стилем своего поведения так же, как дьявол от святого. Для них книги были товаром, которым следует торговать, как мылом. В издании популярной литературы они занимали первое место, потому что платили самым читаемым писателям самые высокие ставки, а потом бессовестно надували их. Поэтому в их конюшне было мало настоящих писателей. Литературные гиганты не хотели иметь с ними дела, и такая ситуация начинала плохо сказываться на доходах. Они отчаянно нуждались в том, чтобы повысить престиж своего списка авторов. Только сегодня утром эта проблема обсуждалась на заседании правления как самая главная. Очевидно, Питер Стайн знал, что Криста Кенвуд разговаривает сейчас с Льюисом. В принципе это означает, что у него нет серьезных возражений против «XX века», если он решил порвать с «Уорлд». В это трудно поверить, но чего не бывает в жизни! Может быть, гордый лауреат Пулитцеровской премии нуждается в деньгах, чтобы содержать свою новую подругу? Криста наверняка обходится недешево. Льюис никогда не видел девушку, которая выглядела бы такой дорогостоящей. Она не из тех, кто согласится провести всю свою жизнь в Ки-Уэсте. Захочет путешествовать. Лучшие отели, туры первого класса. И туалеты она заказывает не в дешевых фирмах. Но ясно одно: если Питера Стайна удастся убедить поступиться своими принципами, то за это придется платить очень большие деньги.

Насколько большие — вот в чем вопрос.

— Ты можешь, хотя бы в самых общих чертах, примерно сказать мне, сколько такое издательство, как ваше, может платить Питеру? — спросила Криста.

Льюис прищурил глаза.

— Трудно сказать, не имея цифры продаж его книг. Но… я не знаю… предположим, что «Уорлд» продает его книги тиражом сто пятьдесят тысяч в твердой обложке и, скажем, семьсот — в мягкой. Исходя из этого, я уверен, что «XX век» может довести его тираж до трехсот тысяч в твердой обложке, и я буду весьма разочарован, если он не дотянет до полутора миллионов массового тиража. Конечно, для этого потребуется очень активная рекламная кампания.

— То есть ты думаешь, что вы могли бы удвоить продажу его книг?

— Надеюсь. Я бы с удовольствием этим занялся.

— Значит, если он получает в «Уорлд» примерно восемьсот тысяч за книгу, вы сможете удвоить его гонорар и гарантировать аванс?

Льюис рассмеялся.

— Не совсем так, Криста. Понимаешь, увеличение продажи — это грубая прикидка. Это то, на что мы надеемся. Мы не можем гарантировать. Да, мы можем дать ему гонорар больше восьмисот тысяч, если это столько, сколько он зарабатывает, и, конечно, можем гарантировать ему аванс. Но я не думаю, что мы можем приблизиться к цифре в один и шесть миллиона. К сожалению, в деле реализации книг у нас нет магического кристалла, с помощью которого мы могли бы определить цифры продажи. Мы только предполагаем на основании опыта.

— Но в списке авторов «XX века» не так уж много лауреатов Пулитцеровской премии, не так ли? — заметила Криста. — На самом деле — сколько?

Льюис проглотил слюну. Почему у красивых девушек репутация глупышек? Те, с кем он имел дело, остры, как бритва. А Криста, по всей видимости, еще острее.

— На самом деле — никого, — ответил он, поправляя галстук.

— Ну, если вы заполучите Питера Стайна, у вас уже будет один. И если он окажется в списке ваших авторов, вы сможете заполучить и многих других, поскольку, как говорится, лед будет сломан.

— Да, это было бы прекрасно.

— А прекрасные дела стоят денег, не так ли?

— Да, ты права. «XX век» был бы счастлив иметь в своем авторском списке кого-нибудь вроде Питера Стайна. — Льюис слабо улыбнулся.

— Так что, вероятно, он стоит миллиона и шестисот тысяч, да? А может быть, и больше.

— Послушай, Криста. Мы с тобой сейчас ведем гипотетический разговор. Я имею в виду, что я, конечно, главный человек в издательстве, но у меня есть коллеги. Я должен обсудить…

— Не морочь мне голову, Льюис, — возразила Криста. — Я хорошо помню, как мы однажды обедали, и ты сказал мне, что у тебя нет служащих, а есть только коврики для вытирания ног.

— Уверен, что никогда не говорил ничего подобного. — Льюис натянуто улыбнулся.

После третьей рюмки мартини он всегда говорил так. Это была одна из его любимых реплик.

— А я уверена, что ты это говорил, — сказала Криста. Она не улыбалась. Сейчас настало время быть крутой. — Во всяком случае, Льюис, я здесь зондирую почву. Как ты можешь себе представить, «XX век» не совсем то издательство, которое подходит Питеру. Есть и другие издательства, где-то между «Уорлд» и «XX веком», если говорить об их литературной репутации. Если ты считаешь, что не можешь сделать ему серьезное предложение, будем искать дальше.

— О скольких книгах мы сейчас говорим? — быстро среагировал Льюис.

— Возможно, о трех, — сказала Криста, видя, что он сдает позиции.

— Около четырех с половиной? — предложил Льюис.

— Около пяти миллионов, — ответила Криста.

— Ты не собираешься куда-нибудь на ленч? — неожиданно спросил Льюис. — Я обычно в это время отправляюсь в «Четыре сезона».

— Я присоединяюсь к тебе.

43

Лайза Родригес колотила в дверь фешенебельных апартаментов на крыше «Парк-Сентрал» так, словно стучала в ворота ада. Горничная открыла ей.

Лайза Родригес уперлась рукой в грудь горничной и толкнула ее изо всей силы. Та отлетела назад в комнату, широко раскрыв глаза и рот. Лайза решительно шагнула следом.

Мэри Уитни сидела у окна за столиком. Она завтракала. При виде ворвавшейся в помещение Лайзы она приподняла брови. При этом продолжала прихлебывать кофе.

— Ах ты, затраханная шлюха! — закричала Лайза. — Затраханная шлюха!

Она бросилась к столику, сжав кулаки. Но по какой-то причине остановилась, не добежав до Мэри.

— Несколько рановато для такого крика, — заметила Мэри.

— Но, чтобы слегка перепихнуться, никогда не рано, а? — завопила Лайза, добавляя децибелов в свой крик.

— Полагаю, что ты имеешь в виду… э-э-э… свидание, которым мы с Робом наслаждались под конец того удивительного вечера, — проговорила Мэри Уитни, позволив улыбке нескрываемого торжества чуть тронуть уголки своих губ. — Правда, на заднем сиденье лимузина было несколько тесновато, но я думаю, что при данных обстоятельствах мы оба вышли из ситуации с честью. Возможно, в будущем я захочу сделать его несколько длиннее. Лимузин, я имею в виду.

— Ты купила его, потаскуха! Купила его на свои вонючие деньги!

— Совершенно верно, дорогая, ты права. Деньги для этого и существуют. Чтобы покупать на них вещи.

Лайза была вне себя от ярости. Никогда раньше она не испытывала такой злости. Она окунулась в целый новый мир гнева, красного тумана, бушующего в крови адреналина, в кипящий котел ненависти. Один ее вид мог любого человека превратить от страха в каменное изваяние. Однако Мэри Уитни осталась совершенно спокойна.

— Ты заплатила… ты заплатила миллионы долларов, чтобы трахнуть моего парня!

Названное вслух ужасное деяние, казалось, стало выглядеть еще хуже.

— Не так уж много миллионов, — сказала Мэри с коварной усмешкой. — И я потратила их на хорошее дело, с какой стороны ни посмотри.

— Но он мой! — взвыла Лайза.

— Безусловно, дорогая. Я просто одолжила его ненадолго, как Криста на пляже. Во всяком случае, это я его открыла. Ты ведь знаешь, как это говорится: «Кто находит — тот хранит, кто упускает — плачет».

— Я убью тебя! — прошипела Лайза сквозь скрежещущие зубы. Глаза ее сузились от ненависти.

— Всегда хотела умереть с шумом, — невозмутимо ответила Мэри.

Лайза дикими глазами оглядела комнату. Что делать? Начинать наземную атаку? Или еще продолжить бомбардировку с воздуха? Мэри, похоже, возвела серьезные укрепления. Необходимо прямое попадание.

— Бедняга Роб, — прорычала Лайза, — когда он вернулся, его чуть не вырвало! Я не знаю, что ты с ним сделала, но, наверное, от тебя в раздетом виде действительно может стошнить!

Красное пятно на щеке Уитни показало, что удар нанесен точно.

— Вот что, Лайза, у меня нет ни времени, ни настроения сидеть здесь целый день и выслушивать твои излияния. Если ты хочешь что-нибудь предпринять по этому поводу, то валяй!

Лайза замерла. Помимо крови этой твари, чего еще она хотела?

— Я хочу порвать контракт и выйти из этого дела, — прошипела она. — Ищи себе другую дуру для рекламы своих вонючих духов.

— Значит, прощайте, миллионы, и здравствуйте, судебные иски, а я тем временем найду какую-нибудь другую горячую девку, которая будет изображать секс с юным Робом на пляже, так?

— Ладно, давайте успокоимся.

Лайза проглотила слюну. Потеря миллионов ее не тревожила. Или все-таки тревожила? Их ведь так много! Но судебные иски? Это уже другое дело. Есть ли у нее основания для расторжения контракта? Вероятно, нет. Судебные иски всегда выигрывает тот, у кого глубже карманы, а карманы Уитни вообще бездонны. Длительный судебный процесс разорит именно ее, Лайзу, а публичные обвинения противной стороны погубят ее репутацию. Ее и так уже кое-кто считает чем-то вроде потерявшей управление ракеты. Судебный иск Уитни укрепит это впечатление. А фактическая сторона проблемы вообще не годится для публичного обсуждения. Лайза хочет расторгнуть контракт потому, что ее клиентка трахалась с мужчиной-фотомоделью, с которым хочет трахаться она сама. Это не вызовет одобрения у обывательниц. Это не вызовет одобрения нигде и ни у кого. И, кроме того, найдут новую модель. Это, конечно, не будет Лайза Родригес, но и не уродка. И кончится тем, что именно она будет на закате целоваться с Робом. Об этом страшно даже подумать!

Лайза приняла решение быстро. По какой-то необъяснимой причине ее ярость начала тут же испаряться.

— Вы должны понять, — сказала она уже более сдержанным тоном, — как я потрясена тем, что произошло!

— Дорогая, я никогда ничего не понимаю ни в других людях, ни в их чувствах. У меня полно своих хлопот.

— Вы на самом деле собираетесь отдать эти деньги на благотворительные цели?

Голос Лайзы звучал теперь вполне примирительно. Сможет ли она когда-нибудь посмотреть на все это глазами Роба — как на разумный поступок во имя достойной цели, совершенный по прихоти эксцентричной женщины?

— Конечно, так я и сделаю, радость моя, я же сказала.

— Просто не знаю, что мне делать, — проговорила Лайза.

— Ну, для начала сядь за стол и съешь тостик. Ты нарушаешь мое пищеварение тем, что стоишь там и стараешься мне грубить. Между прочим, умение быть грубой — это большое искусство. Я преподам тебе урок. Правило первое: никогда не выходи из себя. Правило второе: целься в слабое место противника.

Лайза села.

— А какое у вас слабое место, Мэри?

— У меня нет слабых мест, — ответила Мэри Макгрегор Уитни.

— Сомневаюсь, — сказала Лайза Родригес.

44

Спальня Кристы была самой большой комнатой в огромном доме на острове Стар. Ей это нравилось. Спальня — это то место, где вы проводите больше всего времени. Она могла разговаривать по телефону, лежа в постели, могла отдыхать и смотреть фильмы. Могла купаться и наводить на себя красоту в просторной мраморной ванной комнате. А теперь спальня стала к тому же хранилищем воспоминаний. Криста не могла не думать о Питере. Она уже жестоко сожалела о ссоре, которая разгорелась из ничего. В той восхитительной смеси человеческих свойств, какую представлял собой Питер, была только одна черта, отдающая дурным вкусом. А именно — его пренебрежительные высказывания насчет умственных способностей Кристы. Уже дважды это приводило их на грань разрыва. Неужели так и будет продолжаться, пока их отношения не превратятся в кучу битого щебня? Черт! Какие отношения? С того момента, как она накричала на него, он исчез из ее жизни. Когда она вернулась домой, то обнаружила, что он уже давно уехал, вероятно, вернулся в Ки-Уэст, к своему холодному убежищу — работе. Не позвонил. Не оставил даже прощальной обиженной записки. Ничего.

В течение целого дня Криста кипела и ждала Питера, ненавидела и придумывала способы его уязвить. Но не звонила ему. Каждый раз, когда у нее возникало это желание, гордость подавляла его вопреки странной убежденности, что она носит под сердцем его ребенка. Его слова снова и снова всплывали в ее мозгу, ложась тяжелым грузом на прекрасные воспоминания, разрушая их. «Сомневаюсь, что ты смогла бы добиться хоть какого-то успеха в издательском мире, пытаясь продать что-нибудь серьезное. Там сумеют распознать твою тупость с первого взгляда».

Это она-то тупая! И не умеет продавать! Вот что ее ранило больше всего. Пусть бы он обозвал ее уродкой, жадной, слабой, скучной, но тупой… Тупицей! Тупицей в бизнесе! Кристу, которая ни разу не заключила сделки, которая не устраивала бы ее. Это невыносимо! Даже хуже. Это неправда! За такое надо мстить! Ей не потребовалось много времени, чтобы придумать план мщения. В памяти ее телефонного аппарата были телефоны ее поклонников, скопившихся за годы, — воротил бизнеса в промышленности, кинозвезд, художников, политиков, чиновников. Каждый из них хотел ее. Каждый обещал положить к ее ногам все свое состояние. Она не давала им то, чего они хотели, но держала всех их на привязи, пока они не понадобятся в будущем. Они получали от нее открытки с поздравлениями к Рождеству, фотографии Кристы Кенвуд со словами дружеского привета, и это годами поддерживало в них готовность услужить ей, поскольку позволяло греться в лучах ее славы, сияющих с фотографии, помещенной на почетное место — на рояль. Одним из таких мужчин был Льюис Хеллер, большая шишка в издательстве «Книга — XX век». Криста несколько раз обедала с ним, никогда не спала, но выслушивала его признания в вечной любви и заверения, что он по первому слову Кристы готов бросить жену. В тот же миг, когда в ее мозгу всплыло имя Льюиса Хеллера, Криста уже знала, что будет делать.

Она покажет Питеру Стайну раз и навсегда, кто в бизнесе светило, а кто — просто урна для мусора. Миллионы, которые она ему добудет, станут козырной картой, которая завершит их спор. Это будет двойной удар, поскольку она докажет свою правоту и сделает его богатым. Он будет выглядеть глупцом, и в то же время она вынудит его быть ей признательным. Он на коленях будет благодарить ее, тупицу в бизнесе, которая принесет ему огромные деньги за то время, какое у большинства женщин уходит на посещение супермаркета. Криста поспешила на самолет, появилась в офисе Хеллера, выпила с ним шампанского в ресторане «Четыре сезона». И к концу ленча заключила с Хеллером сделку. Она добыла для Питера Стайна по пять миллионов долларов за каждую из его трех будущих книг и договоренность дать ему такую рекламу, какой он никогда не видел. Она за два часа удвоила его доход. А бедный ее возлюбленный еще даже ничего не знает. Пока.

Это будет следующим шагом. Она позвонит ему. Будет с ним очень мила, постарается вести дело к примирению. Назначит встречу. И тогда выстрелит в него хорошей новостью и плохой. Плохая новость заключается в том, что в бизнесе он профан. А хорошая новость — что благодаря Кристе он стал богатым. Криста хихикала, расчесывая перед зеркалом волосы и размышляла, когда именно ей доставить себе удовольствие позвонить ему.

Зазвонил телефон.

Криста замерла. Это он. Он пересилил себя и готов извиниться перед ней. Она встала. Очень хорошо, так даже лучше! Сердце ее забилось чуточку сильнее. Успокойся, Криста! Все карты у тебя на руках. У тебя перед ним преимущество, перед этим литературным львом… преимущество денег, а только это и принимается в расчет. Криста лениво подошла к телефону. А почему, собственно, она так уверена, что звонит именно он?

— Алло, — протяжно произнесла она.

— Криста?

Это не его голос. Смутно знакомый, но не голос Питера Стайна.

— Кто это?

— Билл Браддок. Криста?..

Будь ты проклят! Криста постаралась, чтобы в ее голосе не звучало разочарование. Браддок был очень хороший фотограф, который перебрался в США из Англии и много работал для лучших журналов. В этом качестве он был для Кристы весьма важной персоной. Она хотела представлять как можно больше фотографов, а Браддок числился одним из лучших. Если она правильно разыграет карты, то сможет подписать с ним контракт. Ну а если нет, он, возможно, хотя бы наймет кого-нибудь из ее девушек.

Криста удивилась, откуда он узнал номер ее домашнего телефона.

— Да, Билл, извини, это я. Как ты? Не видела тебя с тех пор, как мы были в Антигуа.

— Да, времени прошло много. Даже слишком много. Я слышал о твоем агентстве и о том, что Стив с тобой и Лайза, и о рекламной кампании Уитни. Дела у тебя идут замечательно. Хочу сказать, что очень рад за тебя. Ты всегда была чем-то гораздо большим, нежели самым роскошным телом и самым прекрасным лицом в нашем бизнесе.

— Спасибо, Билл. Ты не забыл, как говорить комплименты.

— Да. Послушай, мы должны поработать вместе. Мой агент слишком много пьет. Мало суетится. Работы у меня навалом, но я не возражал бы получать за нее побольше баксов.

Криста увидела перед собой морковку.

— Конечно, мы можем договориться, Билл. Стив очень хорошо отзывается о твоей работе. И я всегда была большой твоей поклонницей.

— Ты здорово отделала эту крысу Росетти. Последний раз, когда я разговаривал с ним, он с пеной у рта кричал, что ты увела от него Родригес, а потом ухватила эту сделку с Уитни. Ты подписала контракты со многими девушками?

— Я только начала. Вчера подписала контракт с Моной. Ты помнишь ее, чернокожая модель из агентства «Элли», она еще рекламировала продукцию «Эсте Лаудер». Утром подписала с ней контракт, а днем ее на две недели вызвали в Мехико поработать на «Буэна Виста». Как тебе нравится такая оперативность?

— Мехико. Она летит в Мехико? Когда?

— Улетела сегодня утром. А почему тебя это интересует?

— Это просто замечательно! Послушай, Криста, не могла бы ты помочь мне в одном деле? Или поручить это Моне. Несколько месяцев назад я работал в Мехико для «Космо» и оставил там на таможне две фотокамеры. Ну, ты знаешь, обычные придирки насчет неправильно оформленных бумаг, а на самом деле они просто хотели содрать с меня взятку. У меня с собой не было кредитной карточки, и пришлось оставить там камеры. Я прямо писал кипятком от злости. Ты не могла бы связаться в Мехико с Моной, чтобы она выкупила мои камеры и привезла их? Я мог бы послать туда своего ассистента, но я весь в работе, и он мне нужен здесь. Я не могу просить об этом «Буэна Виста», потому что они мне должны, и я собираюсь судиться с ними. Я был бы тебе очень признателен. Честное слово, я буду тебе очень обязан.

— Не вижу никаких причин, почему бы это не сделать. Сообщи подробности.

— Ты только скажи ей, чтобы она привезла две камеры. У меня там на таможне есть один проныра, который упакует их и привезет туда, где она остановилась. Если она может дать ему триста долларов, я отдам ей шестьсот, когда она вернется. И, кроме того, сосватаю ее для журнала «Браво». Я там имею возможность делать все, что хочу.

— Нет проблем, Билл. Я сейчас же все сделаю. Скажу ей, чтобы она дала триста долларов парню, который свяжется с ней, сошлется на тебя и вручит ей две камеры. А ты дашь ей шестьсот долларов за хлопоты и устроишь ее сниматься для «Браво». Все прекрасно. Она будет прыгать до потолка от радости.

— Спасибо, Криста. Я тебе очень благодарен. Меня это очень устроит. Не люблю терять камеры. К ним привыкаешь. И вот что еще, Криста. Этот парень на таможне… он дерьмовый маленький бюрократ, готовый на все ради денег. Ты только передай ей факсом, что ему надо отдать три… не упоминай баксы… и что она получит здесь шесть за хлопоты. Она поймет, что ты имеешь в виду, а если нет, то мексиканец объяснит ей, когда принесет камеры.

— Звучит вполне разумно, Билл, ты серьезно подумываешь о том, чтобы сменить агента? Я знаю, что могла бы обеспечить твою ставку. Дела здесь выстраиваются хорошо. Проект Уитни обещает быть сказочным. Будет очень много работы. Ты когда-нибудь работал с Мэри?

— Нет, но хотел бы. Послушай, давай пообедаем вместе. Я в следующем месяце по поручению «Элли» буду в Саут-Бич. Пообедаем и обсудим все дела. Я очень благодарен тебе за камеры, Криста. У меня все время крутилось это в голове, и я никак не мог избавиться от этих мыслей. Ты ведь меня понимаешь? И, кроме того, мне ненавистна мысль, что какой-то мексиканец взял надо мной верх. Ты знаешь, как связаться с Моной?

— Не беспокойся, Билл, через пару недель ты получишь свои камеры. А я буду ждать следующего месяца. Мне очень хотелось бы иметь тебя в своей команде. Ты в своем деле звезда. Береги себя.

Положив телефонную трубку, Криста задумалась, правильно ли она разговаривала с Браддоком. Заполучить его было бы большим выигрышем для агентства. Черт побери! Она ведь думала, что звонит Питер. Не почувствовал ли Браддок ее разочарования? Добраться до Браддока будет нетрудно с помощью этого фокуса с возвратом его дурацких камер.

Она подошла к компьютеру и села. Умение печатать было одним из ее достоинств. Она открыла справочник, нашла номер факса отеля «Хилтон» в Мехико и быстренько набрала текст.

«Кому: Мона Эпплгейт, отель «Хилтон», Мехико.

От кого: Криста Кенвуд.

Дорогая Мона!

Можешь ли ты сделать мне одно одолжение? С тобой свяжется человек и передаст тебе две фотокамеры. Они принадлежат Биллу Браддоку. Он вынужден был оставить их на таможне, и я сказала, что ты поможешь ему и привезешь их. Дай, пожалуйста, три человеку, который их принесет. Когда ты вернешься, Билл отдаст тебе шесть за помощь. Тот человек тебе все объяснит. Надеюсь, для тебя это не будет слишком обременительно. Билл обещает пристроить тебя, когда вернешься, в «Браво». Так что получится двойная оплата. Надеюсь, у тебя много работы. Скоро увидимся.

