Эйлин Гудж

Леди в красном

Для Сэнди. Моя любовь — навсегда

Как целость мировая хороша,

Чье тело — вся природа, Бог — душа.

Александр Поуп.

«Опыт о человеке»

Благодарности

Прежде всего я хочу поблагодарить своего издателя, Роджера Купера из «Вангард-пресс», который бросился на освоение новых пространств и предложил мне его сопровождать. Я бесконечно обязана Роджеру за то, что он помог осуществить мою мечту и поддерживал меня своей неистощимой энергией и энтузиазмом.

Также я хотела бы сказать «спасибо» моему другу и литературному агенту Сьюзан Гинзбург, без которой о создании этого произведения не могло бы быть и речи. Сьюзан — это глина, которая связывает все воедино, не позволяя распасться.

Книга не была бы достоверной, если бы не люди, которые помогли мне получить необходимую информацию. Спасибо Робин Шварц за ее неоценимую помощь в области права и юриспруденции. И Чару Бодену из «Устриц Джад Ков», который не только посвятил меня в тонкости разведения устриц, но и собственноручно доставил три дюжины самых сочных из всех, что мне когда-либо доводилось пробовать. Спасибо Холи Кинг из общественной библиотеки на Оркас Айленде за то, что заменила меня, позволив тем самым больше времени уделить написанию книги.

И в конце — что отнюдь не умаляет их значимости! — хочу сказать отдельное «спасибо» Биллу и Валерии Андерс за то, что устроили мне мой собственный полет на Луну.

Пролог

Девять лет назад

— Всем встать!

Вокруг с шумом и шарканьем вставали люди, скрипели стулья. Эллис же отреагировала с небольшим запозданием — за два дня дачи свидетельских показаний ее реакция притупилась. Два дня сухих, подробных бесед о тормозном пути, оставленном колесами автомобиля, о содержании алкоголя в крови и степени повреждения транспорта по отношению к травмам тела… Казалось, все это имеет к ее сыну Дэвиду такое же отношение, как обведенные мелом контуры тела на асфальте — к живому человеку, жизнь которого оборвалась столь жестоко и нелепо.

Упершись ладонями в стол, словно это был рычаг, Эллис поднялась. Адвокат Уоррен Брокмен бросил на нее теплый, полный участия взгляд серых глаз. Она едва заметно кивнула в ответ, давая понять, что в порядке. Хотя на самом деле это было далеко не так. Кровь отхлынула от головы, и она чувствовала, что все плывет перед глазами. В ушах что-то слабо, но настойчиво жужжало, а мышцы ног дрожали так, словно она милю пробежала.

«Ложь!» — беззвучно выкрикнула она в лицо убийце своего сына, который предстал перед судом в качестве свидетеля. Изобразив на лице угрызения совести, которые терзали бы любого невиновного человека на его месте — или того, кто хотел таковым казаться, — он рассказал свою исковерканную версию случившегося. Выслушав его, Эллис издала про себя вопль негодования, прикусив щеку с такой силой, что та стала кровоточить и уже невозможно было раскрыть рот и выплеснуть в зал суда всю переполняющую ее ярость.

Теперь присяжные вернулись, готовые вынести приговор. Адвокат Оуэна Уайта, коренастая, непривлекательная женщина в таком же неприглядном бледно-зеленом платье, стояла рядом с клиентом, положив руку ему на плечо. Все ее действия были направлены на то, чтобы представить его как жертву — невиновного человека, затравленного обезумевшей от горя матерью. Внешним видом он отлично вписывался в свою роль — такой мягкий и безобидный, с бледным, незапоминающимся лицом и невинными голубыми глазами; его редеющие волосы сливались по цвету с кожей, кроме того, на нем был какой-то затрапезный сюртук, который не допускал и мысли о том, что у этого человека могут водиться деньги. Он вполне мог сойти за одного из тех безымянных, безликих мужчин среднего возраста, с которыми так часто приходится сталкиваться в повседневной жизни — в банках, страховых компаниях, агентствах по прокату. Эти люди улыбаются вам и перекидываются парой-тройкой ничего не значащих слов, пододвигая очередной бланк на подпись.

Со свидетельского места он отвечал на вопросы ее адвоката тихим, исполненным достоинства голосом. Его лоб не блестел от пота, а глаза за стеклами очков в проволочной оправе были чистыми, как слеза младенца. И лишь изредка, когда он натыкался взглядом на Эллис, их застилала пелена скорби, словно ему было небезразлично ее горе.

Но она знала, как все обстояло на самом деле. Именно поэтому она потратила восемнадцать месяцев и практически все их с Рэнди сбережения на то, чтобы привлечь этого человека к ответственности за смерть сына.

Ах, если бы только Рэнди был сейчас здесь! Со дня смерти Дэвида муж практически не отходил от нее, помогая пережить эти тяжелые времена. Но стоило только расследованию закончиться, как в нем стало копиться раздражение оттого, что время идет, а Эллис все никак не оставит борьбу за справедливость. Когда она настояла на том, чтобы оспорить заключение о смерти и заново возбудить дело, он поддержал ее, но лишь пару раз посетил зал заседания, сославшись на то, что не может так часто пропускать работу.

И она не могла его в этом винить. Все, чего он хотел, — это тихо и мирно оплакивать погибшего сына. Рэнди не был даже уверен, стоило ли вообще возбуждать уголовное дело. «Разве ты не могла ошибиться?» — мучил он ее одним и тем же вопросом. Тогда уже начинало темнеть, и Дэвид находился достаточно далеко, на расстоянии не менее ста ярдов… Они оба знали, что мальчик любил рисковать, поэтому спокойно мог выскочить на велосипеде на дорогу, как и утверждал Оуэн.

Но она была уверена, что никакой ошибки быть не могло. И теперь неожиданно поняла, что презирает мужа почти также сильно, как и человека, по вине которого все произошло. Почему Рэнди так быстро опустил руки? Каким надо быть отцом, чтобы позволить убийце сына разгуливать на свободе? Отсутствие Рэнди на заседаниях суда бросалось в глаза и могло даже склонить некоторых присяжных на сторону Оуэна. В каком свете это виделось им? Сумасшедшая дамочка, которая не смогла убедить даже собственного мужа…

«Неужели я действительно напоминаю ненормальную?» — размышляла Эллис. Нет, решила она, мысленно окинув себя взглядом. На сегодняшнее судебное разбирательство она надела темно-серый костюм с синим кантом и синие туфли-«лодочки» на низком каблуке. Ее каштановые волосы были собраны на затылке в конский хвост и заколоты черепаховой заколкой. Из украшений — только нить жемчуга и крошечные бриллиантовые серьги-«гвоздики» в ушах.

Во время судебных разбирательств она была образцом сдержанности, так что родители могли бы ею гордиться. Она не позволяла себе выплескивать злость наружу и ни разу не разрыдалась, не считая того, что тихо всхлипывала, закрыв руками лицо, когда коронер описывал увечья Дэвида. Это выглядело так, словно она всю жизнь только к этому и готовилась. То, чем она занималась, и то, в чем преуспела. И даже на похоронах она чувствовала, что обязана утешить остальных. Она предпочитала горевать наедине с собой, привлекая минимум внимания.

Она обернулась и посмотрела на родителей. Ее мать смотрела на присяжных сияющим, исполненным надежды взглядом, словно была уверена, что судья, крупный мужчина с одутловатым лицом, который как раз усаживался на свое место, позаботится о том, чтобы присяжные приняли верное решение. Люси Гордон верила, что все можно преодолеть, нужна только правильная установка. Например, когда в детстве Эллис укачивало в машине, то мать не сомневалась, что эта болезнь скорее психологическая, нежели реальная. Поэтому во время долгих поездок она заставляла дочь петь вместе со всеми и играть в игры вроде «селедки»[1] чтобы девочка могла отвлечься от морской болезни. (Однако если Эллис и не тошнило, то только потому, что глубоко внутри нее засел страх нарушить порядок, и позитивное мышление здесь было совершенно ни при чем.) И даже сейчас на ее лице вечной школьницы застыла немеркнущая улыбка в обрамлении седеющих рыжеватых волос. Люси снова не давала пессимизму победить.

Отец Эллис стоял рядом с женой, но в отличие от Люси его суровое лицо было искажено гримасой. Был ли он зол на Эллис за то, что она причинила их семье столько страданий? Сказать сложно. Он был весьма немногословным мужчиной, архитектором, которому ближе язык линий и пространства. Лишь однажды она видела, как он плачет, — когда гроб с телом внука опускали в могилу. Но даже тогда она не стала бы с полной уверенностью этого утверждать, если бы сама не видела слезы, текущие из-под черных очков.

Ее сестра Дениз, на шестом месяце беременности, стояла рядом, опустив руку на темноволосую голову младшего сына Эллис, Джереми. Эллис знала, что многие из присутствующих не одобряют ее решения привести семилетнего мальчика на чтение приговора, но чувствовала, что для Джереми важно ощутить свою причастность к происходящему в момент, который так или иначе определит дальнейшую жизнь каждого из них.

Она отвернулась и, чтобы справиться с собой, принялась сосредоточенно разглядывать картину в витой раме на стене слева от скамьи. По иронии судьбы это был портрет Лоуэлла Уайта, отца Оуэна, который пожертвовал землю, где было построено здание суда, и она искренне надеялась, что этот исторический факт не повлияет на решение присяжных. Это был привлекательный румяный мужчина с густыми черными бровями и темными вьющимися волосами, тронутыми на висках сединой, — у них с сыном было мало общего. Казалось, во взгляде его таилось смущение, словно он знал что-то, о чем Эллис и не догадывалась. Ей вспомнилось его таинственное исчезновение, когда Оуэн был еще совсем маленьким. Эта загадочная история передавалась из поколения в поколение и вскоре вошла в историю Грэйс Айленда.

— Готовы ли присяжные вынести приговор? — спросил судья.

Поднялся старшина присяжных — здоровяк с коротким «ежиком» волос, в прошлом обладатель мускулистого телосложения, но сейчас заметно оплывший.

— Готовы, Ваша честь.

Эллис знала его в лицо, как и большинство присяжных. Он был менеджером в банке, где у них с Рэнди был открыт счет, и она могла любезно улыбнуться ему, проходя мимо и не придавая этому ровным счетом никакого значения. Судья велел приставу принести приговор присяжных. Старшина передал свернутый лист бумаги с написанным на нем приговором, коренастому, крупному мужчине в форме, который тут же отнес его судье. Судья взглянул с бесстрастным лицом и огласил приговор:

— Мы, присяжные заседатели, выносим вердикт в пользу ответчика.

Эти слова ударили в сердце! У Эллис перехватило дыхание, в глазах замелькали черные мушки. На секунду показалось, что она вот-вот потеряет сознание. Но внешне она никак не выказала своих переживаний — ни один мускул не дрогнул на ее лице, его выражение было таким же ровным, как поверхность стекла. Ее сознание в тот момент тоже было как стекло — эти слова налетели на него и скатились, словно капли дождя по окну. Она подумала: «Если я буду очень, очень спокойна, то окажется, что ничего не произошло».

Уоррен приобнял ее за плечи и вполголоса сказал:

— Мне так жаль, Эллис… Мы сделали все, что могли.

Она была не в состоянии что-то ответить. То же самое она испытывала, когда рожала: огромное, растущее напряжение под маской внешнего оцепенения.

А потом рядом с ней оказалась Дениз. Эллис поняла это, ощутив присутствие чего-то большого и влажного. В платье для беременных, щедро украшенном рюшами и оборочками, Дениз напоминала слишком беременную Холи Хобби[2]. В ее карих глазах, занимавших едва ли не все лицо, стояли слезы: сестра, как ребенок, совершенно не умела скрывать свои чувства. Дениз только лишь покачала головой — она была достаточно умна, чтобы понимать, что не может сказать или сделать ничего такого, что помогло бы в данной ситуации.

Мать бросилась обнимать Эллис, в то время как отец остался стоять с тем же суровым выражением лица, но теперь Эллис понимала, что его ярость направлена не на нее — он сверлил взглядом спину Оуэна так, словно хотел всадить в него кинжал.

— Милая… — Голос Люси срывался от переполнявших ее эмоций. — Не принимай это слишком близко к сердцу. Ищи положительные моменты. Теперь вы с Рэнди можете жить дальше.

Как будто это возможно…

И только когда взгляд Эллис упал на Джереми, который стоял рядом с дедушкой и смотрел на нее измученным, встревоженным взглядом, она смогла подняться и заговорить.

— Я в порядке, — произнесла она спокойным голосом, который шел словно откуда-то извне. Так врач говорит, что пациент идет на поправку. — Мне только нужно добраться домой.

— Давай я отвезу тебя, — предложила Дениз.

— Не стоит. Я в норме, — заверила ее Эллис. В том ужасном состоянии, в котором она находилась, Дениз гораздо больше рисковала попасть в аварию, чем Эллис.

Сестра хотела было настоять на своем, но передумала. Она была младше на четыре года, и так повелось с самого детства, что Эллис за ней присматривала. Когда ученики в школе дразнили Дениз жирной, Эллис всегда давала насмешникам понять, с кем им предстоит иметь дело. И даже при первых родах Дениз, которые выдались довольно сложными, за ней присматривала Эллис, а не муж, который в это время лежал в постели с грыжей межпозвоночного диска. Теперь, когда им пришлось поменяться ролями, обе были в растерянности и не знали, как себя вести.

Эллис выдавила из себя горькую усмешку, как человек, потерпевший поражение, для которого это хоть и послужило тяжелым ударом, но все же не было неожиданностью. В какой-то степени она даже не была удивлена. Оуэн Уайт был уважаемым членом общества, наследником одного из крупнейших состояний острова, в то время как она… Что ж, она превратилась в местную взбалмошную дамочку. Даже те соседи, которые в первые дни после смерти Дэвида выказывали ей свое участие, теперь смотрели косо. Их глаза говорили, что да, произошла трагедия, но не стоило заходить так далеко. Разве справедливо наказывать человека, чьим единственным преступлением стало то, что он оказался не в том месте не в то время?

Направляясь к машине и крепко сжимая руку Джереми в своей руке, она думала о том, что если ад существует, то это он и есть. События того ужасного дня прокручивались у нее в голове, словно лента кинофильма, повторяясь снова и снова… И всякий раз она надеялась, что финал будет иным, но этого не происходило.

Это случилось ранним вечером. Рэнди как раз позвонил сообщить, что будет работать допоздна и чтобы они его не ждали. Но когда она вышла из дома, чтобы позвать Дэвида к ужину, то на баскетбольной площадке рядом с домом его не обнаружила, хотя когда она последний раз выглядывала, то видела сына именно там. Мальчика нигде не было видно. Начинало смеркаться, и на пешеходную дорожку перед домом наползли тени деревьев гинкго, которые окаймляли улицу. И все же она не встревожилась, пока еще не встревожилась… Вместо этого она чувствовала легкое раздражение. В свои восемь с половиной Дэвид был чересчур независим, и это могло плохо закончиться. В то время как Джереми мог часами играть в своей комнате, Дэвид не мог усидеть на месте с тех самых пор, как научился ходить. Порой казалось, что поиски его занимают столько же времени, сколько и уход за ним.

Эллис вышла на пешеходную дорожку, окликая сына. Она успела пройти почти полквартала, прежде чем увидела его — Маленького светловолосого парнишку в белой футболке и джинсах, который яростно крутил педали велосипеда, мчась ей навстречу. И только он поднял руку, чтобы помахать ей, как из-за угла вылетела машина — серебристый «мерседес», скорость которого многократно превышала дозволенную. Эллис открыла рот, чтобы крикнуть и посоветовать водителю сбавить скорость, но слова застряли у нее в горле, потонув в визге тормозов и последующем глухом ударе, звук которого едва не сбил ее с ног, словно это она пережила столкновение.

«Дэвид!» — подумала она и бросилась бежать.

Она увидела его лежащим на тротуаре лицом вниз, застывшим в неестественной позе. Его велосипед, старенький «роли», на котором катался еще Рэнди и который Дэвид любил больше всего, отлетел на середину дороги, превратившись в результате удара в помятую вешалку для одежды. Позже Оуэн заявит, что мальчик выскочил на проезжую часть и он не смог вовремя притормозить. Однако Эллис видела совсем другое. Дэвид ехал по велосипедной дорожке, как настаивала она сама и те из соседей, у которых были маленькие дети. И с того места, на котором она стояла, все было прекрасно видно.

Но это было ее слово против слова Оуэна. К тому времени, как на шум вышли соседи, все было кончено. Когда Эллис заявила, что водитель был пьян, этому тоже никто не поверил. У Оуэна Уайта, в отличие от его опального отца, который частенько опрокидывал рюмашку-другую, была репутация прилежного прихожанина. Тем не менее Эллис почувствовала, что от него разит спиртным, даже стоя на коленях и прижимая к груди изувеченное тело сына. Она крикнула Оуэну, чтобы он помог, но мужчина стоял на месте и смотрел на происходящее застывшим взглядом, словно не понимая, какое все это имеет к нему отношение. А затем он просто залез в машину и укатил прочь.

Лишь спустя пару часов полиции наконец удалось выйти на Уайта, но к тому времени он уже успел протрезветь и подготовить складный рассказ. Если его поведение и могло показаться несколько странным, пояснил он, то только по причине пережитого шока. И покинул он место преступления лишь затем, чтобы найти телефон и вызвать подмогу. После поверхностного расследования, которое больше походило на чистую формальность, официальной причиной смерти был признан несчастный случай. Просто очередной трагический пример того, что бывает, когда маленькие мальчики катаются на велосипедах там, где не положено…

— Мамочка, почему мы не едем?

Эллис очнулась от горестных мыслей и обнаружила, что сидит за рулем своей машины, а рядом пристроился Джереми, пристегнутый ремнем безопасности. Маленький мальчик с мрачным лицом, белокожий, как она, с темными волосами, одетый в костюм, купленный специально по случаю похорон брата, из которого он уже успел вырасти. Сын смотрел на нее с оттенком недоумения, с выражением глубочайшей обеспокоенности, которое в последнее время слишком часто появлялось на его лице. Из них двоих Джереми всегда был более задумчивым и впечатлительным, но с тех пор как Дэвида не стало, временами он выглядел так отрешенно, что Эллис порой казалось, что она потеряла обоих сыновей.

Она выдавила из себя улыбку.

— Сейчас поедем, милый. Мне просто нужна была минутка, чтобы собраться.

— Мы сейчас домой? — спросил он, когда Эллис завела машину.

— Да, милый. Сразу домой.

А куда еще она могла податься? В магазин за квартой молока? На почту, чтобы забрать все, что пришло на ее имя? Она даже представить себе не могла, что когда-нибудь сможет заниматься этими повседневными хлопотами, а о том, чтобы браться за это сейчас, даже речи быть не могло.

— А папа будет? — В голосе, выдающем крайнюю обеспокоенность, прозвучала жалостливая нотка.

Эллис четко осознала, что не стоило брать его сегодня с собой. Но она настолько верила, что присяжные войдут в ее положение и посмотрят на вещи с нужной точки зрения, что приняла неверное решение. Теперь, помимо всего прочего, она оказалась еще и плохой матерью. Эта мысль пронзила ей сердце, словно пуля.

Она ответила, стараясь, чтобы голос ее не дрогнул:

— Папа на работе, ты же знаешь. Но мы позвоним ему, как только доберемся домой.

Она говорила, и в ней закипала злость. Где был Рэнди, когда она так в нем нуждалась? Где он сейчас?

Эллис сдавала назад, выезжая, когда на другом конце парковки увидела Оуэна. Она остановилась, надавив на тормоза. Он шел через стоянку вместе с женой, Элизабет Уайт, которая сопровождала его на каждое заседание суда. Это была высокая, худая как шпала женщина, которая вытянутым узким лицом, длинной изогнутой шеей и далеко расставленными глазами навыкате напоминала Эллис борзую. Они выглядели умиротворенными, довольно улыбались, радуясь своей победе, и шли не спеша, рука об руку. Сейчас они поедут домой и устроят праздничный ужин, а потом хорошенько отдохнут ночью, в то время как Эллис вынуждена будет как-то налаживать свою жизнь. Она наблюдала за тем, как, подойдя к машине, миссис Уайт направилась к пассажирскому месту, в то время как Оуэн замешкался, доставая из кармана ключи от того самого серебристого «мерседеса», который сбил Дэвида.

Позже Эллис не вспомнит практически ничего из того, что происходило дальше. Однако в тот момент каждая деталь воспринималась с особой остротой: тускло поблескивающая на тротуаре жирная лужа, возле которой стоял Оуэн; отражения деревьев, проплывающие в лобовом стекле «Шеви Малибу», выезжающего за ним; детский галдеж в маленьком сквере рядом со зданием суда. Это были последние вехи нормального, знакомого ей мира, вслед за которыми действительность перевернулась, а ее закружило, завертело и унесло в никуда.

Эллис даже не осознавала, что ее нога жмет на газ. Казалось, машину разгоняет какая-то неведомая сила, над которой она не властна. А потом было только перекошенное от страха лицо убийцы ее сына и пронзительный крик Джереми.

1

Наши дни

На пристани паром встречал пес, черный, с белыми лапами и белой «манишкой» на груди. Он напомнил Колину английского дворецкого, приветствующего гостей, которые прибыли в поместье лорда на уикенд поохотиться на куропаток. Бордерколли. Судя по всему, собака была именно этой породы, которая встречается чаще на фермах по разведению овец, нежели на тихоокеанском северо-западе. И тем не менее пес, освещаемый лучами закатного солнца, которые касались выжженного солнцем асфальта, прекрасно вписывался в обстановку.

— Пес старого МакГинти, — словно в ответ на мысли Колина, произнес чей-то голос.

Колин повернулся. Рядом с ним стоял уже далеко не молодой мужчина со слезящимися глазами и развевающимися на ветру редкими седыми волосами.

— Художника МакГинти? — уточнил Колин.

Мужчина, заметно помрачнев, кивнул.

— Печально, что его не стало. Об этом объявляли в новостях. Все здесь знали его как старину МакГинти. Знали его и пса. Они были неразлучны. — Он покачал головой, взглядом указывая на колли. — Бедняга… Каждый день, в дождь и в жару, он встречает рейс 16.40 из Анакорта.

Видимо, Колин выглядел немного озадаченным, поэтому мужчина пояснил:

— Старик ездил на большую землю раз в месяц или около того. И всегда возвращался одним и тем же паромом. А в тот раз не вернулся. И тогда мы поняли, что что-то случилось. Только смерть могла разлучить его с псом.

«Бедный Дики…» Колин едва не произнес это вслух, но спохватился, что пес не может быть собакой из его детства. К тому же это только подогрело бы любопытство попутчика, в котором Колин сразу же распознал местного сплетника. Он пока не был готов к тому, чтобы всему острову стало известно о цели его приезда. Если кто-то его здесь и вспомнит, то только как мальчишку, который каждое лето приезжал навестить дедушку. Они никогда не признают в высоком, темноволосом, с ранней сединой серьезного вида мужчине того непоседливого быстроногого мальчишку. Вот разве что печальные складки, что залегли в уголках глаз и рта, делали его похожим на деда — человека, известного всем как «старина МакГинти».

— И кто теперь приглядывает за псом?

— Соседи, живущие выше по улице, забрали его к себе. — При этом у мужчины было такое гордое выражение лица, словно он хотел сказать: «Мы своих не бросаем». — Но кормить животное и быть его владельцем — разные вещи. У этого пса может быть только один хозяин.

И он указал пальцем на колли, который как раз приподнялся. Собака навострила уши и повела носом в предвкушении приезда хозяина.

Мужчина попрощался и смешался с потоком пассажиров, двигающихся к трапу, но Колин, занятый своими мыслями, ограничился лишь кивком. Он остался на верхней палубе, не торопясь высаживаться на берег, а поток тем временем превратился в струйку из отставших от толпы пассажиров. В воздухе уже веяло осенней прохладой, но в голове его роились летние воспоминания из далекого детства. Он стоял, прислонившись к перилам и вглядываясь в берег. Пронизывающий ветер со стороны залива норовил залезть ему за поднятый воротник.

Прошло больше десяти лет с тех пор, как он в последний раз приезжал сюда, но за это время здесь мало что изменилось. Бэл Харбор остался таким же, каким Колин его помнил, — с живописной, словно с открытки, бухтой и причудливыми старомодными зданиями прошлого века, выстроившимися вдоль береговой линии. В основном это были лавки и закусочные, такие как «Ржавый якорь» с ржавым же якорем на фасаде, куда дедушка водил его по воскресеньям есть рыбу с жареной картошкой, и сувенирная лавка со всякой всячиной, способной увлечь мальчишку. Выше по склону холма за деловыми постройками шли частные дома и фермы. На следующем ярусе — вечнозеленые лесополосы, которые устремлялись к самой высокой точке острова, горе Независимости. Сейчас, в середине октября, ее вершина была покрыта снегом, словно присыпкой из сахара. Эта картина навеяла на Колина воспоминания о том, как однажды он гостил здесь на Рождество и дедушка возил его на своем «виллисе» на самый верх. Как поразили его, городского жителя, привыкшего к снегоочистителям и грязному месиву под ногами, эти белоснежные нетронутые просторы!

— Раньше я возил сюда твоего отца, — сказал Уильям. — Он тебе когда-нибудь об этом рассказывал?

— Он нечасто об этом говорит.

Колин остро чувствовал всю неловкость момента. В то время ему было четырнадцать, голос ломался, да и во всем теле происходили постоянные перемены.

— Другого я от него и не ожидал.

Уильям смотрел вдаль с видом печального смирения. Слышался только скрип снега под ногами и хлопанье крыльев кардинала, слетевшего с ветвей ближайшего тсуга[3].

Дедушка часто так замолкал. Это молчание было его неотъемлемой частью, как копна седых волос на голове или застарелая травма ноги, из-за которой он стал хромать. И все же оно редко бывало напряженным, даже когда Колин ощущал скрытую под ним тоску. Это молчание было сродни шуму ветра, заблудившегося в кронах деревьев здесь, на холодной горной вершине, — такое же одинокое и одновременно умиротворяющее.