Шлю привет.

Твоя подруга Криста».

Она поставила свою подпись и засунула лист бумаги в факс. Набрала номер отеля «Хилтон». Одно дело сделано. Какое следующее?

Питер Стайн. Следующий он.

Номер его телефона она помнила наизусть. Питер тут же снял трубку.

— Да?

Он, наверное, «работает», сидит за письменным столом, уставившись на бассейн. Криста ощутила запах его комнаты, увидела ее так, словно сама находилась там.

— Ты работаешь? Я тебе помешала?

— Привет, Криста.

Голос у него был ровный. Может, Питер старается, чтобы голос звучал так? Или это получается у него само собой?

— Как ты?

— Хорошо. А ты?

— Я очень сожалею.

Долгая пауза.

— О чем ты сожалеешь? — спросил наконец Питер.

— О том, что уничтожение тропических лесов в Амазонии приводит к уменьшению озонового слоя в атмосфере Земли, что создает парниковый эффект над планетой, результатом чего будет глобальное потепление и повышение уровня приливов, что будет угрожать таким прибрежным районам, как Майами и Ки-Уэст.

Криста напряглась, желая услышать, как он улыбнулся.

— Значит, вот о чем ты сожалеешь. — В его голосе прозвучала-таки улыбка. — О чем-нибудь еще?

— Я сожалею, что огорчила тебя, и сожалею, что ты уехал разгневанный, и я сожалею, что ты сейчас не здесь.

Голос ее стал проникновенным. Извинение превратилось в приглашение.

— Знаешь, ты была очень груба.

— Я разозлилась. А когда я злюсь, то становлюсь грубой.

— Мне очень жаль, если я рассердил тебя и спровоцировал на грубость.

— Ты прощен.

— Значит, мы опять друзья?

— Мы опять любовники.

Он тихо засмеялся.

— Интересно, как я смогу сидеть здесь все оставшееся утро, выдавая очередную порцию литературной депрессии, если ты устраиваешь мне секс по телефону?

— Секс по телефону? — повторила за ним Криста. — М-м-м. А ведь это неплохая идея. Кстати, сейчас это весьма распространено. Может, попробуем?

— Криста!

— Кто вам нравится, Питер? Школьницы из Калифорнии, толстухи, девушки, которые любят девочек? Только назовите, сэр. Я — голос вашей любовницы. Дайте мне номер вашей кредитной карточки, и я включу часы.

Питер рассмеялся, но не переменил тему.

Криста тоже. Она не знала, какое действие она оказывает на него, зато знала, что происходит с ней. Ее охватил жар. Она почувствовала, как вспыхнуло лицо, ощутила покалывание под мышками, странную пустоту в низу живота. Она прошла к постели и села, потом откинулась на подушки. Кровь ударила ей в голову.

— Если не знаешь, чего ты хочешь, то я сама скажу тебе, — прошептала она.

— И чего же я хочу?

— Ты хочешь меня.

Воцарилось молчание.

— Ты права, — наконец вымолвил он сдавленным голосом. — Я должен тебя видеть.

— О да, мой дорогой, обязательно, — промурлыкала она в ответ.

45

— Нервничаешь?

Роб кивнул. И молча улыбнулся.

Лайза взяла его за руку.

— Не волнуйся. Я помогу тебе. Забудь обо всех остальных и сосредоточься только на мне.

— Это будет нетрудно.

Роб сжал ее ладонь. Он начинал понимать эту девушку. Нежность расцветала в ней, как цветок в пустыне, по мере того, как она отдавалась незнакомому ей чувству любви. Всю свою жизнь она училась тому, как опасно зависеть от других, потому что ее всегда окружали люди жестокие. Теперь, когда лепестки ее души смяты жестокостью, она наконец-то раскрывается навстречу солнцу его доброты и веры. Сердце Роба наполнялось счастьем при виде того, как она у него на глазах вырастает как личность. Она стояла на краю обрыва перед бездной зла, но отступила, потому что в глубине души она добра. Но она все еще приравнивает доброту к слабости. Ему придется учить ее доверию. А она тем временем будет обучать его профессии фотомодели.

В вагончике с кондиционером стояла атмосфера сдерживаемой паники. Съемочная группа выползла из постели в половине шестого утра, натянула джинсы и в темноте помчалась к гаражу. Народ еще пытался окончательно проснуться с помощью термоса с кофе, когда отъехали от отеля к месту съемок.

Художница по гриму склонилась над Лайзой, осматривая ее лицо, пока автобус мчался по темным улицам. Парикмахерша, чья очередь будет следующей, сидела на диванчике, листая «Вог».

— Вы когда-нибудь пользовались этим средством против мешков под глазами, которые появляются, когда поздно ложишься спать? — поинтересовалась гримерша.

— У меня никогда не бывает мешков под глазами, — ответила Лайза. — И, когда я работаю, я не ложусь спать поздно.

Гримершу не одернул резкий тон топ-модели.

— Многие девушки прибегают к этому средству, честное слово. Сама я, правда, никогда не пробовала.

— Попробуй крем «Бен-Гей» для дряблой кожи, — посоветовала Лайза, раздраженная тем, что не сумела уязвить гримершу.

— Просто втирать? — спросила та.

— Втираешь перед тем, как ложишься спать, а потом заворачиваешь ноги в целлофан. Моя тетя пробовала. Говорит, что это просто чудо.

Лайза подобрела к этой девушке. Она любила людей, которые способны были противостоять ее грубости.

— Поразительно, чего только не делают девушки, чтобы выглядеть лучше. В Нью-Йорке я знала одну, она работала у Форда, так она вырвала себе все глазные зубы, чтобы придать определенную форму скулам.

— Неужели это правда? — удивился Роб.

— Конечно, — сказала Лайза. — Эти сучки готовы на все. Атропином расширяют зрачки, принимают слабительное и кокаин, чтобы сбросить вес, губы колют коллагеном, чтобы они казались пухлыми. К счастью, мне незачем пользоваться всей этой дрянью.

— Перестань, Лайза. У каждой девушки есть свои приемчики, чтобы выглядеть лучше, даже у таких красоток, как ты.

«Эта девушка может далеко пойти, — подумала Лайза. — Вообще-то, если подумать, она и так уже пошла далеко. Работать на такую пару, как Стив Питтс и Лайза Родригес, для гримерши — предел мечтаний».

— Ладно уж, скажу по секрету. Есть один приемчик, может, два, к которым я прибегаю.

— Поделись с нами своими секретами.

— У меня брови, как у Хемингуэя. Я поднимаю их тем, что прыскаю лак для волос на щеточку для ресниц и провожу ею по бровям. Это действует весь день.

— Прекрасно. Что-нибудь еще?

— Ну, поскольку сейчас в моде матовые губы, а не блестящие, я иногда накладываю легкий мазок белой помады в серединку нижней губы. Это создает световой эффект. Очень тонкий.

— Да, я слышала об этом, но никогда не пробовала. Может быть, сегодня попробую.

— Хочешь начать?

Девушка принялась за работу, широко расставив ноги, чтобы не терять равновесия, так как автобус мотало из стороны в сторону. Она должна была уметь наложить грим до того, как они приедут на место съемки. Стив займется установкой оборудования, а в это время будет работать парикмахерша. Волшебное освещение раннего утра исчезнет к четверти девятого, может, даже раньше, и Питтса хватит удар, если кто-то не будет готов.

— Мне тоже нужен грим? — спросил Роб.

— Придется припудрить тебе нос, если ты вспотеешь в моих объятиях, — сказала Лайза, смеясь в зеркало. — В остальном считается, будто парни прекрасно выглядят и без грима. На самом деле так бывает редко. Но когда речь идет о тебе…

— Ах вот как! — понимающе улыбнулась гримерша. — Вы уже работали вместе.

— В некотором роде, — сказала Лайза.

— Лайза, что я должен делать? Я хочу сказать, когда начнется съемка, что я должен делать?

— Не беспокойся, дорогой, Стив тебе скажет. А я покажу. — Внезапно ей в голову пришла мысль. — Машина Стива выехала намного раньше нас?

— Минут за десять. С ним Мэри Уитни. Я никогда раньше ее не встречала. Я сказала ей «доброе утро», а она мне и говорит: «А откуда ты знаешь, что оно доброе?» Она что, немного со странностями? Я всегда представляла себе, что ей вообще не до нас, а она уже тут как тут, на рассвете, при полном макияже, едет на съемки вместе со всеми нами.

— Ты уверена, что это была Мэри? — недоверчиво спросила Лайза.

— Да, я узнала ее. Разодета в пух и прах: туалет, похоже, от Готье. Выглядит очень мило.

— Она просто крыса, — прошипела Лайза. — Вот дерьмо, меньше всего мне нужно, чтобы эта затраханная клиентка командовала тут всеми!

— Какая она?

— Спроси у Роба, — ответила Лайза, ее хорошее настроение пропало. — Он здесь главный эксперт по части Мэри Уитни.

Но сообразительная гримерша ни о чем больше спрашивать не стала.

— Куда мы едем? — осведомился Роб, справедливо полагая, что нужно сменить тему разговора.

— В какое-то место под названием Ки-Бискайн. Там есть парк и маяк. Говорят, там очень хорошо, — ответила гримерша.

— С этой старой людоедкой нигде не может быть хорошо, — прорычала Лайза. — Какого черта она собирается там делать? У нее миллион приспешников, которые могли бы управиться лучше, чем она.

Конечно, она все понимала. Вовсе ничего не кончено. Возможно, все только начинается. Мэри Уитни не завязала с Робом. Мэри и Лайза — соперницы. Вот почему эта богатая потаскуха поднялась на рассвете. Она намерена присматривать за парнем, на которого нацелилась. Ха! Лайза была права: у могущественной Мэри есть слабое место. Имя этой слабости Роб. Лайза улыбнулась. Ну что ж, прекрасно! Она готова принять вызов. Готова к схватке. Красота и сексуальная привлекательность Лайзы Родригес против власти и миллионов Мэри Уитни. А призом будет не жизнь, а тело и душа парня, который сидит сейчас рядом.

— Надеюсь, что Криста приедет, — заметил Роб.

— Да, Криста наверняка приедет, — сказала Лайза. — Весь клуб твоих поклонниц будет в сборе. Так что, если подумать, то, может быть, тебе есть из-за чего нервничать.

— Не надо, Лайза, — попросил Роб.

Она тут же смягчилась. Это же не его вина, что все его обожают. И если она хочет оказаться победительницей, нужно действовать осторожно.

— Я пошутила, — поспешно сказала Лайза. — Только не домогайся новых крупных чеков, ладно? Поверь мне, ты уже выполнил свой гражданский долг по части благотворительности. Ты за один вечер наработал добрых дел на целую жизнь.

— Лайза, по-моему, мы ведь уже покончили с этой темой.

— Я знаю. Извини.

— Ну вот и все. Ты выглядишь великолепно, Лайза. Тебе самой нравится? — Гримерша отступила на шаг, надеясь на комплимент.

— Вроде бы сойдет, — только и промолвила Лайза.

Автобус прибыл на место и остановился около гаража рядом с пихтовыми деревьями.

Криста выжидала, пока все выгрузятся.

— Привет, Лайза. Привет, Роб. Привет всем, — весело сказала она.

Ее приветливость казалась искренней. Настроение у Роба тут же поднялось.

— Стив пошел на пляж со своими помощниками и с Мэри. Я тебе говорила, что Мэри приедет?

— Ты оставила эту крупицу информации при себе, — ответила Лайза, вылезая из автобуса.

— Ты выглядишь прекрасно, — сказала Криста. — Великолепный макияж. Теперь главное — прическа. Солнце встает, и Стив торопится. Ты в порядке, Роб? Не слишком нервничаешь?

— Теперь, когда ты здесь, он уже не нервничает, — не могла удержаться от сарказма Лайза.

— Первый снимок будет у края воды. Двое любовников нежно целуются. Конечно, под влиянием аромата «Майами». Для вас обоих это будет нетрудно.

— А если у нас возникнут какие-нибудь проблемы, ты и Мэри сможете тут же вмешаться и поправить нас. В конце концов, ты у нас в последнее время главный эксперт по сексу у воды.

— Займись прической, — отчетливо проговорила Криста. Она глубоко вздохнула. Первый день и первая съемка, а перестрелка уже началась. Криста молила Бога, чтобы это не кончилось катастрофой.

Лайза вернулась в автобус. Роб соскочил на землю. Криста подмигнула ему, он улыбнулся в ответ.

— Пойдем, я покажу тебе дорогу, — сказала Криста.

Они молча пошли мимо деревьев. Тропинка кончилась, впереди открылся пляж. Стив суетился у самой воды, примериваясь линзами стоявшей на треножнике фотокамеры. Двое его помощников на мелководье устанавливали рефлекторы. Всходило солнце, и горизонт окрашивался в красные и оранжевые тона. Увидев Лайзу и Роба, Стив посмотрел на часы. Мэри Уитни находилась с ним рядом.

— Как дела? — спросил Стив. — Я хочу начать через четверть часа.

— Готовы к бою. Лайза к тому времени появится. Роб в этом первом кадре должен быть в синих джинсах и босой, так ведь? — спросила Криста.

— И с обнаженным торсом, — добавила Мэри. — Доброе утро, Роб. Ты выглядишь так аппетитно, что тебя хочется съесть. Правда, может, дело в том, что я еще не завтракала.

Стив и Криста переглянулись. Роб смолчал.

Мэри вытащила из сумочки маленький флакончик в виде раковины и подняла его для всеобщего обозрения.

— Это не бренди, дорогие мои, — сообщила она. — Это духи. Я решила прихватить их сюда на тот случай, если кто-нибудь забудет, зачем мы здесь. Мы можем побрызгать ими на Лайзу, чтобы напомнить ей о ее женской сущности и сделать ее более притягательной для юного Роба. Не бойся прижиматься слишком тесно к Лайзе во время ваших объятий, Роб. Она превращается в вампира только после захода солнца.

Стив возвел глаза к небу. Мэри была в самом опасном своем настроении.

— Как тебе мой туалет, Роб? — спросила Мэри, сделав пируэт по песчаному пляжу.

— Выглядит здорово, — с трудом выговорил Роб.

— Ты просто потрясающе галантен — «здорово». Ты у нас еще станешь критиком по части мод в «Вог».

— А вот и Лайза, — сказала Криста. — Быстро они управились с прической.

— Для этого снимка мне нужно, чтобы волосы выглядели мокрыми. Предполагается, что она плавала. Он встречает ее у края воды, и она все еще пахнет духами «Майами», — сказал Стив.

— Я что-то не помню, чтобы я моделировала такое бикини, — заметила Мэри Уитни. — Это уже даже не шнурок, а волосок от зубной щетки.

— Привет, Мэри. — Лайза ослепительно улыбнулась. — Замечательное бикини, правда? Великолепно демонстрирует мою задницу. Как тебе кажется, Роб? Очень мило, а?

И она стерла всякое воспоминание о неуклюжем пируэте Мэри, проделав собственный потрясающий пируэт. Все смотрели на ее зад. Выражение «очень мило» тут было просто невероятным преуменьшением.

Мэри Уитни нахмурилась, как и ожидалось. Роб сглотнул слюну. Стив засомневался, видел ли он когда-нибудь задницу, лучше этой, у юноши. Три его помощника старались казаться спокойными. У Кристы упало сердце: конфликт разрастался с каждой минутой.

— Вы, оба, быстро в воду! По колено, пожалуйста. Спиной к солнцу. Лайза, смотри прямо в камеру. Роб, чуть в профиль. Улыбайтесь. Лайза, ну-ка выдай свои сексуальные губы. Сексуальную улыбку, а не счастливую улыбку, понятно? Если только для тебя это не одно и то же. Роб, а ты должен просто выглядеть сильным и красивым, каким ты и выглядишь всегда.

— Только не надо выглядеть глупо, — вставила Мэри Уитни.

Было неясно, обращается ли она к Лайзе, к Робу или же к ним обоим.

— Мэри, вы можете оставить свои указания для меня? — сказал Стив. — Конечно, вы можете говорить все, что угодно, но мне, а не моделям, если вас это не затруднит.

— Как скажете… сэр. Я всего лишь бедная клиентка.

Никто не среагировал на эту колкость.

— Вот так! Хорошо. Очень тепло, очень дружески. Наклонись к ней поближе, Роб. Твое лицо должно быть рядом, но сбоку. Как будто ты хочешь укусить ее за ухо. Превосходно. Ты изнемогаешь, Лайза. Ты выглядишь как мечта. А теперь коснись ее уха губами, Роб. Представь, что ты собираешься съесть его. И улыбка… словно она только что выдала сексуальную шутку. Ты на самом деле влюблен в нее. Она твоя девушка. Уловил? Вот так, хорошо. Прекрасно. О'кей.

Мэри Уитни переступила с ноги на ногу.

— Когда мы будем целоваться? — спросила, смеясь, Лайза.

— Терпение — главная добродетель, — отозвался Стив.

— Чушь! — пробормотала Мэри.

— Я правильно все делаю? — спросил Роб.

— Ты заслуживаешь медали, дорогой, — заявила Мэри.

Лайза улыбалась все лучезарнее. Она определенно брала верх. Мэри Уитни начала проигрывать прямо на глазах: руки ее беспокойно двигались, ноги не стояли на месте. На лице у Мэри было выражение чуть ли не боли.

— О'кей, теперь попробуем поцелуй, — сказал Стив, скорчившись над камерой. — Мальчики, свет на их лица! Я снимаю в упор, головы и верхние части тела. Целуйтесь, а вы дайте освещение. Готова, Лайза? Во время поцелуя старайтесь, чтобы лицо было как можно больше открыто для объектива. Хорошие приоткрытые рты, как будто вы целуетесь по-настоящему… Спокойно… Расслабьтесь, мальчики и девочки.

Они начали. Вела Лайза. Она остро ощущала направленный на нее объектив, но ощущала также и губы юноши, которого любила. Перед тем как прижаться к ним в поцелуе, она поймала взгляд Мэри… и подмигнула ей.

— Замечательно! — вскричал Стив. — Получилось, а, люди?

Действительно, получилось. В поцелуе слилось все: зубы, языки, сердца, души. Слышны были только рокот прибоя и щелканье фотокамеры.

— Стоп. Порядок. Отдохните. Дайте новую кассету.

Но они не остановились. Похоже было, что они только начинают. Стив рассмеялся. Засмеялась и Криста. Помощник Стива шагнул вперед, чтобы зарядить в камеру новую кассету. Одна только Мэри Уитни не присоединилась к всеобщему веселью. Лицо ее перекосилось от ярости — Криста могла бы поклясться, что оно позеленело. Руки сжались в кулаки, суставы пальцев побелели.

— Хватит! — произнесла она неожиданно, причем довольно громко.

Но поцелуй продолжался. Мэри Уитни открыла рот, ставший вдруг большим и круглым.

— Прекратите это! — заорала она во весь голос.

Предполагаемые любовники оторвались друг от друга и повернулись в ее сторону. Все остальные тоже уставились на Мэри. Воцарилась тишина, нарушаемая лишь рокотом прибоя.

— Все в порядке, Мэри, — торопливо сказала Криста, не совсем понимая, что она имеет в виду.

— А в чем, собственно, дело? — поинтересовалась Лайза, прекрасно знавшая, в чем именно дело.

— Прошу всех быть поспокойнее, — проговорил Стив. — У нас впереди длинное утро.

Мэри тряслась от злости. Теперь ее лицо действительно позеленело.

— Как вы смеете… как вы смеете превращать мои съемки в посмешище! — захлебываясь слюной, завизжала она.

— Это не ваша съемка. Это ваша рекламная кампания, но снимает-то Стив. И я не думаю, что Стив станет возражать, если мы хотим попрактиковаться в поцелуях, — заявила Лайза, вызывающе откидывая голову. — В конце концов, вы нам платите именно за это.

— Ты — шлюха, распутная девка, ты… ты… проститутка! И у тебя еще хватает наглости возражать мне! Ты развращаешь этого мальчика. Ты уже развратила его…

Торжествующая улыбка осветила лицо Лайзы Родригес, подобно солнцу, осветившему прекрасный пейзаж.

— Ах, — промурлыкала она, как кошка, поймавшая наконец-то мышку, — так вот в чем все дело. Вы ревнуете, Мэри, не правда ли? В этом вся загвоздка. Вы хотели бы быть на моем месте, хотели бы целоваться с ним. Но беда в том, что у вас не то лицо. У вас есть деньги, но у вас нет ни такого лица, ни тела, ни всего остального. И, кроме того, есть еще Роб, о котором мы должны подумать, не так ли? Мы должно позаботиться о его желудке. Мы ведь не можем заставить его целовать вас, чтобы его рвало на протяжении всех съемок.

— Лайза! — воскликнул Роб.

— Заткнись, Лайза! — прокричала Криста.

— Ну и дерьмо! — пробормотал Стив.

Один из ассистентов захихикал.

Мэри Уитни была в шоке. Немыслимое случилось. Публичное унижение, страшнее которого быть не могло! Она открыла рот, но не смогла вымолвить ни слова. Ее огромный арсенал оскорблений оказался пуст как раз тогда, когда он был ей нужен больше всего.

— Я… я думаю…

Но даже мысли ее куда-то улетучились. Не осталось ни одной. Фраза, которая крутилась у нее в голове, была: «Я мыслю, следовательно, я существую». Но декартовское «думаю, следовательно…» хотя и звучало гордо, но к этому случаю не подходило.

Криста поспешила на помощь смертельно раненной миллиардерше. Она подошла к ней, обняла за плечи и решительно повела прочь. Мэри подчинилась, словно овечка, в которую она, собственно, и превратилась.

Они молча шли под деревьями, пока не скрылись у всех из виду. Автобусы стояли пустые, водители курили на солнышке. Криста завела Мэри в ближайший автобус и усадила на диванчик.

— Ну как ты? — спросила она.

Ответом ей были две большие слезы, выкатившиеся из глаз Мэри. Сначала она плакала бесшумно. Потом включилась звуковая дорожка. Началось со всхлипываний, потом они усилились и превратились в рыдания, сопровождаемые потоком слез.