Шли годы, однако воспоминания о тех летних днях были отчетливее, чем события недавнего времени. Память рисовала в его воображении деда, склонившегося к мольберту, Дики, свернувшегося калачиком у его ног, и мальчишку с биноклем, который, едва завидев кита, скользил по скале к пещере. Любой другой на его месте тосковал бы по дому или по обществу сверстников, но для Колина лето было долгожданной передышкой. Только здесь он испытывал ни на что не похожее чувство свободы, не известное ему прежде и уже не пережитое впоследствии. Бывало, дед надолго запирался в студии, и тогда Колин мог делать все, что заблагорассудится. Для мальчишки, вырвавшегося за пределы городского дома в Квинсе, где внешний мир состоял из клочка чахлой травы на заднем дворе, лучшего не надо было и желать. Грэйс Айленд со всеми его бухточками и расщелинами ложился волшебным ковром у его ног. Этими долгими летними днями дома он почти не появлялся.

Но это было раньше. До того как мир, в буквальном смысле этого слова, встал с ног на голову.

Сознание Колина сжалось от одной лишь мысли об этом. Холод, казалось, пробирал до костей. Сама мысль о том, что здесь можно будет укрыться от прошлого, внезапно показалась ему абсурдной. Ничто не уносит так далеко, как бутылка под рукой, на дне которой можно утопить все печали.

Последний сигнал по громкоговорителю вернул его в настоящее, и он наконец зашел внутрь и спустился по лестнице. Он высаживался на берег в числе последних. Когда он вышел на пешеходную дорожку вдоль погрузочного трапа, по которому вереница машин выезжала на улицу, его внимание привлекла женщина, идущая впереди. Худая, темноволосая, примерно его возраста — около сорока. Она с таким сосредоточенным лицом катила чемодан на колесиках, что, казалось, не замечала ничего вокруг. Ее лицо показалось Колину смутно знакомым, но он не мог вспомнить, где ее видел. Приходилось ли им встречаться на острове? Или она просто напомнила ему кого-то? В последнее время каждая женщина, хоть отдаленно похожая на Надин, вызывала мучительный спазм узнавания, навевала тоску.

Мысль, которая ранее пыталась выбиться наружу — фрагмент прошлого, который он хотел поскорее забыть, — всплыла в сознании с такой пугающей внезапностью, что Колину пришлось приостановиться и перевести дух. Он пошатнулся, и дело было не только в покачивающемся из стороны в сторону трапе. А вдруг он обнаружит, что проделал весь этот путь лишь для того, чтобы убедиться: от своих демонов не сбежать?

Когда он наконец догнал женщину, она, судя по всему, тоже боролась с какой-то невидимой силой. Она стояла подбоченившись и пристально изучала зону ожидания прибывающих. У нее был крайне встревоженный, взвинченный вид человека, не до конца решившего, как лучше себя вести. Шерстяное пальто до пят, по всей вероятности приобретенное на распродаже, и дешевый чемодан из «кожзама» не соответствовали ее изысканной, хотя и немного потертой внешности. Наметанный взгляд адвоката, приученного различать такие важные детали, тут же определил бы, что незнакомка принадлежит к высшему обществу, но сейчас для нее настали не лучшие времена.

Колин остановился рядом и вежливо поинтересовался:

— Вы здесь впервые?

Вообще-то он не привык завязывать разговор с незнакомыми людьми, но в ней было что-то такое, что его привлекло. Несмотря на то что ее светло-русые волосы были стянуты в хвост, а на лице не было и грамма косметики, кроме разве что помады, он сумел разглядеть, что некогда она была настоящей красавицей. Да и сейчас она отличалась какой-то особой суровой красотой, закаленной в жизненных невзгодах, как гранитная вершина под действием стихий. В ее далеко посаженных глазах неопределенного серо-зеленого цвета застыла глубокая печаль, а тонкие черты не соответствовали выражению суровой решимости, написанному на лице. Оно говорило не о чрезмерном тщеславии, а скорее о том, что женщина ищет в себе силы сделать следующий шаг.

Она взглянула на него удивленно, почти испуганно, но затем ее взгляд смягчился.

— Нет. Просто я уже давно здесь не была. И до сих пор не могу поверить, что тут почти ничего не изменилось, — ответила она, глядя по сторонам. Она сказала это тоном человека, чья жизнь кардинально изменилась и потому казалось невозможным, что здесь, на острове, все могло остаться по-прежнему.

Ему и самому было хорошо знакомо это чувство. Ее лицо могло быть среди множества других лиц, увиденных им на бесчисленных собраниях общества анонимных алкоголиков. Людей, для которых отчаяние стало образом жизни и которым даже просто приходить сюда стоило невероятных усилий. И все же они как-то умудрялись двигаться вперед. Как и он. Постепенно, маленькими шажками…

— Я приезжал сюда еще в детстве, — заметил он. — Поэтому тоже довольно долго здесь не был.

Она взглянула на небо, где начали сгущаться серые тучи, грозя пролиться дождем.

— Да уж, для туристов сейчас не сезон.

Словно в ответ на ее слова, неподалеку захлопал от сильного порыва ветра плохо закрепленный кусок брезента. Она, вздрогнув от холода, подняла воротник.

— Вообще-то я здесь по делам, — сообщил Колин. — Дела семейные, знаете ли.

— Вы не один такой.

Ее губы тронула улыбка, но глаз она не коснулась. Очевидно, в последнее время женщине нечасто приходилось улыбаться.

— Колин МакГинти.

Он протянул ее руку. Она помедлила, прежде чем ее пожать.

— Эллис, — представилась она, не называя фамилию. Ее узкая рука с длинными тонкими пальцами выглядела очень аристократично и могла бы принадлежать пианистке или балерине, если бы не огрубевшая кожа, говорившая о тяжелом труде.

— Вас кто-нибудь встречает?

Он подумал, что если у нее на острове семья, то этого следовало бы ожидать.

— Нет, — ответила она просто, без каких-либо пояснений.

— Я бы с удовольствием предложил вас подвезти, но пока никого не вижу, — сказал Колин, разглядывая машины, стоящие у обочины, в поисках белого «Шеви субурбан». На нем должен был приехать Кларк Финдлэй, адвокат дедушки.

— Спасибо, но мне недалеко. — Буквально сразу, казалось, успев полностью забыть о его существовании, она расправила плечи и поставила чемодан на колесики. — Думаю, мне пора. Рада была познакомиться. Приятного пребывания здесь.

Глядя вслед удаляющейся фигуре, он продолжал думать о ней. Может, она в чем-то оступилась? Увлеклась плохим парнем? Или просто чрезмерно увлеклась, как это произошло с ним? Но прежде чем Колин смог развить эту мысль, женщина повернула за угол и скрылась из виду.

Он закинул рюкзак на плечо. И в тот же момент наткнулся взглядом на колли. Пес стоял в шести футах от него, и во взгляде его умных карих глаз, устремленных на Колина, сквозило любопытство, смешанное с осторожностью.

Колин присел на корточки и протянул руку.

— Вот, дружище. Все в порядке. Я не кусаюсь.

Пес, а это был именно кобель, подошел ближе. Несмотря на внешнюю ухоженность, он был довольно пугливым, как и все домашние любимцы, предоставленные самим себе. Прошла целая минута или около того, прежде чем он приблизился достаточно, чтобы осторожно обнюхать человека.

— Хороший пес! — сказал Колин ободряюще. — Вот видишь, совсем не страшно.

И он потрепал Дики по голове. Мысленно он уже окрестил его Дики. Голова пса была черной, за исключением разве что слегка загнутых кончиков ушей и белых пятен вокруг глаз и по обеим сторонам носа. Пес позволил ему это сделать, но было очевидно, что он терпел такое обращение только из вежливости. Либо он решил, что Колин может знать что-то о местонахождении его хозяина. Но когда стало ясно, что от Колина толку мало, пес попятился и сел, взирая на него почти с укором.

Колин поднялся.

— Я бы взял тебя с собой, но, по-моему, ты и так знаешь дорогу.

Пес поднял голову и уставился на Колина, словно понимал, о чем тот говорит. Сколько еще он будет ждать умершего хозяина? От этой мысли у Колина болезненно сжалось сердце. Но лучше уж так, чем утратив надежду. Всякий раз, когда он видел во сне Надин, чья улыбка была такой же широкой и лучезарной, как мир, в котором она жила, — мир, где в каждом человеке было что-то хорошее, а плохие вещи носили серый оттенок, — он неизменно просыпался со щемящим чувством утраты, зная, что воспоминания — это единственное, что от нее осталось.

Он подождал еще пару минут, но внедорожник Финдлэя все не появлялся. Колин порылся в кармане и достал клочок бумаги, на котором был записан телефон адвоката, однако оказалось, что его сотовый здесь «не берет». Тогда он отправился на поиски таксофона, но так и не смог его обнаружить. Отсутствие на Грэйс Айленде благ цивилизации казалось тайным сговором, мягким намеком на то, что пора бы сбавить обороты и никуда не спешить. Здесь каждый живет в своем ритме, и с теми, к кому вы так и не смогли дозвониться, вы рано или поздно столкнетесь.

Адвокат его деда не стал исключением. Спустя несколько секунд к обочине подъехал некогда белый, а сейчас заляпанный грязью «Субурбан». Сидящий за рулем мужчина весьма не адвокатской наружности, в рыбацкой шляпе, высунул голову в окно.

— Вы, наверное, Колин? — спросил он с улыбкой. — Запрыгивайте.

Колин забрался на пассажирское сиденье.

— Спасибо, что встретили.

Он протянул руку. Рукопожатие вышло крепким, сухим. Кларку Финдлэю на вид можно было дать около сорока.

— Без проблем. Извините за опоздание. — Адвокат сказал это без смущения, словно опоздание было мелочью. — Я застрял в офисе. Это все миссис Брунелли. Пару месяцев назад ее муж Фрэнк скончался. Она так одинока и любит общение. Было бы жестоко не дать ей выговориться. Как поездка?

— Долгая, — ответил Колин, устало улыбаясь. Рейс в аэропорту задержали, и ему пришлось провести ночь в Сиэтле, после чего была четырехчасовая переправа на пароме на Грэйс Айленд.

— Это и все, что у вас с собой? — Финдлэй указал на рюкзак, который Колин забросил на заднее сиденье.

— Я путешествую налегке, — сказал он.

— Умный человек, сразу видно. В любом случае, много здесь не понадобится. Смена одежды, теплая куртка, сапоги… Пожалуй, это и все.

Как будто Колину необходимо было напоминать об островном дресс-коде, а точнее — о его отсутствии!

— Конечно, это зависит от того, сколько вы планируете здесь проторчать.

Финдлэй окинул его пытливым взглядом и присоединился к потоку транспорта.

Колин не ответил. Он знал о своих планах не больше Финдлэя.

Они выехали из Харбор и стали взбираться на Крествью. На вершине находилась усадьба в стиле королевы Анны, которая некогда была домом судостроительного магната Генри Уайта, а сейчас превратилась в гостиницу, предоставляющую номера с завтраком. И хотя за долгие годы здание успело поменять множество владельцев, в городе оно было известно как дом Уайтов. Оно так же прочно закрепилось на местном небосклоне, как и слухи, ходившие о его первых владельцах, в частности о сыне Генри, Лоуэлле. Глядя на свет в окнах и фасад в сказочных огнях, которые гостеприимно светились в сгущающихся сумерках, Колин подумал, не лучше ли было остановиться там, а не в холодном доме с закрытыми ставнями, где будет явственно ощущаться присутствие деда.

На вершине холма Финдлэй повернул налево и направился в сторону Шипс Бэй.

— Я попросил Эдну хорошенько прибрать в доме, — сказал он, имея в виду жену смотрителя Орина Рэйберна. — Он в отменном состоянии. Если не считать повреждений от последней грозы: слетевшая с крыши черепица и пара-тройка поваленных деревьев… Но Орин уже успел обо всем позаботиться. Похоже, Рэйберну не терпится узнать, планируете ли вы оставить место за ним, после того как все утрясется. — Финдлэй имел в виду то, что срок утверждения завещания уже подходил к концу. — Вы так и не сообщили, собираетесь ли продавать дом.

— Я пока не решил, — ответил Колин.

— На всякий случай хочу вам сказать, что за последние несколько лет цены на имущество значительно подскочили. Участок береговой линии площадью пятнадцать акров может поставить человека на ноги, обеспечить ему безбедную жизнь, — заметил адвокат.

— Либо эту жизнь спасти, — сказал Колин еле слышно.

Эта мысль зрела у него в голове с тех пор, как он узнал о наследстве. Большая часть имущества отошла его отцу, хотя Дэниел даже не присутствовал на похоронах. (Справедливости ради следует отметить, что Колина там тоже не было, но это уже совсем другая история). Дом и земля, на которой он был построен, отходили Колину, и лишь малая часть причиталась его брату Патрику. Колин волен был распоряжаться своей долей как ему заблагорассудится. Но он подозревал, что главной причиной, почему старик решил оставить все ему, было то, что он единственный из их семьи мог извлечь из этого максимальную пользу. Причем речь шла не о деньгах.

И хотя Колин последние несколько лет не поддерживал связь не только с Уильямом, но и со всем окружающим миром — он затерялся в лабиринтах отчаяния, да так, что стал чужим самому себе, — казалось, дед всегда знал о его потребностях. Впрочем, так было и много лет назад, когда Колин, целиком поглощенный колледжем, девушками и эгоистичными заботами, присущими молодому человеку, перестал регулярно к нему наведываться. Тогда Уильям отнесся к этому с пониманием. Он ни разу не заставил Колина почувствовать себя виноватым. Вместо этого дед всячески поощрял его «выход в свет», хотел, чтобы он нашел себя. Когда Колин окончил Гаверфорд, Уильям в качестве подарка прислал ему билеты в Грецию, туда и обратно. Прилагающаяся записка гласила: «Молодость одна. Наслаждайся ею, пока можешь». Он словно нутром чуял, что вскоре должно произойти…

— Я как-то не задумывался о деньгах, — ответил Колин. Однако, если честно, они бы сейчас не помешали. Вот уже пять лет у него не было постоянной работы. Когда-то он был восходящей звездой офиса окружного прокурора Манхэттена, метил на место на самой «верхушке», которое освободится с выходом босса на пенсию, а теперь на его личном счете лежало ровно триста долларов. «Точнее, двести пятьдесят», — поправился он, вычитая сумму, которую снял с текущего счета, чтобы заплатить за паром и ночь в гостинице.

Сейчас он был способен лишь плыть по течению, поэтому обсуждать планы на будущее не имело смысла. Колин смотрел из окна на проносящийся мимо пейзаж в закатных сумерках. Дома, коровники и пастбища отступили перед глубокой, бездонной зеленью елей и тсуг, в гуще которых призрачно белели белоствольные ольхи да то и дело проносились светлым вихрем олени. Затем машина повернула за угол, и они выехали на усыпанную гравием дорогу, которая вилась вдоль залива. Последние огненные лучи закатного солнца пробивались сквозь тучи, оставляя на воде сверкающую дорожку. Колин подумал, что, увидев такое в кино, счел бы это дешевой театральностью, но сейчас на глаза наворачивались слезы. Он успел забыть, как здесь красиво.

Спустя несколько минут они уже сворачивали на грунтовую дорогу, которая поднималась вверх по крутому, заросшему лесом склону, а затем ныряла вниз к лесной просеке. Там стоял дом деда с окнами, выходящими на раскинувшуюся внизу бухточку. Колин выбрался из внедорожника и долго стоял как вкопанный, заново привыкая к этому месту. Крытый дом с увитыми глицинией квадратными колоннами на веранде и дубовой дверью почти не изменился, разве что непогода его потрепала. С тыльной стороны находилась мастерская, в которой дед провел за мольбертом столько часов. На месте грядок с овощами теперь были разбиты клумбы, обнесенные забором, чтобы олень не забрел. Колин вспомнил, что дед, когда не рисовал, с удовольствием занимался садоводством. Он улыбнулся, вспоминая слова Уильяма о том, что посадить семя в землю — самый простой способ добиться результата, и это доказательство того, что все хорошее в жизни чаще всего не требует значительных усилий.

Тропинка бежала вниз по склону, через примятую ветром траву и низкорослый кустарник, к бухте, которую с обеих сторон ограждали отвесные утесы, поэтому к ней нельзя было подобраться иначе как на лодке. Единственными существами, населявшими этот дикий, усыпанный прибитыми к берегу бревнами пляж, были чайки, которые сейчас добывали себе ужин.

Колин указал на блестящую полоску дна, обнажившуюся во время отлива.

— Когда я был маленьким, мужчина, живший выше по дороге, выращивал там устриц. Дед сдавал ему землю в аренду, и за это получал долю с каждого урожая.

Одно воспоминание повлекло за собой другое, да такое отчетливое, что он почти увидел, как мистер Дитс, сидя на песке, чистит для него устрицу, с которой все еще капает морская вода. Тогда он решился съесть ее просто для того, чтобы, вернувшись домой, похвастаться перед Патриком. Но, проглотив, был приятно удивлен. Он никогда прежде не пробовал ничего подобного. Это был вкус самого моря…

— Должно быть, это был Фрэнк Дитс, — заметил Финдлэй. — Он скончался пару лет назад. Рак легких. — Он хлопнул себя по груди. — Я передал участок его племяннице.

— Очень жаль, что его не стало, — сказал Колин. За те несколько раз, что они говорили по телефону в последние годы, дед и словом не обмолвился об этом, и теперь Колин испытал чувство утраты. Мистер Дитс был довольно вздорным стариком, но Колин его любил.

Он стоял и задумчиво смотрел вдаль, наблюдая, как все растворяется в темноте. Наконец Финдлэй нарушил тишину:

— Может, заглянете внутрь?

Можно подумать, Колин нуждался в его советах.

Больше всего ему хотелось остаться одному, но, чтобы не показаться грубым, он, пожав плечами, стал подниматься вместе с Финдлэем по тропинке к дому.

Внутри было довольно чисто и прибрано, но царил дух запустения. Блуждающий по пустым комнатам Колин был сражен стоявшей там тишиной. Гулко скрипели половицы. Из камина, в котором прохладными летними вечерами будет пылать огонь, была выметена вся зола. Сверху лежала кипа пожелтевших от времени газет и стояло ведерко с хворостом для растопки. На кухне тоже было пусто, за исключением разве что кое-каких продуктов, которыми запаслись в ожидании его приезда.

По всему дому на стенах виднелись выгоревшие прямоугольники, следы от висевших там картин. Единственной работой МакГинти, которую не продали вместе с остальными, был портрет над камином. «Женщина в красном» — самая известная вещь деда, которую многие хотели бы заполучить. И хотя Уильям время от времени выставлял ее в музеях, но продавать отказывался категорически и все предложения отклонял.

Колин понимал, почему деду не хотелось с ней расставаться. Это был портрет безымянной женщины в красном ситцевом платье с босыми ногами, которые она поджала под себя. Красота картины поражала его воображение, еще когда он был мальчишкой, и будоражила до сих пор. Было что-то одновременно невинное и соблазнительное в этих босых ступнях, в платье, целомудренно прикрывающем колени. Блестящие каштановые кудри были сколоты на затылке, выбившиеся завитки волос легли на шею. Свет из окна падал на нее сзади, отчего кожа словно сияла, а золотисто-зеленые глаза цвета осенней листвы казались прозрачными и выглядели таинственно-маняще. И даже задумчивое выражение лица с притаившейся в уголках глаз улыбкой наводило на мысль о скрытой глубине.

Однажды Колин спросил о ней деда. Тогда взгляд старика стал каким-то отстраненным, и после затянувшегося молчания он невразумительно ответил:

— Давай отложим это до другого раза, сынок. Почему бы не вернуться к этому разговору, когда ты станешь уже достаточно взрослым, чтобы я смог поведать тебе все за бутылочкой отменного коньяка, который твоя родня присылает мне к каждому Рождеству?

К сожалению, «другой раз» так и не наступил.

Он пытался было расспросить отца, но судя по тому, как портилось настроение Дэниела, едва речь заходила о старике, Колин понял, что лучше эту тему не затрагивать. Он никогда не мог понять, чем вызвано такое отношение отца к Уильяму. Предполагал только, что это как-то связано с разводом дедушки с бабушкой. Колин впервые встретился с дедом, когда ему было девять, а до того он знал его исключительно по поздравительным открыткам, которые Уильям присылал им с Патриком на день рождения и Рождество, всякий раз вкладывая внутрь чек на двадцать долларов. Их мать, будучи итальянкой, считала, что семья — превыше всего, что бы там ни случилось. Она сумела уговорить Дэниела позволить Колину и Патрику съездить на неделю в гости к деду. В конце концов полетел один только Колин, а брат, которому на тот момент уже исполнилось тринадцать и который был звездой сборной малой лиги, отказался. С тех пор так и повелось: Колин каждое лето уезжал к деду и проводил там все больше времени, а Патрик оставался дома, посвящая себя излюбленным занятиям — спорту, девушкам, а позже и автомобилям.

Сейчас, разглядывая портрет, Колин думал об истории, которую Уильям так и не собрался ему поведать… и о той, которую Колин не рассказал деду. Истории о том, как он потерял все и пустился во все тяжкие.

Он перевел взгляд на зеркало на стене, справа от камина, откуда на него глядело унылое лицо — лицо, которое, на первый взгляд, почти не изменилось по сравнению с фотографией в рамке с выпускного в колледже, стоящей на каминной доске. Те же чернильно-синие глаза и римский нос, который он унаследовал от дедушки по маминой линии. И только приглядевшись можно различить линии, которых прежде не было. Улыбка, некогда исполненная радостных надежд и ожиданий, теперь несла печать грусти и сожаления. Он знал, чего ждать: не многообещающего будущего со множеством перспектив, а жизни, в которой единственной вещью, стоящей на его пути к пресловутой пропасти, будет складной стул в комнате отдыха какой-нибудь из церквей или в зале министерства по делам ветеранов, переполненном людьми с такими же проблемами.

Он обернулся и увидел, с каким жадным интересом наблюдает за ним Финдлэй. Жители этого тесного мирка наверняка уже вовсю судачили о возвращении внука старины МакГинти. Но Колина это совершенно не трогало. После порочащих репутацию слухов, которые ходили в офисе окружного прокурора во время его очередного запоя, он был даже рад сплетням такого рода.

— Я все время гадал, кто это такая, — сказал он, снова переводя взгляд на портрет. — Вы случайно не знаете, она местная?

Финдлэй кивнул.

— Ее звали Элеанор Стайлз.

Колин бросил на него быстрый взгляд.

— Вы были с ней знакомы?

— Ну, это громко сказано. Конечно, мне доводилось встречать ее здесь, но она редко куда-нибудь выходила, что неудивительно при больном-то муже, за которым необходим уход. А после она и сама заболела. — Адвокат с сожалением покачал головой. С таким же выражением лица он говорил о смерти Дитса. — Но мой отец помнит времена, когда от нее было не отвести глаз. Самая красивая девушка на острове…

— Она была прекрасна, — согласился Колин.

— Если верить отцу, в нее была влюблена половина мужчин округа Сан-Хуан. Никто не поверил, когда стало известно, что она вышла замуж за Джо Стайлза. Не то чтобы он был недостаточно хорош, просто не ее поля ягода, если вы понимаете, о чем я. А потом началась война… — Его голос постепенно угасал. — Джо вернулся домой, но так и не стал прежним. Какая-то травма головы. Я уверен, ей тоже пришлось несладко, но она не отходила от мужа до самой его кончины.

— Откуда они с дедушкой знали друг друга?

— Она зарабатывала на жизнь тем, что разводила собак. Колли. Ваш дедушка купил у нее щенка. Думаю, после этого они и сдружились.

Бледные морщинистые щеки адвоката вдруг залил румянец.

— Я не имею в виду, что между ними что-то было, — поспешно добавил он. — Просто… сами понимаете… война. В те дни люди держались настороже.

Финдлэй говорил так, словно эти события далеких лет произошли буквально вчера. Колину на миг показалось, что сейчас в комнату войдет молодой и энергичный Уильям с копной черных как смоль волос на голове, а за ним по пятам будет следовать верный Дики. Шли годы, собаки сменяли одна другую, и все они были породы колли. Каждая из них доживала до глубокой старости, а потом ее хоронили за сараем для дров.

Колин повернулся к Финдлэю:

— Я бы предложил вам выпить, но не знаю, есть ли здесь что-нибудь.

Он осмотрел выступающую часть шкафа, где Уильям, человек непьющий, держал небольшой запас ликера для гостей.

Как Колин и рассчитывал, адвокат понял намек и поспешил откланяться.

— Спасибо, но мне уже пора. Жена вот-вот должна накрыть на стол, и если все успеет остыть, то мне несдобровать. Сами знаете, они такие…

Финдлэй подмигнул: мол, это между нами, мужьями. А потом спохватился, и лицо его из заговорщического стало смущенным.

Колин почувствовал, как рушатся защитные укрепления и его печальную историю снова вытягивают на свет, на всеобщее обозрение. Конечно же, все знают. События одиннадцатого сентября потрясли всех. Люди обсуждали тогда, кого из круга друзей и знакомых коснулась эта трагедия: знакомого одного знакомого, брата соседа по комнате в колледже, дядю бывшего служащего… А на Грэйс Айленде и подавно эта новость разнеслась мгновенно: «Знаете старину МакГинти? Это ужас, что с его внуком приключилось. Он жену потерял. Говорят, она была в первой башне, когда произошло столкновение. Даже пикнуть не успела».

Застарелая боль ржавым гвоздем впилась ему в сердце, но он натянул на лицо улыбку, провожая Финдлэя к двери:

— Еще раз спасибо, что встретили. Я очень признателен вам за помощь.

— Пожалуйста.

Уже у двери Финдлэй протянул Колину ключи от старенького «вольво», принадлежавшего еще Уильяму.

— Последние несколько лет он простоял в гараже. Беда со зрением, сами понимаете. Но мотор до сих пор работает, и я поручил Орину его заправить. Если вам еще что-нибудь понадобится, только скажите. Я подготовлю все необходимые документы на случай, если на этой неделе вы решите заглянуть ко мне в офис.

Когда он ушел, Колин вздохнул с облегчением. Да, он благодарен за помощь, однако потребность побыть одному была сильнее и настойчивее — как собака, скулящая у двери, просящаяся на улицу. Кстати, о собаках… Нормально ли колли с причала добрался домой? Дорога дальняя, да и ночь скоро, и псу придется пробираться в темноте по неосвещенным дорогам, где его может сбить проносящаяся мимо машина. Но в тот момент у Колина были проблемы посерьезнее, чем тревожиться о собаке, гораздо более способной позаботиться о себе, чем он сам. Одной из таких проблем была необходимость решить, что же делать с собой теперь, когда он уже здесь. До этого он даже не осмеливался загадывать так далеко вперед.

Есть кое-что, что он может сделать прямо сейчас. Понятно, что всех проблем это не решит, но начало будет положено. Он достал телефонную книжку из выдвижного ящика старого стола, на котором стоял телефон. Ему уже давно не приходилось видеть такой тонкий телефонный справочник — он не вместил бы даже всех абонентов на «А» в Манхэттене. Это лишний раз напомнило ему, каким маленьким был остров. На «желтых страницах» в перечне медицинских услуг он нашел, что искал, и набрал номер общества анонимных алкоголиков.

Ему сообщили, что собрания проводятся два раза в неделю, по вторникам и четвергам, в семь вечера. Если выехать прямо сейчас, то он успеет еще перекусить в городе перед сегодняшним собранием в лютеранской церкви. Повесив трубку, он поймал себя на том, что думает о женщине, которую встретил по прибытии сюда. Эллис. И тут он вспомнил, откуда мог ее знать. Об этом тогда еще писали во всех газетах. Ему осталось только произвести несложные подсчеты в уме. Да, по времени все сходилось.

«Господи, помоги ей», — подумал он, прежде чем взять куртку. Ей придется туго. Если раньше он думал, что все внимание будет приковано к нему одному, то теперь их уже двое.

2

Стоя над раковиной в дамской комнате «Свениганс», Эллис разглядывала кран. На нем не было вентиля. И как же он откручивается? Она еще несколько минут поломала над этим голову, но тут из соседней кабинки донесся шум сливаемой воды. Оттуда вышла пожилая женщина и бочком протиснулась к раковине. Эллис сделала вид, что проверяет помаду, а сама краем глаза следила за тем, как женщина провела рукой под краном и из него полилась вода. И только тогда она вспомнила о сенсорах движения. Они только входили в моду в те времена, когда она регулярно посещала туалеты в общественных местах.

Теперь она чувствовала себя чужой в своей стране. Все сваливалось на нее так неожиданно, что она не успевала приспособиться: рекламные щиты с неизвестными ей названиями брендов, автоматизированные будки, в которых раньше сидели улыбчивые кассиры и контролеры, целый ворох надиктованных на автоответчик сообщений и подсказок, которые приветствовали ее всякий раз, когда она звонила куда-нибудь по делу. Любая мелочь могла привести ее в замешательство, даже такой пустяк, как водопроводный кран.

Ей показалось, что женщина взглянула на нее с любопытством, словно стараясь припомнить, где могла ее видеть. Эллис решила, что у нее паранойя. И все же, моя руки, старалась глядеть в другую сторону. Она приехала днем раньше в надежде поговорить с Джереми, прежде чем на нее накинется вся семья. При встрече с глазу на глаз они оба не будут чувствовать себя так неловко. Особенно Джереми. Подростковый период и без того полон трудностей, а она хотела стать для своего сына частью жизни, а не очередной проблемой.

Шестнадцать. Ему уже шестнадцать… Она попыталась переварить этот невероятный факт. Она не пропустила ни одного его дня рождения и наблюдала, как он растет, с помощью снимков, которые присылали Рэнди и сестра. На фотографиях было видно, как мальчик стремительно тянется вверх, как мужает на глазах. Это доставляло радость и боль одновременно, однако у нее не было ощущения реальности происходящего. Она по-прежнему представляла его маленьким мальчиком, как на портрете в медальоне, который носила на шее. Она не видела его с тех пор. Рэнди перестал возить его к ней в тюрьму, прислав письмо, в котором объяснял, что так будет лучше. Джереми рос очень замкнутым мальчиком, почти не общался с окружающими, а эти посещения только усугубляли положение. Рэнди с доктором Тернером, психологом, которого посещал Джереми, были крайне обеспокоены его душевным состоянием.

Разлука с сыном едва не убила Эллис, но в конце концов она смирилась. Разве у нее был выбор? Теперь она жалела, что тогда не настояла на своем. Глаза ей застилало чувство вины, и она не замечала, что это все только на руку Рэнди, у которого были свои причины избегать встречи с ней. Эти причины вскрылись, когда ей пришли документы на развод. В результате она стала для сына посторонним человеком. И, что гораздо хуже, Джереми, похоже, и знать ее не желал. Письма, что она ему писала, большей частью оставались без ответа. Разве только изредка черкнет пару строк. «Как ты? У меня все хорошо». Он всегда подписывался «Твой сын Джереми». Словно она могла забыть имя своего ребенка. При воспоминании об этом что-то внутри перевернулось, и Эллис пришлось сделать глубокий вдох, чтобы унять беспокойство перед встречей с сыном.

«Сделанного не воротишь. Это все равно что пытаться запихнуть уже снесенное яйцо назад в курицу», — раздался у нее в голове протяжный голос Кальпернии Кинг. Большая черная Кальперния, тяжелая, как удар монтировкой, которой она до полусмерти избила своего парня, стоило только ему поднять на нее руку. Кальперния, которую Эллис в прошлой жизни и в голову бы не пришло назвать подругой. Однако за девять лет, проведенных в Пайн Ривер, она хорошо узнала и полюбила Кальпернию, которая, несмотря на внешнюю грубость, всегда была опорой для нее. И Эллис искренне жалела, что подруги нет рядом. Как же она нуждалась в ее поддержке!

Эллис вернулась в кафе, чтобы забрать чемодан, который она случайно оставила рядом с вешалкой для одежды. К счастью, в «Свениганс» в этот час было малолюдно. Наплыв людей начнется, когда центральные магазины закроются на обеденный перерыв и перед мысленным взором замаячат фирменная лазанья с ребрышками от Инны Свениган и домашний пирог с ежевикой. Полная женщина средних лет, листающая книгу для записей, на секунду задержала взгляд на Эллис. Оставалось только надеяться, что годы сделали свое дело, изменив ее внешность.

Эллис поднималась по Харбор-стрит, волоча за собой чемодан, и мысли ее снова вернулись к Джереми. Он должен был уже вернуться из школы. Она позвонит ему, как только снимет номер с завтраком. При мысли об этом она ускорила шаг, а сердце норовило выскочить из груди и помчаться впереди нее, как это сделал бы ребенок-непоседа. Но потом она вспомнила, что после школы сын работает, — об этом ей сообщила Дениз, — и радостное возбуждение угасло. Со звонком придется подождать.

Поднялся ветер, принеся с собой дождь, который упругими струями принялся хлестать по ее и без того влажным щекам. Эллис забронировала номер в гостинице «Харбор Инн», известной в городе как Белый дом — незначительный вызов с ее стороны, учитывая, что дом уже много десятилетий не принадлежал семье Уайтов. Он стоял на вершине холма, как зажженный в бурю маяк, и округлые башенки и фронтон делали его похожим на замок из сказки. «Сказки, в которой принцессу сначала похищают, а потом она возвращается в свое королевство и живет там долго и счастливо», — подумала Эллис, криво улыбаясь.

Здесь они с Рэнди провели первую брачную ночь — неправильная сказка с несчастливым концом. С тех пор не многое изменилось, как она поняла, войдя. Просторный холл, обитый дубовыми панелями и освещенный антикварными медными бра, переходил в зону ресепшен — огромную уютную комнату, стены которой были увешаны картинами с кораблями. Здесь раньше был кабинет владельца. В камине пылал огонь, на столе стоял поднос с сыром и крекерами и графин с вином.

В комнате никого не было, и Эллис позвонила в медный колокольчик на стойке. Спустя пару секунд из боковой двери выскочила светловолосая улыбающаяся женщина в расшитом огоньками темно-зеленом кардигане. Ее улыбка померкла, стоило Эллис назвать свое имя.

— Эллис Кесслер? — Она нахмурилась, сверяясь с записью в журнале регистрации. — Боюсь, произошла ошибка. У нас не забронирован номер на это имя. Вы уверены, что вам нужно именно сюда, а не в какую-нибудь другую гостиницу?

Она подняла голову, но избегала смотреть Эллис в глаза.

— Абсолютно уверена.

Эллис сделала вид, будто растерялась, хотя отлично понимала, что происходит на самом деле. Внутри что-то оборвалось при мысли, что это только начало и впереди еще множество мест, где ее ждет такой же холодный прием.

— Джентльмен, с которым я говорила по телефону, сказал, что у вас много свободных комнат, — заметила она учтиво. — Появились проблемы?

— Боюсь, что да. У нас все занято, — сообщила регистратор.

— Вижу, — сказала Эллис спокойно, однако не скрывая недовольства. Она должна была это предвидеть. Общество здесь маленькое, а люди злопамятны, к тому же многие из них связаны с семейством Уайтов. Ее вызов, как теперь стало ясно, коснулся только ее самой.

Чувствуя, как краска заливает лицо, она сказала подчеркнуто вежливо:

— В таком случае, могу ли я воспользоваться телефоном? Если только это не составит для вас труда.

Женщина нехотя придвинула к ней телефон. Эллис набрала номер Дениз, который помнила наизусть, в душе молясь, чтобы сестра оказалась дома. Иначе ей крупно не повезет, ведь у нее даже нет денег на такси — те крохи, что у нее имелись, были в дорожных чеках, — а до ближайшей гостиницы еще идти и идти. Она не могла позвонить матери — у Люси по четвергам было собрание книжного клуба. К тому же Люси ожидает ее появления завтра, а зная ее, можно предположить, что она приготовит какую-нибудь вечеринку по случаю возвращения дочери. И Эллис своим ранним приездом все только испортит.

К счастью, Дениз подошла к телефону уже после второго гудка.

— Боже! И почему ты не сказала, что приезжаешь раньше? — возмутилась сестра, хотя по голосу было слышно, как она рада.

— Знаешь, я надеялась, что смогу поговорить с Джереми, прежде чем встречусь с остальными, — сказала Эллис.

— Более неподходящего времени ты выбрать не могла, — добродушно, хотя и немного огорченно, рассмеялась Дениз. — У меня сейчас дом битком забит девятилетней ребятней — собралась команда брауни-гайдов Тэйлор[4]. Так что не удивляйся, почему так шумно, — добавила она громче, чтобы перекричать шум и гам на заднем фоне. — Гарри до сих пор на работе, а Райан играет в футбол, поэтому кроме меня здесь некому за ними присмотреть. Я ужасно не хочу заставлять тебя ждать, но…

— Все нормально. Приезжай, как только освободишься, — поспешно заверила ее Эллис. Она прождала девять лет, так почему бы не подождать еще полчаса?

Было уже совсем темно и дождь лил как из ведра, когда к гостинице наконец подъехала Дениз на своей старенькой «Хонде Прелюд». Она выскочила из машины, держа над головой желтый дождевик, и бросилась к Эллис, заключая ее в мокрые объятия. От нее пахло шоколадным печеньем, и этот еле слышный запах напомнил Эллис о тепле и доброте, которых ей так не хватало все эти годы.

— Ты чуть не превратилась в ледышку, — воскликнула Дениз. — Почему ты не подождала меня внутри?

— Скажем так, атмосфера внутри ненамного теплее.

Дрожа от холода, Эллис оглянулась на ярко освещенные окна гостиницы.

Сестра не стала больше ни о чем расспрашивать, но от Эллис не укрылась тень смущения, промелькнувшая у нее во взгляде. Это не было обычным возвращением домой — и обе это знали.

— И все же для человека, посиневшего от холода, ты выглядишь хорошо, — заметила Дениз, украдкой проводя рукой по своим растрепанным волосам.

— Ты хотела сказать: для человека, только что вышедшего из тюрьмы.

— Давай-ка пошевеливайся, — проворчала Дениз, подражая голосу их матери. Она выхватила у Эллис чемодан и закинула его в багажник «хонды», который был весь залеплен бамперными наклейками, надписи на которых гласили: «Женщины, ведущие себя хорошо, редко попадают в историю», «Один народ, одна планета, одно будущее» и тому подобными.

Сестра совсем не изменилась, и это как-то поддерживало Эллис в новом, враждебном мире. Дениз была все той же девчонкой, которая рыдала над каждым сбитым пушистым комочком у края дороги и которая ходила на все демонстрации, только стала старше и обзавелась двумя детьми. Во время последней встречи для Эллис было настоящим шоком обнаружить, что нянька ее детей преждевременно поседела.

— Помнишь старый «Фольксваген-жук», на котором ты раньше ездила? — спросила Эллис по дороге домой.

— О боже, конечно! Отец все грозился нарядить дедушку в его старый военный мундир, еще времен Второй мировой, чтобы мне стало стыдно, и я избавилась от машины.

Дениз рассмеялась, но как-то вымученно. Она так напряженно всматривалась в лобовое стекло, словно им приходилось пробираться сквозь свирепую снежную бурю, а не ехать под дождем, который был здесь обычным явлением.

— Мне всегда было интересно: родители полюбили друг друга, потому что их отцы были ранены на войне? Видит бог, больше у них нет практически ничего общего. Если, конечно, не учитывать тот факт, что это единственные люди на земле, которые любят брюкву.

— Не забывай, у них есть еще мы, — заметила Эллис. Она думала о том, как же непривычно будет войти в родительский дом — дом, где они с сестрой выросли, — и не обнаружить там отца.

Сообщение о его смерти стало едва ли не самым ужасным событием, случившимся с ней в тюрьме. Она как сейчас помнила слова, которые отец прошептал, прежде чем ее увели в наручниках: «Не волнуйся за Джереми. Мы позаботимся о нем». Она вцепилась в него и долго не отпускала, словно ее затягивало течением, а он был единственной опорой. «Прости меня, папа, — выдохнула она. — Я так тебя подвела, я знаю!» Он слегка отстранился, чтобы заглянуть ей в глаза, и суровые черты его лица исказило выражение безграничной печали. «Ты навсегда останешься моей девочкой. Помни об этом».

И она помнила. Но теперь его не стало, и она уже никогда не сможет искупить вину перед ним. Сидя в машине, вглядываясь в темноту и слушая шорох шин по мокрому асфальту, она испытала чувство утраты, которое усугублялось пониманием того, что человека уже не вернешь.

Немного выждав, она отважилась снова заговорить.

— Как мама?

— Уже лучше. Ты же знаешь, она никогда не тоскует подолгу. К тому же при ее загруженности у мамы практически не остается времени для себя самой. Она состоит в стольких клубах, что я со счету сбилась. Она тебе не говорила, что записалась еще и на курсы кулинарного искусства? Кто знает, а вдруг она станет новой Джулией Чайлд? Кстати, я кое-что вспомнила. Она планирует ужин для всей семьи. Ты в воскресенье свободна?

— Право, я не знаю. Нужно заглянуть в органайзер, — ответил Эллис сухо.

Дениз не ответила, и воцарилась гнетущая тишина, в которой мертвым грузом повисли так и не сказанные слова. Сестре стоило задуматься о переменах, которые ждали их, причем далеко не самых приятных, — разве только статус кво, существовавший на протяжении девяти лет, будет нарушен. Начать с того, что Гарри, муж Дениз, был заместителем начальника полиции, и как бы отлично они ни ладили в прошлом, теперь в присутствии Эллис он будет чувствовать себя неловко. К тому же у школьников, которых учила Дениз, были родители. А они, в свою очередь, могли не одобрить того, что в ее доме будет жить условно освобожденная преступница.

— Кстати, спасибо, что приехала за мной, — сказала наконец Эллис, и в голосе ее слышалась благодарность не только за то, что ее подвезли.

Спасибо, что не отвернулась от меня. Что навещала меня все эти годы. Что наполняла мою жизнь смыслом.

— Гарри не будет возражать, если я у вас переночую?

— Пожалуйста. Ты же моя сестра!

Дениз решительно отмела все возражения, но Эллис заметила, что на вопрос она так и не ответила.

— Погоди чуть-чуть и увидишь, как подросли дети. Райан сейчас одного роста с Гарри. Его взяли в школьную спортивную команду, неужели я не говорила? Эта новость наделала шума в семье. Конечно же, мы сказали, что если он хочет учиться в приличном колледже, то забрасывать учебу и заниматься одним только футболом нельзя.

Эллис знала, что зарплаты Гарри и Дениз едва хватало на жизнь, поэтому рассчитывать приходилось только на стипендию или местный колледж.

— Кстати, о школе… Тэйлор так и отказывается идти в пятый класс? — поинтересовалась она. Сестра рассказывала, что в школе девочку часто обижали и она приходила домой в слезах.

— О, ну ты же сама понимаешь, это дети. Как-нибудь переживет. — Дениз произнесла это чересчур легко, выдавая тем самым свое истинное беспокойство. — Я и Райана учила, и это никак не отразилось на его общественной жизни. Скажу больше: если девочки не перестанут ему названивать, нам придется проводить еще одну телефонную линию.

Дениз и сама в начальной школе изрядно натерпелась. На танцах она всегда жалась к стенке и была последней, кого выбирали в команду. Эллис считала, что именно поэтому из сестры получилась такая хорошая учительница: она искренне сочувствовала детям, которые не могли «вписаться» в круг сверстников.

Эллис подумала: а как обстоят с этим дела у Джереми? Большая часть его детства прошла мимо нее. Она бы отдала все на свете за возможность оказаться рядом с ним, пусть даже в самые сложные времена. Резкие перепады настроения, смех и слезы, невзгоды переходного периода… Вместо всего этого у нее были лишь его редкие письма, которые она пристально изучала, как чайные листы, силясь найти в них какой-то скрытый смысл.

Наконец она осторожно поинтересовалась:

— Ты говорила с Джереми обо мне?

Дениз бросила на нее настороженный взгляд.

— Мы теперь нечасто его видим. Он довольно много работает внеурочно.

— Какое у тебя о нем впечатление? — Этот вопрос, подобно мотыльку, весь день бился в окошечке ее сердца, где все это время теплился огонек надежды.

— С ним все нормально. Правда, Эллис, он в норме. Это замечательный ребенок. И такой умный! Я думаю, он вполне может «замахнуться» на Лигу плюща[5].

— Я знаю, что он умный, — отрезала Эллис. — Я все еще его мать, не забыла?

— Я не хотела… — начала было Дениз, но было уже поздно: старая боль вырвалась наружу, круша стену, за которой Эллис прятала свои чувства. Все, что там накопилось, обрушилось на нее так внезапно. Она ощущала себя в полной прострации, словно очнулась от глубокого сна, а в голове все еще роятся обрывки сновидений. Вот только все это ей не приснилось…

— Я знаю, что ты ничего не хотела этим сказать, — сказала она, понимая, что несправедливо с ее стороны вымещать горечь на Дениз.

Сестра бросила на нее печальный взгляд.

— Извини. Я знаю, что тебе сейчас тяжело. А я не делаю ничего, чтобы как-то облегчить твои страдания. Но дело в том, что я не знаю, как много ты хочешь услышать.

Эллис ответила сразу же, не раздумывая:

— Я хочу знать о сыне все.

Дениз вздохнула.

— На мой взгляд, он держится очень хорошо, хотя это непросто. В школе ему приходится выслушивать разное. Сама знаешь, как оно бывает… Дети порой бывают очень жестоки. Мой тебе совет, действуй постепенно. Джереми понадобится время, чтобы снова принять тебя в свою жизнь.

Дениз повернула на Фокс Вэлли-роуд, где, судя по выбоинам, дорога не ремонтировалась с тех самых пор, как Эллис проезжала по ней в последний раз. Они подскакивали на ухабах, следующих один за одним, причем автомобиль всякий раз пронзительно-жалобно скрипел, норовя вот-вот развалиться на части, словно в унисон с одолевавшими Эллис мыслями. Она выдержала все эти годы в тюрьме лишь потому, что знала, что однажды вернется домой, к Джереми, и мысль об этом давала ей силы. Теперь, когда долгожданный миг настал, ее встречали как нежданного гостя. И как ей теперь с этим справляться? Как можно притормозить, если знаком лишь с одной скоростью?

— Я приехала не для того, чтобы усложнять ему жизнь, — сказала она тихо, вцепившись в ручку на дверце машины, когда их подбросило на новой выбоине, и грязь из-под колес заляпала лобовое стекло.

— Я знаю, милая. И уверена, что все у вас наладится. Просто не сразу.

Дениз успокаивающе потрепала Эллис по колену.

Было довольно-таки непривычно чувствовать себя в роли младшей сестры. Пока они росли, именно Дениз не удавалось наладить собственную жизнь. Она вечно сидела на диете в надежде влезть в одежду меньшего размера и пребывала в вечном беспорядке, начиная с растрепанных волос и заканчивая разбросанными вещами в своей половине шкафа, который они делили на двоих. Даже сейчас, глядя на мусор под ногами — клочки бумаги и мятые соломенные обертки, пустой стаканчик из-под кофе и что-то еще, похожее на куклу Барби, выглядывающее из-под валяющейся тут же на полу футболки, — Эллис видела, что почти ничего не изменилось. И тем не менее именно Дениз сейчас прочно стояла на ногах и знала ответы на все вопросы. В то время как Эллис не знала ничего.

Когда они подъехали к беспорядочно построенному фермерскому домику Дениз, дождь практически прекратился. Дом был в добром получасе езды от города, но, как Дениз любила говорить, где бы еще они смогли отхватить такой участок? Десять акров с собственным озером и хлевом, в котором держали лошадь, кур и домашнюю любимицу, свинку по кличке Мирабель, — проект «4-Н»[6], в котором Тэйлор так и не смогла поучаствовать.

Выйдя из машины, Эллис обратила внимание на патрульную машину Гарри, припаркованную рядом с одним из этих жутких пожирателей бензина эпохи семидесятых, сплошь покрытом вмятинами, который наверняка принадлежал Райану. Ее беспокойство возросло: она не имела ничего против Гарри — они всегда прекрасно ладили, — но она не видела его с тех самых пор, когда в последний раз приходила в этот дом, и теперь не знала, чего от него ожидать. Встретит он ее неприветливо или, наоборот, с распростертыми объятиями? Кроме того, существовала еще одна загвоздка: он был не просто ее законным зятем, он был самим законом. А в тюрьме она отвечала именно перед законом. Некоторые надзиратели откровенно злоупотребляли предоставленной им властью. Казалось, им доставляло удовольствие травить заключенных: они подделывали обвинительные листы, выдавали наряды на работу, прекрасно зная, что у осужденного в это время занятия или он ожидает посетителя, заставляли часами, а то и сутками ждать доставки медикаментов. Даже сейчас при одной только мысли о человеке в форме Эллис бросало в пот.

Она как раз поднималась по ступенькам на веранду, когда входная дверь распахнулась и в проеме показался здоровяк в джинсах и фланелевой рубашке, такой же квадратный и непоколебимый, как здание, сооруженное на века.

— Эллис! Хорошо, что ты вернулась.

Гарри подошел и неуклюже ее обнял. От него пахло гелем после бритья, а коротко остриженные светло-русые волосы были еще влажными после душа. Отступающая к затылку линия волос была единственной уступкой годам. Это да еще парочка лишних складок на талии.

— Я и сама рада, — сказала она деланно весело.

Настороженный взгляд его глаз не соответствовал приветствию. Она смогла прочитать в них смешанные чувства по поводу ее вторжения в их жизнь. Эллис все прекрасно понимала и не винила его в этом. Это было бы нелепо, учитывая специфику его работы и тех, перед кем, в конечном счете, он отчитывался.

— Как жизнь, Гарри?

— О, ну ты же меня знаешь. Пыхчу понемногу. Твоя сестра меня без дела не оставит. Если бы ее воля, у меня совершенно не было бы свободного времени, — поддразнил он Дениз, обнимая ее за плечи и улыбаясь так, словно позировал для семейного альбома.

— Вы только послушайте! — воскликнула Дениз, шутливо толкая его локтем в бок. Повернувшись к Эллис, она пояснила: — Я все пытаюсь убедить его баллотироваться на пост окружного уполномоченного. Нам понадобится его поддержка, когда начнется голосование за спрингхиллский строительный проект.

Эллис знала об этом проекте только то, что Дениз и ее приятели-активисты уже которую неделю выражали протест против его внедрения. На месте, которое они так рьяно отстаивали, планировалась какая-то крупная застройка. И все же она имела представление о том, что такое Спринг-Хилл. Он представлял собой нетронутый участок земли, который граничил со старыми владениями их бабушки. Когда они с Дениз были еще маленькими, Нана часто водила их туда гулять, показывая по дороге разных птиц, цветы, насекомых. Похоже, Дениз твердо решила сохранить его нетронутым на радость следующим поколениям.

— На что я каждый раз отвечаю, что раз уж она так завелась из-за этого дела, то пусть сама и баллотируется на пост, — сказал Гарри.

— Я готова отдать за нее свой голос! — рассмеялась в ответ Эллис. И лишь потом вспомнила, что, совершив тяжкое уголовное преступление, лишилась права голоса. При мысли об этом ее улыбка погасла. На лице Гарри, которого посетила та же мысль, отразилась странная смесь жалости и презрения.

Входя за ними в дом, Эллис вспомнила, какой развалиной они его купили. Все свободное время они только и делали, что скоблили, шкурили, красили, приводя в порядок старые полы и деревянные части дома, пока они снова не засверкали. Они сделали из него настоящую «конфетку», хотя сейчас в нем царил хаос, словно после вечеринки. Пол в гостиной был укрыт обрезками картона, разбросанными носками и ботинками, какой-то одеждой. На журнальном столике выстроилась шеренга грязных тарелок и стаканов, здесь же стоял пустой графин из-под молока и тарелка с остатками шоколадного печенья.