Криста держала ее руки и старалась не смотреть на нее: всегда тяжело видеть, как плачет крутой парень. Криста напрягала ум в поисках подходящих слов. Беда заключалась в том, что Лайза попала в цель. Факты говорили сами за себя. Мэри влюбилась в Роба. Лайза влюблена в Роба. Роб, похоже, влюбляется в Лайзу. Это, может быть, не самая оригинальная ситуация, но с ней всегда трудно совладать.

— О Криста, — всхлипывала Мэри, — я просто не умею. Я никогда… я никогда раньше… не влюблялась.

— Глупости, Мэри! — возразила Криста. — Вовсе ты не влюбилась. Это увлечение. Такое случается. Это трудно, но это проходит. Настанет день, когда ты сможешь посмеяться над этим, как смеешься над всем остальным.

— Но все остальное мне безразлично, поэтому я и могу над ним смеяться, — пробормотала Мэри.

— Послушай, Мэри. Послушай меня. Роб — это твоя фантазия. Он милый, он наивный и добрый вдобавок. Кроме того, он молодой. О Боже, он такой молодой! Неужели ты не видишь, почему мы все влюблены в него? В нем есть все то, чего лишены мы. Он — как ребенок, а мы — пресыщенные взрослые люди, которые хотят снова стать детьми. Он простодушен, а мы до смерти надоели сами себе со своей умудренностью жизнью. Он оптимист, а мы усталые пессимисты. У него нет других желаний, кроме как быть счастливым и добрым, а у нас полно амбиций, и в глубине души мы не так уж ими гордимся. Нам кажется, будто он может вернуть нам нашу молодость. Мы думаем, что он может повернуть стрелки часов назад, в прошлое, когда все было просто и откровенно… и весело. Но он не может этого, Мэри. Он ничего не может. Он не знает как, а мы предаемся иллюзиям. Это не настоящее, Мэри, это все выдумки. Мы должны просто проснуться и перестать мечтать. Буря отчаяния Мэри Уитни начала стихать.

— Ты хочешь сказать, что тоже влюблена в Роба? — спросила она.

Ее хитрость не изменила ей. Криста нервно рассмеялась.

— Конечно, нет. Я влюблена в… — Она оборвала фразу. — Но я знаю, каково тебе. Я вижу всю привлекательность Роба. Все это видят. Я знаю, что ужасно это говорить, но в нашем возрасте это довольно обычно — делать глупости из-за парня вроде Роба.

— Я не делала глупостей, — возразила Мэри, доставая носовой платок, и холодно улыбнулась. — Ну, может, совсем немного.

Она похлопала себя по щекам. К ней явно возвращался ее обычный юмор. Криста с облегчением вздохнула. День еще можно спасти.

— Но что он нашел в такой дешевой потаскухе, как эта Родригес?

— Мэри, брось! Ты серьезно это говоришь? Я хочу сказать, ты наняла Лайзу рекламировать твою парфюмерию потому, что она, вероятно, самое красивое животное на свете. И, что еще более важно, они с Робом одного возраста. Наверное, они вместе курят наркотики, смотрят телевизор, любят потанцевать и всякое такое. Знаешь: красные спортивные машины, сумасшедшая музыка, разговоры до трех часов ночи, и при этом они воображают, будто говорят что-то оригинальное. Разве ты не помнишь, что это такое — быть молодой? Я-то хорошо помню, какая ты была в молодости. Вспомни полицейского, которого ты трахнула на пари под джипом на двести шестьдесят четвертой дороге! Вот что такое быть молодой!

— Это был «Фольксваген».

— Какая разница! — рассмеялась Криста.

— Очень большая. Под «Фольксвагеном» меньше места, чем под джипом. Под «Фольксвагеном» было труднее.

Теперь Мэри улыбалась уже по-настоящему.

— Думаю, что ты права, Криста. Нет большего дурака, чем старый дурак. Но я никогда не встречала никого, подобного Робу, и кажется ужасно несправедливым, что я не могу заполучить его, если я всегда получала все, что захочу. Вся моя жизнь — это получение того, что мне хочется. Я буквально одержима этим. Хотелось бы мне, чтобы ты могла понять, как это ужасно — не получить того, что ты хочешь.

— Можешь мне этого не объяснять, — мрачно произнесла Криста.

— Да ты в этом отношении несколько похожа на меня, не так ли? Но ты менее прямолинейная, более хитроумная, и у тебя больше обаяния. Но ведь суть именно в этом: хотеть и добиваться, добиваться и хотеть. Просто жить, и наслаждаться, и иметь — это совершенно другое дело. Глупо, правда? И сама не знаешь, насколько это глупо, пока не встретишь кого-то вроде Роба.

— Да, но подумай обо всем, от чего нам пришлось бы отказаться, если бы мы были такими, как он. Власть, деньги, на которые покупаются свобода, успех, слава. Ты полагаешь, будто у него есть ответы на все вопросы, но он ведь просто пешка. Он попросту не контролирует ход событий. Как бы тебе понравилось оказаться на его месте? Разве тебе нравится, что ты влюблена в него, а он на твоих глазах выбирает Лайзу? Что-то незаметно, чтобы тебе было по душе оказаться для разнообразия на месте пассажира. Я никогда не видела тебя такой несчастной.

— Я отдала бы половину всего моего состояния, чтобы он полюбил меня, — сказала Мэри Уитни, и глаза ее снова затуманились.

— Половину?

— Ну, скажем, четверть… может быть, десять процентов. Все равно это куча денег.

— Бедняга Роб! Его цена за одну секунду упала с половины миллиарда до нескольких миллионов, а ведь ты еще по-настоящему даже не начала торговаться.

— Что же мне делать? — спросила Мэри.

— Да ничего. Вернуться в Палм-Бич и заняться своим бизнесом. Нанять парня, который станет отрабатывать твою подачу. Это же попросту сумасшествие — крутиться здесь и заводить себя и других.

— Я подумывала о том, чтобы аннулировать все это дело.

Криста замерла. Слава Богу, Мэри употребила это слово в прошедшем времени.

— Почему, Мэри? Ради чего? Зачем наносить ущерб своему бизнесу, Робу, мне, Стиву? И оставь Лайзу в покое. Если ты этого не сделаешь, никакая проблема не будет решена. Ты сама это знаешь.

— Да, — сказала Мэри, — я это знаю.

— В первый раз в твоей жизни лучшее, что ты сможешь сделать, — это отойти в сторонку, — сказала Криста.

— М-м-м, — согласилась Мэри Макгрегор Уитни…

Но только для вида.

Никто по-настоящему не понимал ее. И это ей нравилось. Да, ее знали как крутую даму, великолепную предпринимательницу, которая железной рукой управляет самым процветающим бизнесом в Америке. Но с помощью своего чувства юмора она умело скрывала подлинную правду. Мэри шутила над своей привычкой любыми средствами добиваться желаемого, но улыбки и смешки камуфлировали тот факт, что в глубине души она действительно была безжалостна. Она не могла припомнить, когда в своей жизни серьезно сталкивалась с каким-то противодействием. А теперь такой момент настал. Ладно, пусть Роб не предмет делового соперничества, но он — предмет ее желаний, а желания Мэри Уитни должны исполняться. Не имеет значения, в силу каких сложных причин она решила, что хочет его, но сейчас вступил в действие самый важный на свете процесс — удовлетворение потребности Мэри Макгрегор Уитни. Логика могла диктовать, что нужно уехать в Палм-Бич, как предлагает Криста, но логика бледнела перед необходимостью того, чтобы любое желание Уитни было исполнено. Называйте это навязчивой идеей, называйте это сумасшествием, называйте это как хотите, факт остается фактом. Она хочет Роба Сэнда, и никто и ничто не встанет на ее пути.

46

Криста посмотрела на часы. Скоро он будет здесь. Она оставила входную дверь открытой. Она хотела, чтобы, приехав, он сам вошел в дом, поискал ее и, направившись к бассейну, обнаружил ее там. Одета она была смертоубийственно. Она лежала на циновке, вытянувшись, как пантера. В течение двух дней Питер хотел ее. Скоро он ее получит. Предощущение этого жило в ней, воспламеняя ее тело. Но где же он? Дьявол его возьми! Он не должен опаздывать! Неужели какой-нибудь Богом проклятый водитель застрял на мосту без бензина? И она поэтому должна вот так красоваться целый день? Сколько может терпеть столь перегревшееся тело?

Гудок клаксона ворвался в ее мысли. Криста обернулась к морю. К острову подходила моторка. Черт побери! Какой-то турист собирается пришвартоваться здесь. Криста собралась уже выгнать этого нарушителя границ частного владения, но потом разглядела мужчину, стоявшего за рулем. Это был Питер. Он добрался сюда морем. Криста вскочила на ноги, громко выкрикивая его имя. Ничего себе — отдыхающая пантера! Она прыгала в восторге, как влюбленный подросток. Криста попыталась успокоиться.

— Мне поймать канат? — крикнула она.

— Нет, я сам справлюсь.

Он действительно справился сам. Моторка развернулась во всю свою длину, взревела, давая задний ход, и замерла у пристани.

— Очень точно, — заметила, улыбаясь, Криста.

Держа в руке канат, Питер прыгнул на пристань и проворно накинул петлю на кранец.

И тут же очутился в ее объятиях.

— О Питер, — прошептала она, млея в его руках.

— Криста, ты просто ведьма, — пробормотал он ей в шею. Потом опомнился. — Я должен привязать моторку попрочнее.

— Привяжи меня попрочнее.

— Канатом?

— Свидетельством о браке.

— Ты хочешь прожить оставшуюся жизнь с таким недотепой по части бизнеса, как я? — спросил он.

Криста улыбнулась, уткнувшись лицом в его грудь.

— О, я в скором времени исправлю этот твой маленький недостаток, — сказала она, отодвинулась и посмотрела на него. Да, он все тот же. Удивительно, восхитительно похож на мужчину, которого она любит.

— Ты выглядишь как мечта, — сказал он.

— Мечта, которую действительность разрушает? — Она улыбнулась при этих словах.

Питер рассмеялся: она ничего не забывает.

— Мечта, которую действительность укрепляет. Может быть, мне придется забросить мою книгу.

— Ты можешь забросить всех моих соперниц, — засмеялась Криста. — Можно мне подняться на борт твоей моторки и осмотреть ее?

— Что ты хочешь увидеть в первую очередь?

— Спальню.

— Она называется каютой.

— Не важно, как она называется. Я хочу увидеть помещение, где ты занимаешься любовью.

Криста почувствовала, как он задрожал, прижимаясь к ней. М-м-м, очень приятно. Его выключатель в ее руках. Она может включить его в любую минуту, когда захочет. Как сейчас. Как всегда.

Они поднялись на борт. Питер прошел в главную каюту. Криста последовала за ним. Он обернулся, глядя прямо на нее. Он сильно загорел за время долгого плавания от Ки-Уэста. Тенниска и шорты цвета хаки подчеркивали этот загар. Он выглядел гибким, сильным и голодным. Его глаза обследовали ее почти обнаженное тело. Она улыбалась, видя по его глазам, какое воздействие она на него оказывает.

— Тебе нравится? — спросила она.

Питер кивнул. Горло его пересохло. Криста видела, как он напрягся, и шагнула к нему. Ее руки взялись за ремень его шорт, но Питер дал ей понять, чтобы она остановилась.

— Нет, — сказал он. Голос его был хриплым от вожделения.

Криста замерла и вздрогнула. Он брал контроль на себя.

— Сними нижнюю часть бикини, — сказал он.

Трясущимися пальцами Криста выполнила его просьбу. Трусики упали на деревянный пол каюты. Она заглянула в его глаза, наполняя их своей любовью. Он не отрываясь смотрел на то место, которое она обнажила. Светлый треугольник мерцал в сумраке каюты. Она отставила одну ногу назад, а другую выдвинула вперед, и ее розовые губы любви засияли в пушистых волосках, как драгоценность в коробочке. Они уже раздвинулись, уже поблескивали от влаги, уже были готовы принять его. Криста приоткрыла рот, дыхание ее участилось. Она стояла неподвижно.

— Хочешь пойти в спальню? — прошептала она.

— Нет, здесь, — отозвался он и шагнул к ней. Его лицо оказалось совсем близко от ее лица. Он положил свою ладонь на ее горячую плоть, провел пальцем по мокрому желобку и коснулся центра ее желания. Он двигал пальцем из стороны в сторону, и она повторяла его движения, перекатывая голову с одного плеча на другое от страсти.

— О-о-о… — простонала она.

Его палец задвигался быстрее. Она рванулась к его пальцу, горя желанием, чтобы он вторгся в нее — своими пальцами, своим телом, своей любовью. Он услышал ее немой призыв. Его рот только что был совсем рядом с ее губами. И вдруг отстранился. Питер опустился на колени. Его голова прижалась к ее бедрам. Его рот навис над ее треугольничком вожделения.

— Питер! — пробормотала она.

В ответ он прижался теснее. Криста чувствовала кожей его дыхание. Она раскрылась навстречу ему, раздвинула ноги. Ее пальцы слегка касались его головы, ерошили его волосы. Потом он высунул язык и принялся лизать ее. Волна удовольствия ударила Кристе в голову. Он начал с самого низа, погружая свой влажный язык в мягкую розовую щелочку. Потом стал медленно продвигаться выше, пока не нашел маленькую железку, контролирующую оркестр ее наслаждения. Там он остановился, поглаживая крошечный узелок экстаза, купаясь в жарком потоке любви. Криста напрягла ноги и подалась к нему. Его язык отвердел, голова откинулась, глаза закрылись, он отдавал всего себя ее наслаждению.

— Да-да, дорогой, — мурлыкала она. — Вот так, не останавливайся. Никогда не останавливайся.

Ее руки шарили по его голове, подчеркивая ее просьбу. Они двигались, следуя его ритму, потом стали направлять этот ритм, пока Питер не оказался заложником ее страсти. Криста припала к его языку, раздвигая ноги все шире. Поток наслаждения окатывал ее. Створки плотины распахивались, готовясь выплеснуть реку ее страсти на его губы…

Это не могло продолжаться бесконечно. Оба они испытывали потребность отдохнуть от наслаждения, становившегося слишком острым. Ее руки зарылись в его волосы. Ее потный живот ударялся о его лоб. Ее бедра, дрожащие от похоти, сжимали его щеки.

— Питер, — простонала она. — О Питер, я кончаю!

Он не мог ответить ей, но его губы произнесли «да». Она замерла. Как она может и дальше стоять так? Разве у нее остались силы в этой безумной оргии ее оргазма? Под толчком его языка она превратилась в сосуд, полный вожделения. Вот-вот пробка вылетит и драгоценный нектар, содержащийся в сосуде, вырвется на свободу и соединится с духом мужчины, создавшего все это. Прилив наслаждения все усиливался. Сердце ее замирало. Дыхание застряло в легких. Она превратилась в тугой комок желания, нависший над его головой. И тут она остановилась. Возник момент потрясающей ясности посреди смятения страсти. Какую-то долю секунды она вкушала этот момент, а потом все рухнуло в пучину хаоса.

— О-о-о! — вскрикнула она, откинув в экстазе голову. Она теряла власть над собой. Все вышло на свободу. Ее ноги сотрясались, пальцы дергались в волосах возлюбленного. Ее губы любви, прижатые к его губам, извергали поток страсти. Она поливала его соком своего наслаждения. Это было бесконечно, и никогда не могло прекратиться. Это будет продолжаться, пока она не иссякнет, пока в ее теле, открывшемся для любовника, не останется ни крови, ни влаги. Она входила в него единственным путем, каким может войти женщина. Ее любовь проникала в него, как он вот-вот проникнет в нее.

И тут она почувствовала себя опустошенной. Она отдала все, что могла. Он знал, что все кончено, но не уходил из нее. Он покусывал ее, целовал, стараясь заполнить пустоту, оставшуюся после иссякшей страсти. Она откинулась назад, и он поднял к ней лицо, не вставая с колен.

— Я люблю тебя, Криста, — проговорил он. — О Боже, если бы ты знала, как сильно я люблю тебя!

— Я знаю, — пробормотала она. — Ты только что показал мне это.

Он поднялся, придвинулся к ней и обнял, а она улыбнулась в ответ.

— Мы могли бы заниматься этим вечно? — спросила она.

— Вечность — это очень долго.

— Не так уж долго.

Он положил руку ей на живот. Она прижала к себе его руку. Он хочет ее еще. Немедленно!

— Подожди, дорогой. Немножко потерпи. Я хочу поговорить с тобой. Хочу, чтобы ты поговорил со мной.

— Я знаю. Прости. Я никогда не чувствовал ничего подобного. — Питер улыбнулся, прося прощения. Как можно быть такой прекрасной? Криста была рядом с ним, обнаженная, влажная после ненасытной любви. От нее пахло желанием, страстью. Питер с трудом проглотил комок в горле. Он должен успокоиться. Обязательно!

Она села, глядя ему в глаза.

— Что мне с тобой делать, Питер Стайн?

— Выйдешь за меня замуж и будешь рожать детей, пока сможешь.

— Я почти уверена, что уже беременна. Наверное, это безумие, но я ощущаю это совершенно определенно.

Питер нежно погладил ее живот. Глаза его сияли любовью.

Не настал ли тот волшебный момент, когда ей следует раскрыть, что она для него сделала? Разговор о браке и о детях очень удобно перевести на деньги. Возможно, как у будущей жены, у нее и найдутся недостатки, но опустошение семейного бюджета не окажется в их числе. Любой мужчина выразит ей за это благодарность. Особенно когда его лицо все влажное от сока ее страсти.

— Мы на самом деле поженимся? — заговорила Криста.

— О да, обязательно.

— Тогда мне надо кое-что сообщить тебе, — сказала она.

Тень неуверенности скользнула по ее лицу: в том, что касается его работы, Питер совершенно непредсказуем. Но беспокойство Кристы быстро исчезло. К черту! Миллионы долларов — это всегда хорошая новость!

— Что-то удивительное? — спросил он.

— Весьма удивительное. — Криста выпрямилась. — Помнишь, как мы ссорились и ты сказал, что я не смогу ничего продать, а в издательском мире меня будут считать просто безмозглой дурой?

— Дорогая, не надо снова об этом…

— Нет, потерпи, Питер. Ты должен меня выслушать.

— Я слушаю, но я думал, что ты простила меня за это.

— Я простила, но в тот момент я была в бешенстве. И потому кое-что предприняла.

— И что именно? — Питер улыбался, выражение его лица говорило: что же ты, моя милая девочка, натворила?

— Я отправилась в Нью-Йорк и повидалась там с моим другом, Льюисом Хеллером из издательства «XX век». Помнишь, он был на книжной ярмарке в тот вечер, когда мы познакомились? Я сказала ему, что ты, возможно, расстанешься с издательством «Уорлд», и он предложил пять миллионов долларов за каждую из трех последующих твоих книг. Они вдвое увеличат тиражи. Ускорят рекламу. Вот так! Каково для тупицы в бизнесе?

— Что?! — воскликнул Питер. Его лицо исказило невероятное, полное изумление.

— Я добыла для тебя два с половиной миллиона долларов, — пояснила, широко улыбаясь, Криста.

— Ты сказала Хеллеру, что ведешь переговоры от моего имени? — спросил Питер.

О Боже! Улыбка исчезла с лица Кристы. Его внимание привлекла эта ложь, а не доллары!

— Да, и это сработало. Тебе нужно только сказать «да».

— Нет, — сказал Питер Стайн. — НЕТ! — проорал он.

— Питер, побойся Бога, о чем ты говоришь? Послушай, меня. Следи внимательно за моими словами. Ты знаешь «XX век». Мы сейчас говорим о гарантиях на будущее. Пять миллионов долларов, вдобавок они сделают твои книги бестселлерами. Это на два с половиной миллиона больше, чем ты получал до сих пор. Это сказочная сделка. И я добилась этого для тебя.

— Ты предала меня, — со зловещим спокойствием произнес Питер.

У Кристы расширились глаза. Кто этот мужчина? Она его не знала. Она толковала с ним о браке и о детях, и тем не менее он для нее совершенный незнакомец.

— Питер, не будь таким завистливым. Ты блистательный писатель. А я заключаю лучшие в мире сделки. Ты же не можешь быть и тем и другим.

— Ты ничего не поняла. Ты просто совершенно меня не понимаешь! — Голос его был полон горечи.

— Да, я не понимаю, как человек может соглашаться, чтобы ему платили вдвое меньше, чем он стоит. Да и кто способен это понять?

Питер поднялся.

— Ты посмела… — выговорил он сквозь сжатые зубы. — Ты посмела отправиться в Нью-Йорк к такой крысе с помойки, как Хеллер, из такой низкопробной фирмы, как «XX век», и ты посмела… посмела… сказать ему, что я готов валяться вместе с ним в грязи, в канаве за несколько миллионов несчастных долларов! Ты ни в чем не разбираешься, кроме денег, Криста. Это настоящее извращение. Низкое, грязное, отвратительное извращение. Тебе нужно лечиться от этого. Я люблю свой труд. Я люблю свое искусство. Я пишу не для того, чтобы делать деньги. Я пишу потому, что должен писать. Для тебя это звучит странно, но другим художникам это понятно. Хеллер и его «XX век» — это литературные проститутки… Они хуже проституток, потому что не доставляют никому удовольствия. Единственное, чем они занимаются, это гребут деньги. Если бы мне пришлось издаваться у Хеллера, я бы отрубил себе пальцы, причем сделал бы это с радостью. А ты, у меня за спиной, пошла просительницей к этому антихристу-издателю и предложила ему меня за чечевичную похлебку. Никогда, сколько буду жить, я не прощу тебе этого.

Криста встала. Многое можно было бы сказать, о многом пожалеть, но…

— Не забудь, — сказала она, — прежде чем вернешься в Ки-Уэст, вытереть с лица следы моей любви, ты, эгоцентричный, напыщенный, самоуверенный подонок!

47

Звонок раздался по его личному номеру. Он поспешно схватил трубку. Он знал, у кого имеется этот номер.

— Джонни.

— Да.

— Ты знаешь, кто говорит?

— Да.

— Хорошо, слушай. Твоя девка получила упаковку. Мы хотим, чтобы ты вызвал ее. Позвони ей. Скажи, чтобы она вылетела в среду рейсом номер пятьсот пятнадцать «Америкэн эрлайнз» из Мехико в Майами. Пожалуйста, повтори.

Джонни Росетти нервно проглотил слюну. Облизнул губы, чтобы хоть немного увлажнить их.

— Упаковка у нее. Рейс пятьсот пятнадцать «Америкэн эрлайнз». Мехико — Майами. Среда.

— О'кей. Дальше вот что. Пусть твоя девка сделает так, чтобы объект непременно встретил этот рейс. Как ты это обеспечишь, твоя забота.

— Я могу это устроить, — сказал Джонни.

— Хорошо. Это все, что от тебя требуется. Капкан установлен. Когда эти две девицы встретятся в Майами, с твоими проблемами будет покончено.

— Спасибо, спасибо вам…

Однако линия связи уже была мертва. Джонни откинулся в кресле, и на его лице страх смешался с возбуждением. Теперь пути назад не было. Наступил эндшпиль. Остались только месть и ужасная цена, которую он платит за нее.

Джонни встал и подошел к бару. Вытащил графин и налил в стакан на четыре пальца виски. Одним махом проглотил и выдохнул воздух, когда теплая волна алкоголя обожгла пустой желудок. Потом вернулся к своему письменному столу и набрал номер отеля «Хилтон» в Мехико. Посмотрел на часы. Было шесть часов. Есть надежда застать ее в номере.

— Мона? Это Джонни.

— Привет, Джонни, привет, детка. Как ты? Так приятно услышать твой голос!

— Да. Как идут дела, радость моя?

— Отвратительно, дорогой. Здесь нет никакой работы. Я думала, что со мной рвут контракт. Я виделась со многими людьми, но ничего не происходит.

— Все хорошо, не волнуйся. Тебе заплатят в любом случае. Это условие сделки. Послушай, Мона, мне тебя очень не хватает. Я хочу, чтобы ты вернулась.

— Правда, Джонни?

— Да. У тебя есть под рукой карандаш? Я хочу, чтобы ты вылетела в среду из Мехико в Майами рейсом пятьсот пятнадцать компании «Америкэн эрлайнз». Поняла? Я хочу, чтобы ты летела именно этим рейсом. Никаким другим, ни в какой другой день, ты меня поняла?

— Что за вопрос, детка! Это послезавтра. Ты меня встретишь?

— Нет, я не могу. Завяз тут надолго. Но есть другое дело. Ты должна сделать так, чтобы тебя встретила Криста. Пошли ей на факс сообщение: мол, жизненно важно, чтобы она встретила тебя с этого рейса. Мол, тебе надо срочно обсудить с ней нечто важное, о чем нельзя говорить по телефону.

— Что у тебя там происходит, Джонни?

Мона была туповата, но не совсем глупа. Сейчас она что-то заподозрила.

— Дорогая, ты должна доверять мне. Сейчас не могу объяснить тебе подробно, что к чему. Я хочу, чтобы ты сказала Кристе, когда встретишься с ней в аэропорту, что ты передумала и не хочешь работать с ней. Что ты решила вернуться ко мне, в «Элли». Скажешь, я позвонил тебе в Мехико и сделал такое предложение, от которого ты не могла отказаться. Поэтому-то ты и хочешь, чтобы она тебя встретила. Вот что ты ей скажешь.

— Джонни, это замечательно! Значит, я возвращаюсь в Нью-Йорк, и все будет, как раньше!

— Еще лучше, дорогая, в миллион раз лучше.

— Ты будешь рекламировать меня по всему городу?

— Я намерен заклеить весь город плакатами с твоим изображением, Мона. Вот увидишь. Твое хорошенькое личико надоест всему миру до смерти.

— О Джонни! — Мона захихикала в трубку, представив себе это потрясающее зрелище. — Выходит, я должна была повязать себя с агентством Кристы, а потом уйти от нее, чтобы помочь тебе в каком-то большом деле?

— Да, уж это точно, радость моя. Послушай, у тебя там что-нибудь происходит?

— В районе бассейна отеля «Хилтон» ничего.

— Ты кого-нибудь там видела, помимо деловых встреч?

— Нет. Впрочем, да, был парень, который закинул мне две камеры, принадлежащие Биллу Браддоку. Они были задержаны на таможне, и Криста прислала мне факс с просьбой, чтобы я привезла их. Билл собирается снимать меня для «Браво». А раз я теперь возвращаюсь к тебе, то ты получишь десять процентов!

— Лучше не сдавай эти камеры в багаж. Вдруг они затеряются? Браддок — очень модный фотограф, с ним лучше не портить отношения. И вообще, рентген может заподозрить, что это бомбы.

— Ладно, мне это не трудно. Я оставлю их при себе как ручную кладь.

— Да, и отдай их Кристе в Майами. Тебе незачем тратить время и отвозить их Браддоку. Черт с ним!

— Джонни, я так возбуждена!

— Ты возбудишься еще больше, когда попробуешь кое-что новенькое, что я храню для тебя в своем шкафу.

— А что ты хранишь для меня в постели, Джонни?

— Все то, чтобы было в последний раз.

Она засмеялась. Он тоже засмеялся. Но смеялись они по разным поводам.

— Я могу сразу же вылететь из Майами в Нью-Йорк?

— Как только увидишь Кристу и передашь ей камеры Браддока. Я буду сидеть здесь и поджидать тебя.

— Я люблю тебя, Джонни.

— Я тоже, — сказал он. Итак, со своей «подсадной уткой» он покончил.

Мона повесила трубку.

Джонни предстояло сделать еще два звонка.

Первый звонок труда не составлял. В «Америкэн эрлайнз» подтвердили, что на рейс пятьсот пятнадцать в среду из Мехико в Майами билетов полно. Свободных мест сколько угодно. Второй звонок был самую чуточку посложнее.

— Браддок?

— Да.

— Это Росетти.

— Привет.

— Хочу сказать тебе только одно, Билл. В среду тебе будут звонить из Майами из Отдела по борьбе с наркотиками, или от адвоката, или от нашей общей подруги — фотомодели. А может, от всех трех. Ты должен сказать…

— Что я не разговаривал с Кристой года два.

— И не оставлял никаких фотокамер в Мехико. И никогда никого не просил привозить их.

— Все правильно, Джонни. Я знаю дело. Мы уже все обсудили. У меня хорошая память.

— Вот и хорошо, значит, ты не забудешь и то, сколько ты получишь за помощь.

— Я никогда не забываю цифры, особенно большие.

— Не ошибись, Билл. В этом деле замешаны разные люди, если ты понимаешь, что я имею в виду. Люди, которые могу оказаться сильными врагами. Если ты испортишь дело, мы все конченые люди.

— Успокойся, Джонни, я взрослый парень.

— Я это знаю, Билл. Пока.

Джонни положил трубку и прокрутил все в мозгу, как уже делал это миллион раз до того. Не упустил ли он чего-нибудь? Все ли предусмотрел? Всегда что-то может пойти не так. Такое всегда бывает. Рейс может запоздать. Шины могут лопнуть. Люди могут напутать. Но все шансы за то, что все сработает.

И в среду утром в аэропорту Майами около двенадцати дня Кристу Кенвуд арестуют в тот момент, когда она будет держать в руках сумку с адресованным ей героином, рыночная цена которого примерно полтора миллиона долларов.

48

Факс на туалетном столике Кристы заработал, когда она причесывалась. Как и всегда, послание Моны означало какое-то дополнительное беспокойство.

«Я возвращаюсь раньше, чем предполагала. Мне необходимо срочно переговорить с тобой. Очень важно, чтобы ты встретила меня завтра, в среду, в аэропорту Майами, рейс 515 «Америкэн эрлайнз» из Мехико, прибывает в двенадцать дня. Это очень важно. Пожалуйста, будь там. Мона».

Криста позвонила Моне, как только получила факс, но Моны в номере не оказалось. Ничего не поделаешь. Как бы это ни было неудобно, но придется Кристе мчаться в аэропорт, несмотря на разворачивающуюся драму столь важных для нее съемок по контракту с Мэри Уитни. Мона — классная фотомодель. А агентство Кристы еще маленькое. Выбора у нее нет. Что понадобилось Моне? Почему она прервала работу в Мехико? Раздумывать на эти темы было бессмысленно. Днем она все выяснит. Кристе пришло в голову, что Мона, возможно, хочет отказаться от контракта, который они совсем недавно подписали. Если она этого хочет — прекрасно, Криста не будет держать ее или предъявлять ей претензии по суду. Можно поставить такую девушку, как Мона, перед камерой, но нельзя заставить ее думать. Если она чем-то недовольна, лучше пусть уходит.

Криста вздохнула и пригубила чашку кофе. На самом деле Мона не была самой большой ее проблемой. А вот Питер Стайн был. Он начинал серьезно угрожать ее существованию. Он снова продемонстрировал свою уникальную способность одновременно очаровывать ее и злить до белого каления, и Криста была достаточно реалистически мыслящей женщиной, чтобы понимать, что примерно так же она действует и на него. Выяснить причину было не так уж сложно. Во всех вопросах, кроме одного, они были полными противоположностями. Каждый из них был твердо уверен в своей правоте. Беда заключалась в том, что они по-разному представляли себе, в чем же заключается истина. Криста была крепкой, как сталь. Питер был тверд, как бриллиант. И оба были несокрушимы и неподвижны, как горы. Но если характерами они были похожи, то убеждения их были диаметрально противоположными. Когда он считал — черное, то она считала — белое. Он имел дело с фантазиями. Она твердо стояла на почве реальности. Он был идеалистом, витал в облаках. Она же могла бы написать учебник о прагматизме. Последняя их стычка представляла собой микрокосмос всех схваток, которые между ними были и будут, если их вообще ожидает общее будущее. Питера совершенно не интересовали ни деньги, ни заключение выгодных сделок, ни рост продажи его книг. Его ни на йоту не интересовали слава, успех, материальное вознаграждение. Его волновали только музыка его слов, стремление передать ими самые тонкие ощущения, ежедневная война ради спасения произведения, способного выдержать его собственную безжалостную критику. Криста понимала, что это важнейшая часть его жизни. Но она никак не могла понять, как это может быть единственной частью жизни. Конечно, он должен делать свою работу. И связанные с ней кровь, тяжкий труд, пот и слезы — это для него нечто постоянное. Но почему, Боже правый, когда тяжкий труд закончен, не позаботиться о том, чтобы этот труд был соответствующим образом оплачен? Поступать иначе — это халатность. Халатность по отношению к самому себе. А человек, ты сам — это самое важное на свете. Снова и снова Криста пыталась понять возмущение Питера. Каждая ее попытка кончалась тем, что она объясняла его поведение высокомерием, снобизмом художника и неумением признавать свое поражение. Питер, она была уверена, разозлился так потому, что она оказалась столь удачливой в области, где он проявлял полное бессилие. В этом плане он выказывал слабость. Нежелание признавать ошибку. Но одновременно у Кристы хватало ума сознавать, что все ее объяснения пропущены сквозь призму ее представления о действительности. Может ли быть такое, что Питеру действительно безразличны материальные блага: что ему искренне неинтересны и даже неприятны такие вещи, как денежный успех, список бестселлеров, слава, деньги и люди, которые добиваются всего этого? Предполагается, что подобные особи существуют на земле, хотя Кристе они никогда не встречались.

Будь оно все проклято! Будь проклят он, и его яростная гордость, и его яростное тело, и все, что он творил с ней! Криста вздрогнула от этих воспоминаний, и пустота вокруг нее отозвалась болью. О Боже, неужели с ним все кончено?! Конечно, возврата после последнего конфликта быть уже не может. Если он действительно такой безупречный, каким хочет выглядеть, то содеянное ею поистине ужасно. Она солгала. Она опорочила его имя, изобразив дело так, будто он сознательно решил связать себя с таким коммерческим издательством, как «XX век». Она поставила под угрозу его отношения с его собственным издателем, с его давним редактором и другом, потому что в издательском мире, где слухи распространяются с невиданной быстротой, тайна недолго останется тайной.

Но, черт побери, она выцарапала для него два с половиной миллиона долларов! Он должен был пасть на колени и целовать ей ноги, а вовсе не другие места. Как можно так себя вести? Это уже тот случай, когда дареному коню не просто смотрят в зубы, а когда бедняге дают ногой по зубам. Питеру еще повезло, что она не потребовала с него двухсот пятидесяти тысяч долларов комиссионных. Криста снова разозлилась, хотя еще минуту назад испытывала сожаление и даже подумывала, не попросить ли извинения. Теперь же она хотела услышать его извинения.

Да еще эти проблемы на съемках. Утром Мэри не встала пораньше, чтобы принять участие в съемках на рассвете. Криста готова была отправиться туда, но передумала, узнав, что миллиардерша осталась в постели. Это было хорошей новостью. Но Мэри отказалась вернуться в Палм-Бич, как ей советовала Криста. Это была плохая новость. Пока Мэри здесь, возможность катастрофы всегда остается.

В мысли Кристы ворвался телефонный звонок.

— Криста, это Мэри. Я сижу в машине около твоего дома. Могу я зайти? Мне нужно поговорить с тобой.

— Конечно, Мэри. Я как раз пью кофе. Дверь не заперта. Поднимайся ко мне в спальню. — Криста глубоко вздохнула. Руководителю агентства деньги легко не достаются.

Мэри уже входила. Она улыбалась и выглядела такой, как всегда.

— О Боже, какая у тебя огромная спальня! Ты можешь трахаться здесь с целым батальоном.

— Привет, Мэри, что случилось?

— Ничего, просто ничего. Я решила не устраивать себе сегодня утром камеру пыток. Думаю, что мой мазохизм должен отдохнуть.

— Но ты все еще здесь.

— Да, я обнаружила, что мне трудно покинуть Майами.

— Да, это обольстительное место.

— Вот именно. Я купила отель, где находится твой офис. Таким образом, дорогая, я стала твоей домовладелицей. Смогу выжимать из тебя арендную плату.

— Бог мой, я и не знала, что дом продается!

— Он и не продавался, и тем не менее продан.

— Да уж, — заметила Криста, — жизнь преподносит нам разнообразные сюрпризы.

Деньги Мэри Уитни порой становятся слишком могущественными.

— Если уж мы заговорили о сюрпризах, как Питер?

Криста вздохнула.

— Он сбежал. У нас произошла потрясающая ссора.

— Замечательно! Значит, вы прекрасно проводите время.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну это же совершенно очевидно, что вы с Питером созданы для потрясающих ссор, за которыми следуют невероятные примирения. Это называется, моя дорогая, возноситься к небесам и падать оттуда. Это не для малодушных, но вы оба не принадлежите к малодушным…

— Нет, Мэри, это совсем не так. Я ненавижу ссоры. Питер тоже их ненавидит. Я ужасно расстроена.

Она действительно была расстроена. Доказательством служило то, что глаза у нее затуманились.

— А из-за чего вы поссорились? Из-за того, заслуживает ли Хемингуэй Нобелевской премии или нет, или из-за чего-то по-настоящему существенного, вроде того, как лучше готовить овощи?

Вопреки своему настроению, Криста не могла не рассмеяться.

— Я поехала в Нью-Йорк и добилась того, что один мой друг предложил за его книги целое состояние…

— Поехала, не предупредив Питера?

— Боюсь, что да.

— Боже мой! Даже я не посмела бы сделать так! И он узнал?

— Я сама ему сказала.

— Криста, это потрясающе! Ты способна вести себя даже глупее, чем я!

— Это не так.

— Именно так. Послушай, я решила, что мне делать с Робом. Я собираюсь поговорить с ним. Хочу извиниться перед ним. Хочу сказать, как я к нему отношусь и что понимаю, что мои чувства не взаимны. После этого я пожелаю ему удачи с Лайзой или с кем ему угодно. А потом собираюсь раствориться в заходящем солнце в роли старого друга, на которого он всегда может положиться.

— Ты действительно собираешься так поступить?

Все это было абсолютно не похоже на Мэри.

— Да. Трудно поверить, что я так повзрослела, правда?

— Невероятно! Невозможно поверить!

— Я хочу, чтобы ты оказала мне услугу.

— Да?

— Ты не могла бы устроить мне с Робом тайную встречу, чтобы я могла произнести там мою маленькую речь? Сейчас они вернулись в отель и завтракают. Я видела их по пути на остров Стар. Позвони ему и пригласи его сюда на ленч. Стиву он при ярком солнце не понадобится, а я смогу облегчить свою душу, не подвергаясь обстрелу со стороны Лайзы.

— Но меня не будет здесь во время ленча. У меня дела.

— Все в порядке, дорогая. Ты просто одолжишь мне свой дом на пару часов. Обещаю не воровать столовое серебро, если тебя беспокоит это.

Но Кристу беспокоило совсем не это. Что-то ее беспокоило, только она не была уверена, что именно.

— Значит, ты хочешь, чтобы я сейчас позвонила Робу и пригласила его приехать позавтракать со мной, а когда он приедет, то увидит вместо меня тебя. Я правильно излагаю?

— Вроде того. Не думаю, что это такая уж проблема для девушки, которая торгует книгами Питера Стайна за его спиной. Я хочу сказать, что мы обе лжем во спасение.

— Почему ты сама не позвонишь ему?

— Дорогая, я, конечно, могу позвонить ему, но он может испугаться встречи со мной с глазу на глаз именно теперь. У милой Лайзы могут быть возражения. А мне совершенно не нужен сопровождающий, когда я буду произносить свою речь.

— Это ведь будет прощальная встреча, не так ли?

— Да уж не первое знакомство, — рассмеялась Мэри, но при этом смотрела куда-то в сторону.

— Думаю, что у меня не будет никаких проблем насчет твоей просьбы.

— Надо ловить момент, — пропела Мэри.

«Она ведет себя совсем как девчонка, что весьма для нее необычно», — подумала Криста и сняла трубку телефона. Не прошло минуты, как Роб был на проводе.

— Как прошло утро?.. Замечательно! Ну просто превосходно!.. Да, Стив работает блестяще. Он лучший в мире фотограф… Хорошо… Хорошо… Послушай, Роб, я хочу кое-что с тобой обсудить. Будь ангелом, подъезжай сюда ко мне сегодня часиков в двенадцать. Дневные съемки не начнутся раньше четырех. Ты знаешь, где расположен остров Стар. Спросишь на въезде, и тебе покажут, как найти мой дом. Я предупрежу охрану. Спасибо, Роб. Я не отниму у тебя много времени. Пока.

Криста повесила трубку. Она чувствовала себя виноватой. Но в конечном счете так будет лучше всего. Мэри Уитни нужно исключить из этой взрывоопасной химической смеси прежде, чем непредсказуемая дама взорвет ее. Обман, на который пошла Криста, может способствовать отъезду Мэри.

— Ладно, послушай, Мэри, я должна ехать и заняться своими делами. Надеюсь, с Робом все будет в порядке.

— Дорогая, в делах сердечных никогда ничего не бывает в порядке.

— Мне ли этого не знать, — ответила Криста и встала. Встала и Мэри.

— Пока, дорогая, целую. Желаю развеяться в аэропорту.

Когда Мэри Уитни выскользнула из ее спальни, Кристу охватило дурное предчувствие. Неизвестно каким образом, но она поняла, что встреча между Робом и Мэри, которую она только что организовала, создаст больше проблем, нежели может решить.

49

Питер Стайн закинул удочку в аквамаринового цвета воду, но сердце его было далеко. Обычно его одолевали мысли о работе, и рыбная ловля помогала избавиться от напряжения. А сейчас он думал о Кристе, и никакая рыбная ловля не помогала.

— Что ты знаешь о женщинах, Райан?

Ван дер Камп был близким другом Питера, но обычно они мало разговаривали. Сегодня же Питеру хотелось поговорить.

— Я знаю, что среди них нет двух похожих.

— Согласен. Нельзя заниматься обобщениями насчет людей, а я только это и делал.

— Что ты делал?

— Обобщал.

— Вот как…

— Чего я не понимаю, — продолжал гнуть свое Питер, — так это того, как два человека могут привлекать друг друга, если они верят в совершенно разные идеи и ценят диаметрально противоположные вещи в жизни.

— Это ты про себя и про девушку, с которой разругался в Майами?

— Наверное, да, — сказал Питер, слегка разочарованный тем, что Райан не склонен к абстрактному мышлению.

— Может быть, тут дело в физической привлекательности.

Питер рассмеялся. Простодушные люди лучше понимают простые вещи, нежели люди со сложным мироощущением.

— Конечно, в этом случае имел место элемент физического влечения… конечно, но любовь гораздо объемнее. Мне представляется, что ты влюбляешься по двум причинам: или потому, что у этого человека есть нечто, чего нет у тебя, или потому, что он обладает всем тем, чем обладаешь ты. Если сам себе не нравишься, ты готов любить людей, обладающих качествами, которых у тебя нет. Если же ты себе нравишься, то будешь любить людей, похожих на себя.

— Эта девушка из Майами, — медленно проговорил Райан, — не похожа на тебя, и тем не менее она тебе нравится. Означает ли это, что ты сам себе не нравишься?

— М-м-м, возможно, — нахмурился Питер. Его жизнь большей частью была невыносима, но он себе нравился. По крайней мере уважал себя, если это не одно и то же. — Если моя теория справедлива, то я начинаю думать о другой возможности: что эта девушка из Майами, как ты упрямо ее называешь, гораздо больше похожа на меня, чем я предполагаю.

— Похоже, что она девушка своеобычная. В этом она похожа на тебя.

— Ну, она говорит, что думает. И она совершенно не боится жизни. Она знает, чего хочет, и добивается этого, сметая всех, кто встает на ее пути. Она умная… очень умная, и с ней совершенно невозможно спорить.

Райан рассмеялся.

— С чего же ты тогда взял, будто вы — противоположности?

Питер тоже рассмеялся.

— Я думаю, что мы компьютеры из одной и той же серии, но с разными программами. Мы говорим о разных вещах, но говорим о них одинаково.

— Как в той книге «Пророк»: одинаковые чаши, а напитки разные.

— Совершенно точно, именно как в «Пророке».

Питер на некоторое время замолчал, рассеянно покручивая катушку спиннинга. Он был рад, что рыба не клюет. Он испытывал потребность думать о Кристе.

— Значит, ты звонишь ей и извиняешься, и вы начинаете все с начала… до следующего раза, — сказал Райан.

— Я извиняюсь? Забудь об этом. Это она извиняется.

— Судя по тому, что ты о ней говоришь, она бы сказала то же самое.

Да, все выглядит именно так. Что ему нравится в Кристе, так это то, что она не станет извиняться перед ним. А ее в нем привлекало то, что он не будет извиняться перед ней. Их будущее выглядело розовым, как ад.

— Ого! Похоже, у нас появилась компания, — заметил Райан, вставая.

Питер глянул туда, откуда доносился рев мощных моторов. Огромный катамаран несся по направлению к ним. Он был выкрашен в камуфляжный серый цвет, на борту изображена какая-то эмблема.