— Ребята, вы только посмотрите, кого я привела! — крикнула Дениз двум подросткам, расположившимся в центре этого хаоса. — Извини за беспорядок, — обратилась она к Эллис. — Но ты же нас не предупредила.

Юноша со светло-русыми, как у отца, волосами и атлетическим телосложением оторвал взгляд от монитора компьютера, который всецело владел его вниманием. Хрупкая темноволосая девочка в мятой форме брауни-гида отвернулась от телевизора и уставилась на Эллис.

Эллис едва узнала своих племянников. Когда она в последний раз видела Райана, он был одного возраста с Джереми. Дениз с Эллис тогда еще в шутку называли Райана и Джереми двойняшками. А Тэйлор она вообще помнила грудным младенцем на руках у Дениз. Она испытала настоящий шок, когда Райан, поднявшись, оказался вровень с отцом. В ухе его поблескивала сережка. Ей он запомнился простым и милым мальчуганом. Но когда он подошел к ней и обнял, она с облегчением поняла, что он не изменился. Ее обдало мимолетным теплом, мускусным запахом прижавшегося к ней мальчишеского тела. Покраснев, он отступил назад.

— Должно быть, для тебя все это странно, — сказала Эллис, чтобы он не смущался.

— Немного.

Он робко улыбался, переминаясь с ноги на ногу.

— Для меня это тоже весьма странно, — призналась она. — Ты, наверное, меня и не помнишь.

— Я помню, как играл у вас возле дома, когда был совсем маленьким, — ответил племянник.

— Да, вы с Джереми постоянно строили укрепления.

Эллис улыбнулась своим воспоминаниям. Сделанные из картона и всякого гаражного хлама, эти укрепления обычно рушились при первом же ливне или сильном порыве ветра.

— Я до сих пор этим занимаюсь, — сказала он с улыбкой. — Только теперь делаю это в мастерской.

— Да, похоже, я сильно отстала от жизни.

— Классно, что вы здесь! Если хотите, можете пожить пока в моей комнате, — сказал он, после чего Эллис влюбилась в него снова, сразу и безоговорочно. Райан был ребенком, который всегда вызывал улыбку, даже когда проказничал.

— Спасибо, я оценила твое предложение, но, думаю, дивана будет вполне достаточно. — И Эллис обратилась к племяннице, которая выглядывала из-за спины брата: — Ты, должно быть, Тэйлор? Когда я последний раз тебя видела, ты была еще совсем крошкой. А сейчас вы только посмотрите на нее!

Девочка обещала стать настоящей красавицей, с ясными голубыми глазами Дениз и фарфоровой кожей.

Тэйлор уставилась на нее до неприличия пристально. Эллис могла только догадываться, что у нее на уме. Тетя, о которой она так много слышала и которая представлялась ей полумифической личностью, наконец-то обрела плоть. Девочка видела перед собой воплощение многочисленных споров между взрослыми — споров, не предназначенных для детских ушей.

— Ты очень похожа на свою маму, — так и не дождавшись ответа, продолжала Эллис. Разве что племянница была худенькой и вытянутой как стрела. Тэйлор смущенно опустила глаза. — Но тебе, должно быть, и так все время об этом говорят. Наверное, ты и слушать уже устала.

Тэйлор старательно пожала худыми плечиками.

Эллис попробовала зайти с другого бока.

— Знаешь, а ведь я ходила в ту же школу, что и ты.

— Угу… — Девочка окинула ее долгим оценивающим взглядом. Так, словно у нее в голове не укладывалось, как человек, ходивший в начальную школу Вудро Вилсона, мог угодить в тюрьму.

— Правда, у меня не было мамы-учительницы, — импровизировала Эллис на ходу. — Думаю, это весьма необычно. По крайней мере, она помогает тебе делать уроки.

Прежде чем Тэйлор успела ответить, вмешалась Дениз:

— Кстати, об уроках… Если через три секунды телевизор не будет выключен, вы, юная леди, все выходные проведете за книгами.

Поскольку Тэйлор не успела отреагировать достаточно быстро, она метнулась к пульту от телевизора не хуже коммандос и тем самым отвлекла внимание на себя, сгладив неловкость момента.

За ужином оживленное щебетание Дениз разряжало обстановку. Гарри тоже сделал неловкую попытку поддержать разговор, а Райан ввел Эллис в курс дела относительно своих увлечений. В целом это был обыкновенный семейный ужин, мало чем отличающийся от прошлых ужинов с участием Эллис. С той лишь разницей, что присутствующие намеренно умалчивали о причине ее столь долгого отсутствия: они вели себя так, словно она только что вернулась из продолжительного путешествия. Слушая болтовню Дениз о событиях в семье и последние слухи из учительской, Эллис испытывала странное чувство, что она забрела на спектакль, в котором актеры тщательно заучили свои реплики.

— Сегодня в магазине я столкнулась с Эйлин Финдлэй, и она сказала, что внук МакГинти в городе, — заметила Дениз, расставляя вазочки с мороженым. — Он прибыл вечерним паромом. Кларк встретил его и отвез к дому.

— Интересно, что он себе думает… — пробормотал Гарри.

— Вы, копы, все одинаковые. Считаете, что у каждого есть тайный умысел, — шутливо проворчала Дениз, похлопывая его по руке. — А вдруг он собирается переехать сюда? Ведь он унаследовал дом деда. Кажется, он проводил здесь каждое лето, когда был ребенком.

— Скорее всего, он ищет покупателя, — хмуро предположил Гарри. Как и у многих старожилов на острове, недоверие к выходцам с большой земли было у него в крови. — Знаю я таких. Какой-нибудь адвокат-воображала из Нью-Йорка, который думает, что здесь достаточно шевельнуть пальцем, чтобы срубить большой куш.

— Я так не думаю, — сказала Дениз, наконец-то усаживаясь и принимаясь за мороженое. — Кларк сказал Эйлин, что тот выглядел каким-то потерянным. Она говорила, что он потерял жену во время событий одиннадцатого сентября. Господи, можешь такое представить? Бедняга! Наверное, он до сих пор еще не пришел в себя. — Она нежно взглянула на Гарри, давая понять, что, несмотря на его брюзжание, ей без него и жизнь не мила. — А в довершение ко всему потерять еще и деда…

Эллис думала, что, наверное, это его она встретила на причале для парома. Так вот почему его имя показалось ей знакомым.

— МакГинти — это тот художник, что нарисовал портрет Наны? — вмешалась она. Никто из семьи сам портрет не видел, только его репродукции, но за эти годы он стал частью семейных преданий. Кроме того, он был окутан легкой атмосферой тайны. Все, что рассказывала Нана, если на нее надавить, это то, что их с мистером МакГинти одно время связывали дружеские отношения. Но судя по тому, как она спешила сменить тему, Эллис всегда подозревала, что она что-то недоговаривала и там было нечто большее.

Дениз кивнула.

— Он умер около шести месяцев назад. Ты бы только видела, какая толпа собралась на похоронах! Было много журналистов и все такое. — Она умолкла, помрачнев. — Странно только, что никто из родственников так и не приехал. — Она покачала головой. — Наверное, какая-то давняя вражда.

— Ты права, — вставил Гарри, поднося ко рту ложечку с мороженым. — Помню, еще отец рассказывал, что весь город судачил, когда от МакГинти ушла жена. Ходили слухи, что он влюбился в другую женщину, но даже если и так, из этого все равно ничего не вышло. С тех пор он жил один, отрезанный от мира. Даже от собственного сына.

— Это так печально. Представляю, каково это — не иметь ничего общего с собственным сыном! — выпалила Дениз и осеклась. Щеки ее запылали.

За столом воцарилась неловкая тишина, присутствующие старательно избегали смотреть Эллис в глаза. По принципу, не будите спящую собаку… И внезапно Эллис поняла, что с нее хватит. Она отложила ложку и обратилась к Райану, стараясь, чтобы голос звучал как можно непринужденнее:

— Ты не знаешь, когда Джереми заканчивает работу? Я собиралась позвонить ему после ужина.

Райан пожал плечами.

— Мне кажется, он работает на какого-то ландшафтного дизайнера. Это все, что мне известно.

— А разве вы не видитесь? — спросила она удивленно. Было время, когда они с Джереми были не разлей вода.

— Да нет, вообще-то… — Племянник сидел, опустив глаза в вазочку с растаявшим мороженым, которое он медленно перемешивал ложкой. — Конечно, я встречаю его на улице, но ребята, с которыми он общается… — Он осекся, чтобы не сказать чего-нибудь неприятного. — У меня с ними не очень-то много общего.

— А когда ты видишь его, он… — Эллис умолкла, не желая показаться еще более жалкой, как человек, который подобно старику МакГинти не знает ничего о собственном сыне. Но в конце концов отчаяние взяло верх над гордостью. — Он хоть раз вспоминал обо мне?

Воцарившаяся тишина обожгла ее каленым железом. Райан поднял голову и встретился с ней глазами. В них она прочитала то, что так искала и чего боялась. Знание это было таким же унылым и безрадостным, как серые стены, за которыми Эллис провела последние девять лет. И ей захотелось умереть.

— Каково это, сидеть в тюрьме? — резко спросила Тэйлор, будто прочитав ее мысли. За все время она не проронила ни слова, словно примерялась к Эллис или размышляла, как может отразиться на ее социальном статусе наличие тетки-уголовницы в дополнение к уже имеющейся мамаше-учительнице. Ее слова повергли всех в шок, ведь она произнесла вслух то, что вертелось у каждого в голове. За столом воцарилось молчание.

Дениз заговорила первой. Она осадила Тэйлор взглядом.

— Милая, не думаю, что…

— Тяжело, — перебила Эллис сестру, встречая ясный, испытывающий взгляд племянницы. — Тяжелее всего было чувствовать себя оторванной от семьи. Джереми и… — Слезы сдавили горло, и ей пришлось сделать маленький глоток воздуха. — И твоей мамы, отца, бабушки. И вас, ребята. — Она взглянула на Гарри, который сидел, неодобрительно поджав губы. — Я так много пропустила, но, надеюсь, вы дадите мне шанс наверстать упущенное.

— Кортни Квист говорит, что вы пытались переехать мистера Уайта, поэтому он сейчас в инвалидном кресле.

Огромные голубые глаза Тэйлор взирали на нее скорее с любопытством, нежели с осуждением.

— Тэйлор! Прекрати сейчас же! — жестко приказал Гарри. Он был очень зол, но Эллис подозревала, что злится он скорее на нее, нежели на дочь.

— Нет-нет, все нормально, — обратилась к нему Эллис, а затем снова повернулась к племяннице. — Тэйлор, я не хотела никому причинять вред. Просто мне… после того как брат Джереми умер… — «Убит… он был убит», — прозвучало у нее в голове. — Мне было так тоскливо. Я была не в своем уме. Честное слово, я почти ничего не помню из того, что тогда произошло. До сих пор все словно в тумане.

«Тем не менее это случилось. Не только с тобой. И с нами тоже», — читалось в потерянном выражении лица сестры.

— Тэйлор, милая, давай уберем со стола, пока твой брат будет делать уроки, — сказала Дениз, отодвигая стул и поднимаясь из-за стола. — Я помогу тебе с заданием, как только мы наведем порядок, и потом можешь смотреть телевизор.

И она тут же развила бурную деятельность: принялась носиться по кухне, складывая остатки еды в пластиковые контейнеры и грязную посуду в раковину.

— Давай и я помогу, — предложила Эллис, ставя вазочку из-под мороженого в раковину.

Дениз зашикала на нее:

— Нет-нет, ты устала с дороги. Иди передохни. Я скажу Гарри, чтобы он постелил тебе в комнате для гостей.

Она бросила на мужа выразительный взгляд — извечный способ общения супругов, которые понимают друг друга с полуслова. Она просила его и дальше делать вид, что Эллис — обычная гостья в их доме.

— Нет, пожалуйста, позволь, я сама, — попросила Эллис, направляясь к двери. — Простыни и одеяла в коридоре в шкафу?

— В прачечной, — ответила ей Дениз через плечо, с руками по локоть в мыльной пене.

Эллис резко остановилась.

— А с каких это пор у вас появилась прачечная?

— С тех пор как мы расширились пару лет назад. Разве я тебе не говорила? Наверное, просто забыла упомянуть, — сказала Дениз рассеянно. — В общем, больше не надо мотаться вверх-вниз по лестнице, чтобы постирать вещи. К тому же мы вдвое увеличили размер ванной. Ты помнишь, какая она была крошечная? Можно было расшибить колени, садясь на унитаз. Иди погляди. Чувствуй себя как дома.

Дома. Эллис все гадала, где это. В данный момент она не чувствовала, что у нее есть дом. И тем более нельзя было сказать этого о доме сестры, где напряженность, как Дениз ни старалась, становилась все более явной. Она чувствовала себя измотанной, словно не пересекла полштата, а перенеслась назад во времени. Сейчас ей больше всего хотелось забиться в тихий уголок, где не нужно притворяться, что все в порядке. Но было еще кое-что, что она должна была сделать в первую очередь. Кое-что, что не могло подождать до завтра.

Постелив себе на диване в комнате для гостей, она подняла трубку телефона на тумбочке и набрала свой старый номер. Она так часто звонила по нему, находясь в Пайн Ривер, что ей даже почудилось позвякивание мелочи, которую она бросала в прорезь таксофона в тюремном корпусе. На другом конце телефон все звонил и звонил, и с каждым гудком невидимые путы, сковывающие ее сердце, сдавливали его все сильнее. Наконец, когда она уже собралась отключиться, на другом конце взяли трубку.

— Алло? — услышала она голос Джереми. Такой глубокий, совсем как у мужчины… В те редкие случаи, когда он снисходил до общения с ней по телефону, да и то под давлением Рэнди, их разговоры были краткими и односторонними. Поэтому сейчас она была потрясена, насколько старше стал его голос.

Эллис почувствовала вдруг, что совершенно спокойна. Было такое ощущение, что ее заключили в хрупкую скорлупу, которая разобьется, стоит только сдвинуться хоть на дюйм. Легкие перестали подавать воздух, кровь прекратила циркулировать. Единственным, что в ней еще работало, было сердце. Оно билось ритмично, как часы, отсчитывая время в опустевшем доме. Когда она наконец сумела заговорить, голос ее был каким-то ненастоящим и пронзительным.

— Джереми? Это мама.

3

— Чувак, ты че, автобус пропустил? — Руд уставился на Джереми так, будто знал, почему на самом деле тот до сих пор торчит в кампусе, хотя уроки закончились еще час назад.

А то, что сам Руд ошивался здесь во внеурочное время, должно было восприниматься как само собой разумеющееся — они с приятелями вращались по своей собственной орбите, как планеты вокруг непостоянного солнца. В другой ситуации Джереми с радостью воспользовался бы возможностью потусоваться с ними, но в данный момент он ломал голову над тем, как бы избавиться от Руда и Чаки, чтобы, когда приедет мать, их здесь уже не было.

Он решил, что лучше увидеться с ней здесь, а не дома. Он не хотел, чтобы при этой встрече присутствовал отец. Тот вел себя как-то странно с тех самых пор, как она приехала, — весь дерганый, нервный, как человек, пытающийся бросить курить. Теперь Джереми размышлял, что может принести ему эта встреча. Что бы она там ни предлагала, ему ничего от нее не нужно. Он прекрасно обходился без нее все эти годы, так зачем она ему сейчас? И в то же время ему было любопытно. Он хотел услышать все из ее уст: заставить ее объяснить почему.

Однако это мог оказаться случай из разряда «меньше знаешь — лучше спишь», когда стоит хорошенько подумать, прежде чем о чем-то спросить. В какой-то книге из серии «как починить сломанную жизнь за тридцать дней или меньше» он прочел, что единственный способ бороться с проблемами — это встречаться с ними лицом к лицу, глубже копать там, где больнее. А если он перекопает все, но так и не доберется до дна? Тогда все, что у него останется, это огромная дыра.

А сейчас около него стоял Руд, самый крутой парень из всех, и ухмылялся в лицо Джереми так, словно перед ним была муха, которой он только что оторвал крылышки.

— Мы с Чаки, — Руд указал большим пальцем на своего закадычного друга, Чаки Диммока, огромного прыщавого верзилу, который и шагу не мог ступить без разрешения Руда, — едем к Майку смотреть дрег[7]. Хочешь с нами?

— Не, у меня тут еще кое-какие дела, — сказал Джереми. Случись это в любое другое время, он запрыгал бы от счастья, но не сейчас.

Губы Руда растянулись в долгую, понимающую ухмылку.

— О, понял. Ты девку ждешь.

Наверное, когда Руд присвистнул и похлопал Джереми по спине, у того был испуганный вид. Курт Рудницки, с бледной кожей и светлыми волосами, поставленными при помощи геля торчком, был, наверное, единственным белым, пожалуй, самым белым из всех белых, кто в совершенстве знал язык негритянских гетто, но уж тупым он точно не был. Просто у него было что-то не так с головой.

— Точно, — сказал Джереми как можно равнодушнее, чтобы превратить все в шутку и заставить Руда потерять интерес к этой теме. — Она должна быть здесь с минуты на минуту.

— Мы ее знаем? — спросил Руд.

— Нет, так, случайная, — пробормотал Джереми, отчаянно мечтая о том, чтобы они просто ушли.

— Ты ее трахаешь? — покосился на него Чаки.

— Нет! — Джереми залился краской.

— Э, да этого парня еще учить и учить. — Руд, приобняв Джереми за плечи, наклонился так близко, что его карие глаза под полуопущенными веками превратились в две темные дыры. — Теперь твоя задача заставить ее теряться в догадках. Заставь ее думать, что это ты делаешь ей одолжение. Слушай дядю Руда, малыш. Он знает, о чем говорит. Все дело в силе, парень. Нет силы — нет ни хрена.

У Джереми нестерпимо пылали щеки.

— Хорошо, постараюсь запомнить. — В его голосе прозвучал сарказм, но ровно настолько, чтобы не взбесить Руда.

Руд и Чаки постояли еще немного, болтая ни о чем. Джереми украдкой поглядывал на часы, постепенно приходя в отчаяние. И когда они наконец ушли, испытал такое огромное облегчение, что даже отвлекся от мыслей о предстоящей встрече. Но стоило ему остаться одному, как внутрь снова закралась тревога.

Помимо него единственным, что подавало признаки жизни на территории кампуса, была группа ребят в театральных костюмах, которые оживленно обсуждали что-то перед аудиторией, — они репетировали спектакль. И школьная команда на футбольном поле. Джереми, который еще минуту назад так хотел побыть один, неожиданно ощутил себя изолированным от всех, и это чувство усиливалось с каждым свистком тренера Салливана и взрывами дружного смеха участников драмкружка. Он не был членом команды и не посещал ни один кружок. По положению в обществе они с кузеном Райаном находились словно в разных мирах. Райан, идя по коридору, казалось, испускал флюиды, в то время как Джереми перемещался незаметно, как клубок пыли. Его раздирали противоречивые чувства: желание оставаться незамеченным, с одной стороны, и смутное разочарование от того, насколько легко это удавалось, с другой.

Сейчас все менялось на глазах. В последнее время люди стали смотреть на него иначе, неприветливо. Буквально сегодня, стоило ему зайти в класс, все моментально умолкли. И даже учителя стали по-другому к нему относиться, словно он был редкой особью, к которой нужен особый подход. И это еще не все. Все знали, что мистер Уайт так или иначе заправляет городом. И дело не только в том, что он мэр. У него была сила, которую давали деньги, и, если верить дяде Гарри, он не упускал возможности ею воспользоваться. Поэтому Джереми был обеспокоен тем, как все повернется, когда на сцене появится мать. Он подозревал, что это очень усложнит жизнь всей семье.

Тем временем, лавируя между рядами машин, к нему двигалась старенькая «Тойота Селика», зеленого цвета «металлик» с треснутым лобовым стеклом и наклейкой на бампере «Ремонт придумали слабаки». Он улыбнулся про себя. Такое можно увидеть на бампере Руда.

«Тойота» притормозила, и из нее вышла женщина, одетая в джинсы и синий пуховик с капюшоном от «Норт Фейс», такой же, как у его тети Дениз. У нее была подтянутая спортивная фигура, темно-каштановые волосы, завязанные сзади в хвост, и кожа такая бледная, что казалось, будто смотришь на нее под водой. Джереми почувствовал проблеск узнавания. Ее взгляд упал на него, и он застыл.

— Джереми? — Она направилась к нему.

— Эй! — откликнулся он, вяло махнул ей рукой и отлепился от проволочной ограды. Во рту у него пересохло, сердце бешено забилось в груди. От растерянности он забыл, что надо следить за выражением лица.

Женщина, словно опасаясь чего-то, замерла, глядя на Джереми во все глаза. Как будто взглядом могла пригвоздить его к месту.

— А ты выше, чем кажешься на фотографиях.

Он пожал плечами.

— Ты тоже выглядишь иначе.

— Да уж, неудивительно.

Она смущенно поднесла руку к щеке. У нее был испытующий, горящий взгляд — он чувствовал его кожей, как солнечный ожог.

— Ну что, поехали? Можем поговорить в машине. — Она заметила, что он с любопытством рассматривает «тойоту». — Я купила ее у подруги Дениз. Это машина ее сына. Он сидит в тюрьме за вождение в нетрезвом виде, и ей срочно нужны деньги, чтобы его выпустили под залог. — На лице ее скользнула ироничная усмешка. — Это лучший вариант из того, что я смогла найти вот так сразу.

Он пожал плечами и направился к машине, но прежде с опаской огляделся по сторонам, не смотрит ли кто-нибудь. Они устроились в машине, и он ждал, что она включит двигатель. Но она просто сидела, глядя на него так, словно это он был за рулем. Джереми почувствовал, как по коже пробежал легкий холодок беспокойства. Он вспомнил о том, что произошло, когда они в последний раз сидели вот так в машине. Не то чтобы он думал, что она способна повторить подобное, но все же вспоминать об этом было довольно мерзко.

— Можем поехать куда-нибудь перекусить, — предложила она.

— Я не хочу есть, — ответил он. Обычно к концу учебного дня он умирал с голоду, но сейчас желудок сжался в тугой комочек. К тому же в общественном месте они привлекут к себе слишком много внимания.

— Тогда почему бы нам просто не покататься немного?

Она повернула ключ в замке зажигания и переключила рычаг коробки передач, выводя «тойоту» со стоянки так осторожно, словно только училась водить. Выехав за пределы школы и повернув направо, на Черч-стрит, она бросила на него быстрый взгляд.

— Я очень рада тебя видеть. Ты даже не представляешь, как я ждала этой встречи.

Она сказала это как бы между прочим, но от него не укрылась легкая дрожь в ее голосе.

Джереми чувствовал необходимость ответить ей тем же, но не мог заставить себя сделать это. Она хотела от него чего-то такого — и он ощущал это как тепло, исходящее от нее, — что он не должен был ей давать.

— Куда мы едем? — спросил он, сжавшись на сиденье и глядя в окно.

— Не знаю. Тебе решать.

Джереми порылся в памяти, пытаясь вспомнить место, где можно было не опасаться встретить знакомых.

— Когда мы с отцом прошлым летом гуляли в парке, то видели гнездо белоголового орлана, — сказал он неуверенно. — Могу показать, если хочешь.

— Хорошая мысль, — сказала она.

Джереми велел повернуть налево на следующем светофоре. Делая поворот, она заметила:

— В некоторых частях Аляски орланы так расплодились, что считаются чуть ли не вредителями. Я смотрела об этом по телевизору.

Ему пришло в голову, что она могла смотреть эту передачу в тюрьме, и тогда он понял, как на самом деле мало знает о ее жизни в Пайн Ривер. У Джереми сохранились только отрывки воспоминаний о том, как он ездил туда еще ребенком. Комната со столом, ножки которого привинчены к полу, стены из шлакоблоков, охранники в форме, просвечивающие его металлоискателем у каждой двери… Было так много всего, что ему жутко хотелось узнать и чего не было в ее письмах. Но он так и не осмелился спросить. Она могла неправильно его понять, подумать, что ему не наплевать. Джереми меньше всего хотелось, чтобы их встреча превратилась в полное слез воссоединение матери с сыном. В сущности, она была для него посторонним человеком.

Они ехали практически в полной тишине и наконец повернули в сторону национального парка, откуда дорога резко пошла в гору — сквозь вечнозеленую чащу вперемежку с папоротниками размером с маленькое деревцо. На въезде в парковую зону, у самой вершины холма, дорога обрывалась. Они вышли из машины и остаток пути прошли пешком, по отмеченной тропе. Гнездо орлана оказалось в том же месте, где он и помнил, — на вершине старой дугласовой пихты, с которой облетели почти все иголки.

— Похоже, никого нет дома, — сказала Эллис, приложив руку козырьком к глазам и глядя наверх.

— Они, наверное, улетели на охоту, — сказал Джереми.

— Они?

— Да их там двое. Когда я последний раз был здесь, то видел в гнезде еще и птенцов.

Ее отвлек звук, донесшийся от подножия холма, где сквозь дымку проступали очертания островов, напоминавших отсюда горсть разбросанных камней, некоторые размером с кулак, на котором ютится одно-два дерева.

— Я не была здесь много лет. И успела забыть, какая здесь умиротворяющая атмосфера. — Она повернулась к Джереми, в глазах ее блестели слезы. — Спасибо. Ты даже не представляешь, как это для меня важно.

Он смущенно опустил глаза, понимая, что она говорит не о пейзаже.

— Да ладно. Не вопрос.

— Надеюсь, мы сможем еще это повторить.

Джереми продолжал смотреть под ноги. После осенних дождей зеленый мох толстым пушистым покрывалом застелил землю. В этот миг Джереми хотелось лишь одного: упасть в его мохнатые объятия и закрыть глаза.

— Даже не знаю, — ответил он уклончиво. — Я в последнее время так занят. Все школа да работа, сама понимаешь…

— Понимаю.

— Мой шеф и так был не в восторге, когда я попросил отгул на сегодня.

— Хорошо. Но тогда, может, поужинаем как-нибудь вместе?

— Может быть, — сказал Джереми неуверенно. — Но обычно по вечерам я бываю с отцом.

Он наконец поднял глаза и увидел боль у нее на лице. Но она изо всех сил постаралась ее скрыть.

— Кстати, как поживает отец?

— Хорошо. Его назначили региональным менеджером.

— И неудивительно. Ведь он приложил столько сил, чтобы этого добиться.

— Плохо лишь то, что теперь он больше времени должен проводить в разъездах.

Участок Рэнди охватывал западную часть штата Вашингтон, а многие кабинеты врачей и клиники, куда он регулярно звонил, находились в сотнях миль друг от друга.

— Ну а ты? Чем ты теперь будешь заниматься? — спросил Джереми.

— Ты имеешь в виду работу? — Она улыбнулась. — Пока не знаю. Сначала нужно подыскать жилье.

— То есть ты планируешь остаться здесь?

Казалось, ее удивил этот вопрос.

— Конечно. Почему бы и нет?

Он пожал плечами. Часть его хотела, чтобы она осталась, а часть предпочла бы, чтобы мать держалась подальше. Но в большей степени он был смущен.

— Единственное, что держит меня здесь, это ты. Я хочу, чтобы мы хоть немного времени проводили вместе. — Неприкрытая просьба, прозвучавшая в ее голосе, заставила его поморщиться. — Скоро ты поступишь в колледж и уедешь, а я так по тебе соскучилась.

«Да неужели? И кто же в этом виноват?» — едва не вырвалось у него. Он нахмурился, стараясь сдержать слезы, которые так и норовили брызнуть из глаз.

— Я пока не решил насчет колледжа. Возможно, я пропущу год, попутешествую.

Она взглянула на него с недоумением.

— Дениз сказала, что ты метишь в Лигу плюща.

Джереми насмешливо фыркнул, делая вид, что для него это не так уж важно, хотя на самом деле он уже повсюду разослал заявки и последние месяцы только об этом и думал.

— Посмотрим еще, как я пройду отборочный тест.

— Возможно, я могла бы тебе помочь. Я была кем-то вроде неофициального репетитора в Пайн Ривер. Они все называли меня училкой. — Она улыбнулась, что его отчасти шокировало: он и не допускал, что у нее могли остаться хорошие воспоминания об этом месте. — Я понимаю, что это несколько другой случай. Женщины, с которыми я занималась, готовились сдавать тест по программе средней школы, а ты… — Она запнулась. — Так что еще не понятно, кто кого будет учить. Но я могла бы поспрашивать тебя по пройденному материалу.

— Мне не нужна твоя помощь, — сказал он резче, чем хотел.

Эллис умолкла. Деревья вокруг потрескивали, будто от статического напряжения, приносимого ветром с моря. Зелень хвои оттеняла ярко-желтые вкрапления лавра и тополей, которые его шеф, мистер Барбор, называл сорными деревьями, и это означало наступление бабьего лета. В небе над головой сложился барельеф из перистых облаков, а камни-голыши и наст из веток наводили на мысли об осколках древней цивилизации.

— Я буду делать это не только для тебя, но и для себя тоже, — сказала она наконец так мягко, что он почти не почувствовал дрожи в голосе.

— Спасибо, но все эти годы я прекрасно обходился без тебя.

Она покачала головой, и глаза ее наполнились слезами.

— Но ведь я по-прежнему твоя мать.

— Да неужели? У меня уже когда-то была мать, — парировал он. — Она пекла печенье и укладывала меня спать. А ты? Тебя я даже не знаю.

Она выглядела такой опустошенной, что Джереми почти пожалел о своих словах.

— Я никогда не переставала любить тебя, ни на секунду, — сказала она.

— Я знаю только, что тебя не было рядом! По ночам я плакал в подушку, мне так тебя не хватало. — Теперь и у него предательски защипало в глазах, и по щекам хлынули горячие, горькие слезы. Он яростно вытер нос рукой. — Я ведь был совсем еще ребенком. Почему ты не подумала об этом перед тем как?.. — Спазм в горле не дал ему договорить.

Боль исказила ее лицо.

— Мне очень жаль, Джереми. Я не хотела, чтобы все так вышло.

— Ты говоришь так, словно это произошло случайно. Но не забывай, я был там. Ты не думала обо мне, когда решила сбить мистера Уайта. Ты думала о Дэвиде. Ты предпочла мне его. Мертвого.

Воспоминание, которое он так тщательно похоронил, вылезло наружу, как отвратительное, полуразложившееся нечто, восставшее из могилы и захватившее его в плен.

— Все было совсем не так, — сказала она. По ее щекам текли слезы. — В тот момент я была не в себе. Может быть, сейчас и кажется, что я оправдываюсь, но это действительно так.

— Если бы ты действительно переживала за меня, то ушла бы и оставила меня в покое!

— Пожалуйста, Джереми…

Эллис положила руку ему на плечо, но он стряхнул ее, отвернулся и зашагал в сторону машины. Но не успел он пройти двадцати футов, как поскользнулся на мокрой листве, потерял равновесие и, больно ударившись, упал на спину. Мать испуганно вскрикнула и подбежала к нему. Джереми так и остался лежать на земле, снизу вверх с укором глядя на нее, словно это она была виновата в том, что он упал. Не обращая внимания на протянутую руку, он поднялся, стряхивая с джинсов грязь и прилипшие листья. Лицо его было непроницаемым.

— Надеюсь, мы закончили? Я хочу домой, — сказал он монотонным, тусклым голосом, изменившимся до неузнаваемости.

Эллис завезла Джереми домой и медленно поехала к мотелю, в котором остановилась. Она еще раз прокрутила в голове встречу с сыном. Могла ли она сделать что-то иначе? Быть более откровенной с ним, вместо того чтобы последовать совету Дениз и не торопить события? Так или иначе, она сомневалась в том, что это что-то изменило бы. Джереми страдал и злился, и никакие оправдания или объяснения здесь не помогли бы. Только время сможет залечить эти раны. А пока ей остается только набраться терпения, своим ненавязчивым присутствием давая ему понять, что если раньше ее с ним и не было, то сейчас она рядом.

И все же ей было больно оттого, что ее отвергли. Теперь Джереми казался еще дальше от нее, чем когда она была в тюрьме. Тогда у нее, по крайней мере, была надежда на счастливое воссоединение.

Как же он отличался от брата! Дэвид был непоседливым и озорным, он мчался по жизни сломя голову, словно заранее знал, как много ему нужно успеть пережить за эти несколько коротких лет, в то время как Джереми был тихим, впечатлительным мальчиком. Эллис вспомнила, что как-то раз, когда Джереми было примерно три года, она зашла в гостиную и увидела, что он горько рыдает. Да так, что прямо сердце разрывается. Хотя буквально секунду назад спокойно играл и ничего не предвещало слез.

— Ох, радость моя, в чем дело? Что стряслось? — спросила она, прижимая его к себе.

— Ему больно, — наконец выдавил он, указывая пальцем на раздвигающиеся стеклянные двери, ведущие на террасу, где лежал оглушенный ударом о стекло воробей.

После смерти брата Джереми с головой ушел в себя. Он часами просиживал в своей комнате, обложившись комиксами и фигурками персонажей из них. Он был скорее похож на привидение, и Эллис боялась, что однажды сын просто исчезнет, растворится в воздухе. Однако она не могла ничего с этим поделать. Пока еще она этого не осознавала, но ее брак и ее рассудок постепенно приходили в упадок. И хотя они с мужем по-прежнему спали в одной постели, они стали практически чужими людьми. Единственным, что их связывало, была забота о Джереми, но и в этом они никак не могли прийти к согласию. Они спорили по любому поводу — начиная с того, кому из психологов, которых они посещали, лучше показать Джереми, и заканчивая тем, нужно ли заставлять его съедать все, что лежит на тарелке, если он говорит, что не голоден.

Мотель был расположен на Вейл Вотч Лейн, неподалеку от смотровой площадки, известной в городе как место наблюдения за китами. Обычно толпа собиралась здесь летом, а в это время года было уже довольно пустынно. Но Эллис не волновало ни то, что в ее жилище пахнет плесенью, ни то, что ветер с залива продувает комнатушку сквозь щели в двери и оконных рамах. В настоящий момент это место стало ее домом, и она была благодарна судьбе за это. И что самое приятное, управляющий, мужчина средних лет, насквозь пропитавшийся никотином, не смотрел на нее искоса, когда она въезжала. Ему было абсолютно все равно, кто она такая, хоть Джек Потрошитель, лишь бы исправно поступали деньги. Но все это подождет. У нее остались еще кое-какие более срочные дела.

Поэтому она повернула на Белмор-роуд и поехала по направлению к церкви, куда они всей семьей ходили на службу, когда она была еще ребенком. Остановившись перед церковью, Эллис отметила про себя, что она совсем не изменилась: столетнее обшитое досками здание со скромным шпилем посреди того, что некогда было яблочным садом. Эллис вспомнила, как они с сестрой после службы гуляли по саду, выискивая яблоки на реденьких чахлых деревцах, пока родители на ступеньках церкви перебрасывались словечком со знакомыми прихожанами. Теперь она шла по узенькой тропинке, которая вела к маленькому заднему дворику, и ей было не до яблок. Здесь были похоронены ее отец и бабушка с дедушкой, Нана и дедушка Джо. И ее сын.

Могила Дэвида находилась позади всех, под старым кленом, и если бы она не знала дорогу туда, было бы довольно сложно ее обнаружить. Это место было обозначено лишь простым, непримечательным бронзовым надгробием с выгравированным на нем именем и датой жизни и смерти. В свое время она хотела поставить памятник, но Рэнди настаивал на чем-то менее заметном.

— Наш мальчик погиб, и оттого что ты выставишь это напоказ, ничего не изменится! — закричал он, когда простое разногласие переросло в ссору. — Мне не нужны вычурные надписи, которые постоянно будут напоминать об этом. Его нет с нами, Эллис. А все остальное не важно…

Глядя в его искаженное яростью лицо, она понимала, что он винит во всем ее. Возможно, за то, что не проявила достаточной бдительности, — не будь она такой плохой матерью, Дэвид остался бы жив. Тогда она не смогла ничего противопоставить Рэнди, потому что знала, что он прав: это она виновна в смерти сына. Пусть не прямо, но по причине собственной халатности. Размышляя об этом сейчас, Эллис пришла к выводу, что тот момент оказался переломным для них. Первое время после гибели Дэвида они с Рэнди что было силы цеплялись друг за друга, словно двое выживших после кораблекрушения, но скорбел каждый по-своему. Рэнди стремился двигаться дальше, Эллис же была не в состоянии сделать это.

И все же сколько бы раз она мысленно не переигрывала все события, но неизменно приходила к одному и тому же. Это напоминало спуск по крутому склону, когда постепенно набираешь скорость и в результате теряешь контроль над собой.

К счастью, ни она, ни Джереми не пострадали, когда машина врезалась в Оуэна Уайта. Оуэну в этой ситуации повезло меньше. Выйдя из комы через два дня, он узнал, что больше никогда не сможет ходить. Эллис узнала об этом, когда ее уже выпустили под залог. Но холод в обращении и отсутствие сострадания во взглядах прохожих на улицах Белл Харбор ясно давали понять, что общественность успела осудить ее и признать виновной. И она даже представить не могла, как бы с этим справилась, если бы не родные. Единственным, кто не счел нужным ее поддержать, был Рэнди. Этот завершающий акт безумства он расценил всего лишь как еще одну потерю — когда на него и без того обрушилось больше, чем он мог вынести.

Спустя четыре месяца на нее надели наручники и отправили в исправительную колонию Пайн Ривер в Олимпии…

Эллис часто заморгала, прогоняя слезы, которые навернулись на глаза, стоило ей взглянуть на могилу Дэвида. Было ощущение, что она потеряла обоих сыновей. Но как она могла рассчитывать на прощение Джереми, если сама не могла себя простить? Она ни слезинки не прольет об Оуэне Уайте — он получил то, что заслуживал. Но расплачиваться за ее поступок пришлось семье — вот о чем она жалела больше всего.

Краем глаза она заметила какое-то движение. Она повернулась и увидела пса, бегущего по тропинке к смотровой площадке. Он был черным, с белым всполохом на груди, совсем как тот, которого она на днях видела на причале. А может, это он и был. У Эллис промелькнула мысль пойти за ним — а вдруг колли потерялся и его разыскивает хозяин? — но пес быстро исчез из поля зрения. Да что, у нее своих проблем не хватает, что ли? Ни работы, ни жилья. И если бы не ее скромные сбережения — доля в наследстве Наны, часть денег, вырученных от продажи ее дома, — она бы тоже сейчас скиталась без крыши над головой.

Тяжело вздохнув, Эллис направилась к машине.

4

Пес спал на крыльце, свернувшись калачиком. Наступило утро третьего дня пребывания Колина на острове. Он налил себе чашку кофе и вышел полюбоваться рассветом. Меховой сверток при его появлении вскочил, и оказалось, что это тот самый бордер-колли с причала. Пес отбежал на безопасное расстояние, уселся и теперь настороженно наблюдал за Колином.

— И тебя с добрым утром.

Колин поставил чашку на перила и присел на корточки, оказавшись на одном уровне с собакой.

— Ты голоден? — спросил он.

Пес склонил голову набок и с интересом уставился на него темными блестящими глазами-бусинками.

— Будем считать, что да.

Колин зашел в дом и через пару минут вернулся с миской, в которой был «Райс Криспиз», перемешанный с кусочками бифштекса, оставшегося со вчерашнего ужина. Он поставил миску на пол.

— Извини, если что не так. Я не ожидал гостей.

Пес принюхался, оценивая содержимое. Судя по всему, оно вызвало у него одобрение, потому как в мгновение ока он смел все подчистую. Но когда Колин попытался взять его за ошейник, он снова отскочил, причем вид у него был оскорбленный — мол, я так дешево не продаюсь.

— Хорошо, все по-честному, — признал Колин. Он отступил назад, делая примирительный жест рукой. — Теперь ты командуй.

Но пес, навострив уши, во все глаза — глаза, выглядевшие почти человеческими, — смотрел мимо него на дом, словно ожидал, что в любой момент на крыльцо выйдет хозяин.

— Осмотрись здесь, если хочешь, но могу поручиться, что ты не найдешь здесь того, кого ищешь. Боюсь, все, что у тебя есть, это я, — грустно предупредил его Колин. — Жалкое утешение, согласен. Но если ты не против, я могу составить тебе компанию.

Он уже успел позабыть, какое это уединенное место, — здесь безраздельно властвовала природа, куда долетали лишь смутные отголоски цивилизации. Огромным преимуществом было то, что он уже много лет так хорошо не высыпался. В отсутствие таких отвлекающих факторов, как компьютер и телевизор, он ложился спать с наступлением темноты и вставал на рассвете. Он ел, когда чувствовал, что проголодался, а не в отведенное для приема пищи время, и был способен часами сидеть без дела, глядя на воду или на оленя. Дед оставил после себя довольно внушительную библиотеку, в основном это были книги по искусству и биографии его известных деятелей. Изучая их, Колин искренне сожалел, что не унаследовал хоть толику таланта деда. Если бы он был художником, то смог бы отразить на холсте все, что скопилось у него внутри, как сделал это Уильям на портрете над камином. Колин слышал, что гениальные произведения рождаются в результате величайших страданий. И если это действительно так, то он смог бы создать шедевр.

Приняв душ и позавтракав горячими хлопьями с вареным яйцом, он снова вышел во двор. Солнце исчезло за тучами, сгрудившимися над горной грядой, с океана дул колючий ветер. В прежней жизни Колин в такую погоду остался бы дома. Но в нем уже успела выработаться свойственная островитянам привычка не обращать внимания на плохую погоду. После долгой прогулки появится ясность в мыслях, решил он, набрасывая длинную куртку с капюшоном и натягивая пару старых резиновых сапог, которые нашел в чулане.

Колли дежурил на крыльце — там же, где он его и оставил. Колин свистнул и был слегка удивлен, когда пес спрыгнул с крыльца и пошел за ним. Он принялся спускаться по тропинке к бухте, колли плелся следом на безопасном расстоянии. За десятки лет ноги путников превратили тропинку в борозду, которая пролегала по поросшему травой склону, как морщина, прорезавшая лоб великана, и терялась среди скал, обступивших каменистый пляж. Отлив оголил часть илистого дна, поблескивавшего в сером свете дня, и обломки железных прутьев, увешанные водорослями, торчали тут и там, как сломанные зубы. Это все, что осталось от старых садков для устриц. Теперь они стали никуда не годны, разве что морских уточек[8] в них выращивать.

Колин вспомнил, как в детстве смотрел по ночам в окно на далекий огонек фонаря мистера Дитса, пляшущий по пляжу. Дитс всегда собирал урожай сразу после отлива, и порой это означало вставать ни свет ни заря, когда все еще спали. Часто ему приходилось делать около дюжины ходок к грузовику и обратно. За несколько лет такой работы у него на ладонях образовались мозоли — толстые и заостренные, как раковины улиток, которых он выращивал.

Днем Колин норовил увязаться за ним — он помогал заколачивать рейки, натягивать тросы, выкапывать из ила сбежавших устриц. Дитс, грубый и нелюдимый, был не очень-то разговорчив, но, как ни странно, Колину нравилось его общество. Дома в Квинсе, где жила его семья, только и делали, что разговаривали, причем в основном это была пустая болтовня. Мать убивала время, сплетничая с соседями, а отец с братом на все лады обсуждали спортивные игры. Патрик еще не научился складывать и вычитать, но уже мог с легкостью назвать среднее очко в бэттинге любого игрока «Янкиз».

Колин присел и зачерпнул воды в одной из заводей, образовавшихся во время отлива. Вода была прозрачная, как стекло. Он вспомнил, как Дитс говорил, что лучше места для выращивания устриц во всем мире не сыщешь. И становилось стыдно при виде того, в какой упадок все пришло… Но сейчас у Колина были заботы поважнее. Например, решить, что же делать с домом. Разумнее всего было бы его продать. Как верно заметил Кларк Финдлэй, одна только земля стоит немало. Уж Колин нашел бы капиталу применение. Когда закончатся деньги на счету, он станет нищим, без гроша за душой, без каких-либо видов на будущее. И что тогда? Он просто будет очередным «завязавшим» алкоголиком, сжегшим последний мост.

Однако что-то мешало ему поступить так, как подсказывал здравый смысл. В каком-то смысле это место было его единственным якорем. Если бы не оно, его бы уже давно унесло в открытое море. Более того, в дни и недели после одиннадцатого сентября в городе, где стены домов были облеплены зернистыми копиями фотографий пропавших, у него, по крайней мере, была роль — роль Члена семьи. С потерей жены он автоматически оказался зачисленным в ряды таких же переживших утрату — их общее горе стало чем-то вроде национальной эмблемы. За ними охотились журналисты, их выставляли напоказ на официальных церемониях, как раньше поступали с ветеранами войны. Политики оказывали им знаки внимания, благотворительные организации перечисляли деньги. И пусть общественного сочувствия порой казалось слишком много, его избыток подпитывал злые намерения и давал ему силы жить дальше… и пить.

Спустя два года он наконец понял, что лимит скорби исчерпан. Сострадание во взглядах окружающих постепенно превращалось в жалость, а затем и в отвращение. «Да, ты потерял любимого человека, — казалось, говорили они. — Но ты не один такой, посмотри на остальных — они же как-то научились с этим жить». Причины опоздания на работу становились все более неубедительными, да и частые запои не остались незамеченными. Начальство стало поручать ему самую грязную работу: мелкое хулиганство и проституция, наркоторговцы низкого пошиба, а как-то раз, решив сыграть с ним злую шутку, дело пьяного водителя, обвиняемого в неоправданном подвергании себя риску. Вне работы друзья, что всячески помогали ему на первых порах, теперь перестали звонить. В конце концов у него остался только лучший друг, Билли Манро, которого он знал со второго класса. Но после очередного ночного звонка и тот не выдержал. «Черт, парень, да возьми же себя в руки наконец! — взорвался он, прежде чем повесить трубку. — Это все мы давно проходили».

Но к тому времени Колин уже переступил черту, за которой невозможно было совладать с собой. В тот день он — к своему ужасу, который вскоре перерос в нечто, воспринимаемое как должное, — осознал, что пьет уже не из-за погибшей жены. Боль утраты не стихала, выпивка лишь слегка заглушала ее: внутри у него была пустота размером с эпицентр взрыва на Манхэттене, которую общественное сочувствие, как бы много его ни казалось, заполнить было не в состоянии. Но напивался он каждый день не из-за этого. Колин пил, потому что просто не мог не пить. Однако так было не всегда. В колледже и позже, и в юридической школе в Колумбии он, конечно же, пил за компанию со всеми, но при этом знал, когда остановиться, если вечеринка затягивалась. Наверное, сейчас дело было и в Надин тоже.

Он встретил ее, когда учился на первом курсе юридической школы. И хотя прошло уже столько лет, до сих пор отчетливо помнил их первую встречу. Он зашел перекусить в свою любимую закусочную на углу Бродвея и Сто первой, где цены были низкими, а порции такими огромными, что этого хватало на весь день и даже оставались деньги на метро. Оторвавшись от меню, вместо всегдашней официантки он увидел темноволосую красавицу с молочно-белой кожей и губами, созданными для поцелуев.

— Ты так на меня пялишься!.. — констатировала она с довольным смехом. А он сидел и глазел на нее в безмолвном восхищении. — У меня что-то в зубах застряло?

— Нет, извините… Просто вы… не Салли, вот и все, — ответил он, слегка запинаясь.

— Да, не Салли. — Девушка одарила его кокетливой мимолетной улыбкой, как будто речь шла о шутке, которую оба знали. — Так вы будете заказывать или придете в следующий раз, чтобы застать ее?

Он улыбнулся в ответ.

— Мне, пожалуйста, сандвич с беконом, латуком и томатами. И как можно меньше майонеза. — Она как раз записывала его заказ, когда он добавил: — Я вас здесь раньше не видел. Вы новенькая?

— Сегодня первый день. — Девушка заговорщически наклонилась к нему, и он уловил исходящий от нее еле уловимый аромат, который тотчас вскружил ему голову. — Вы только никому не говорите, но вообще-то я не официантка. Просто мне нужны деньги, чтобы платить за квартиру.

Незнакомка рассказала, что на самом деле она актриса. Говорила она с иронией, словно подчеркивая, что и сама понимает, насколько избито это звучит.

— Вы играли в каких-нибудь спектаклях, где бы я мог вас видеть? — спросил он.

— Нет, если только вы не один из тех шести любителей, что участвовали в постановке «Крика в глуши» в маленьком театре, — сказала она с озорным блеском в глазах.

Ему понравилась легкость, с которой она об этом говорила. Другие актрисы, с которыми он был знаком, мнили о себе чертовски много. Когда принесли сандвич, он обнаружил, что ест медленнее, чем обычно, украдкой поглядывая на девушку, которая хлопотала поблизости. Он снова и снова заказывал кофе, заговаривая с ней в перерывах между обслуживанием других посетителей.

Он узнал, что ее зовут Надин и она прожила в этом городе всю жизнь. Она любила фильмы Вуди Аллена и слушала джаз. До недавних пор она жила с родителями в кооперативной квартире в верхнем Вестсайде, но вот уже два года снимает с тремя друзьями квартирку на пятом этаже в доме без лифта в Челси. Когда пришла сменщица, Колин предложил Надин встретиться вечерком, выпить кофе. Она только усмехнулась — кофеин и без того его взбудоражил, и теперь на то, чтобы успокоиться, уйдет остаток дня, — но все же приняла приглашение.

Через шесть месяцев они поженились. Он к тому времени перешел на второй курс, она же по-прежнему ходила на прослушивания и подрабатывала официанткой. Они жили на съемной квартире в Алфавитном городе[9] и, хотя едва сводили концы с концами, были очень счастливы. С Надин каждый день был приключением. У нее был очень разношерстный круг друзей — на вечеринки, которые она устраивала, собирались молодые специалисты и безработные актеры, рабочие-строители и трансвеститы, студенты университетов и профессора. Колин уже не удивлялся, когда, возвращаясь домой после занятий, обнаруживал, что жена стоит на крыльце и болтает с бездомным, как со старым приятелем.

Надин состояла сплошь из противоречий. Она ненавидела готовить, но в то же время как свои пять пальцев знала все закусочные с национальным колоритом в нижнем Истсайде. У нее была аллергия на котов и собак, но для нее не было лучше занятия, чем провести вечер в зоопарке. Единственным ее недостатком было то, что она постоянно и всюду опаздывала. Но когда она подлетала к нему в вихре разметавшихся волос, шумно извиняясь, что заставила его прождать полтора часа, а то и больше, он понимал, что только в этот момент его день по-настоящему начался.

По иронии судьбы день ее гибели был одним из тех редких дней, когда она вышла на работу вовремя. К тому времени она уже забросила актерское ремесло и работала на полную ставку помощником системного администратора в Центре международной торговли. Он запомнил последние слова, что она бросила ему, выскакивая за дверь. Она приостановилась и обернулась к нему с улыбкой, способной растопить арктический лед.

— Эй ты, в белых трусах! Тебе когда-нибудь говорили о том, как ты сексуально смотришься?

А через два часа она уже была мертва…

Теперь, спустя пять лет, Колин рассматривал свое отражение в воде, плещущейся у ног. Он не знал, сколько просидел, охваченный воспоминаниями, но наверняка довольно долго, потому что когда выпрямился, то мышцы заныли. «Надо бы почаще наведываться в тренажерный зал», — поморщившись, отметил он про себя. В течение шести месяцев после курса реабилитации все его усилия были направлены на то, чтобы оставаться трезвым. Именно там, в реабилитационном центре в Аризоне, до него дошла весть о кончине деда. Эта новость выбила почву у него из-под ног. Он был так погружен в собственные проблемы, которые, подогретые алкоголем, поглощали его целиком, что крайне редко связывался с дедом. Он не в состоянии был даже приехать на похороны.

Теперь настало время решить, как быть с той частью его жизни, которая не вращалась вокруг общества анонимных алкоголиков.