— Полиция, — сказал Питер.

— Шериф округа Монро. Контроль за распространением наркотиков, — уточнил Райан.

— Вот дерьмо! — выругался Питер. — Разгонит всю рыбу.

— Ты не так уж занят ловлей рыбы, — засмеялся Райан.

— Нет, но теперь мне придется минут двадцать выслушивать всякую чушь, пока они не убедятся, что я не контрабандист, — простонал Питер Стайн.

Представители власти вызывали у него отвращение. Единственный способ утихомирить их — это изображать подобострастие, а Питера от этого выворачивало наизнанку.

Полицейский катер сбавил скорость, погнав волну в сторону «Тиары». На борту катера находились двое мужчин, одетые с головы до пят во все черное. На обоих были авиаторские очки, на поясах — пистолеты 38-го калибра. Полицейский, сидевший на месте пассажира, поднес к губам мегафон.

— Доброе утро, капитан.

Донесшийся до них голос был обманчиво дружелюбен. Ни Райан, ни Питер не ответили.

— Выключите моторы и приготовьтесь принять нас на борт.

Питер весь кипел от ярости. Стоит им перелезть к нему на борт, уж они найдут к чему придраться. Он все это знал наперед. Сначала начнут проверять все средства безопасности: «Сколько у вас спасательных жилетов?», «Покажите ваши сигнальные ракеты», «Продемонстрируйте, как гудит ваша сирена», «Могу ли я посмотреть регистрационные документы на катер?» Если Питер не будет вести себя достаточно униженно, проверка средств безопасности перерастет в повальный обыск в поисках чего-нибудь вроде героина. Они могут провести на катере часа два, принюхиваясь, не пахнет ли наркотиком.

Полицейские пришвартовали свой катер к «Тиаре» и в следующую секунду уже перебирались на борт.

— Ваше имя, капитан?

— Питер Стайн.

Полицейский внимательно оглядел его и приказал своему подчиненному:

— Фриц, запроси по радио, кому принадлежит катер. Вы ведь не писатель? — добавил он, обращаясь к Питеру.

— Нет, писатель, — ответил тот: в Америке никогда не следует недооценивать значение славы.

Полицейского, казалось, он не убедил. Будучи по характеру подозрительным, полицейский к тому же испытывал свойственное почти всем людям нежелание поверить, что в реальной жизни можно действительно встретить знаменитость.

— Это не вы написали книгу про детей? Моя жена читала… как ее?..

— «Детская игра», — пришел ему на помощь Питер.

— Сам-то я… — Полицейский издал короткий смешок, стараясь замаскировать свою растерянность. — Да, точно, «Детская игра» — именно эту книжку читала моя жена. Значит, это вы ее написали. Питер Стайн. И еще получили какую-то знаменитую премию. Так жена сказала.

— Да, получил. Пулитцеровскую премию.

— Вот это да! Я здесь патрулирую на катере, останавливаю моторку, и на ней оказывается сам Питер Стайн. У вас есть какие-нибудь ваши книги на борту?

— Наверное, какие-то есть в каюте…

Райан решил вмешаться в разговор.

— У меня есть одна, — сказал он Питеру и полицейскому.

Нужны были доказательства. Спустя секунду Райан вернулся, держа в руках книгу. Это была «Детская игра».

— Точно. Эту самую книгу читала моя жена. Она неделю лежала на столике около постели. Бог ты мой, как тесен мир! — И через плечо крикнул второму полицейскому: — Эй, Фриц, можешь не запрашивать про лицензию на катер. Это на самом деле мистер Питер Стайн, писатель.

Фриц кивнул с бесстрастным видом. Его жена книг не читала.

— Ищете наркотики? — спросил Питер Стайн.

Ничего другого для поддержания разговора он не мог придумать.

— Мы этим занимаемся весь день.

Полицейский засмеялся, обдумывая, как бы перевести эту случайную встречу в нечто более существенное. Теперь жена будет целый месяц прислушиваться к каждому его слову. Она вечно ворчит насчет того, что он малообразован, что его интересуют только пиво и футбол. Ладно, теперь все станет на свои места. По меньшей мере, автограф он получит. А может, и парочку книг. Возможно, Стайн надпишет их: «Для Трэйси». Наверняка надпишет.

— Вы сейчас что-нибудь пишете?

— Да, пишу. Я всегда… пишу что-нибудь.

Черт побери, неужели он обязан разговаривать о своей работе с каждым любопытным?

— А что вы пишете?

— Книгу, которая называется «Мечта, которая мне снилась».

Питер молил Бога, чтобы на этом разговор закончился.

— А о чем она?

Ну уж нет! Что он может объяснить этому тупице-деревенщине? И тут Питеру в голову неожиданно пришла мысль. Он разрабатывал для «Мечты» дополнительный сюжет. Герой его романа, чьи мечты разбиваются о скалы реальности, прибегает к наркотикам, как к суррогату, который, возможно, способен вернуть ему призрачные мечты. Наркотики были совершенно чуждой Питеру Стайну сферой жизни, хотя он и жил в Ки-Уэсте, где экономика строилась именно на наркотиках. Ему необходимо было побольше узнать о них, но пока что ему это не удавалось. А тут у него на борту оказался полицейский, занимающийся наркотиками, и этот парень хочет с ним подружиться.

— Ну вообще-то, — начал Питер Стайн с совершенно нехарактерной для него хитростью, — значительная часть книги будет о наркотиках.

— Вот это да! — воскликнул полицейский. — Видит Бог, я мог бы написать книгу про наркотики. Я видел такое, от чего ваши волосы встали бы дыбом.

— Не хотите ли пива? — спросил Питер Стайн.

— Вообще-то нам не разрешается выпивать при исполнении служебных обязанностей… — выговорил полицейский, раздираемый противоречивыми чувствами.

Он представил себе вечерний разговор с Трэйси. «Да обычный парень. Выпили с ним пива, поговорили о его новой книге. Я подкинул ему кое-какие советы». — «Что? Ты?! Ты разговаривал с Питером Стайном? О его книгах?» Это прозвучит отлично, видит Бог, это будет здорово! По крайней мере месяц он получит возможность смотреть телевизор.

— Пожалуй, я выпил бы баночку. Почему нет?

В ящике со льдом имелась упаковка из двенадцати банок. Райан принес ее на палубу, и все четверо мужчин сели.

— Мне хотелось бы знать, — начал Питер, — что нового в наркобизнесе? Самые последние тенденции. Настоящие новинки. Мне представляется, что это такой мир, который меняется почти ежедневно. Вы, наверное, в курсе всего, что происходит.

Полицейский влил себе в глотку остатки пива из банки.

— Ну, парень, — начал он, — ты напал на человека, лучше которого никто об этом не знает.

Питер выуживал из него информацию с величайшим умением. Он покачивал головой в знак внимания, роняя восклицания, выражавшие восторг и поощрявшие рассказчика к новым историям. Он узнал, что парни из медельинского картеля опять на коне, после того как договорились с правительством Колумбии, и что торговля кокаином идет как обычно, несмотря на то, что спрос несколько упал. Питер выяснил, что наркотики прячут на катерах — в поручнях, в запасных баках, однажды наркотики обнаружили в полой якорной цепи. Питер узнал про новые места, куда перевозили наркотики на катерах — сравнительно плохо охраняемые побережья Джорджии и Каролины.

Полицейский принялся за третью банку пива.

— Они никогда не перестают придумывать новые способы, так что мы всегда должны быть начеку. Вот я вчера вечером слышал о таком деле… — Он замолчал и посмотрел на часы. — С минуты на минуту будет проведена операция в аэропорту Майами. Эта девка… бывшая фотомодель… она еще открыла свое агентство в Саут-Бич. Так вот, она устроила так, что ее девицы перевозят наркотики в оборудовании для фотографирования. Хитро, правда? Ребята из Отдела по борьбе с наркотиками получили частную информацию, и когда одна фотомодель прилетит из Мехико, ее схватят в тот момент, когда она будет передавать товар своей хозяйке.

Лицо Питера Стайна превратилось в маску. Сердце перестало биться. На такой жаре он вдруг заледенел.

— Конечно, вы не можете назвать ее имя, — произнес он голосом, который доносился словно с какой-то далекой планеты.

— Не помню… Но красотка она — первый сорт. Однажды снималась в кино. И зачем это такие девушки, как она, ввязываются в такое дерьмо? Невозможно понять. Сумасшедший мир!

Он был прав… И этот сумасшедший мир сейчас с бешеной скоростью вращался в мозгу Питера Стайна.

50

— Извините. Простите. Черт побери, дайте дорогу! — кричал Питер, пробиваясь сквозь толпу прибывших пассажиров.

Он глянул на часы, проталкиваясь среди протестующих людей. Часы показывали половину первого. Рейс из Мехико, единственный рейс из Мехико в это утро, только что приземлился. И та, кого Криста должна встретить, проходит сейчас иммиграционный контроль или, что еще хуже, таможню, и где-то там, у выхода, ее ждет Криста.

Как только полицейский начал рассказывать о предстоящей операции, Питер уже знал, что речь идет о Кристе. Какая еще бывшая фотомодель, раньше снимавшаяся в кино, недавно открыла в Саут-Бич свое агентство? Он решился идти напролом и спросил полицейских, имеют ли они в виду Кристу Кенвуд. Они не подтвердили этого напрямую, но взгляды, которыми они обменялись, сами по себе служили достаточным подтверждением. Полицейские поняли, что сказали лишнее, и уже через несколько минут вернулись на свой катер и отплыли. Это вполне устраивало Питера. С этого момента его жизнь превратилась в череду лихорадочно-торопливых действий, тревоги и ужаса. По словам полицейского, операция должна состояться в аэропорту Майами «прямо сейчас». Но когда Питер по радиосвязи справился насчет рейсов из Мехико, ему сообщили, что первый самолет оттуда совершит посадку в четверть первого. Потом Питер попробовал дозвониться Кристе в ее офис, но там понятия не имели, где она. Она отсутствовала и не взяла с собой свой сотовый телефон. Ее ожидали в офисе после ленча, и Питеру предложили оставить для нее сообщение. Теперь, по крайней мере, Питеру стало ясно, что следует делать, если он хочет предотвратить катастрофу. Существует рейс из Ки-Уэста, который приземлится в аэропорту Майами в начале первого. Питер выжал из «Тиары» ее максимальную скорость — сорок миль в час, на берегу сел в машину и помчался, как на крыльях дьявола, в аэропорт. Там, успев буквально за минуту до вылета, погрузился на борт самолета.

Летя в маленьком тряском самолете, вынужденный бездействовать, Питер попытался разобраться в том, что же произошло.

Вывод был очевиден. Кристу намеревались подставить. И наказание за преступление, которого она не совершала, разрушит всю ее жизнь. Кто-то решил уничтожить Кристу. И нетрудно было догадаться, кто именно. Питер знал о Росетти. Эта подлость как раз в его духе. Но все это не имело значения сейчас. Единственный вопрос — как предотвратить трагедию. Если он сумеет разыскать Кристу до роковой встречи, то шанс будет. Кристу надо остановить раньше, чем она возьмет в руки кейс или что там еще будет, набитый наркотиками, который везет ей курьер. Если Криста, не зная, что в нем, возьмет кейс в руки на глазах у свидетелей из Отдела по борьбе с наркотиками, это будет равносильно тому, что дверь тюремной камеры захлопнется за ней и поставит крест на ее жизни.

Питер побежал. Перед ним тянулся длинный коридор, забитый детьми, инвалидными колясками, бездельниками-туристами. Он прыжками преодолевал пространство, лавируя между препятствиями, дыхание со свистом вырывалось у него из груди. Питер весьма смутно представлял, где находится. Он должен добраться до цокольного этажа, куда выплескивается поток пассажиров с международных авиарейсов. Криста должна быть там, под пристальными взглядами следящих за ней людей; она ничего не знает о страшной опасности, ей грозящей. Питер повернул к главному выходу, весь вспотевший от напряжения и охватившей его паники. Вдруг он понял, что, наверное, выглядит, как террорист, убегающий от места, где заложил бомбу. Он перешел на шаг, жертвуя быстротой ради уменьшения возможности того, что его остановят.

В какой зал выходят пассажиры рейсов «Америкэн эрлайнз»? Вместе с другими рейсами? О Боже, он точно не помнил, но, кажется, да. Он оказался возле эскалатора. Вот туда! Питер прыгнул на эскалатор. Тот был забит иностранцами, все они стояли. Он подумал, не начать ли пробираться между ними. Нет, это бессмысленно. Он стоял, напряженный до предела, весь дрожа от тревоги, на самом медленном в Западном полушарии эскалаторе, ощущая, что только секунды отделяют его от самого страшного момента в его жизни.

51

Криста терпеть не могла ждать кого бы то или чего бы то ни было! Она ходила по запруженному людьми пространству, пробираясь между баррикадами из вещей, ощущая на себе взгляды простонародной толпы. Она посмотрела на часы. Рейс из Мехико приземлился вовремя. Слава Богу хотя бы за это. С минуты на минуту Мона появится в дверях, развязная, излучающая сексуальность, с фальшивой улыбкой на губах. Интересное дело! Есть люди, которые умеют доставлять неприятности, даже когда спят. Мона из их числа.

Криста заметила, что за ней пристально наблюдает мрачного вида латиноамериканец. О Боже, мужчины иногда бывают такими надоедливыми! По какой-то причине — просто потому, что это не преследуется законом, — они позволяют себе оскорблять вас своими взглядами. Криста передернулась, как возбужденный молодой конь в замкнутом пространстве перед стартовыми воротами. Она не любила, когда ее запирали в клетку. Она не любила тереться плечами в толпе. Ей не нравилось тратить время на капризы какой-то малосимпатичной ей модели. Ее ужалила мысль о том, что сейчас Роб и Мэри находятся в гостиной ее дома на острове Стар. Интересно, как происходит та встреча? Криста надеялась, что как надо. В противном случае ей крепко достанется от Лайзы за хитрость, к которой она прибегла, устраивая свидание.

Черт возьми, где же Мона? Минуточку, не она ли это за стеклянными дверями, в черных очках и нелепой шляпке?

Мона была как натянутая струна. Она провела долгую бессонную ночь, нюхая остатки кокаина, который у нее хватило ума не пытаться провезти через аэропорт Майами. Она постаралась укрыться от мира за темными очками и под шляпой, но все равно была в каком-то параноидальном состоянии, на грани срыва, и почему-то в ожидании, что должно случиться нечто ужасное.

Мона до сих пор не могла понять, почему Джонни так настаивал на том, чтобы Криста лично встретила ее в аэропорту; правда, Джонни вообще любил окружать себя таинственностью. Это являлось частью его обаяния, если у него вообще было обаяние. Во всяком случае, она вздохнет с облегчением, когда избавится от этих гребаных фотокамер Браддока. Вручить их надо не Браддоку, а Кристе, так что с той минуты, как она вручит их Кристе, Моне не придется больше о них думать… Она сможет думать только о долларах и съемках для «Браво», которые она получит за свои хлопоты. Да, это хорошая сделка. Мона поправила тяжелый сверток у себя под мышкой и постаралась не обращать внимания на хлипкого паренька с еще более хлипкими усиками, который явно заглядывался на нее и все старался держаться к ней поближе. На выходе он обязательно попытается прижаться к ней в тесноте. Трудно, наверное, быть мужиком… бриться, надевать эти маленькие отвратительные носки, жуткое нижнее белье.

Мона начала обдумывать, что скажет Кристе. Лучше всего действовать прямо и просто. Криста — не любительница спектаклей. Мона передаст ей сумку и сообщит, что решила вернуться к Джонни, в агентство «Элли», так что «всего хорошего» и никаких обид. Да, именно так она и будет действовать. Вот еще сейчас бы нюхнуть пару раз — это бы не помешало.

Но где Криста? Ей бы следовало уже быть здесь. Этого хотел Джонни, а Джонни надо слушаться. Мона шарила глазами по толпе за стеклянными дверями. Ага, вон, похоже, Криста, справа. Мало на свете людей, которые могут быть похожими на Кристу.

Питер Стайн положил дрожащую руку на плечо Кристы и повернул ее к себе. Увидев его, она широко раскрыла глаза.

— Целуй меня, — прошипел он.

— Я не хочу…

Он прижал ее губы к своим раньше, чем она закончила свою фразу. Это был яростный поцелуй. Питер запрокинул ее голову, его губы впились в рот Кристы, глаза вращались, как орудийные башенки на танке. Люди вокруг таращились на него, кто с улыбкой, кто с сочувствием, другие без всякого интереса. Он крепко обхватил ее руками, не давая вырваться, лихорадочно соображая, что сказать ей в оставшиеся в его распоряжении секунды.

Он чуть отодвинулся от нее, его рот оказался в нескольких сантиметрах от ее лица.

— Ну…

— Криста, Криста, не задавай никаких вопросов. Доверься мне. Доверься мне. Ты в опасности. За нами наблюдают.

— Что ты…

— Кого ты встречаешь?

— Мону.

— Вы еще не общались?

— Нет. Но она уже идет сюда. Я ее вижу…

— Как она выглядит? Быстро! Опиши ее.

— Она негритянка, в смешной шляпе.

— У нее для тебя пакет, или сумка, или что-нибудь в этом роде?

— Да. Она везет камеры Билла Браддока. А в чем дело? Что происходит?

Питер крутанул ее так, чтобы его тело оказалось между Кристой и стеклянной дверью.

— Криста, я люблю тебя. Делай все, что я скажу. Обещай!

— Питер, ты не можешь вот так запросто врываться в мою жизнь и… — Она засмеялась в растерянности. Опасность? За ней наблюдают? Чепуха, она всего-навсего встречает в аэропорту свою модель и вдруг сталкивается с Питером Стайном, мужчиной, о котором она не может не думать. Она-то гадала, увидит ли его снова, а он — вот, рядом, говорит, что любит ее, и целует на глазах почти всего Майами.

— Тебя подставляют с наркотиками, — прошипел Питер. — Немедленно выходи на улицу! Ты меня слышишь? Не разговаривай с Моной. Не смотри на нее. Отправляйся прямо в контору своего адвоката и жди там. Сиди у него в приемной весь день, пока я не свяжусь с тобой. Свяжись со своим офисом. Пусть они знают, где ты. Делай это немедленно, ладно? Иди, Криста, иди! — И оторвал ее от себя.

Питер глянул через плечо. Чернокожая красотка в шляпе с отвисшими полями как раз проходила в двери. Это, должно быть, и есть Мона. Рядом с ней шел какой-то парень. Потом, футах в десяти от себя, Питер заметил еще одного мужчину. Этот мужчина тоже увидел Мону, и его глаза перебегали с Моны на Кристу, с Кристы на Мону.

— Иди, Криста, — повторил Питер.

Наконец-то она повиновалась. Криста видела в его глазах озабоченность, страх, требование, чтобы она подчинилась ему. Она повернулась и быстро вышла, не оглядываясь назад. Дверь, выходящая на улицу, закрылась за ней, и Питер увидел, как она окликнула желтое такси. На лице мужчины, стоявшего по ту сторону загородки, была нерешительность. Он шагнул было за Кристой. Потом двинулся к Моне. Потом неуверенно шагнул в сторону Питера.

Мозг Питера работал с невероятной быстротой. Зрение обострилось до чрезвычайности. Мона шарила глазами по толпе. То же самое делал и тощий мужчина, шедший рядом с ней.

Питер пошел ей навстречу.

— Мона!

— Да? Где Криста? Она с вами?

Мужчина, шагавший рядом с Моной, остановился. Он прислушивался.

— Вы привезли фотокамеры Браддока? — громко спросил Питер.

— Да, вот они. Я должна передать их Кристе. Где она? И кто вы такой?

— Она сказала, чтобы вы послали их экспресс-почтой Браддоку сразу же отсюда, из аэропорта. — Голос Питера дрожал от напряжения, он почти кричал.

— Тише, детка, я не глухая. Послушайте, мне велели…

— Криста сказала, чтобы вы отправили посылку экспресс-почтой прямо из аэропорта! — проорал Питер.

Лицо его было бледно, кулаки судорожно сжаты. Коричневый сверток Мона держала в руке.

В этот момент все и произошло. Откуда-то взявшееся дуло пистолета уперлось в спину Питера. Он почувствовал, как оно вжимается ему точно между лопатками. Из-за спины Питера вынырнула рука, и пальцы сомкнулись вокруг его шеи в районе сонной артерии. Мелькнул полицейский значок у него перед глазами.

— Не двигаться! Полиция.

Питер замер. В таком положении он наблюдал остальную часть представления. Мужчина, находившийся рядом с Моной, тоже вынул пистолет и ткнул им ей в бок. А коричневый сверток уже перекочевывал из рук Моны в руки офицера Отдела по борьбе с наркотиками.

— Вы арестованы, — объявил он. — Вы имеете право хранить молчание…

52

— Где Криста? — спросил Роб.

— Кристе пришлось уехать, — ответила Мэри.

— Значит, так это было спланировано?

— Так это случилось, дорогой.

Роб отнюдь не выглядел счастливым оттого, что так случилось. Он приехал сюда только потому, что Криста попросила его. Теперь же он оказался один на один с Мэри Уитни. Ничего хорошего из этого не получится, он был уверен.

— Почему бы нам не выйти из дома и не посидеть у бассейна? Такой прекрасный день, — сказала Мэри.

Она направилась к стеклянным дверям, действуя по принципу, что все ее пожелания являются одновременно и приказами.

Роб некоторое время колебался. Он должен был принять решение. Он может уйти. Сейчас же. Но это будет выглядеть оскорбительно. К тому же он не знает, что она хочет сказать ему. Возможно, хочет принести извинения, и гордячка Мэри Уитни предпочитает сделать это на тайной встрече, которую устроила Криста. Да, это вполне может быть. Криста не стала бы действовать таким макиавеллиевским способом, если бы не руководствовалась самыми чистыми побуждениями.

— Ладно, — сказал Роб без всякого энтузиазма и зашагал следом за ней.

— Я не видела тебя, — на ходу заговорила Мэри, оглядываясь на него через плечо, — с того неприятного маленького эпизода на берегу, когда я слишком бурно отреагировала… да, я думаю, это будет правильное определение… на тебя и на Лайзу.

Пока все идет хорошо. Роб ничего не ответил. Они дошли до большого зонта. Мэри уселась в кресло. Роб пристроился на краешке лежака.

— Может быть… я должна в некотором роде извиниться перед тобой.

Он улыбнулся. Не самое щедрое извинение, но для Мэри Уитни произнести и его наверняка было все равно что вырвать себе зуб.

— Все в порядке… — начал он.

— Нет-нет, не все в порядке, — сказала Мэри. — Вовсе не в порядке. На самом деле… все неправильно.

— Я не совсем понимаю, о чем вы, — Роб был в недоумении.

— Я хочу сказать, — заявила Мэри Уитни, — что ты связался не с той женщиной. — Она улыбнулась, но отнюдь не ласково.

Роб чуть не разинул рот. Нет, такого просто в жизни не бывает!

— С какой это женщиной я «связался»? И с какой женщиной мне следует «связаться»?

Он хотел прояснить все до конца.

— Неужели и так не понятно? Ты «связался» с Лайзой Родригес. А должен «связаться» со мной, — сказала Мэри с шутливым раздражением.

Роб рассмеялся над ее бесстыдной самоуверенностью. Кто эта женщина? Она что, с другой планеты?

— Мэри, я хочу сказать… мы действительно были вместе. Но это уже в прошлом. Мы заключили безумную сделку, сделали глупость, вот и все. То есть это вовсе не означает, что вы мне неприятны и что я вас не уважаю. Я восхищаюсь вашим талантом и всем, чего вы добились, но просто…

— Тебе просто не нравится трахать меня, — закончила за него Мэри. Голос ее звучал громко, слишком громко. Рот стал маленьким, слишком маленьким.

Роб встал и развел руками. Выдавил из себя бессильный смешок.

— Сядь, Роб, — скомандовала Мэри Уитни.

В ее голосе была невероятная сила. Горечь ее последней фразы была уже в прошлом. В мозгу у Роба вспыхнула лампочка тревоги. Впервые он заподозрил, что Мэри не совсем нормальна.

— Я хочу, чтобы ты выслушал меня, — сказала она со спокойной, ледяной улыбкой. — Есть старая поговорка — о том, что у каждого есть своя цена. Я в это верю. Иногда я думаю, что это единственное, во что я верю. Даже тебя, Роб, даже тебя можно купить.

Он прикрыл глаза, желая, чтобы всего этого не было. Дальше могло стать только хуже. Проблемы, возникающие в эту минуту, вызовут взрывную волну, которая захлестнет его жизнь, жизнь Лайзы, Кристы, всех.

— Да, закрой глаза, Роб, но слушай меня. Речь идет о важном. И думай. Я купила тебя на одну ночь, не так ли? Ты трахнул меня, чтобы спасти множество жизней, траханье кончилось, осталась только грязная память, но дети-то продолжают жить. Они где-то смеются, плачут и живут, не умирают, потому что ты одолжил мне в моем лимузине свой член. Над этим стоит подумать, не правда ли, Роб? Разве кто-нибудь еще из альфонсов спасал детские жизни? Это большое достижение. Ты должен гордиться собой.

— Будьте осторожны, Мэри, — сказал Роб.

В нем поднималась злость, которая вытеснила ощущение неловкости от того, что кто-то, какая-то женщина способна вести себя таким образом.

— Я всегда осторожна, дорогой, даже когда безрассудна. Поэтому я всегда добиваюсь того, чего хочу.

Роб посмотрел ей в глаза, пытаясь понять, что происходит. Перед ним была новая Мэри Уитни. Раньше он видел насмешливую, пресыщенную Мэри Уитни, всегда готовую посмеяться над напыщенностью жизни. Видел он и раненую Мэри Уитни, неспособную на людях справиться с обуревавшими ее чувствами. И та и другая временами были неприятны, но он находил им извинение. Он полагал, что Мэри ведет себя как эксцентричная дама, которая, при всей своей испорченности, никому не желает зла. Теперь он вовсе не был уверен, что его собственное, да и всеобщее мнение о Мэри Уитни справедливо. Из глубин ее натуры поднималось нечто мерзкое. Весьма мерзкое.

— Нельзя покупать людей, Мэри. Не понимаю, как можно даже пытаться делать такое.

Злоба поползла по ее лицу, как лучи восходящего солнца. Красное зарево на утреннем небе — предостережение морякам.

— Ах ты, ублюдок! — вдруг заорала она. — Ты что, не видишь, что я люблю тебя? Я, Мэри Макгрегор Уитни, люблю тебя, жалкое ничтожество, а я всегда получаю то, что хочу. Ты слышишь?!

— Вы больны, Мэри, — мягко проговорил Роб. — Я на самом деле так думаю. По-моему, вам нужна медицинская помощь. О чем вы говорите? Понимаете ли вы сами, что говорите? Вы называете меня ничтожеством и тут же говорите, что любите меня… Что это значит, Мэри? Это же чепуха. Вы говорите чепуху.

Мэри отвела взгляд. Объяснений этому не было. Она не знала, почему она хочет его. Это просто извращение. Это хуже, чем необъяснимо, это настоящая трагедия. Он такой молодой, что почти мог бы быть ее сыном. Что бы он ни думал, ни говорил и ни делал, это не имеет ничего общего с ее мыслями, поступками или словами. И тем не менее она не может думать ни о чем, кроме него. По утрам она думает о его теле, ночью вспоминает его запах, вспоминает, как великолепен он обнаженный. Мечтает о красоте его души. В своих ночных кошмарах она теряет его, в своих восхитительных фантазиях владеет им.

Ее соперница, Лайза Родригес, прокралась в глубины темных мыслей Мэри Уитни, наполнила их кровью, жаждой мести, музыкой зла. Это называется наваждением. Иногда это случается. Наваждение делает разумного человека безумным, хорошего — дурным, счастливого — несчастным, оно превращает шутку, называемую жизнью, в трагедию, в проклятье.

Мэри постаралась, чтобы голос ее не дрожал.

— Я должна иметь тебя, Роб! Чего хочешь ты, не имеет значения. Это ничто по сравнению с силой моего желания.

Он только смотрел на нее. Как человеческое существо она для него уже не существовала. Роб смотрел на нее так, словно она была змеей, исполняющей танец отчаяния.

— И вот что я сделаю, — продолжала Мэри. — Я создам фонд, который будет называться «Фонд Роберта Сэнда», с капиталом в сто миллионов долларов. Ты будешь возглавлять этот фонд и будешь тратить его средства как тебе вздумается. На любую благотворительность, на любые религиозные организации. В обмен на это ты женишься на мне и будешь жить со мной в течение года. И мы будем любовниками, когда бы я ни сказала, когда бы ни захотела. Ты никогда больше не увидишься с Лайзой Родригес. За каждый год, прожитый со мной после этого первого года, я буду добавлять в твой фонд двадцать миллионов. Ты принесешь себя в жертву, — продолжала она, и глаза ее загорелись странным светом. — В жертву, как Христос принес себя в жертву на кресте. Эмоционально ты умрешь, чтобы другие могли жить, процветать и размножаться. И, может быть, с годами научишься любить меня так, как я люблю тебя… И из горя родится добро, которое засияет так ярко, что затмит собой свет солнца.

Мэри откинулась в кресле, руки ее были сложены, как у монахини перед святым алтарем. Она радостно улыбалась, ибо знала, что только что произнесла магические слова, которые принесут ей душу Роба на серебряном подносе. Она только что купила тело этого мальчика, которого любит, не за танец Саломеи, а за огромные деньги миллиардерши.

Роб встал. На его лице были жалость и презрение, а также горечь по поводу того, что в мире так много мерзости.

— Я хочу знать, прежде чем уйду, а я сейчас ухожу, — проговорил он, — знает ли Криста, что вы собирались сделать это?

Голова Мэри Уитни откинулась, словно ее ударили. Это уже не по сценарию. Должны быть, по крайней мере, деловые переговоры. Какое-то обсуждение. Хотя бы что-то. А вместо этого — Криста!

— Криста? Криста?! Какое отношение имеет Криста к тому, что я тебе только что предложила? — прошипела она.

— Спасибо. Я как раз и хотел услышать от вас, что Криста не имеет никакого отношения ко всему этому… к этому отвратительному делу, — сказал Роб.

Мэри Уитни скривила рот.

— Значит, это Криста? Вся суть в Кристе. А знаешь, я подозревала это. Нутром чувствовала. Криста! На пляже! Не так уж это было невинно, да, Роб? А Лайза была всего лишь ширмой, и старина Питер Стайн, бедняга, тоже. Да-да. Где-то в глубине души я всегда знала это. — Она рассмеялась ужасным кудахтающим смехом. — Так вот, о Кристе можешь больше не беспокоиться. Мы можем больше не беспокоиться о ней. Я разработала маленький необычный план, и твоя драгоценная Криста поехала в аэропорт, Роб, и позволь мне сообщить тебе кое-что еще… Она оттуда не вернется!

53

Сидя на заднем сиденье такси, Криста испытывала страшное смятение. Ей предстояло разобраться в том, что произошло, основываясь на путанице из выражений лиц, разрозненных фраз и таинственных действий, и все это — на фоне драматической ситуации, которая заставляла ее сердце бешено стучать.

У нее в голове звучали слова: «Тебя подставляют с наркотиками» — так сказал Питер Стайн. Это было главное. Все остальное, о чем он говорил — об опасности, о том, что за ними следят, разговор о сумке, — все приобретало смысл только в этом контексте. Питер хотел устранить ее оттуда. Он не хотел, чтобы она встретилась с Моной. Между тем Мона настойчиво желала, чтобы Криста встретила ее в аэропорту. Были странное послание по факсу и «важное дело», которое Мона хотела с ней обсудить, что-то такое, о чем нельзя поговорить по телефону, или после поездки в такси из аэропорта в офис Кристы в Саут-Бич, или в ее доме на острове Стар. Во всем этом было нечто пугающее, так как другим слагаемым в этом уравнении являлись фотокамеры Браддока. Не было никаких фотокамер! Сверток, который Мона намеревалась вручить Кристе на глазах у наблюдавших за ней людей, наверняка был набит наркотиками. Вот дерьмо! Криста спрятала голову в ладонях. Как она могла оказаться такой дурой! Росетти не из тех людей, которые не пытаются отомстить. Пакет из страны «третьего мира» с ее именем как получателя! Загадочный факс, направленный ею, подписанный ею, Моне с просьбой пронести этот сверток через таможню в аэропорту Майами! Там даже были слова о том, что Мона получит «шесть за свои хлопоты», и о том, что она должна дать «три» незнакомцу, который принесет ей «камеры». Могут ли присяжные поверить, что речь шла о шести сотнях, а не о шестидесяти тысячах долларов в качестве оплаты? Или, в зависимости от стоимости наркотиков в свертке, не о шестиста тысячах?

Криста похолодела от этой мысли. Располагают ли власти копией этого факса? Если да, то, даже несмотря на то, что она не взяла физически пакет в руки, ей угрожает серьезная опасность. Не поэтому ли Питер сказал ей, чтобы она ехала в контору своего адвоката и ждала там весь день? Возможно, это правильный ход, но она должна прежде заехать домой. Ей нужно сделать кое-какие телефонные звонки, прийти в себя и попытаться найти смысл в этой угрозе, которая перевернула весь ее мир.

Такси ехало сейчас по дамбе. Через несколько минут она будет на острове Стар. Многое ей представлялось неясным. Как мог узнать о заговоре Питер Стайн? На этот вопрос не было абсолютно никакого ответа. Участвовала ли в заговоре Мона? Внедрил ли ее в агентство Кристы Росетти? Очень на то похоже. Все-таки она девушка Джонни. Разрыв между ними мог быть лишь уловкой, чтобы сбить всех с толку. Да, вероятно, все обстоит именно так. Джонни дирижировал всей этой затеей… Мона внедрилась в ее агентство, потом вызов в Мексику, Браддок и его «камеры». Видит Бог, все было задумано очень умно! Она ничего и не подозревала. А должна была бы! Пакеты из такого места, как Мехико, были столь же невинны, как геноцид. Ей следовало заподозрить недоброе. Но она сосредоточилась совсем на других вещах. Вся ее жизнь крутилась вокруг Питера Стайна, съемок в Майами и переменчивых отношений между Лайзой, Робом и Мэри Уитни.

О Боже, она совсем забыла! Мэри и Роб сейчас находятся на Старе с глазу на глаз, на свидании, которое она организовала. Ну, это как раз прекрасно. Мэри ей очень пригодится. Она будет знать, что предпринять. В таких случаях, как этот, ее опыт и здравый смысл просто бесценны!

Бах! Эта мысль вонзилась в центр мозга Кристы и застряла там, вибрируя, как стрела в центре мишени. В ушах Кристы звенели последние слова Мэри Уитни.

«Желаю развлечься в аэропорту», — сказала Мэри.

Но Криста не говорила Мэри Макгрегор Уитни, что собирается ехать именно в аэропорт.

54

Криста ворвалась в свой дом, переполненная дурным предчувствием и разгорающейся злобой. В ее голове возникали образы злобных чудовищ, и одно из этих чудовищ приобретало облик Мэри Уитни. Откуда Мэри узнала, что она едет в аэропорт? Криста была уверена, что не упоминала об этом. Она точно помнила — в тот самый момент, когда она сказал Мэри, что у нее есть кое-какие дела и потому она не может присутствовать во время встречи с Робом, она ощутила укол вины за свою скрытность. Криста видела в этом свой недостаток. Хотя с точки зрения бизнеса всегда лучше держать других в неведении насчет своих дел. Так откуда же Мэри узнала? Криста определенно ничего не говорила своей секретарше и вообще никому. Ей было неприятно выступать в роли шофера для Моны, и она вовсе не собиралась рекламировать тот факт, что знаменитую Кристу Кенвуд можно вызвать в аэропорт за пассажиром, наподобие водителя побитого желтого такси, на котором возвращалась домой она сама.

Значит, Мэри получила информацию от заговорщиков, кем бы они ни были. От Джонни, от Браддока, возможно, от Моны. Суть дела совершенно ясна: Мэри Уитни участвовала в заговоре с целью уничтожить Кристу. Но, вставляя ключ в замок входной двери, Криста осознала: существует глубокая пропасть между тем, что ты знаешь, и возможностью доказать это.

Хуже того — есть огромный разрыв между возможностью доказать и пониманием того, что с этим делать. Ясно одно: она должна быть хладнокровной, должна тщательно контролировать свои эмоции. Криста постаралась успокоить бьющееся сердце и овладеть чувствами, клокотавшими в ней, прежде чем открыла входную дверь и шагнула в холл.

Мэри Уитни шла ей навстречу, опустив голову. За плечами Мэри Криста увидела Роба, стоявшего в дверях, ведущих к бассейну. Мэри Уитни подняла голову, и ее глаза встретились с глазами Кристы. Мэри остановилась, словно натолкнулась на невидимую стеклянную дверь. Она была в таком смятении, что едва не упала, на лице у нее отразились удивление, недоверие, ужас. Если бы Кристе требовалось признание, подписанное кровью Мэри, даже оно не имело бы большей силы и значения, чем выражение ее лица.

— Криста!

— Мэри? — Голос Кристы звучал насмешливо, не выдавая ее чувств. — Почему ты так изумилась, увидев, как я вхожу в дверь моего собственного дома?

Мэри визгливо, принужденно засмеялась, стараясь замаскировать свое удивление.

— Я не ожидала, что ты так скоро вернешься, — проговорила она и мерзко ухмыльнулась.

Вмешался Роб, по-прежнему стоявший у стеклянных дверей.

— Вы вообще не ожидали, что она вернется, — громко сказал он. — «Она оттуда не вернется» — так вы сказали.

— Ты меня неправильно понял, — торопливо отозвалась Мэри, не оборачиваясь к нему.

— Что происходит? — спросила Криста. — Почему это ты решила, что я не вернусь?

Мэри махнула рукой, словно отметая эту тему как не имеющую значения.

— У нас с Робом состоялся совершенно бесполезный разговор. Твое имя всплыло рядом с именем Лайзы. Я хотела сказать, что ты не вернешься в его жизнь. — Глаза ее вильнули в сторону, разобличая вранье.

— Ты отлично знаешь, что я никогда не была частью его жизни, — возразила Криста, захлопывая дверь у себя за спиной.

— Наверное, все же была, в его мыслях, — вымолвила Мэри, по-прежнему избегая взгляда Кристы.

Мозг Кристы работал с лихорадочной быстротой. Стоит ли сейчас задавать вопрос, откуда Мэри узнала, что Криста едет в аэропорт? Нет, Мэри Уитни слишком хитра и слишком сильна, ее не поймаешь на оброненном слове. Она будет все отрицать. А Криста тем самым даст понять, что ей известен секрет Мэри.

Однако оставались и другие способы надавить в разговоре на Мэри. Если Кристе удастся вывести ее из равновесия, то ее можно подтолкнуть к каким-нибудь изобличающим признаниям.

— Как это у вас с Робом мог состояться бесполезный разговор, если все, что ты хотела, — это извиниться перед ним и попрощаться?

Роб медленно подошел к ним.

— Значит, она именно это говорила насчет того, что собирается делать. В его голосе прозвучали в равной мере и облегчение, и недоверие. Выходит, Криста ничего не знала о чудовищном предложении Мэри.

— Да, именно это, — отозвалась Криста. — Мэри, что здесь произошло?

— Я не собираюсь отвечать тебе. Я не обязана ни перед кем отчитываться.

Мэри Уитни выставила вперед челюсть — с вызовом, с угрозой. Ее смятения как не бывало. К ней уже вновь возвращалась агрессивность — ее инстинктивный метод обороны.

— Она предлагала мне миллионы, чтобы я женился на ней, — сообщил Роб. — Я думаю, она рехнулась. Я на самом деле считаю, что она не в своем уме. Она бесилась, кричала, угрожала мне, Лайзе, вам, всем.

Теперь Мэри наконец обернулась к нему.

— Заткнись! — прошипела она. И снова обратилась к Кристе.

Мэри Уитни дергалась от ненависти. Лицо ее покрылось местами красными, местами белыми пятнами. Ее трясло, как хилое деревце на могучем ветру.

— Я не угрожала! — зарычала она. — Я никогда не угрожаю. Я только говорю, что произойдет. А это произошло. Рекламная кампания «Майами» уже в прошлом. Все у вас рухнуло. Вы все уволены и не получите от меня ни цента. Хуже того, вам предъявят судебный иск… за одно, за другое, за третье, за все, что смогут придумать мои адвокаты. Вы никогда больше не сможете работать, никто из вас, ни в одной стране мира. Это я вам гарантирую! И ты потеряешь все до последнего пенни из того птичьего помета, который ты называешь своим капиталом, Криста. Тебе придется стать опять фотомоделью, только никто не захочет тебя снимать. Ты — дерьмо, тебе придется снова зарабатывать, лежа на спине, дорогая. Ты будешь зарабатывать проституцией на оплату своих счетов, после того как мои адвокаты обдерут тебя, как липку.

Роб Сэнд оказался рядом с ней в мгновение ока. Он поднял ее за талию, словно почти невесомый мешок с картошкой, и направился к выходу. Криста, дерзко улыбаясь, распахнула дверь. Роб опустил Мэри на порог, и она покачнулась, пытаясь сохранить равновесие.

— А теперь убирайтесь из нашей жизни! — рявкнул Роб дрожащим от ярости голосом.

— Ты пожалеешь! Пожалеешь! — визжала Мэри. — Идиот! Ты никогда больше не сможешь спать спокойно из-за меня! Я тебе это обещаю. Обещаю!

— И это вы обещаете человеку, за которого хотели выйти замуж! — фыркнул Роб.

— Мужчине, которого ты пыталась купить! О Мэри! Бедняжка Мэри! — посочувствовала Криста.

— Не смей жалеть меня. Жалейте себя. Горевать будете вы!

— Убирайтесь! — произнес Роб и шагнул к ней.

Мэри увидела выражение его глаз. Это был решающий момент противостояния мужчины и женщины. Момент, когда хитрость, коварство, общее превосходство женской натуры сталкиваются с тем, что является ее главной слабостью — с физической силой мужчины.

Мэри заспешила к своему лимузину. Шофера в машине не было. Она ничего не сказала, залезая внутрь, но весь ее мир был окрашен в цвет крови. Она захлопнула за собой дверцу, наплевав на то, что защемила юбку. Она должна поскорее убраться с этой сцены своего небывалого унижения и выяснить, где случился прокол.

Гравий заскрипел под колесами лимузина, когда она рванула с места. Мэри не оглядывалась. Завернув за угол, она дотянулась до сотового телефона, набрала номер.

— Росетти? Это Мэри Уитни. Что случилось?

— Не разговаривайте со мной таким тоном, — огрызнулся Джонни.

Он был в дурном настроении. Его спектакль провалился с жутким треском, а теперь одна из второстепенных актрис еще и дерзит ему.

— Я разговариваю таким тоном с кем захочу, — прорычала Мэри. — Я дала тебе полтора миллиона, чтобы ты мог заплатить за наркотики.

— Это уже кануло в прошлое, — спокойно парировал Джонни. Он имел в виду, что банкноты, происхождение которых невозможно определить, лежат в его сейфе, и их никогда нельзя будет востребовать обратно.

Мэри глубоко вздохнула. Этот кусок дерьма прав. У нее слабые позиции. Она не может разоблачить заговор, не разоблачив своего участия в нем. Что бы ни случилось, деньги ее пропали.

— Извини. Я расстроена. Я очень расстроена.

— Послушайте, детка, мы все расстроены. У меня больше причин огорчаться, чем у кого бы то ни было.

Джонни на самом деле был расстроен. От этого у него даже подводило живот.

— Что помешало?

— Один парень помешал. Парень по имени Стайн появился там за несколько секунд до передачи посылки и предупредил Кристу. Он сказал Моне, что Криста распорядилась отправить пакет Браддоку прямо из аэропорта, и повторил это непосредственно перед ребятами из Отдела по борьбе с наркотиками… до ареста. Вот то, что мне удалось выяснить через одного человека, который там служит. Так что обвинение против Кристы стало весьма сомнительным. Теперь все указывает на Браддока, но он все отрицает. И против него ничего серьезного выдвинуть не могут. А Стайн, по-видимому, личность непробиваемая, репутация у него белее снега, пишет книжки, которые дети изучают в школах. Все смешалось. Обвинение с равным основанием можно выдвинуть против каждого, но все эти основания — пшик. Такова позиция Отдела по борьбе с наркотиками. Они собираются отпустить Стайна, а после того, как поговорят с Кристой, против нее тоже не будет никаких обвинений.

— Кто сказал Стайну? — спросила Мэри дрожащим голосом.

— Я собирался задать вам тот же вопрос.