Он оглянулся и обнаружил, что пес внимательно смотрит на него, словно размышляет о том же. На губах Колина заиграла слабая улыбка.

— Пойдем домой, парень, — сказал он, выходя на тропу.

Выше по дороге жила семейная пара приблизительно его возраста по фамилии Хенли. У них было двое маленьких детей, которые очень обрадовались возвращению пропавшего любимца. Мальчик тут же обнял пса за шею и зарылся лицом в его шерсть. Тот не сопротивлялся, лишь, преисполненный достоинства, терпеливо ждал, когда же его наконец отпустят.

— А мы все гадали, куда собаку занесло на этот раз. Спасибо, что привели его, — сказала Нора Хенли, подвижная маленькая женщина со светло-русыми с рыжеватым оттенком волосами, выстриженными клином. Она поглядела на собаку со смесью жалости и недовольства. — Мы взяли его к себе, потому что опасались, что иначе его усыпят. Но теперь мне кажется, что мы оказали ему медвежью услугу. Этот пес с удовольствием последовал бы за стариком. Бедное создание само не свое с тех пор, как его не стало. — Она снова перевела взгляд на Колина. — Мне очень жаль, что вашего деда не стало. Мы тут всего год, поэтому не успели узнать его поближе. Но он был хорошим соседом. А вот Томми, — она посмотрела на маленького мальчика, который как раз вынес собаке миску с водой, — действительно к нему привязался. Нам показалось, что мистер МакГинти хотел бы, чтобы мы присмотрели за Шепом.

Шеп. Колин несколько раз прокрутил в голове это имя. Действительно, подходящее. Кто он, как не овчарка[10], утратившая смысл в жизни?

— Мне было примерно столько же, сколько вашему сыну, когда я начал сюда приезжать, — сказал он Хенли. — У моего деда тогда была другая собака, но тоже бордер-колли. Его звали Дики. Интересно, они родственники?

— Мистер Дитс мог бы ответить вам на этот вопрос, — сказал Дуг Хенли, подтянутый мужчина в очках с редеющими каштановыми волосами, ростом на целый фут выше своей миниатюрной жены. — Знаете, а ведь он жил в этом доме больше сорока лет. Так нам сказала его племянница.

Теперь Колин вспомнил, что Финдлэй, адвокат, говорил что-то о племяннице. Колин и понятия не имел, что у Дитса есть какая-то родня. Холостяк по жизни, неотесанный старый отшельник, казалось, он был рожден самим морем — как и создания, которыми он худо-бедно зарабатывал себе на жизнь.

— Она живет в Сиэтле, — продолжал Дуг, — поэтому и продала участок, не хотела морочиться с ремонтом. Если честно, я не могу ее в этом упрекнуть. Когда мы купили этот дом, он уже почти что на ладан дышал. — Он приобнял Нору за плечи. — Моей бедной жене пришлось практически все делать здесь самой. А я тем временем готовился к переезду и паковал вещи на материке.

Он пояснил, что продал свое право на партнерское участие в групповой зубоврачебной практике и теперь собирается открывать частную практику здесь, на острове.

Колин и сам видел, сколько усилий было вложено в восстановление коттеджа старого рыбака. Стены теперь были обиты кедровым гонтом вместо старой фанерной обшивки, а на месте поросшей мхом крыши блестела новая, металлическая. Над садом тоже хорошенько поработали: на смену дикорастущему зеленому клубку растений пришли аккуратные клумбы и грядочки, укрепленные железнодорожными шпалами. Более того, появился даже искусственный ручей, впадающий в озеро с золотыми рыбками.

— Единственное место, до которого мы еще не добрались, это сарай, — сказала Нора, указывая на полуразвалившееся ветхое строение. — Он доверху забит каким-то старьем, и я даже затрудняюсь определить, что там.

Сердце Колина учащенно забилось.

— Не возражаете, если я взгляну?

— Пожалуйста! — ответил Дуг. Судя по всему, он был бы только рад, если бы Колин унес весь этот хлам или хотя бы его часть с собой.

— Спасибо.

И Колин, сопровождаемый внимательным взглядом Шепа, направился в глубину двора. Он толкнул дверь сарая, и она подалась с пронзительным, негодующим визгом ржавых петель. Он продвигался в темноте на ощупь, пока не наткнулся на цепочку. Колин потянул за нее, и вверху загорелся свет, превращая гору старых ящиков у стены в рельефную тень. Пришлось подождать немного, пока глаза не привыкли и он не смог различить отдельные предметы в общей массе сваленных вещей: свернутые в бухту тросы, покосившаяся конструкция из ведер, надетых одно на другое, груда заплесневелых мешков, от которых исходил затхлый сырой запах. Внутри коробки с инструментами он нашел набор ржавых ножей для раздвигания створок устриц и пару задубевших от времени кожаных перчаток. Вот и все, что осталось от маленькой, некогда процветавшей устричной фермы.

К тому времени как Колин, весь перемазавшись, наконец выбрался из сарая, в его голове начал зарождаться некий план. Почему бы ему не создать устричную ферму? В его распоряжении была земля, время и достаточное количество приспособлений, чтобы худо-бедно выполнять основные действия. К тому же он сможет докупить все необходимое. Хороший план… Но тогда придется остаться на Грэйс Айленде и не продавать участок деда. Может ли он сделать это?

«А не сделать?» — возразил внутренний голос. Что ждало его в Нью-Йорке, за исключением разве что новых поводов напиться? У него не было работы, на которую нужно было возвращаться, и друзей, которые настаивали бы на том, чтобы он вернулся. А так у него хотя бы была цель. Пусть даже остальным она могла казаться бессмысленной.

Он подавил растущее возбуждение. Сначала нужно сделать кучу дел по дому, а потом уже принимать окончательное решение. Пока он только сообщил семейству Хенли, что с удовольствием возьмет весь хлам, от которого они захотят избавиться. Они сказали, чтобы он забирал все. Тогда Колин записал их телефон и пообещал вернуться, как только подыщет грузовик.

Он уходил от них бодрым, энергичным шагом, вновь ощущая вкус жизни, и вдруг случайно обернулся. Пес, Шеп, зашел в дом, но Колин увидел его в окне — тот смотрел ему вслед, навострив уши, словно ждал чего-то.

Почему-то это показалось ему хорошим предзнаменованием.

Через пару часов Колин уже был в городской библиотеке и стоял в очереди, чтобы выписать книги по выращиванию устриц. Библиотекарь, симпатичная молодая блондинка с убранными назад волосами, занималась с пожилым человеком, стоящим перед Колином, предлагая книги, которые могли прийтись ему по вкусу, вместо той, что он заказал, но которая еще не пришла. Похоже, никто из присутствующих никуда не спешил, даже люди, стоящие в очереди за Колином. Никакого покашливания или закатывания глаз, никто не ворчит: «Мы тут что, целый день будем торчать?» Все это лишний раз напоминало, что он не в Нью-Йорке. Вот почему люди приезжали сюда — уже хотя бы для того, чтобы никогда больше не сталкиваться с такого рода вещами. Однако нетерпение, вероятно, все же отразилась на его лице, потому что он заметил, как проходившая мимо женщина понимающе улыбнулась, глядя на него. Он узнал в ней Эллис Кесслер.

Поставив печати на книгах, он тут же отправился ее искать. Она сидела за столом в зале периодики.

— Здравствуйте. Я Колин МакГинти, мы встречались на причале, — представился он на случай, если она вдруг забыла.

Судя по тому, как она смотрела на него, напоминать не было необходимости.

— Да, здравствуйте. Как вы?

Она говорила вполголоса, чтобы, как ему показалось, не привлекать к себе внимания.

— Неплохо.

И он, к своему удивлению, понял, что таки действительно неплохо. Впервые за все эти месяцы его ничего не давило и не угнетало. Он обратил внимание, что перед ней лежит газета, раскрытая на разделе недвижимости.

— Нашли то, что искали?

— Ничего, что устраивало бы меня по цене. Хотя в моем положении особо перебирать не приходится. Мне подойдет все, что угодно, с четырьмя стенами и крышей над головой. А вы? Похоже, решили тут задержаться.

Она указала на книги у него под мышкой.

— Да. Пока не разберусь, что к чему.

Колину не хотелось говорить о своих планах. Пока что они даже ему казались дикими и несуразными.

— Семейный бизнес? — спросил она, приподняв бровь.

Сейчас было не самое подходящее время и место, чтобы углубляться в подробности, поэтому он коротко ответил:

— Это довольно сложно.

— Семья — это всегда сложно. — Она усмехнулась. — Стоит только поверить, что ты в безопасности…

Он улыбнулся в ответ:

— Вижу, вы тоже это проходили.

Она пожала плечами, как бы говоря: «А кто не проходил?»

— Ну и каковы ваши планы? Я имею в виду, помимо поиска жилья.

Ее лицо слегка омрачилось.

— Я пыталась подыскать работу, но пока безуспешно. Похоже, на этом острове довольно сложно найти хорошо оплачиваемое место.

— Не отчаивайтесь. Рано или поздно что-то обязательно подвернется.

«Легко сказать, — подумал он про себя. — Особенно когда ты бывшая заключенная».

Она покраснела, словно прочитала его мысли.

Пожилая женщина на другом конце стола приложила палец к губам, и Колин, наклонившись, перешел на шепот:

— Как насчет чашечки кофе? Что-то не хочется ссориться с библиотечной охраной.

Она помедлила с ответом — он даже начал опасаться, что позволил себе лишнее, — но потом кивнула и поднялась из-за стола.

По улице они шли молча, но молчание это было необременительным. Сегодня она была с распущенными волосами, и ветер то и дело бросал их ей в лицо. Сейчас она выглядела симпатичнее, чем при первой встрече, — не такая бледная и измученная. Только в глазах оставалось прежнее затравленное выражение, как у замерзшего, изголодавшегося человека, увидевшего в окне дома счастливую и дружную семью за обеденным столом.

На улице немного потеплело, поэтому они взяли кофе с собой и направились в городской парк. На другой стороне улицы в бревенчатой хижине, сохранившейся еще с тех времен, когда Грэйс Айленд был отдаленным поселением на Диком Западе, располагался музей. С окончанием туристского сезона движение было не очень оживленным. В парке не было никого, за исключением разве что мальчика-подростка на лужайке, который бросал собаке «летающую тарелку», да подсобного рабочего, обрезающего деревья. Они сели за стол для пикника. Пар от кофе смешивался с дыханием.

— Здесь красиво, — заметила она, глядя на зеленую траву, укрытую золотыми и багряными листьями, на высокие клены, на изгибающийся контур залива в северной стороне парка. — Столько дел навалилось по возвращении сюда, что некогда было даже присесть и насладиться природой.

— Что до меня, то я только этим и занимался, — ответил Колин.

Она повернулась к нему.

— Я слышала, дед оставил вам свой участок. — Видя его удивление, она добавила печально, наверное, вспомнив о собственной дурной славе: — В маленьких городах слухи разносятся моментально.

— Что ж, вы верно слышали.

— Говорят, вы собираетесь его продавать.

— Да? Наверное, люди знают что-то, чего не знаю я. На самом деле я подумываю в нем поселиться.

— Вы собираетесь жить здесь постоянно?

— Похоже на то.

— И у вас нет работы, на которую нужно возвращаться?

— Скажем так, я ушел со старой, но пока еще не устроился на новую.

— Сестра говорила, вы адвокат.

— Был, — поправил он. — В прошлой жизни. Я работал в офисе окружного прокурора Манхэттена.

— Понятно.

Она подула на кофе, прежде чем сделать осторожный глоток. Видимо, его слова выбили ее из колеи. По вполне понятным причинам. Ведь ей пришлось провести столько лет в тюрьме. А упек ее туда беспристрастный прокурор, мало чем отличавшийся от него самого.

— Извините, что расстроил вас, — сказал он, прикасаясь к ее руке.

— А, так вы слышали. Печально известная Эллис Кесслер…

Она криво улыбнулась.

— Я знаю об этом только из газет.

— Не верьте всему, что там пишут.

— А я и не верю. К тому же эта история уже быльем поросла.

— Местные жители так не считают. Для них все выглядит так, словно случилось только вчера.

— Как вы сами успели заметить, это маленький городок.

— Вы, наверное, недоумеваете, почему я вернулась.

— Так почему же вы вернулись?

Он отхлебнул кофе, задумчиво глядя на нее поверх стаканчика.

— Из-за сына. Его зовут Джереми. Ему шестнадцать.

Он увидел, как что-то сверкнуло в ее серо-зеленых глазах.

— Он сейчас живет с отцом, но я надеюсь… — Эллис закусила губу и умолкла. Помолчав секунду, она спросила: — А вы? Наверняка помимо дома, доставшегося вам по наследству, есть еще какая-то причина, чтобы переехать сюда.

— Не думаю. Разве только то, что это как бы конечная остановка маршрута.

Вдруг Колину стало зябко. Он застегнул куртку и отсутствующим взглядом уставился в глубь парка.

— Если вы так много обо мне знаете, то наверняка слышали, что я потерял жену. После чего все пошло под откос.

— Мне очень жаль.

Судя по тому, как она это сказала, он понял, что и ей не чужда боль утраты.

— Она погибла одиннадцатого сентября. Она находилась в Северной башне, когда та обрушилась, — продолжал он, испытывая странное чувство облегчения от возможности выговориться перед человеком, который не морщит лоб, силясь осознать непостижимое, и не пытается тонко перевести разговор на другое. — Я стал прикладываться к бутылке, пока в один прекрасный день не осознал, что проблема не в том, что гложет меня, а во мне самом. — Он мрачно усмехнулся. — Вы, наверное, думаете, что именно тогда я понял, что пора завязывать с этим, но на самом деле понадобилось намного больше времени, чтобы окончательно решить бросить пить. Для этого сначала мне нужно было потерять работу и практически всех друзей. Это произошло шесть месяцев назад. С тех пор я не взял в рот и капли.

Они обменялись взглядами более выразительными, чем любые слова. Она не была похожа на большинство людей, которых он встречал вне собраний общества анонимных алкоголиков. Для них трагедией было потерять работу или жить вместе с тещей. В то время как Эллис Кесслер не понаслышке знала, что такое настоящие страдания.

Теперь на ее губах играла невеселая улыбка.

— А мы с вами отличная пара, правда? Говорят, приятно осознавать, что имеешь друзей по несчастью, но того, что произошло с вами или со мной, я никому не пожелаю.

— Оно как-то спокойнее, когда знаешь, что не ты один у всех на устах, — рассмеялся он.

— Вообще-то я не думаю, что кому-то из нас от этого хоть какая-то польза, — ответила она сухо. — Но, к счастью, это не единственное, что нас объединяет. Не знаю, в курсе ли вы, но, по-видимому, ваш дед был дружен с моей бабушкой. Кстати, он написал ее портрет. Картина довольно известная, на ней изображена женщина в красном платье. Вы случайно не знаете, где она сейчас?

Колин подскочил как ужаленный, едва не опрокинув на себя кофе.

— Так вы внучка Элеанор?

Теперь он наконец заметил сходство. Интересно, не это ли привлекло его в ней там, на пароме, где они впервые повстречались? У Эллис были более темные волосы, а глаза скорее серые, чем зеленые, но лицо то же самое: сильное и волевое, хоть и с тонкими, изящными чертами. Лицо человека, которому выпал непростой жизненный путь.

— Какое поразительное совпадение! Теперь я понял, почему ваше лицо показалось мне знакомым. Вы похожи как две капли воды.

Эллис удовлетворенно кивнула.

— Значит, вам знаком этот портрет.

— Естественно. Ведь я его владелец.

Теперь настала ее очередь удивляться.

— Правда? А вы не против… Я имею в виду, что хотела бы как-нибудь на него взглянуть.

Было видно, что она не хочет показаться навязчивой.

— Когда вам заблагорассудится. Я практически все время дома. Просто позвоните, если будете проезжать мимо. Вот мой номер. — Он нацарапал его на салфетке.

Она аккуратно свернула салфетку и положила в карман.

— Вас это точно не затруднит?

— Вы шутите? Да я буду только рад. Там такая тишина, что я слышу собственные мысли. А в моем случае это может быть опасно.

Она улыбнулась, причем совершенно искренне, и эта улыбка на короткий миг осветила ее лицо, как луч солнца, выбившийся из-за туч. Из машины на другом конце парка доносилась музыка, какая-то баллада из семидесятых, а играющий неподалеку мальчик с собакой снова запустил в небо тарелку — вертящийся синий кружок, который, словно споря с притяжением земли, на секунду завис в воздухе. В это краткое мгновение Колин тоже ощутил необыкновенный душевный подъем.

— Хорошо, тогда ловлю вас на слове. Но сначала мне нужно найти работу и жилье. Именно в такой последовательности.

— Какую работу вы ищете?

— Вы имеете в виду, что я еще умею, кроме как врезаться в чужие машины? — Она покачала головой. — Боюсь, немного. Когда-то я весьма неплохо готовила, но сейчас, боюсь, растеряла все навыки.

— На острове полно ресторанов.

— Но ни в одном из них не требуется на работу бывшая заключенная. Уж поверьте, я-то знаю. Я уже успела все их обойти.

— Что-то да подвернется, я уверен. Вы, главное, не теряйте надежду. У нас, в обществе анонимных алкоголиков, существует поговорка: «Притворяйся, пока это не станет действительно так». Я в последнее время зачастую так и поступаю.

— Спасибо, я запомню. — На этот раз улыбка получилась вымученной. Она поднялась и бросила пустой стаканчик в урну. — Мне нужно идти. Было приятно пообщаться. Я позвоню, как только определюсь со своими планами.

— Удачи в поисках, — сказал он, пожимая ей на прощание руку.

— Спасибо. Надеюсь, до скорой встречи.

Он почувствовал, как что-то внутри ёкнуло при мысли об этом. И дело было не только в том, что он хотел узнать ее получше, скорее — в возникшем между ними взаимопонимании. Они были родственными душами, несмотря на различные жизненные обстоятельства, забросившие в одно место. Равно как и он, Эллис Кесслер знала, что мир полон темных углов и зазубренных краев.

5

Май, 1942

Элеанор Стайлз проснулась от лая собак в вольере во дворе. Даже в том шатком, полубессознательном состоянии, в котором она пребывала, она все же смогла определить, что растревожил собак не енот или олень, а скорее двуногий гость. Она моментально выбралась из-под покрывала и вскочила с кровати. Часы около кровати показывали половину восьмого. Так поздно! Обычно она поднималась затемно, но этой ночью ей плохо спалось — она смогла уснуть только хорошо за полночь. Она потянулась за халатом из синели, брошенным на одну из приземистых ножек кровати. Обычно он висел в шкафу, но в отсутствие мужа — Джо воевал на Тихом океане — она позволила себе немного отступить от заведенных правил. Достаточно было того, что она поддерживала чистоту в доме и заботилась о дочери, не говоря уже о собаках, цыплятах и «огороде победы»[11], которые тоже требовали внимания. И только в спальне, которую они с мужем делили на протяжении десяти лет, ее присутствие наконец-то стало давать о себе знать, как ежевичная лоза, которая полностью накрыла забор вдоль дороги в отсутствие Джо. Обувь была кое-как задвинута под кровать, а рабочая одежда, до сих пор влажная после вчерашнего купания собак, небрежно брошена на кресло-качалку. Туалетный столик, на котором раньше стояли пудра и флакончики с духами, теперь был заставлен всевозможными тюбиками с мазью и таблетками от глистов. На прикроватной тумбочке вместо «Ридерс Дайджест» и журналов по гребле, которые читал Джо, теперь лежал буклет, агитировавший покупать облигации военного займа, оставшийся с акции, проводимой на прошлой неделе, плюс книга о собачьих заболеваниях, а также вырезка из газеты с новыми правилами маскировки.

Она босиком подкралась к окну и сквозь запотевшее от дыхания стекло увидела, как во двор въезжает незнакомый зеленый «паккард». Она не привыкла принимать гостей, особенно в столь ранний час, к тому же в связи с введением новых военных ограничений на дорогах все реже стали встречаться машины. Зачем он приехал сюда? По делам службы? Она похолодела от одной только мысли об этом. Но нет, моложавый темноволосый мужчина в хаки и с закатанными по локоть рукавами рубашки, выбравшийся из машины, не похож был на посланника. И если он приехал сообщить плохие известия, то такой способ оповещения — с улыбкой на лице и запрокинутым к солнцу лицом — был явно неуместен. Когда человек шел по дорожке, она заметила, что он немного прихрамывает, — наверное, какая-то старая травма. Судя по тому, что он приволакивал ногу и двигался рывками, похоже, так оно и было.

Она перевела дух и провела рукой по волосам, отчего они только вздыбились. Она была обладательницей рыжевато-каштановых волос, под цвет растущего во дворе земляничного дерева, под которым как раз и остановился непрошеный гость. Затем ее посетила новая мысль: если это не были плохие вести о Джо, то могло быть служебное дело иного рода. Она в панике бросила взгляд в сторону сарая, который был переделан в вольер с площадкой, огороженной проволокой, где, учуяв незнакомца, теперь истошно лаяли все шесть собак. Краем глаза она уловила движение в окне маленькой меблированной комнатушки, обустроенной за собачьими будками. Она прикидывала, заметил ли это мужчина. Не потому ли он остановился? При мысли об этом что-то оборвалось внутри, но тут послышался стук в дверь.

Надев комнатные тапочки и затягивая пояс на халате, она подошла к двери.

— Извините. Надеюсь, не разбудил, — сказал он, глядя на ее облачение. — Я увидел дым из трубы и подумал…

Он задрал голову и посмотрел вверх.

— Я поддерживаю огонь и ночью, — пояснила она. С учетом военного времени нефть и даже уголь были в дефиците, а старый дом, построенный еще отцом Джо, не задерживал тепло, поэтому даже весной ей приходилось круглосуточно топить печь, чтобы не замерзнуть.

— Уильям МакГинти, — представился он и ловко отсалютовал, приложив два пальца ко лбу. — А вы, должно быть, миссис Стайлз.

Она кивнула, отметив про себя, что его имя ей знакомо. Встречались ли они раньше? Нет, иначе бы она запомнила это лицо. Он был примерно ее возраста — тридцать или что-то около того, высокий и поджарый, как гончая, с поразительными голубыми глазами и гривой черных волос, которые категорически не хотели оставаться уложенными. Он выглядел смутно знакомым, словно человек, которого она случайно повстречала в городе, и это не давало ей покоя. Он мог быть одним из приспешников шерифа ЛаПорте, кто знает. Будучи капитаном отряда местной обороны, ЛаПорте задался целью безжалостно преследовать каждого, на кого падет подозрение в том, что он вражеский шпион. Так было с Отто Халлером, пожилым немцем-аптекарем, — он был вынужден продать свою аптеку и уехать с острова, потому что жизнь там стала для него невыносимой. «А что же будет, если в руки ЛаПорте попадется настоящий перебежчик?» — размышляла она, чувствуя, как по спине бегут холодные мурашки.

— Чем могу помочь? — спросила она. Она говорила вежливым тоном, но держалась за дверную ручку и не спускала глаз с дробовика, прислоненного к двери.

— Я просто проезжал мимо и увидел ваше объявление. Вот и решил поинтересоваться, есть ли у вас щенки на продажу.

Мужчина по имени Уильям широко улыбнулся, и если бы не эта улыбка в пол-лица, из-за угловатости черт его внешность могла бы показаться суровой.

У нее как гора с плеч свалилась.

— Сейчас нет, но я со дня на день ожидаю приплод. Вы ищете мальчика или девочку?

— Все равно. Для меня это непринципиально.

Он переминался с ноги на ногу, перенося вес тела с больной ноги на здоровую. Глядя ему за спину, она увидела бельевую веревку с вещами, выстиранными еще вчера, но так и оставшимися висеть: колышущаяся на ветру простыня, красная клетчатая скатерть с подпалиной, образовавшейся в результате чересчур усердной глажки, детский вельветовый передник Люси, фланелевая ночная рубашка, несколько наволочек, блузка.

И пара мужских маек.

Она вздрогнула. О боже! Разве можно быть такой беспечной?

Заметил ли он? Возможно, сейчас он не придаст этому значения, но позже, когда узнает, что ее муж на войне, то обязательно задумается, почему это на ее веревке сушится мужское нижнее белье. А если он еще обмолвится об этом между делом, и слухи разойдутся…

При мысли об этом внутри все сжалось. Чтобы как-то отвлечь его внимание от посторонних вещей, она решила поинтересоваться:

— А почему вы думаете, что хотите именно бордер-колли?

— Без особых на то причин. — Он неопределенно махнул рукой. — Как уже говорил, я увидел объявление и… вот… подумал…

Внезапно в его голосе зазвучала неуверенность, словно это был лишь мимолетный порыв.

— Это пастушья собака, — сообщила она. При этом голос ее звучал резче, чем хотелось бы. — Если вам нужен просто любимец, то я бы посоветовала вам выбрать другую породу.

Она на дух не переносила людей, которые относились к щенкам как к игрушкам и бросали их, как только те переставали их забавлять или плохо поддавались дрессировке.

Но он не обиделся. Его улыбка стала только шире, отчего складки по бокам рта проступили еще отчетливее. Она снова поразилась синеве его глаз. Цвет их был до такой степени насыщенным, что казался почти фиолетовым — цвет крокусов, которые только-только начали выбиваться на поверхность из-под оттаявшей под весенним солнцем земли.

— Извините, что говорю вам это, миссис Стайлз, но у вас определенно очень забавный подход к делу, — сказал он с легкой фамильярностью. — Если вы имеете что-то против того, чтобы я купил у вас щенка, то так и скажите, и я пойду своей дорогой.

Она немного смягчилась и ответила уже не таким ледяным тоном:

— Мои собаки — это не коробки со стиральным порошком. Я хочу быть уверена, что отдаю их в хорошие руки.

— В таком случае, почему бы вам просто не приехать ко мне домой и не убедиться, что им там будет хорошо? Вы сможете познакомиться с моей женой и сыном. Мы живем на Коувроуд. — Итак, значит, он женат. Почему-то ее это удивило. — Вообще-то я хотел приобрести щенка для сына. У него через пару недель день рождения, девять лет исполняется.