— Я-то точно никому ничего не говорила. Я хотела уничтожить Кристу. Я заплатила полтора миллиона долларов на покупку наркотиков, которые должны были подсунуть ей.

— Надеюсь, вы не обвиняете меня? — спросил Джонни. В его голосе прозвучала угроза. В это дело были замешаны и другие люди, люди, которые не обрадуются, узнав, что какой-то человек со стороны вроде Стайна узнал о подробностях заговора.

— Я оплатила эту операцию, — заявила Мэри.

— Хотите, я буду с вами совершенно откровенен, леди? — снисходительно промолвил Джонни. — Когда вы позвонили мне и спросили, как вы можете помочь мне убрать со сцены Кристу и Лайзу, вся операция была уже спланирована. Я позволил вам вообразить, будто вы играете в этом деле первую скрипку, потому что в тот момент меня это устраивало. Но затеял все это представление я. Все организовали я и мои друзья. И когда я говорю «друзья», то употребляю это слово весьма неточно. У тех, кого я имею в виду, друзей не бывает, если вы понимаете, о чем. У них бывают враги… и эти враги боятся их, очень боятся, Мэри. Я тоже боюсь. И вам следует бояться. Понятно? — Но я заплатила деньги!

— Я собирался заплатить эти деньги сам. Все дело было уже запущено. И в самый последний момент появляетесь вы, размахивая своей чековой книжкой. Я просто разрешил вам финансировать меня. Я просто позволил вам тоже рискнуть. Поделился с вами возможностью отомстить, можно и так сказать. Если бы вы не позвонили мне вовсе, капкан все равно был бы установлен. Я говорю вам все это, чтобы вы сознавали, что ваша роль была косвенной. Так что теперь, когда дело сорвалось, не шумите на меня. Черт возьми, ведь именно вы нанимали Кристу и Лайзу! Это вы дали им понюхать большие деньги. Вы хотели прилюдно платить им, а тайно их уничтожить — руками моими и моих друзей. Англичане называют это охотиться с собаками и одновременно убегать с зайцем. Такое до добра не доводит, Мэри. Чем больше я думаю об этом, тем меньше мне это нравится. Особенно теперь, когда все взлетело на воздух.

— Они больше на меня не работают. Я прикрыла все дело, а теперь намерена душить их судебными исками.

— Хорошо. Вот это хорошо. Это то, что нужно. А я в благодарность буду молчать о нашей маленькой сделке. Но деньги ваши пропали. Придется вам экономить на домашнем хозяйстве. Уволить четвертого лакея. Ха-ха! Надо не терять чувство юмора!

Мэри нажала кнопку окончания разговора, вычеркнув Росетти из своей жизни. Теперь ей все было ясно, но приятнее от этого не стало… скорее даже наоборот. Проблема заключалась в том, что никто никогда не понимал, как она действует. С того момента, когда она впервые положила глаз на Роба Сэнда, Мэри знала, что он должен принадлежать ей, — просто потому, что она его хочет. Она шутила по этому поводу. Она даже позволяла другим посмеиваться над этим, и это ее устраивало, так как служило дымовой завесой, за которой она могла действовать. На пути к цели ей встречались тупики и препятствия, и почти каждый раз они обретали облик двух женщин — Кристы и Лайзы. Жизнь для Мэри всегда была неправдоподобно простой. Она получала все, что хотела. Конечно, у нее были и другие задачи, помимо Роба. Она хотела сделать духи «Майами» самыми популярными в Америке, а это означало, что надо нанять Лайзу для рекламной кампании. С точки зрения дальнейшего развития событий это оказалось для Мэри катастрофой номер один. И, кроме того, она недооценивала Роба. Она надеялась вытащить его из неизвестности и поставить под огни рампы славы, а потом пожинать плоды его благодарности. Но это дало совсем противоположный эффект. Его честность и достоинство, именно те качества, которые притягивали ее, оказались прививкой против пьянящей лихорадки успеха. Он не ощутил благодарности к Мэри. Он не захотел денег, которые она предлагала ему в отчаянной попытке заполучить его тело как прелюдию его любви. Все полетело к черту, оставив одни только тупики. Она позвонила Росетти, зная, что враги твоих врагов — твои лучшие друзья. Они согласились, что их интересы совпадают. Они тайно встретились в Нью-Йорке, и он изложил ей свой план подставить Кристу с наркотиками. Он солгал ей, сказав, будто у него есть проблемы с организацией этого предприятия и он не может достать деньги для приобретения необходимого количества наркотиков. На самом же деле, как теперь выясняется, весь план был уже в работе, а Мэри ухватилась за возможность финансировать все мероприятие. Деньги у нее всегда были легкими, так что она дала ему всю сумму наличными и стала ждать, когда Кристу изымут из обращения. Когда наставница Роба, его героиня и мечта, исчезнет и будет опорочена, в душе его останется вакуум, и Мэри намеревалась заполнить его собой. Без Кристы, державшей все дело в своих руках, рекламная кампания «Майами» и тщеславная Лайза Родригес увянут. И Роб никогда не сможет упрекнуть Мэри за то, что она отказалась от кампании, которая рухнула главным образом из-за криминальных делишек Кристы.

Однако Криста в порядке. Роб отверг невиданное финансовое предложение Мэри, она подверглась унижению… и, самое ужасное, не получила того, что хотела. Ну что ж, теперь она снесет все здание. Криста, Лайза и — увы! — Роб будут уничтожены. Она уже покончила с их настоящим, а с этого момента вся ее финансовая мощь станет работать на уничтожение их будущего. Мэри ранена, но она в безопасности. Ее роль в заговоре Росетти останется тайной. Кем бы ни был Джонни, он не дурак. Он не будет рекламировать свое участие в провалившемся заговоре и по той же причине унесет с собой в могилу и ее секрет.

И Мэри поехала дальше в сторону материка, прочь от Майами-Бич. Пришла пора возвращаться в Нью-Йорк, в штаб своей империи. Там она займется планом финансовой и личной мести. Это все, что осталось от ее мечты владеть телом и душой прекрасного юноши.

При мысли о нем на глазах у Мэри выступили слезы.

— О Роб, — пробормотала она, — почему ты не захотел того, чего хотят все на свете, — стать богатым.

55

— Лиз, будь душечкой, принеси нам из кафе «Ньюз» что-нибудь на завтрак. Возьми на шесть человек. Роб и Лайза будут здесь с минуты на минуту. Побольше французских булочек и масла. Спасибо.

Секретарша поспешно повиновалась. Ее торопливость была вызвана не только исполнительностью. Быть третьим в помещении, где находятся двое влюбленных, одинокой девушке всегда больно.

Питер вложил свою руку в руку Кристы. Выглядел он неважно. Целый день допросов в аэропорту Майами дал себя знать. Бессонная ночь в спальне Кристы на острове Стар сказывалась тоже. Питер чувствовал себя выжатым, как лимон, после занятий любовью. Мозг казался клубком сладких сентиментальных чувств, а усталое тело гудело. Они снова помирились. Уже в который раз. И Питер Стайн начинал понимать, что прожить всю жизнь, катаясь на этих «американских горках», в конце концов не так уж плохо.

— Я измучена, — сказала Криста. Между тем она вовсе не выглядела измученной. Она сияла, как полная луна на безоблачном небосводе, как прекрасный ангел, который показал ему небеса. Она погладила руку Питера. — Я подозреваю, что вся наша совместная жизнь будет несколько утомительной. Ты так не думаешь?

— Думаю, — объявил, смеясь, Питер. — Я теперь всегда буду с тобой соглашаться. Полагаю, что так будет проще.

— Только не пытайся относиться ко мне покровительственно, — сказала Криста и хихикнула, показывая тем самым, что говорит не всерьез. Сейчас они могли посмеиваться над этим, но впереди им предстоят тысячи стычек, когда каждый будет доказывать свою правоту. Им предстоит пройти через миллион волшебных моментов примирения, и ни один из них двоих не будет скучать: они всегда будут так полны жизнью и радостью, что другие смертные смогут им только завидовать. Это будет отважная жизнь, всегда «на грани». Им не угрожает ни однообразный труд, ни увлечение светской мишурой, ибо оба они достаточно сильны, чтобы взяться за оружие и бороться с любыми трудностями. Они будут страдать от ран, но залечивание этих ран будет приносить им удовлетворение, вот как сейчас. Как всегда.

— Просто не могу поверить, как мне повезло, — говорил между тем Питер. — Не могу поверить, что я успел вовремя. Мы были на волосок от катастрофы. — Он показал на пальцах, как близко они находились к трагедии.

— Я знаю, — сказала Криста, вздрогнув. — Лучше не будем вспоминать об этом.

Но ей чудились захлопывающиеся двери, крохотная камера, грубые сокамерницы, душераздирающая тоска по свободе. Это погубило бы ее душу. Пожалуй, как никто другой, она не смогла бы перенести тюрьму. На этой свободной земле так много людей, которые тратят свои жизни на тайную войну против свободы. Они выстраивают свои собственные тюрьмы — закладные, нелюбимые жены, нежеланные дети, осточертевшая работа, — а между тем время уходит, и их ждет могила, где они впервые обретут свободу. Криста никогда не была такой. Она всегда сама избирала свой путь, определяла свои действия, свои мнения, свои слова. Они могли не нравиться миру, но ему приходилось проглотить их. Когда для нее прозвучит последняя труба, она, по крайней мере, будет настороже, чтобы услышать ее. Она живет полноценной жизнью, а не умирает каждый день, но тюрьму она никогда не пережила бы. Она смотрела на Питера, на свое будущее, на отца своего ребенка, который — она это точно знала — зародился в ней, и в этот момент видела в нем своего спасителя. Питер спас ее, и это так же верно, как то, что Христос умер, дабы спасти человечество. Ее взгляд сказал Питеру это.

— Я никогда не смогу отблагодарить тебя. Это было бы хуже смерти — оказаться в тюрьме за то, чего не делала. Существовать в окружении злых, глупых людей все эти бессмысленные дни, эта ярость, тоска… я не знаю… я просто…

— Дорогая, этого не случилось. И никогда не случится.

— Все позади, да? Действительно все кончено?

— Адвокаты в этом абсолютно уверены. Было вынесено официальное решение не предъявлять обвинения. Как они говорят, это решение принято на самом высоком уровне. Ты вне подозрений. И я вне подозрений. У них нет никаких доказательств; кроме того, я думаю, они просто поверили нам.

— У них нет доказательств и против Моны.

— Она была пешкой. Она признала, что Росетти просил ее внедриться в твое агентство. Помимо этого, она ничего не знает. Она без конца болтала, буйствовала. Можешь себе представить Мону в подобной ситуации. Мне стало даже жалко этих ребят из Отдела по борьбе с наркотиками.

— Но если они поверили нам, то это значит, что Росетти и Браддок виновны. Они возбудят против них дело?

— Такое обвинение не выдержит и нескольких минут в суде. Браддок не был в Мексике последние пять лет. Он клянется, что не имеет ко всему этому никакого отношения. То же самое Росетти. Против него нет никаких доказательств. Нет свидетелей. Ничего!

— Значит, он вывернется. Вот дерьмо! Вот подонок!

— И Мэри тоже, — вздохнул Питер. — Я просто не могу в это поверить. Я всегда говорил, что нельзя до конца познать людей, но, очевидно, я полагал, будто мне-то в них кое-что понятно. Это все равно как обнаружить, что няня, ухаживающая за детьми, — на самом деле серийная убийца. Я хочу сказать, Мэри… забавная, озорная, безобидная Мэри с ее острым язычком и ее пессимизмом! Я готов был присягнуть, что за ее жесткой внешностью скрывается мягкость. А выяснилось, что она — сплошная злоба.

— Да, она вдвойне виновата, но я не испытываю к ней ненависти. Мне ее только жаль. Должно быть, она больна. Она, безусловно, психически больна.

— Чепуха! Любое преступление психиатры готовы объяснить болезнью. Она жестокая женщина, Криста. Только действительно плохой человек может совершить то, что сделала она. Этому не может быть извинений. Она заслуживает наказания, а не лечения. Она понимает только одно — силу.

Криста кивнула.

— Может, ты и прав. Что ж, сила ее по-прежнему при ней, и она заявляет, что использует ее против нас. Против всех нас. Она не отступится. Она будет обстреливать нас юридическими ракетами до тех пор, пока ей это не надоест или она не умрет. Нам будет очень трудно остаться на плаву.

— Она не сможет тронуть тебя, когда ты станешь моей женой.

— Дорогой, я не могу быть только твоей женой. Я должна быть и самой собой. Не забывай, что я деловая женщина. Ты должен об этом помнить.

Питер грустно улыбнулся. Уж об этом он помнил. «XX век» и Льюис Хеллер! Бог мой! Но, с другой стороны, два с половиной миллиона долларов! Это очень большие деньги. Он может купить катер длиной в шестьдесят три фута, и они с Кристой смогут ходить на нем на безлюдные острова и любить там друг друга до самозабвения. Он уже становится в чем-то похожим на нее. Станет ли она хоть немножко похожей на него?

— Может, мне следует поехать и поговорить с Мэри? Сказать ей, что нам все известно. Припугнуть ее, — предложил он.

— Забудь об этом. Она рассмеется тебе в лицо. Она знает, что мы ничего не можем доказать. Она только укрепится в своей решимости уничтожить нас, если это возможно.

— Ты можешь поверить, что кто-то способен рискнуть всем из-за навязчивой идеи, из-за наваждения? — спросил Питер.

— В некотором смысле ты делаешь это каждый день, всю свою жизнь, за пишущей машинкой, — сказала Криста. — Ты рисковал ради меня. Встречать девушку, имеющую при себе пакет героина, на глазах у пары полицейских — это большой риск. Ты сделал это из-за наваждения?

— От любви.

— А есть разница?

— Мы могли бы поспорить по этому вопросу.

— М-м-м! Давай! Тогда нас ожидает еще одна такая ночь, как вчерашняя.

Питер шагнул к ней. Секретарши не будет еще по крайней мере минут десять.

Звонок в дверь остановил его.

— Звонок спас меня, — заметила Криста с хрипловатым смешком.

Теперь в их распоряжении будет много времени. В течение многих лет они смогут заниматься любовью. Однако было бы так приятно начать это сейчас, в эту секунду, в ее офисе…

Криста отбросила эти мысли и открыла дверь.

На пороге стояли Лайза и Роб, словно зеркальное отражение двух любовников, уже находившихся в комнате.

— Привет вам! Бог мой, вы оба выглядите совершенно фантастически! Неужели нет законов против таких парочек, как вы?

Лайза и Роб прошли в комнату, внеся с собой атмосферу пьянящего томления, какая всегда окружает юных любовников. Они рассеянно дотрагивались друг до друга, касались одежды, временами прислонялись головой к плечу, чуть задевали друг друга бедрами. Вот они уселись на диван — тела их не переплетались, но выглядели они как единое существо.

— Сейчас принесут завтрак, — сообщила Криста.

— Замечательно, — отозвался Роб. — Я та-акой голодный!

Лайза улыбнулась ему, как улыбается мать, гордясь своим необыкновенным ребенком. Это же просто гениально, что он проголодался! И как мило он это сказал! Разве он не самый лучший на свете?

— Привет, Питер, — сказала Лайза. — Вы вчера проделали потрясающую вещь. Вы спасли нас всех, не только Кристу. Роб и я, мы никогда не забудем этого.

— Да-да, — подтвердил Роб. — Это было…

— Боюсь, что касается бизнеса, то мы попали в переделку, — поспешно заговорила Криста. Лучше, если она выложит все немедленно. Она уже изложила Лайзе подробности происшедшего, включая роль, которую сыграла в заговоре Мэри. Но Криста не упоминала об угрозе Мэри уничтожить их в финансовом смысле. Криста не знала, как много рассказал Лайзе Роб.

— Что ты имеешь в виду, какая переделка? — быстро отреагировала Лайза.

— Не знаю, говорил ли тебе Роб, но Мэри заявила, что приложит все свои силы, чтобы не дать нам нигде работать. Рекламная кампания духов «Майами» — уже глубокая история, но Мэри собирается подать на нас в суд, на каждого из нас, за нарушение контракта и за все, что она сможет только придумать. Она постарается облить всех нас грязью с головы до ног. Это может оказаться довольно мерзко.

Лайза молчала какое-то время, задумавшись, потом вдруг выпрямилась и обернулась к Робу; голос ее изменился, в нем звучало обвинение:

— Ты сказал мне, будто она выкрикивала просто какие-то пустые угрозы.

— Так оно и было, — ответил Роб.

— Мне это не кажется пустыми угрозами, — сказала Лайза. — По-моему, они вовсе не пустые, а совсем наоборот… как бы это сказать…

— Серьезные, — подсказал Питер.

— Я думаю, нам не следует обманывать самих себя, — проговорила Криста. — Мэри продемонстрировала, на какую подлость она способна ради получения того, чего хочет. Самое меньшее, что она станет делать, — это начнет обстреливать нас судебными исками и умело подобранными компрометирующими материалами. Но если мы будем держаться вместе, то сможем выбраться из этого затруднительного положения.

— «Выбраться из затруднительно положения?!» — выкрикнула Лайза. — Выбраться из гребаного потока судебных исков и грязных обвинений?! Мне ни к чему такие осложнения! Я делаю здесь карьеру. Я пришла в твое агентство, потому что хотела устроиться получше, но не для того, чтобы меня затрахали и похоронили.

— Успокойся, Лайза, — сказал Роб.

— Я спокойна. Я задолбанная спокойная девушка! — взорвалась Лайза. — Я только заявляю вам, что не намерена оказаться в числе проигравших. Я лучшая фотомодель во всем этом проклятом мире и не обязана переживать трудные времена.

Криста глубоко вздохнула. Вот этого никак нельзя было ожидать. Предполагалось, что Лайза по уши влюблена в Роба, а Роб держался с ними заодно. Значит, и Лайза должна была оставаться с ними.

— Послушай, Лайза, я все это понимаю, но мы все несем ответственность за то, что произошло. Ты ушла от Росетти ради контракта «Майами», а потом Мэри влюбилась в Роба, а ему понравилась ты. В результате Мэри и Росетти объединились и задумали сорвать все.

— Ты хочешь сказать, будто именно я ответственна за всю эту кучу дерьма? — В голосе Лайзы звучало изумление.

Питер попытался выступить в непривычной для него роли примирителя.

— Никто ни на кого не указывает пальцем, Лайза. Но ты одна из причин того, что Росетти пытался подставить Кристу. И ты одна из причин, почему Мэри Уитни ведет себя именно таким образом. Мы только говорим, что ты — часть проблемы. Ты наравне со всем, вот и все.

— Ага! — фыркнула Лайза. — Знаешь, это действительно моя проблема. Это всегда была только моя проблема — что я стала наравне со всеми вами. Я не должна была уходить от Джонни. Вот где я дала маху. Все, ради чего я работала, все, чего я хотела, о чем мечтала, я все поставила на карту, потому что послушалась Кристу, и поступила в ее полумертвое агентство, и собралась работать с каким-то парнем-неумехой — деревенщиной. Да еще педерастом-фотографом. Бог мой! Я, должно быть, сошла с ума! Я хотела всем сделать огромное одолжение, а вы в ответ на меня наплевали. Совершенно как моя проклятая мамаша… как моя проклятая мать…

Лайза вскочила. Роб тоже поднялся.

Он не мог поверить тому, что слышит. Это не та Лайза, которую он любит. Это злобная, жестокая, самовлюбленная Лайза. Ладно, она бывает упрямой и недоброй, слишком жесткой, но сейчас она искажает факты, оскорбляет его и бросает всем обвинения, в которых нет ни слова правды. Он попытался дотронуться до нее, надеясь тем самым пробудить таящуюся в глубине ее сердца доброту. Но Лайза оттолкнула его руку.

Лицо ее раскраснелось, глаза расширились от ярости.

— Вот что, люди! — прошипела она. — Я скажу вам, что я собираюсь делать. Я не собираюсь болтаться здесь и ждать, пока меня уничтожит эта мультимиллионерша. О нет, это не для меня! Вы можете тонуть, а я собираюсь выплыть. Я всегда выплывала. Никто не уничтожит меня, уничтожать буду я.

— Что ты намерена делать, Лайза? — спросила Криста.

На самом деле она уже все знала. Просто хотела услышать подтверждение.

— Я намерена вернуться к Джонни в агентство «Элли», — заявила Лайза. — И мне плевать, что мне придется проглотить ради того, чтобы он взял меня обратно.

56

— Я еще не была в твоей новой квартире, Джонни.

Лайза сознательно не употребила слово «дом». Это не был дом. Это была берлога плейбоя, холостяцкая берлога невероятных размеров, и людей, употреблявших слово «дом», сюда просто не приглашали. А сейчас Лайза Родригес хотела, чтобы встретили ее хорошо.

Джонни разглядывал ее через всю комнату, наливая шампанское в высокий бокал.

— Ты выглядишь лучше, чем когда-либо, Лайза, — сказал он. — Я не шучу. Я на самом деле так считаю.

— Я чувствую себя замечательно. — Лайза, смеясь, сделала пируэт.

Все шло хорошо. Когда она позвонила ему, он казался скользким, как змея, но одновременно в нем явно взыграло любопытство. Дьявольское любопытство.

— Я хочу вернуться, — просто сказала она. — Я не должна была уходить от тебя, и я очень сожалею. Я хочу, чтобы ты дал мне еще один шанс.

Джонни мало что сказал по телефону. Она чувствовала, как его подозрительность достает ее по телефонным проводам. В конце концов, он внедрил Мону в агентство Кристы. Может быть, и Криста отвечает ему тем же?

— Никогда не вредно обсудить кое-какие дела, — сказал он тогда.

Они условились о встрече. В семь часов вечера. Там, где он живет. Особняк на углу 63-й улицы и Мэдисон-авеню, напротив отеля «Лоуэлл».

— Итак, почему такая смена настроения? — осторожно спросил Джонни.

— Я могу быть совершенно честной?

— А разве есть другая возможность?

— Из соображений личной выгоды.

— А, — сказал Джонни, — вот теперь ты заговорила языком, который я понимаю.

— Мы оба разговариваем на этом языке.

— Может быть, может быть, — Джонни налил себе вина, настороженный, как никогда.

— Мэри Уитни отменила проект с духами «Майами». Она намерена утопить Кристу. Она хочет утопить ее с помощью своих денег, адвокатов и судебных исков. Лучшее, что может сделать Криста, — это выйти замуж за своего прирученного писателя и выпасть из настоящей жизни. Но это не то, чего хочу я. Я хочу большего.