Элеанор слабо улыбнулась.

— У меня дочери столько же. Они, наверное, одноклассники. Странно, что мы с вами прежде не встречались.

— Обычно Дэнни из школы забирает жена, — пояснил он. — А я большую часть времени отсиживаюсь у себя в студии.

Теперь она поняла, почему это имя не давало ей покоя.

— Погодите-ка, да ведь я вас знаю! Вы тот самый МакГинти, художник. — Его имя часто упоминалось в статьях, посвященных острову, а совсем недавно в книжном магазине Дарвиля, в центре, проходила выставка его работ. — Я видела некоторые ваши картины.

— И как они вам? — спросил он так, словно его действительно интересовало ее мнение.

Она мысленно вернулась к событиям того дня. В тот день она поехала по магазинам, и ей надо было еще где-то убить полчаса до того, как настанет время забирать Люси из школы. Она заглянула к Дарвилю, и там ее покорили развешенные на стенах картины. В основном это были пейзажи, виды различных уголков острова, отраженные до таких мельчайших подробностей, что казалось, будто смотришь из окна.

— Больше всего мне понравилась та, на которой олень на просеке и падает снег. Она показалась мне такой… Даже не знаю, как объяснить… Глядя на нее, я почувствовала умиротворение. — Она постепенно оттаивала. — Но разве я что-то смыслю в искусстве? Я просто знаю, что мне нравится, а что — нет.

— В живописи только это и имеет значение, — сказал он.

Она почувствовала, что он говорит искренне. Она и сама не поняла, как сказала:

— Не хотите зайти в дом? Я как раз собиралась готовить кофе.

— Если только это вас не затруднит.

— Совершенно не затруднит.

У Элеанор были свои причины настаивать на этом. Она надеялась, что сможет занять его до тех пор, пока не проснется Люси. А там нужно только шепнуть ей, чтобы сняла белье с веревки, и он уйдет ни с чем.

— Надеюсь, вы пьете неразбавленный, — сказала она, впуская его в дом. — А то у меня закончилось молоко. До города долго добираться, поэтому я обычно жду, пока наберется полный список покупок.

— Черный кофе меня вполне устроит.

Они как раз шли по коридору на кухню, когда он остановился, чтобы поближе рассмотреть одну из семейных фотографий на стене, на которой был изображен Джо в военной форме.

— Ваш муж?

— Да.

Она почувствовала легкое беспокойство. Ему ничего не стоит сложить два и два и понять, что если ее муж на войне, то мужских маек на веревке быть не должно.

— Во флоте служит, как я вижу. На какой базе?

— По последним сведениям, на Филиппинах. Довольно сложно отследить. Иногда неделями ждешь письма, а потом разом приходит целая пачка.

Она молилась про себя, чтобы он не спросил о майках. Как она тогда будет выкручиваться?

— Он воюет за свою страну. Я считаю, что это долг каждого. — Неожиданно лицо Уильяма стало каменным. — Я хотел пойти добровольцем, но меня не взяли из-за вот этого.

Он похлопал по хромой ноге, слегка скривившись, словно от боли, хотя она чувствовала, что если он и испытывает боль, то скорее душевную, нежели физическую. Он наверняка переживал, как и любой другой годный к военной службе мужчина на его месте, которого не пустили на фронт, что оказался на втором плане.

— Как вы ее повредили? — спросила она, глядя на его ногу.

— Я сломал ее еще в детстве, когда катался на лыжах. Почти все кости были раздроблены. Эта чертова штука так и не срослась правильно.

— Считайте, что вам повезло.

Она увидела, что на его лице промелькнуло удивление. Такая точка зрения в те времена была по меньшей мере непопулярной, но разве недостаточно было смертей и разрушений, вызванных войной? Майра Брукбэнк потеряла сына в битве под Тэбруком, а буквально на прошлой неделе Нелли Жерард пришло извещение о том, что самолет ее мужа был сбит над Батаном. Сама же Элеанор каждую ночь молилась, чтобы Джо вернулся целым и невредимым.

— Не думаю, что моя жена согласилась бы с вами. Сейчас иметь мужа дома, а не на войне, как-то даже зазорно.

Он старался говорить непринужденно, и все же она уловила оттенок горечи в его голосе. Элеанор была потрясена до глубины души. Что это за жена такая, которая предпочла бы погибшего героя живому мужу?

Они обменялись понимающими взглядами. Потом они оказались в кухне. Она зажигала плиту, и миг единства был упущен.

— Вы завтракали? — спросила она, наполняя кофейник водой из-под крана. — Я могла бы соорудить вам что-нибудь перекусить.

— Спасибо большое, но я и без того уже доставил вам изрядно хлопот, — ответил он.

Судя по виду, ему было очень неловко — как человеку, который не привык, чтобы над ним тряслись. Но она заметила, как он смотрел на свежеиспеченный хлеб на столе, поэтому проявила настойчивость:

— Мне это совсем несложно. У меня могут закончиться запасы провизии, но вот чего всегда в избытке, так это яиц.

Она пояснила, что решила заняться разведением птицы, чтобы продавать яйца и зарабатывать на этом, но после того как продукты стали распределять, большую часть того, что несли куры, съедали они с Люси.

Она подошла к холодильнику и достала оттуда ведерко яиц. На некоторых из них до сих пор были прилипшие перышки. Остановившись у кухонного стола с потрескавшейся плиткой, которую Джо так и не собрался поменять, она выбрала с полдюжины самых крупных, осторожно завернула каждое в газету и сложила в бумажный пакет. Этот пакет она протянула Уильяму.

— Вот, отвезете домой. Бесплатно, — сказала она в ответ на его предложение заплатить. Он начал было возражать, но она настояла на своем. — Вы этим ничего не добьетесь. Я всегда все делаю по-своему.

— Всегда? — Он удивленно приподнял бровь.

— Ну, почти всегда, — улыбнулась Элеанор в ответ, чуть не забыв, зачем его сюда пригласила. Ей нравилось его присутствие в кухне — еще один взрослый, с кем можно соблюсти утренний ритуал. От этого она чувствовала себя не так одиноко. — Это совсем несложно, когда единственный, кто может вам возразить, почти в два раза вас меньше.

Хотя Люси порой не уступала ей в упрямстве.

Они беседовали, пока она резала хлеб и выкладывала на сковороду кусочки бекона. Уильям тем временем рассказывал о сыне. О том, как пятилетний Дэнни учился кататься на велосипеде. Он падал чаще, чем держался верхом, но все равно не сдавался, пока у него наконец не получилось. Нежность, которой светилось лицо Уильяма во время рассказа, придавала его чертам привлекательность, которая не имела никакого отношения к внешней красоте. Это вдруг заставило Элеанор задуматься о том, как выглядит она сама — снующая по кухне в халате и тапочках, расставляющая тарелки, выкладывающая салфетки, наливающая кофе ему в чашку.

Она как раз собиралась идти будить Люси, которая даже и не думала сама просыпаться, как вдруг задняя дверь дома распахнулась. Элеанор застыла, увидев на пороге Йоши. Паренек выглядел не менее испуганным. При виде незнакомого мужчины за столом он замер в дверях. В руке у него было пустое ведро, которое он принес, чтобы собрать объедки со стола и смешать их с собачьим кормом. Ведро выскользнуло и с грохотом покатилось по полу. Элеанор наконец стряхнула с себя оцепенение и, издав сдавленный крик, закрыла рот ладонью.

Уильям вскочил на ноги и бросился к ней, словно чтобы заслонить. Во избежание недоразумений она поспешила все объяснить.

— Это не то, что вы подумали. Он… он друг. Все в порядке, Йоши, — успокоила она мальчика. — Ты в безопасности.

Она резко развернулась к Уильяму и бросила на него горящий взгляд, словно вызов. Напряжение, повисшее в воздухе, зрело как нарыв, который вот-вот должен лопнуть. Уильям не сводил глаз с Йоши, начиная понимать, что к чему. Элеанор мысленно заклинала его не спешить. Наконец Уильям нарушил тишину.

— Как тебя зовут? — спросил он у мальчика почти доброжелательно.

Йоши не отвечал, понурив голову. В свои восемнадцать он был еще совсем мальчишкой с хрупким телосложением и неровно подстриженной челкой, которая рваной бахромой падала на лоб.

— Он не очень хорошо знает английский. Но я клянусь, он совершенно безобиден, — поспешно, а потому запинаясь, сказала Элеанор. Перед началом войны Йоши работал с Джо на рыбацкой лодке. Йоши — сирота, но для них он стал почти родным, к тому же усердием и трудолюбием он не уступал людям вдвое старше. После того как Джо ушел на войну, она позволила Йоши и дальше спать на лодке. Когда в прошлом месяце до нее дошли слухи о том, что всех американцев японского происхождения будут сгонять в концлагеря, она решила спрятать его у себя в сарае. А когда за ним пришел шериф ЛаПорте, она сочинила историю о побеге Йоши. Она прекрасно понимала, на какой риск идет — если Йоши поймают, ей грозит тюрьма, — и все же не могла смириться с мыслью, что его заберут, хотя он ничего противозаконного не совершил.

Она бросила на Уильяма взгляд, полный мольбы.

— Вы ведь никому не скажете, правда?

Она открыла секрет только Люси. Могла ли она ожидать от только что встреченного мужчины, что он его сохранит? От мужчины, которого признали негодным носить форму, который, вполне возможно, захочет урвать кусочек славы, чтобы прослыть героем хотя бы в глазах жены.

У нее все оборвалось внутри, когда Уильям медленно, с отвращением покачал головой. «Мы пропали, — подумала она. — Сейчас он скажет, что я позорю мужа и свою страну». Она чувствовала, как в ожидании этих слов в ней закипает злость. Какое он имеет право судить ее или Йоши? Он не видел, как за ничтожную плату мальчик усердно трудился там, где гнули спины люди в два раза больше него. И даже сейчас он был благодарен за каждую кроху, не жаловался и сносил все, что другие на его месте сочли бы унижением. И что же, черт возьми, патриотичного в том, чтобы сажать ни в чем не повинных людей, американских граждан?! Стыдно должно быть тому, кто с этим мирится. И если ее накажут, то она, по крайней мере, отправится в тюрьму с чистой совестью.

Уильям заговорил, но его слова не сразу проникли в ее сознание сквозь бурю нарастающего внутри негодования.

— За кого вы меня принимаете? — спросил он.

— Откуда же мне знать! — отрезала она, выпячивая подбородок.

— Вы ведь знаете, что я люблю собак.

Он поднял ведро, которое уронил Йоши, и подал его мальчику. Когда Уильям выпрямился, она увидела, что гость улыбается.

Однако Элеанор до сих пор смотрела на него с подозрением. Она была не из тех женщин, которые легко поддаются чарам обаятельного ирландца с улыбкой наготове.

— Гитлер тоже, насколько я слышала.

— Вы действительно думаете, что я бы его выдал? — Он бросил взгляд на Йоши.

— Вы могли бы счесть это своим патриотическим долгом.

— Патриотическим? — Он презрительно фыркнул и, повернувшись, обратился к Йоши: — Расслабься. Я буду нем как рыба. — Мальчик смотрел на него растерянно, и Уильям продолжил, на этот раз более жестко: — Но вам нужно быть осторожнее. Если вас изобличит кто-то другой, все может обернуться иначе.

Йоши медленно кивнул и сильно побледнел. Элеанор прекрасно понимала, каково ему сейчас: мальчик, еще не успев до конца проснуться, шел спотыкаясь по двору, уставившись себе под ноги, и не заметил припаркованного на дорожке «паккарда».

«А ведь он прав, — подумала она. — Мы непозволительно расслабились и чуть было за это не поплатились».

— Я… очень вам благодарен, сэр, — выдавил Йоши на ломаном английском.

— Можно без «сэр». Друзья называют меня Уильям. Или просто Уил. А теперь… — Он повернулся у Элеаноре и уже мягче сказал: — Не найдется ли здесь местечко и для Йоши? Думаю, мы должны поближе узнать друг друга, раз уж я собираюсь быть с вами заодно.

— Заодно в чем? — спросила она настороженно.

— Вы же не думаете, что я просто уйду и сделаю вид, что ничего не случилось? — недоуменно ответил он.

Она вся сжалась.

— И что же вы предлагаете?

— Ну, вы ведь не хотите, чтобы люди задавали лишние вопросы, поэтому с этого момента я буду сам доставлять вам продукты, — начал перечислять Уильям, словно за тот короткий миг, на который у нее перехватило дыхание, успел все для себя решить. — Иначе стоит только кому-нибудь заинтересоваться, почему вы покупаете продуктов столько, чтобы хватило прокормить троих, как сюда тут же нагрянет местная оборона.

— А разве вы не вызовете у них подозрение? — спросила она.

Он пожал плечами.

— Может, и вызову, но мне-то скрывать нечего.

Она откинула голову назад и сверху вниз посмотрела на высокого мужчину с суровым лицом и копной непослушных черных волос, которые не мешало бы причесать. Она испытывала странную смесь благодарности и еще теплившегося недоверия. Зачем ему это? Они едва знакомы, а Йоши он и вовсе не знал.

— Пусть так, но если вас все же поймают, то проблем не избежать, — предостерегла она. — Зачем подставлять свою шею?

— Хотя бы для того, чтобы быть уверенным, что в этом помете будет щенок, предназначенный мне, — сказал он, расплываясь в улыбке. — А может, я просто сумасшедший. Кто знает… Но в любом случае вы не в том положении, чтобы отказываться.

— Этих доводов хватит с головой, чтобы победить в любом споре, — сказала она, шутливо поднимая руки вверх, словно признавая свое поражение.

После чего Уильям как ни в чем не бывало уселся за стол, постелил на колени салфетку и, глядя, как она разбивает на сковороду яйца, сказал:

— Обжарьте их, пожалуйста, с обеих сторон.

Когда Элеанор, дочь пастора, вышла замуж за Джо Стайлза, ей было девятнадцать и она была беременна от другого мужчины. Джо был на десять лет старше ее и не считался завидным женихом. Простой работяга, рыбак по профессии, с мозолистыми руками и лицом морщинистым и обветренным, как кусок старого брезента. Но у него было одно существенное преимущество: он с удовольствием принял ее, когда все остальные от нее отвернулись. К чести его будет сказано, Джо вел себя так, будто это Элеанор сделала ему большое одолжение, а не наоборот. Он ни разу не попрекнул ее и не пристыдил, как это делали родители. А когда родилась Люси, то полюбил ее как родную. Не важно, что она не испытывает к нему страсти, решила про себя Элеанор. Эта самая страсть уже однажды довела ее до беды. Зато Джо дал ей намного больше: безоговорочную любовь.

Конечно, она не отрицала, что жизнь с Джо не была пределом ее мечтаний, когда в девятнадцать лет она закончила школу секретарей. На свою первую работу она устроилась в фирму Уайта и Коннера. Несмотря на умение печатать на машинке и стенографировать, в жизни она была крайне неопытна. Что же касается ее босса, то он, в отличие от Элеанор, успел много чего повидать. Лоуэлл Уайт был красив той порочной красотой, от которой у девушек просто дух захватывало. От него веяло ночной жизнью, коктейлями и женщинами с ярко-алыми губами, которые вились вокруг него, как струйка дыма от сигареты, навсегда прилипшей к уголку его рта. К тому же он был довольно ловким дельцом. Большая часть их семейного богатства была утеряна во времена Великой депрессии. Но Лоуэлл смог извлечь выгоду из резкого экономического спада, по бросовым ценам выкупая недвижимость, чтобы потом, дождавшись, когда цены снова поднимутся, перепродать ее. К тому времени как Элеанор устроилась к нему на работу, он уже владел обширными участками земли и был фантастически богат. Ему принадлежал самый роскошный дом на острове и пятидесятифутовая яхта.

Лоуэлл был известен своей слабостью к хорошеньким девушкам, но никогда не оказывал Элеанор каких-то особых знаков внимания. Скорее наоборот, первые несколько недель, что она у него проработала, он оставался равнодушен к ее чарам: тонкой талии, высокой полной груди и длинным, красивой формы ногам, которые в школе сводили мальчишек с ума. Он обращал на нее не больше внимания, чем на шкаф с картотекой или промокашку на столе. Поначалу его невнимание не задевало ее, но недели шли, и она стала больше следить за своей внешностью: специально надевала лучшие наряды, красила губы помадой на тон темнее, чем обычно, и укладывала копну рыжевато-каштановых волос в высокую пышную прическу, как у Бэтти Грэйбл. Элеанор начали замечать клиенты-мужчины, и некоторые даже приглашали ее на свидания, от которых она, конечно же, отказывалась. Но босс по-прежнему был невозмутим.

Поэтому когда однажды утром Лоуэлл остановился у ее стола и сообщил, что у него есть кое-какие дела на материке и ему понадобится ее помощь, она не придала этому особого значения. Зато потом, во время переправы на пароме, была приятно удивлена, что всю дорогу он мило с ней беседовал. Вне работы он оказался совсем другим, милым и обаятельным. Он много расспрашивал ее о семье и увлечениях и вскоре уже знал о ее короткой и непримечательной жизни все. Она рассказала, что живет с родителями в доме приходского священника при англиканской церкви, что у нее есть старшая сестра Дороти, которая в прошлом году вышла замуж, и Элеанор была на свадьбе подружкой невесты.

К тому времени как они покончили с делами, паром, на который они планировали попасть, давно ушел и нужно было ждать следующего. Чтобы как-то убить эти несколько часов, Лоуэлл пригласил Элеанор на ужин. Она с готовностью согласилась, думая, что они просто перекусят на скорую руку в местном баре. Но вместо этого он повел ее в роскошный ресторан, посетить который ее родители никогда не смогли бы себе позволить. Она глядела на скользящих вокруг официантов в красных ливреях, на скатерти из камчатного полотна, уставленные серебряными и хрустальными приборами, в которых отражался огонь свечей, и ей казалось, что все это голливудские декорации. Если бы не Лоуэлл, который бережно вел ее под локоть вслед за метрдотелем, устрашающего вида мужчиной в рубашке с пластроном, который приветствовал Лоуэлла по имени, она бы уже развернулась и ушла. Вместо этого она с удивлением обнаружила, что послушно опускается в кресло, которое выдвинул Лоуэлл, и беззвучно кивает в ответ на предложение выпить шампанского.

После второго бокала она почувствовала себя более раскованно. Не важно, что могли подумать об этом другие девушки из их офиса. Сама она понимала, что на самом деле все не так, как могло бы показаться со стороны. Лоуэлл был джентльменом, не более того. Поэтому для нее стало полнейшей неожиданностью, когда спустя некоторое время он наклонился через стол и сказал, констатируя факт:

— Знаешь, а ты очень красивая.

Элеанор потеряла дар речи.

— Спасибо, очень мило с вашей стороны, — вежливо ответила она, как только вновь обрела способность говорить. Она опустила голову, чтобы прикрыть распущенными волосами зардевшееся, причем не только от шампанского, лицо.

— Уверен, что тебе приходится выслушивать это постоянно, — продолжал он тем же не допускающим сомнений тоном, — но у меня такое чувство, что ты в этом сомневаешься. Я просто хотел, чтобы ты знала, что это действительно так. Ты красива. Я бы даже сказал, бесподобна.

Она выглянула из-за завесы волос и увидела, что он смотрит на нее почти с отеческой нежностью и восхищением. Обычно, когда мужчины говорят такие вещи, то ожидают чего-то взамен. Казалось, Лоуэллу Уайту достаточно того, что она греется в лучах его комплиментов.

— Я… Я даже не знаю, что и сказать, — произнесла она запинаясь.

Он улыбнулся и закурил сигарету. Его глаза, в которых в дневное время читалось пресыщение жизнью, в пламени свечей маняще смотрели из-под полуопущенных век.

— Дорогая моя, вот станешь чуть постарше и поймешь, что в этом и заключается прерогатива красивых женщин: не говорить ничего.

— Но мне уже девятнадцать! — возмутилась она, чем вызвала у него новую улыбку.

— Девятнадцать, — эхом повторил он, словно поражаясь, что сам когда-то был так же молод, хотя ему и сейчас не больше сорока. — Что ж, это повод для еще одного бокала вина.

Шампанское в бокале переливалось и играло, поднимаясь пузырьками вверх, словно вовсе и не шампанское это было, а россыпь бриллиантов. И как это раньше она не замечала, какие у него красивые руки? Очень мужские и рельефные, как и все тело, обросшее мускулами за время хождения на яхте. Совсем не такие руки, как у отца, — узкие, безвольно лежащие на темной обложке Библии и напоминающие крылья голубки. Густые каштановые волосы Лоуэлла были зачесаны назад и уложены бриллиантином, что на первый взгляд делало его похожим на предприимчивого коммивояжера. Ко лбу прилипло несколько выбившихся прядей, и ей внезапно захотелось убрать их, запустить пальцы в его волосы. «Что это на меня нашло?» — удивилась она, пораженная тем, какое направление приняли ее мысли.

По дороге назад она позволила ему обнять себя за плечи, а потом и нежно поцеловать на ночь. Она должна была как-то его поощрить, но не знала, как это лучше сделать. Она была в восторге от его внимания, хотя и знала, что родители этого не одобрили бы. Ни с одним из тех, с кем ей приходилось встречаться, она не испытывала ничего подобного. Стоило Лоуэллу задержать на ней взгляд или погладить ее пальцы, как в животе возникало сладкое томление. Она жадно глотала каждый бесценный миг этого вечера, чтобы позже распробовать их на вкус. Утром на следующий день ей даже не хотелось мыть голову, так как волосы пропахли дымом его сигарет.

Но каково же было ее удивление, когда на работе он повел себя так, словно ничего не произошло. Лоуэлл вскользь взглянул на нее, сухо бросил: «Доброе утро, мисс Майнер» — и направился в свой кабинет. Весь день она еле сдерживалась, чтобы не расплакаться, гадая, что же такого сказала или сделала, чем отвернула его от себя. Так продолжалось до самого вечера. Она задержалась на работе дольше обычного, чтобы напечатать письмо, и уже собиралась уходить, когда все прояснилось.

Она уже спускалась по лестнице, когда оглянулась и увидела, что босс спешит за ней. Они были одни, поэтому, догнав девушку, он схватил ее за плечи, прижал к стене и принялся целовать. Но не нежно и целомудренно, как в прошлый раз, а жадно, страстно, проникая языком ей в рот.

— Господи, я думал потеряю рассудок за весь день! — выдохнул он. — Это была настоящая пытка.

Элеанор задрожала. Она хотела, чтобы он продолжал ее целовать, но в то же время была обеспокоена тем, что слишком глубоко во всем этом увязла. Как-никак он был ее боссом. А если все, что о нем рассказывают, правда?

— Я… Я думала, что чем-то вас рассердила, — сказала она неуверенно.

— Рассердила? — Он низко, хрипло рассмеялся, словно сама эта мысль показалась ему нелепой. — Боже мой, я не мог ни на чем сосредоточиться. Одним своим видом ты сводишь меня с ума. Даже твои духи… — Он взял прядь ее волос и с глухим стоном зарылся в них лицом. — Я еле сдерживался, чтобы не подойти и не поцеловать тебя на глазах у всех.

Она поежилась. Мысль об этом одновременно взволновала и возмутила ее.

Они стали чаще встречаться после работы. Она лгала родителям, что работает допоздна или идет в кино с друзьями, а сама тем временем каталась с Лоуэллом на машине или на яхте. Поначалу это было захватывающе, но со временем ее нетерпение росло. Почему они прячутся ото всех? Им нечего скрывать. Если проблема в том, что она на него работает, то она готова перейти на другую работу.

Но когда она завела об этом разговор, босс заявил, что все эти меры предосторожности ради ее же блага.

— Да, я могу в мгновение ока устроить тебя на другую работу, — сказал он, щелкнув пальцами. — Но это не решит проблемы.

— А в чем проблема? — спросила она, боясь услышать ответ.

— В твоих родителях. Только подумай, как это все будет выглядеть в глазах твоего отца-священника. Его невинная юная дочь в плену чар какого-то злодея средних лет. Поверь мне, не стоит торопить события.

— Возможно, если он немного тебя узнает, мне будет проще все ему рассказать, — робко предположила она.

— Как ты это себе представляешь? — поинтересовался Лоуэлл, иронически приподнимая бровь.

— Не знаю. — Она принялась судорожно обдумывать план. — Ты мог бы начать ходить на воскресную службу. Если они будут знать, что ты верующий и посещаешь церковь…

Лоуэлл расхохотался, не дав ей договорить:

— Крошка, не забывай, что я не очень-то смахиваю на богобоязненного человека.

Элеанор решила держать рот на замке, теша себя надеждой, что в итоге он поступит правильно.

Ночь, когда она лишилась девственности, они провели на яхте, стоящей на якоре у одного из необитаемых островов, которыми был усеян пролив. И только луна была немым свидетелем происходящего. Он был очень осторожен и не торопился, постепенно преодолевая стоявшие на пути преграды, пока все они не пали под его натиском. Он раздвинул ей ноги так нежно, словно это были лепестки роз, и проник внутрь, заставляя ее дрожать от наслаждения. Когда он вошел в нее, она почти не почувствовала боли. Но даже после этого он действовал не спеша, заботясь о том, чтобы сначала довести до оргазма ее, а уж потом получить удовольствие самому, — именно о таком возлюбленном она мечтала. И когда Элеанор без сил упала на подушки, запрокинув голову к небу, такому близкому, что рассыпанные на нем звезды, казалось, можно достать руками, то наконец поняла, что означает желать и быть желанной. А тот факт, что она не дождалась свадьбы, казался ей столь незначительным. Скоро он придет к родителям и будет просить ее руки, так что ее репутация останется незапятнанной.

Беспокоиться она начала только после того, как прошло уже несколько месяцев, а он все не предпринимал никаких шагов в этом направлении. К тому же она начала замечать, как отстраненно он стал держаться, рассеянно глядя в сторону, когда она что-то рассказывала. Потом начались звонки, на которые он отвечал, закрыв двери кабинета. Она искоса поглядывала на Лоуэлла сквозь стекло и с тревогой следила за его лицом: на нем было такое же выражение, как в начале их романа. Она твердила себе, что сама себя накручивает, ведь он любит ее, но развеять страхи с каждым разом становилось все сложнее. И чем больше она старалась убедить себя в том, что переживания напрасны, тем больше снедала ее тревога. Пока Элеанор не стало казаться, что она сходит с ума.