— Я слышал, что у Кристы были осложнения в Майами.

— Она считает, что это ты все подстроил.

— Я ничего не подстраивал. Не имею к этому никакого отношения. У нее нет никаких доказательств. Стоит ей только намекнуть, будто я имею к этому какое-то касательство, она получит еще один иск. — Джонни говорил осторожно, словно подозревая, что у Лайзы с собой микрофончик и их разговор подслушивают.

— Мне все это безразлично, — заявила Лайза. — Мне небезразлична только я сама.

— И еще один парень, как я слышал.

— Он был классный парень. Но когда наступает критический момент, то оказывается, что единственное, что у меня есть, — это я сама. Так со мной бывало всегда, Джонни. Ты должен бы это знать.

Он подошел к ней с бокалом шампанского. Выражение лица у него смягчилось. Они действительно похожи. Всегда были похожи. С того времени, когда она была так молода, на все согласна и он получал от нее такое наслаждение.

— Но, Лайза, ты ушла от меня! Ты ушла от Джонни, который создал тебя. Ладно, скажем, у тебя на самом деле была красота. Ты и сейчас красива. Но ведь это не все, так ведь, девочка? Красоту надо упаковать, продать и заставить людей поверить в нее. Я все это сделал для тебя, а ты ушла от меня, ушла в конкурирующую фирму и поставила мой бизнес под угрозу. Ты знаешь, как много значит для меня мой бизнес. Это все, что я имею. Я сам — это все, что я имею, но ведь такова и твоя позиция, не так ли, радость моя?

— Я ценюсь высоко, Джонни. Ты знаешь, как дорого я стою.

— Я знаю, сколько ты стоила раньше, дорогая. Я написал книгу об этом, помнишь? Но с тех пор случилось много. Твои родители погибли, так ведь? А теперь Мэри Уитни вышла на тропу войны, объявила, что от тебя одни неприятности, и даже ликвидировала такую большую рекламную кампанию, как ее «Майами». Может быть, она права, и ты действительно приносишь неприятности. Людям, занимающимся рекламой, это не понравится, и фотографам тоже… и даже агентам. — Джонни… пожалуйста. — Лайза широко распахнула глаза. Она не знала, как дальше разыгрывать этот спектакль. Джонни не любил просителей. Он любил тех, кто сам выбирает.

— Но, с другой стороны, я мог бы поговорить с Мэри Уитни. Вести переговоры — это ведь моя работа, не правда ли? Может, я сумел бы уговорить ее отозвать своих гончих псов, по крайней мере в отношении тебя. Кто знает, что вообще возможно? Но это будет очень трудно. Мне придется очень много трудиться, чтобы расчистить всю грязь, которую ты вокруг себя развела. Мне придется заново выстроить твою репутацию. Я должен буду врать на каждом шагу, уверяя всех, что ты не брыкливая шлюха, которую надо наказывать, а не поощрять.

В его глазах зажегся зловещий огонь. Лайза это видывала и раньше. Глаза Джонни вспыхивали так, когда он думал о сексе. И не просто о сексе. Он выглядел так, когда думал о своих особых приемах секса… секса, который причиняет боль. Лайза нервно сглотнула. Другого пути нет. Она всегда знала это в глубине души. Если она хочет получить то, что ей надо, ей придется заплатить эту цену.

И она ответила ему тихим голосом, почти шепотом:

— Если ты возьмешь меня обратно, Джонни, я позволю тебе наказать меня.

— Позволишь? — спросил он. — Наказать тебя как следует?

— Все, что захочешь, лишь бы ты взял меня обратно.

— Ты совершила ужасную вещь, бросив меня, — произнес он хрипло. — Ты поступила мерзко. Наверное, за всю свою жизнь ты не совершила ничего столь отвратительного. А когда делаешь ужасные вещи, то заслуживаешь и ужасного наказания, не так ли?

Лайза глубоко вздохнула.

— Я согласна, — прошептала она, уронив голову.

— Возможно, наказание очистит тебя от твоего греха, — сказал Джонни.

Она видела капли пота, выступавшие у него на верхней губе. Его кулаки сжимались и разжимались. Она довела его. Почти довела. Еще чуть-чуть — и он готов.

— Ты должен будешь причинить мне боль, — произнесла она пересохшими губами.

Он быстро подошел и оказался с ней рядом, взял мочку ее уха двумя пальцами и принялся выкручивать.

— Ой! — она вскрикнула от острой боли, но не сопротивлялась.

— Я буду мучить тебя, но не трону твоего лица, чтобы ты могла им зарабатывать для меня деньги. Но ты всегда можешь устроить себе перерыв, не так ли? Я могу испортить тебе лицо, совсем немного, Лайза, чтобы заставить тебя заплатить за то зло, которое ты сделала мне, а?

Лайза проглотила слюну. Сердце стучало у нее в груди. Стоит ли платить такую цену? Может ли что-то стоить такой боли? Она прикусила губу. Ее лицо, о Боже, ее лицо!

Его ноготь вонзился ей в ухо.

— Что ты сказала?

— Да, — пробормотала она.

Он сильно ударил ее тыльной стороной ладони, и она отлетела назад от силы этого удара. У нее была разбита губа. Лайза ощутила солоноватый вкус крови. Но губы заживают. И Лайза решила терпеть дальше.

— Тебе нравится, а? Получать то, что заслужила, всегда приятно.

Она не ответила, но кивнула. Вниз. Вверх. Она вся собралась, ожидая от него дальнейшего насилия. Бац! Он ударил ее раскрытой ладонью по щеке так, что кровь из разбитой губы брызнула по всей комнате.

— Нравится? — закричал он.

И она опять кивнула сквозь красный туман, стоящий перед глазами, сквозь звенящий шум в голове. Она почувствовала тошноту. Колени у нее подогнулись. Она сползла на пол к его ногам.

— Так скажи это. Поблагодари меня за это, шлюха! — взвыл Джонни.

— Спасибо. Спасибо, что ты наказываешь меня.

Ее губа раздулась, как футбольный мяч. Левый глаз заплыл. А впереди ожидало и кое-что похуже. Она пыталась сосредоточиться на своей цели. Чтобы достичь ее, стоило перенести все — любую боль, любое унижение, любые пытки, какие только может изобрести его извращенное воображение.

— Ты знаешь, что я сейчас буду делать? — спросил Джонни Росетти. Его голос дрожал от возбуждения. — Я изобью тебя, немножко прижгу, потом свяжу тебя, детка, а когда ты потеряешь сознание от боли, буду трахать тебя так, как тебя никогда раньше не трахали. И тогда, только тогда, ты сможешь вернуться и работать на меня, и это будет похоже на новое сияющее утро.

Крупная слеза скатилась по ее щеке. Лайза твердо знала, чего она хочет. Она должна все выдержать.

— Так ты разрешаешь наказать тебя? — прокричал Джонни.

Лайза проглотила слюну.

— Да, Джонни, — пробормотала она.

Она закрыла глаза. Она услышала, как он разрывает на ней платье. Потом услышала и другие звуки за темнотой под веками — это ее мучитель готовил себя к предстоящим Лайзе ужасам.

57

Лайза Родригес медленно выплывала из пучины. Она не хотела этого. Ей было так спокойно лежать в прохладе и тишине. На поверхности ее ожидал булькающий котел с отвратительными вещами, но все-таки она выплыла. И тут к ней вернулось сознание. На нее обрушилась страшная стена боли. Разбившись, стена превратилась в тысячи кирпичиков мелких пыток. Страшная боль пронзила ее мозг, острая и горячая, отупляющая и терзающая. Боль была везде, она отдавалась в ее душе. Лайза открыла глаза. Потолок уплывал куда-то, потом возвращался. Она попробовала повернуть голову, но шея ужасно болела. О Боже, сейчас ее вырвет! Она повернулась на бок, и фонтан рвоты вырвался из нее, ее внутренности сокращались и расслаблялись, выплескивая свое содержимое. Ей было холодно, хотя кожа была влажной от пота… и она лежала голая, совершенно голая. Ее разорванное платье и трусики валялись на ковре рядом с лужей рвоты.

Мало-помалу к ней начал возвращаться пережитый кошмар. Лайза попыталась вычеркнуть из сознания грязные воспоминания. Она поднесла дрожащую руку к лицу. Веревка была срезана, но следы ее остались на запястьях — красные рубцы, свидетельствующие о том, что она боролась со своим мучителем.

Она приподняла голову. Где он? Лайза попыталась выговорить его имя, но не могла. Язык ее распух, губы стали в три раза толще, во рту было сухо от запекшейся крови. Она попыталась сесть. О-о-о! Боль вспыхнула между ее ягодицами, там, где он прижигал ее. Боль плясала по ее избитым плечам, по измученным рукам. Боль гнездилась в голове, таилась за ее налитыми кровью глазными яблоками. Существовало только одно, что ей необходимо было узнать: изнасиловал ли он ее? Лайза дотянулась до разбитых губ своего влагалища, болезненных и израненных после его вторжения. О да. О Боже, он сделал это! Она просунула палец вглубь. Да, это еще там. Он проделал это. Джонни Росетти сделал то, что любил больше всего. Он трахал ее бесчувственное тело. Занимался любовью почти что с трупом.

Кое-как ей удалось подняться. Лайза посмотрела в зеркало и задохнулась, увидев свое когда-то прекрасное лицо. Оно было все в синяках, но, если не считать разбитых губ, кожа нигде не была повреждена. Она потрогала нос. Он был прямым, не перебитым. Ее прекрасные зубы, запекшиеся от крови, были целы. Она ощупала их, один за другим. Все были на месте. Она чувствовала, как сочится кровь по внутренней стороне ее бедер, но не стала вытирать ее. Слезы боли текли по ее избитым щекам. Лайза натянула на себя разорванные трусики, влезла в превратившееся в лохмотья платье. Ей необходимо было рассмотреть на часах, сколько сейчас времени. Взгляд ее не мог сосредоточиться, у нее кружилась голова, но она заставила себя собраться. Она чуть не рухнула, спускаясь по лестнице, и цеплялась за перила, подволакивая ноги, словно калека. Она пересекла отделанный мрамором холл, переставляя ноги с осторожностью человека, идущего по замерзшему озеру, дотронулась рукой до ручки двери. Она ощущала чудовищную слабость. Нет! Она не должна упасть в обморок. О Боже, помоги сохранить сознание! Ни о чем больше она не просила. Лайза глубоко вздохнула, собирая всю свою волю, потом повернула ручку двери. Дверь открылась, и она, спотыкаясь, шагнула на 63-ю улицу. Улица была пустынна, но Лайза знала, куда идет.

Освещенный зеленым светом вход в бар «Бильбоке» находился всего в нескольких ярдах от нее. Лайза уперлась взглядом в этот вход и добралась-таки до него. Она видела расположившихся за столиками людей. Это не была модная развеселая публика, убивающая время за ленчем. Это были серьезные люди, приходившие сюда по вечерам. Но не имело значения, кто они. Имело значение только то, что они там.

Лайза с силой толкнула дверь, и та распахнулась. Она стояла в дверном проеме, казалось, целую вечность. Постепенно разговоры замерли. Она разглядела одно лицо, другое, третье — лица людей, оторванных от приятного занятия этим видением, явившимся из глубины ада.

Лайза подождала, пока не воцарилась полная тишина, пока потрясение не стало всеобщим. Потом медленно опустилась на колени. Протянула руки к объятому ужасом ресторану и произнесла тихим, жалобным голосом:

— Помогите мне. Пожалуйста, помогите мне… Меня изнасиловали.

58

Комната для свиданий в тюрьме на Рикерс-Айленде выглядела дворцом по сравнению с грязной камерой, которую Джонни только что покинул, и тем не менее она была не больше кабинок, в которых переодевались его модели. Джонни глубоко вздохнул, усаживаясь за металлический стол. Напротив него сидел его адвокат. Обычно он смотрел на эту канцелярскую крысу с таким же энтузиазмом, как на грязь на ковре. Но сейчас он глядел на него, как глядел бы на спасательный круг, брошенный ему в затягивающую его пучину.

— Мы можем доказать, что эта сука подставила меня… — начал Джонни.

Но адвокат поднял руку, останавливая его. Адвокат хотел говорить первым. Джонни поперхнулся.

— Слушай, Джонни, и слушай меня внимательно. Ты конченый человек. Ты падаешь на дно. Я обещаю тебе двадцать лет тюрьмы без права помилования. Я ездил в больницу на Ленокс-хилл и разговаривал там с парнем, который занимается травмами, и с психиатром. Никогда раньше я не видел врачей в такой ярости. Я всегда считал их холодными, как рыбы. Но сейчас они очень, очень разозлились! Давая свидетельские показания, они будут извергать пламя и серу. Газеты словно сбесились. В Нью-Йорке очень много латиноамериканцев, не мне говорить тебе это. У них не так много героев и еще меньше героинь. Лайза Родригес — одна из них. Так что, поверь мне, в камере ты в большей безопасности. На улице тебя разорвут в клочки. Тебя держат отдельно от других обвиняемых в изнасиловании, и у тебя есть деньги, чтобы обеспечить себе защиту. Ты можешь пройти через все это без серьезных повреждений.

Джонни сглотнул. Но даже слушая эти обескураживающие слова, он испытывал ощущение, что адвокат готовит его еще к чему-то.

— Но у нее был мотив. Она работала на конкурирующее агентство. Она…

— Джонни, и не думай об этом. Никакое жюри присяжных не поверит, что девушка добровольно согласилась подвергнуться такому избиению. Ни один нормальный человек не поверит в это. Это за пределами понимания. Я имею в виду поджигать ее задницу! Бог мой! Исследование подтвердит, что в ней была твоя сперма. В твоей спальне следы ее крови. Честно говоря, по моему мнению, тебе очень повезет, если тебе припаяют только двадцать лет. — Он помолчал. — Но что-то происходит, и я не совсем понимаю, что именно.

— А что происходит?

Джонни готов был обеими руками ухватиться за спасательную веревку. Двадцать лет на Рикерс-Айленде среди забытых Богом людей. Ад покажется роскошным курортом по сравнению с этим.

— Я разговаривал с адвокатом Родригес. Он сам тоже вроде бы в потемках. Во всяком случае, речь идет вот о чем. Родригес просила передать тебе предложение.

— Она просила… — У Джонни подпрыгнуло сердце.

— Он сказал, что, если ты расскажешь всю правду о деле Кристы — Моны и полностью разоблачишь роль в нем Мэри Уитни, Лайза может изменить свои показания. Я не понимаю, о чем она говорит. А ты? Речь идет о той самой Мэри Уитни?

Джонни раскидывал мозгами изо всех сил. Расклад был очень прост. На одной чаше весов двадцать лет тюрьмы, а на другой… что?

— Сколько может получить человек, пытавшийся подставить кого-то с наркотиками?

Адвокат настороженно взглянул на него:

— Не могу точно сказать. Это будет зависеть от количества наркотиков, которое пытались провезти.

— На полтора миллиона долларов! — рявкнул Джонни.

— Это зависит также от репутации обвиняемого. Я имею в виду, если это первое нарушение им закона, если он почтенный гражданин…

— Короче!.. — заорал Джонни. — Назови мне приблизительную цифру!

— Может быть, пять, может, семь, если…

Джонни больше не колебался. Он помнил избитое, сломленное тело Лайзы Родригес, лежащее на его ковре. Он мог представить себе фотографии «до» и «после», демонстрируемые в переполненном зале суда, радость в глазах бульварных газетчиков, ненависть в глаза зрителей-латиноамериканцев. В Рикерсе полно вооруженных ножами смуглых латиноамериканцев, у которых в запасе будет неограниченное время. Они получат огромные деньги за его яйца задолго до того, как отрежут их. И он до конца своих дней будет пи́сать как девка. В этом Джонни не сомневался.

— Что я должен делать, если хочу признаться в тяжком уголовном преступлении? — поспешно спросил он.

В голове у него снова и снова прокручивались переданные ему слова Лайзы. «Всю правду о том, как подставили Кристу… полное разоблачение Мэри Уитни». Слава Богу, что скрытой камерой сфотографировал эту сучку-миллиардершу, когда она передавала ему деньги.

59

В зале заседаний своего нью-йоркского офиса Мэри Уитни мерила шагами ковер, устилавший пол. Комната была набита юристами.

— Слушайте, мальчики, — гремела она. — Я не хочу, чтобы мне задавали вопросы. Я хочу действий. Вы все отправитесь туда, где вы делаете свои дела, и придумаете судебные иски, море бумаг, в которых утонут Родригес, и Кенвуд, и… и… Сэнд. Понятно? Нарушение контракта. Сговор с целью подстрекательства других нарушить обязательства по контракту. Огромные потери, вызванные этими нарушениями контракта. Клевета. И еще не знаю что. Вы придумаете остальное.

Она повернулась к сотрудникам, занимающимся связями с прессой и телевидением.

— А вы будете рассказывать всем, кто захочет вас выслушать, что Родригес скандальная, непрофессиональная, наркоманка, нимфоманка, а Кенвуд двуличная, некомпетентная, бесчестная, ленивая… и что Сэнд… Ладно, забудьте о нем. Никто его не знает. Приберегите свою желчь для других.

Они коллективно закивали головами. Они уже знали, что вопросы — это не то, чего от них ждет Мэри Уитни.

Раздался настойчивый стук в дверь.

— Входите! — крикнула Мэри.

Помощник нервно мялся, стоя в дверях.

— Я же велела, чтобы меня не беспокоили! — рявкнула Мэри.

— Я знаю, мисс Уитни, но там внизу двое полицейских.

— Какого черта им нужно? Нас ограбили или случилось еще что-то? Полагаю, меня должны ставить в известность, если у нас что-нибудь крадут.

Помощник был бледен.

— Они говорят, что у них ордер на ваш арест.

Мэри Уитни улыбнулась. Но это не была насмешливая улыбка. Это была ужасная, отвратительная улыбка абсолютного ужаса, которая, как желтый заварной крем, размазалась по всему ее лицу.

Ее голос, когда она заговорила, был похож на писк.

— О Боже! — сказала она.

60

Солнце пробивалось сквозь кроны пальм, бросая синие тени на асфальт парка, где шли рука об руку Питер и Криста. Справа от них сверкали яркие краски зданий в стиле арт-деко, приглушенные жаркой дымкой, слева море и песок сливались воедино в голубоватом тумане.

— Как она? — спросил Питер.

— Сегодня утром я снова разговаривала с Робом. Он говорит, что она будет в полном порядке.

— Никаких серьезных повреждений?

— Никаких серьезных физических повреждений.

— Психологически она восстановится. Лайза — сильная личность, вроде тебя. — Питер улыбнулся, глядя на Кристу, и пожал ее руку, показывая тем самым, что это комплимент.

— «Участь худшая, чем смерть» — всегда звучало для меня как шутка, — сказала Криста. — Теперь нет.

— Она пошла на это сознательно. И это самое поразительное! Она спланировала. И эта выходка в твоем офисе — все было подстроено так, что, если Джонни стал бы проверять, каждый бы подтвердил, что она ушла от тебя разъяренная. Не кажется ли тебе невероятным, что кто-то пошел на такие муки ради мщения?

— Ты знаешь, не кажется… когда дело касается Лайзы. Ты помнишь о ее родителях?

— Я бы предпочел не вспоминать о них!

— Роб говорит, Лайза пошла на это, чтобы достать Мэри. Все было нацелено на нее. Она ненавидит Джонни, но он тут фигура случайная. Лайза была в ярости из-за того, как Мэри поступила с Робом и как пыталась его купить. Теперь, конечно, ничто не угрожает и самой Лайзе, надо полагать.

— Да, теперь уже Мэри никому не причинит зла, — мрачно заметил Питер. — Все деньги в мире не могут поспорить с видеозаписью. Ты можешь представить себе ее в тюрьме?

— Нет, и буду удивлена, если она там окажется.

— Ты имеешь в виду самоубийство?

— Меня это не удивило бы.

— Меня тоже.

— Между прочим, ты себе и не представляешь, но Роб и Лайза собираются пожениться.

— Надеюсь, он застраховал свою жизнь.

— О, Питер, какие ужасные вещи ты говоришь!

— Я только пытаюсь быть прагматиком и деловым человеком! — Он рассмеялся. — Отныне я ведь должен учиться этому, не так ли?

— Нет, если только не захочешь, чтобы я превратилась в мечтательницу, витающую в облаках. А это будет катастрофой. Я тебе не говорила, что сегодня утром я подписала контракт еще с четырьмя девушками из «Элли»? Это уже шестнадцать за последнюю неделю. Мы заработаем целое состояние. А ты можешь наслаждаться своим издательством «Уорлд» и следовать своим замечательным, блестящим путем.

— М-м-м! Я как раз собирался поговорить с тобой об этом. Что, Хеллер действительно такая ужасная личность, каким я его представлял?

Криста расхохоталась, погрозив ему пальцем.

— О нет, ты этого не сделаешь! Ты не будешь торговаться. Этим буду заниматься я!

— А было бы довольно приятно оказаться автором бестселлеров… и эти деньги!

— Давай поговорим об этом, когда ты закончишь свою книгу.

— Закончу книгу!

Питер вздрогнул, как от боли. «Мечта, которая мне снилась» была о том, что жизнь никогда не оправдывает возлагаемых на нее надежд. До встречи с Кристой эта идея представлялась Питеру блестящей. Теперь его мнение переменилось.

— Возможно, мне следует выбросить ее в ящик для мусора, — неожиданно заявил он.

— О Питер! Выбросить? Ты, наверное, шутишь!

— Возможно, мне следует написать книгу о счастье.

— Почему? Ты никогда не писал книг о счастье.

— Потому что я никогда раньше не был счастлив.

— Дорогой, какие замечательные слова ты говоришь!

— Я и чувствую себя замечательно.

— Обними меня покрепче. Почувствуй нашего ребенка.

Он осторожно сжал Кристу в объятиях и, с любовью глядя на нее, проговорил:

— Камилла ждет не дождется. Она решила, что у нее будет братик.

— Ты знаешь, она называет меня «мамочкой номер два».

— Ты не возражаешь?

— Вовсе нет. Второй номер старается больше.

— Я люблю тебя, — сказал он охрипшим от пробудившегося желания голосом.

— Тогда поцелуй меня и докажи это.

И он откликнулся на ее призыв, как будет откликаться вечно. Сияло солнце Майами, освещая любовников, слившихся во всепоглощающей радости этого момента.

Content

Пат Бут
Жаркие ночи в Майами

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60