Даже собственное тело она ощущала иначе — чужим и инородным. Ей нужно было прикладывать усилия просто для того, чтобы доползти до ванной и обратно, а в последнее время делать это приходилось часто, потому что желудок ее взбунтовался. Тот факт, что у нее случилась задержка, не особо встревожил Элеанор — цикл у нее сбивался часто. Но когда прошел еще месяц, а месячные так и не начались, она не могла больше отрицать то, что и так осознавала глубоко внутри. Она была беременна. Через неделю врач в Анакорте это подтвердил.

Это должно было бы вызвать панику, но вместо этого Элеанор испытала чувство умиротворения. Теперь свадьба неизбежна. Конечно, родители огорчатся, когда она им все расскажет, но, увидев, как она счастлива, успокоятся и изменят свое отношение. Лоуэлл, как только справится с шоком, тоже будет рад ребенку. Да и может ли быть иначе? Разве не он сотни раз твердил, что любит ее?

Они остались после работы в офисе, и Элеанор все рассказала. Поначалу ей показалось, что все идет так, как и должно быть. Лоуэлл обнял ее и принялся успокаивать:

— Бедная крошка! Не волнуйся. — И добавил: — Я знаю доктора, который обо всем позаботится и не будет задавать лишних вопросов.

Она в ужасе вырвалась из его рук.

— Ты хочешь убить нашего ребенка? Как ты вообще можешь мне такое предлагать?

Он улыбнулся — ее наивность и до этого часто вызывала у него улыбку, — но на тот раз это не было улыбкой умиления.

— По-моему, ты слишком все драматизируешь, тебе не кажется? Что ты, Элли, такое случается сплошь и рядом. Если бы каждая женщина думала, как ты, в мире было бы гораздо больше нежеланных детей.

— Но… я… я хочу ребенка.

Она не осознавала этого до конца, пока не произнесла вслух, и теперь в ее взгляде читался вызов.

— К сожалению, это касается нас обоих, а я пока не готов стать отцом, — сказал он, закуривая сигарету и глядя сквозь облачко дыма, которое лениво окутало его лицо.

Она заплакала и, по-прежнему считая, что он просто потрясен и не осознает, что говорит, сказала:

— Ты не можешь так думать. Просто эта новость застала тебя врасплох. Разве ты не видишь? Возможно, это часть божественного замысла. И твое поведение вовсе не значит, что мы не должны пожениться.

— Так ты думала, что я собираюсь на тебе жениться? — Присев на краешек стола, он презрительно рассмеялся и погасил сигарету. — Мне очень жаль, если я дал тебе повод так думать, но на самом деле у меня этого и в мыслях не было. И если ты решишь оставить этого ребенка, я не признаю его своим.

— Но ведь все и так знают…

Она осеклась, понимая, что на самом деле о них не знал никто. Это было частью его игры. Вот зачем он скрывал их отношения от всех — на случай непредвиденных событий вроде этого. Но если кто-то и был не в курсе дела, так это она.

Лоуэлл нацарапал на клочке бумаги номер телефона и протянул его ей:

— Когда в тебе проснется здравый смысл, позвони по этому номеру. Насчет денег не волнуйся, все расходы я возьму на себя.

Но ей не нужно было тратить на раздумья ни секунды — она и так уже все решила. Элеанор яростно разорвала листок и швырнула клочки на пол.

Лоуэлл раздраженно покачал головой.

— Тогда ты просто дура. Хочешь по-плохому? Вперед, но уже без меня. Между нами все кончено, Элеанор. А теперь возьми свои вещи с рабочего места и можешь быть свободна.

Эти слова хлестали ее по лицу, как льдинки.

Элеанор не могла поверить, что мужчина, который стоит перед ней и смотрит так холодно, тот же человек, которого она любила и ребенка которого носит сейчас под сердцем. Она беззвучно зарыдала, закрыв лицо руками, словно одно только его присутствие причиняло ей боль. Когда он наконец ушел, она медленно опустилась на колени, словно в немой мольбе. Она не знала, как долго так стояла: минуты, часы?

Наконец она заставила себя подняться, чувствуя в онемевшем теле боль, словно после побоев. Как в беспамятстве она собрала со стола личные вещи и в последний раз направилась к двери. Она чувствовала себя не только глупой, но и смешанной с грязью: теперь ее имя будут шепотом передавать по офису. Последний трофей Лоуэлла. Наигравшись, он бросил ее, как и всех тех, что были до нее.

Родители, когда она все им рассказала, были скорее подавлены, чем разгневаны. Отец в одночасье превратился в старика, сгорбленного и седого, а мать бродила по дому как привидение, смертельно бледная, с покрасневшими глазами и избегала Элеанор. Она восприняла позор дочери как собственный и никому ничего не говорила, страшась людской молвы.

Однажды отец отвел Элеанор в сторону.

— Я долго и усердно замаливал твой грех, Элли, и, кажется, Бог меня услышал. — Он говорил так, словно ее беременность была и его крестом тоже. — Помнишь Джо Стайлза?

Она кивнула, смутно припоминая его по воскресным службам. Это был плотно сбитый мужчина с обветренным лицом, который пел гимны глубоким баритоном, перекрывающим голоса остальных.

— В общем, я говорил с ним о тебе, — продолжал отец с непреклонным упорством, словно ему во что бы то ни стало нужно было высказаться, пока он не дал слабину и не передумал. — Я рассказал ему о твоих… гм, обстоятельствах, и он думает, что может тебе помочь. Это хороший человек, Элеанор. Все могло обернуться гораздо хуже для тебя.

И тут до нее дошло, куда клонит отец: он хочет, чтобы она вышла замуж за этого Джо Стайлза, человека, с которым при встрече здоровалась, только и всего. Элеанор почувствовала бы себя оскорбленной, если бы не находилась в состоянии глубокого оцепенения. Поэтому она просто молча сидела и слушала, как отец расписывает достоинства Джо: что он не пьет и не курит, что у него есть рыбацкая лодка и дом в придачу. Она даже согласилась встретиться с этим человеком. Быстрая и безболезненная смерть в тот момент была для нее не менее удобным вариантом, но самоубийство — это не выход. Ей следовало подумать о ребенке.

Встреча произошла на следующий день у них в гостиной, а родители тем временем места себе не находили, ходили взад-вперед за дверью. Если бы Джо Стайлз сказал хоть что-то не так, дальше этой встречи дело бы не пошло. Если бы он, например, сказал, что намерен закрыть глаза на тот факт, что она ждет ребенка от другого мужчины и по сути является испорченным товаром. Вместо этого Джо лишь сказал, что сочтет за честь взять ее в жены и что его дом может стать ее домом, если она того пожелает.

— Он не такой уж просторный, зато крепкий. И там есть комната, которую можно будет оборудовать под детскую. — Это все, что он сказал о доме, который его отец построил собственными руками. — А что касается ребенка… Я хочу, чтобы вы знали, что я буду относиться к нему, как к своему собственному.

Глядя на Джо, примостившегося на мамином ганзингеровском стуле, в окружении фарфоровых статуэток, которые собирала Верна, она вспомнила старое выражение: слон в посудной лавке. Джо не был настолько крупным, чтобы считаться воплощением грубой силы, но у него были непропорционально большие руки, а шея, передавленная воротником рубашки, — толстой, со вздувшимися жилами. Даже костюм на нем был несуразный, весь в пятнах, а пиджак выглядел тесным и топорщился, словно был приобретен за много лет до того, как от ежедневного физического труда его руки и грудь обросли мышцами.

У Элеанор из памяти не шли слова отца о том, что все могло обернуться гораздо хуже. Да, Джо был простоват, необразован и далеко не красавец, зато у него доброе сердце, а чего еще ей оставалось желать? Она была не в том положении, чтобы выбирать. И даже тот факт, что она его не любила и не могла представить, что сможет когда-нибудь испытывать к нему те же чувства, что к Лоуэллу, ее особо не волновал. Этот выбор был продиктован необходимостью, а не ее желанием.

— Предположим, я соглашусь, но что будете вы от этого иметь? — спросила она прямо.

Он покраснел, уловив скрытый подтекст в ее словах, и на миг потерял дар речи, не в силах отвести взгляд от сложенных на коленях мозолистых рук. Этот человек явно не привык обговаривать столь интимные подробности.

— Я возьму лишь то, что вы сами захотите мне дать, — сказал он наконец, поднимая голову и встречаясь с ней взглядом. — Если вы не пожелаете разделить со мной постель, я с уважением отнесусь к вашему решению.

Заглянув ему в глаза, она поняла, что он говорит совершенно искренне.

— Я не могу вам ничего обещать. Почему бы нам просто не попробовать?

— Значит ли это?..

Что-то промелькнуло в его взгляде, и это натолкнуло ее на мысль, что он уже давно положил на нее глаз и только ждал подходящей возможности, которая сейчас подвернулась сама собой.

— Да, я выйду за вас замуж.

С этими словами она поднялась и протянула руку, показывая, что разговор завершен и они только что заключили деловую сделку. Гордость не позволяла ей выразить свою благодарность. Ей было невыносимо от мысли, что он мог подумать, будто делает ей одолжение.

— Следующее за этим воскресенье вас устроит?

С годами она научилась по-своему любить Джо. Он был хорошим мужем, даже лучшим, чем она заслуживала, и предупредительным, хотя и не очень страстным, любовником. Более того, он души не чаял в Люси и дорожил ею, словно она была его плоть и кровь. А что касается Люси, то папа был для нее всем — если бы не он, солнце не садилось бы и не вставало. После того как он уплыл, Люси целыми днями была в подавленном состоянии. Она регулярно писала ему — по крайней мере, одно письмо в неделю — и часто вкладывала в конверт какие-нибудь маленькие напоминания о доме: засушенный цветок, птичье перо или красивую картинку, вырезанную из журнала. В то время как Элеанор сообщала о прохудившемся дымоходе, о побитом дождем саде, о новом пасторе, заменившем ее отца, когда тот вышел на пенсию, и прочих бытовых мелочах, Люси рассказывала, как тосковала из-за отъезда лучшей подруги и о мальчике из школы, в которого тайно влюблена. В конце каждого письма она писала, что считает дни до его возвращения и каждую ночь молится Богу и мистеру Рузвельту, чтобы те оберегали его на войне.

В то утро, когда у них побывал Уильям МакГинти, Элеанор разбудила дочь после его ухода, напевая: «Проснись и пой, соня, завтрак стынет на столе».

Люси села на кровати и принялась протирать глаза.

— Пахнет беконом, — сказала она, вытягивая шею и принюхиваясь. Обычно они ели бекон только по воскресеньям. — У нас что, гости?

У Элеанор потеплело в душе при мысли об Уильяме и неожиданном повороте событий, вызванном несвоевременным появлением Йоши.

— С чего это ты взяла? — ответила она.

— Мне показалось, я слышала голоса.

Люси зевнула и потянулась. Она выглядела такой маленькой и беззащитной в своей ночной рубашке в цветочек, а босые ноги были все в царапинах от постоянной беготни босиком. Элеанор заметила, что шелковистые волосы девочки спутались.

Она попыталась их распутать, не обращая внимания на попытки Люси выскользнуть из ее рук.

— Заходил мужчина, спрашивал про щенков, — сказала Элеанор.

Люси замерла.

— Он собирается купить одного из них? — спросила она с надеждой в голосе. В свои девять лет она уже прекрасно понимала, что с деньгами у них туго. Она повернулась к Элеанор лицом — оно было в виде сердечка, а еще ей достались зеленые глаза Элеанор и темные волосы Лоуэлла.

— Посмотрим. Я сказала ему, чтобы пришел, когда Бель ощенится, — сказала Элеанор. — А теперь давай, одевайся. Нам сегодня еще многое нужно успеть сделать.

Она подняла дочь с постели, но не успела Люси сделать и пары шагов, как тут же, повинуясь мимолетному порыву, Элеанор притянула ее к себе и крепко обняла.

— Это за то, что ты у меня такая умница. И что хранишь нашу тайну. — Она слегка отстранилась и серьезно посмотрела девочке в глаза. — Ты ведь знаешь, что может случиться, если ты кому-нибудь расскажешь?

Люси торжественно кивнула.

— Йоши заберут в нехорошее место, где людей держат взаперти.

— Правильно, — сказала Элеанор.

— Но почему? Ведь он не сделал ничего плохого.

Люси ломала голову над этим вопросом с тех самых пор, как Элеанор рассказала ей о концлагерях, куда сразу после событий в Перл Харбор загнали всех американских японцев, таких как Йоши. Для Люси поверить в то, что президент, которого она боготворила, оказался способным на такую несправедливость, было настолько же сложно, как и в то, что Санта-Клауса не существует.

— Это из-за войны, — мягко объяснила Элеанор, гладя дочь по голове. — Люди боятся всех, кто похож на врага. Они думают, что если посадить всех японцев, то мы будем в безопасности. Но они ошибаются. Вот почему мужчины, в том числе и твой папа, участвуют в этой войне — они хотят избавить мир от подобных предрассудков.

Люси медленно кивнула, ее глаза наполнились слезами.

— Я так хочу, чтобы папа вернулся.

— Я знаю, малыш. Я тоже хочу, — сказала Элеанор.

Но в тот момент она думала не о Джо, а о высоком незнакомце, рано утром переступившем порог ее дома. Уильям МакГинти… Она подозревала, что участие, которое он проявил, имеет гораздо более глубокие корни, чем простое рыцарство. Наверное, он испытывал необходимость как-то самоутвердиться. Но как бы то ни было, судьба свела их вместе. После бесконечных попыток держаться, испытывая материальные затруднения, без мужа в доме, к которым добавилось еще постоянное беспокойство о том, что ее тайна выплывет наружу, было огромным облегчением узнать, что появился человек, который разделит с ней эту ношу.

Уильяму Гинти и самому довелось хлебнуть фунт лиха. Во время Великой депрессии его родители потеряли почти все, что имели. Некогда процветающий текстильный бизнес отца провалился, и банк конфисковал их двухэтажный кирпичный дом в Омахе. Из вещей у них осталась только одежда, в которую они были одеты, да и еще кое-какие мелочи. Семье не оставалось ничего другого, как переехать к сестре матери, которая жила с мужем в МакКреди Спрингс, штат Орегон. Население городка исчислялось сотнями, и основным источником дохода местных жителей был кукурузный самогон. Его тетя Лилиан работала медсестрой врачебного кабинета, а дядя Рипли, или просто дядюшка Рип, наладил небольшое дело по поставке сантехдеталей, — это были хорошие, работящие люди, но с деньгами у них обстояло ненамного лучше. Бизнес дядюшки Рипа едва держался на плаву, а вся зарплата тети Лилиан уходила на аренду двухкомнатного дома. Родители Уильяма и три его сестры занимали одну из комнат, а Уильям с братом спали на диване в гостиной.

Братьев всегда связывали тесные отношения, а учитывая стесненные условия проживания плюс тот факт, что родители с головой окунулись в поиски работы и совсем не уделяли им внимания, мальчики и вовсе стали не разлей вода. Уильям, которому уже исполнилось четырнадцать, взял на себя обучение одиннадцатилетнего братишки Стю всем премудростям таких истинно мужских занятий, как кервбол и стрельба по консервным банкам из «воздушного» пистолета.

Вскоре Уильям «дорос» до старой малокалиберной винтовки дядюшки Рипа. Когда дядя взял его с собой на охоту, то оказалось, что Уильям стреляет по мелким зверькам не хуже, чем по консервным банкам. С той лишь разницей, что он не получал удовольствия от убийства животных, а только лишь добывал пропитание. Но с таким количеством голодных ртов, которые нужно было прокормить, он не мог позволить себе быть «слабаком», как говорил дядя, обычно сопровождая свои слова смачным плевком.

Однажды, когда Уильям красовался перед братом, стреляя из винтовки по банкам из-под колы, выстроенным в ряд вдоль забора, пуля срикошетила и попала Стю в плечо. Стю рухнул на землю, из раны сочилась кровь, которая насквозь пропитала рукав рубашки. На одно кошмарное мгновение Уильяму показалось, что он мертв.

В панике он упал на колени рядом с братом, сорвал с себя рубашку и прижал ее к ране.

— О боже, Стю… Пожалуйста, скажи же что-нибудь! Скажи, что ты в порядке!

Стю открыл глаза и вымученно улыбнулся.

— Отличный выстрел, — с трудом произнес он.

К тому времени как Уильям отчасти дотащил, отчасти донес на руках Стю до дома, брат снова потерял сознание. Вызвали доктора, у которого работала тетя Лилиан. Обследование показало, что пострадали только мягкие ткани, а жизненно важные органы не задеты, и пулю вытащили. Все вздохнули с облегчением, когда доктор объявил, что мальчик выживет и будет как новенький.

Через два дня у него началось заражение. В те времена достать пенициллин было не так-то просто, особенно в таких отдаленных местах, как это. Все, что они могли, — это делать припарки и надеяться на лучшее. Но Стю становилось только хуже, у него началась горячка, а рука распухла, как пасхальный окорок. На протяжении этого сурового испытания Уильям, винивший себя во всем, практически не отходил от постели брата, моля Бога забрать его вместо Стю, если до этого дойдет.

Но Господь либо не услышал его молитвы, либо у него были другие планы относительно Уильяма. Утром четвертого дня, как Стю находился в забытьи, Уильям прикорнул в кресле у постели брата, а когда проснулся, тот был уже мертв. Его родители и сестры, дядя с тетей — все столпились вокруг. Мать, не помня себя от горя, безутешно рыдала, а сестры жались к ней, пряча лица в подоле ее юбки.

Но Уильям отказывался в это верить:

— Нет!

Он вскочил и принялся трясти безжизненное тело брата, как делал это по утрам, когда Стю притворялся, что спит.

— Стю! — рыдал он, теряя разум от горя. — Что же ты, давай, это уже не смешно! Ты так всех напугал! Прекрати сейчас же. Я серьезно, Стю. Если ты сейчас же не поднимешься с кровати, то я… то я…

— Довольно, сынок.

Тяжелая рука опустилась на его плечо. Подняв голову, Уильям увидел устремленный на себя взгляд и мрачное, неумолимое лицо отца. Оно запомнилось Уильяму и по сей день, намертво засело в его памяти. Отец ни словом не упрекнул его ни тогда, ни потом, однако ни у кого не оставалось сомнений, что это он виноват во всем. И даже если родители смогут его простить, Уильям знал, что сам он не простит себя никогда.

В тот миг он поклялся никогда больше не брать в руки оружие, и все эти годы держал клятву. До недавних пор это не требовало от него никаких особых жертв, однако началась война, и его стали обуревать двойственные чувства. Память о Стю смешивалась с чувством вины за то, что он не может воевать за свою страну.

Но дело было не только в нем. Марта в Перл Харбор потеряла своего любимого младшего брата, и теперь ее патриотическое рвение достигло небывалых высот. Ей было больно смотреть, как мужчины переодеваются в форму, в то время как ее муж прохлаждается в тылу. Он знал, что она пытается побороть в себе это чувство, понимая, что его вины здесь нет, но в глубине души жена стыдилась его. В результате ему стало сложно находиться рядом с ней, и он каждый день искал малейший повод сбежать из дома. Так было и в то утро, когда он вызвался отвезти Дэнни в палаточный городок скаутов, где тот должен был провести выходные.

Теперь Уильям вел «паккард» по разбитой грунтовой дороге по направлению к бухте. Он представил, как бы Марта отнеслась к тому, что он помогает скрываться японскому мальчишке, который, по ее мнению, вполне мог оказаться вражеским шпионом. Он ни капли не сожалел о том, что вызвался помочь. Да и как он мог жалеть, ведь это был действительно стоящий поступок. Но он не мог не думать о том, что тем самым подставляет не только себя.

Она имеет право знать. Но при этом он не представлял, как расскажет Марте об Элеанор Стайлз и о странном происшествии в ее доме. Марта просто не поймет, почему он сразу не сообщил обо всем властям. А если он не мог довериться собственной жене, то что уж тогда говорить об их браке?

Марту нельзя было назвать плохой женой. Она была энергичной, смышленой и редко отказывала ему в постели. Но в последнее время он стал замечать, что сердцем она не с ним. Она была целиком поглощена военными событиями, рассылала облигации и организовывала митинги, и это занимало все ее мысли, не оставляя места ни для чего другого, разве что для Дэнни. Словно своей чересчур активной демонстрацией патриотического рвения она старалась искупить то, что ее муж не на войне. В мире цвета хаки единственной формой Уильяма были его покрытые пятнами краски рубашки, а все его участие в деле войны ограничивалось рисованием для госдепартамента США плакатов, призывающих покупать облигации военного займа.

Заехав во двор и заглушив двигатель, он несколько минут сидел в машине, любуясь открывающимся внизу видом на залив. Прилив сошел, обнажив блестящую серую поверхность берега, усеянную стойками, на которых Дитс закреплял свои садки для устриц. Они вот уже несколько месяцев лежали нетронутыми, напоминая о том, что их владелец, как и многие другие, воевал сейчас за океаном. А в таком тихом и мирном месте, как это, война могла казаться лишь далеким отголоском.

В открытом море моряки забрасывали сети, а над их головами реяли чайки, при виде рыбы камнем падающие вниз. «Если погода продержится, — подумал он, — можно будет поставить мольберт на улице». Зимой, когда солнце стояло низко над землей, на их дом практически все время падала тень от ближайших холмов. Но в это время года яркие лучи утреннего солнца разлились по окрестностям, позволяя уловить все богатство и насыщенность оттенков.

Он выбрался из машины и направился к дому. В окно он увидел Марту, занятую полировкой шкафа, где стоял их лучший фарфоровый сервиз. Ее соломенного цвета волосы были заколоты сзади, но пара прядей все же выбилась на лоб и подпрыгивала при каждом энергичном взмахе тряпкой. Она сосредоточенно хмурилась, как, впрочем, и при выполнении любой другой работы, словно сколько ни натирай, а желаемого результата все равно не получишь.

Подойдя ближе, он понял, что на этот раз ее мысли заняты чем-то другим.

— Извини, я задержался, — сказал он.

От нее пахло лимонным маслом и духами — какой-то цветочный запах, который напоминал ему пакетики саше, разложенные по ящикам.

— Я заезжал в одно место узнать насчет щенков.

Казалось, она слишком занята, чтобы как-то отреагировать на его слова, хотя совсем недавно они бурно спорили по поводу того, достаточно ли Дэнни взрослый, чтобы взять на себя ответственность за собаку.

— Ты видел газету? — спросила она, выпрямившись и тыльной стороной ладони убирая прядь со лба.

— Нет, а что? — спросил он.

Она схватила утренний выпуск Бэлл Харбор «Сэнтинел», который доставили, вероятно, пока его не было, и принялась размахивать им у Уильяма перед носом.

— Генерал Уэйнрайт капитулировал![12]

— Господи, спаси нас…

Он мрачно уставился на заголовки, объявляющие о поражении на острове Коррегидор[13].

— Ты понимаешь, что это означает?

— То, что еще тысяча наших ребят теперь стала военнопленными, — пробегая глазами газетные строчки, сказал Уильям упавшим голосом.

— Это само собой, — сказала она, нетерпеливо махнув рукой. — Но это также означает, что японцы могут победить. Теперь их уже ничего не остановит. Мы едва держимся за Мидуэй. Честное слово, все подумают, что Макартур просто бездействует!

— Уверен, он делает все возможное.

Она уставилась на него так, словно они с Макартуром сговорились, но потом со вздохом уступила:

— Думаю, ты прав. Просто порой я чувствую себя такой беспомощной.

А по виду и не скажешь. В девять утра она уже была тщательно накрашена, а платье выгодно подчеркивало все достоинства ее изящной фигурки. Такого понятия, как халат или тапочки, для Марты МакГинти попросту не существовало. Даже будучи в доме одна, она всегда выглядела идеально, словно с минуты на минуту ожидала прихода гостей. Он должен был бы восхищаться ею, но вместо этого поймал себя на мысли об Элеанор Стайлз, о том, с каким мягким шорохом скользят ее ноги в тапочках по вытертому линолеуму кухни, и о лучике солнца, который заблудился в ее растрепанных после сна волосах цвета осенней листвы.

— Ты делаешь все, что можешь, — напомнил он жене.

— Какая польза от того, что я распространяю военные облигации или организовываю движение по сбору металлолома, если весь мир охвачен пламенем? — воскликнула она, и ее миловидное личико вспыхнуло от негодования. — Клянусь, будь я мужчиной… — Она оборвала себя на полуслове. — А впрочем, неважно. Ты, наверное, голоден… Тебя не было несколько часов. Давай я приготовлю завтрак.

— Спасибо, я позавтракал.

— Я думала, ты собирался только завезти Дэнни, — сказала она, недоуменно прищурившись.

Уильям еще раз вступил в схватку с собственной совестью, размышляя, стоит ли доверить жене тайну Элеанор. А ведь когда-то у них не было друг от друга секретов.

— Я говорил тебе, что зашел спросить по поводу собаки. Знаешь дом внизу по улице, недалеко от дома старого Уэйнрайта? На нем еще висит объявление. Хозяйка пригласила меня на чашечку кофе, а потом и накормила. И еще она кое-что дала мне с собой. — Он протянул ей пакет с яйцами. — В общем, она сказала, что сообщит через пару недель.

— Сообщит о чем? — переспросила Марта рассеянно, снова возвращаясь к своему занятию.

— О щенке, — сказал он с ноткой раздражения в голосе. — Я сказал ей, что мы хотели бы получить его ко дню рождения Дэнни.

Марта поджала губы и покачала головой.

— Уил, вы что, смерти моей хотите? Как будто мне больше заняться нечем, кроме как за щенком убирать! Нет, и не надо на меня так смотреть. Ты сам прекрасно знаешь, на чьи плечи все это ляжет.

— Это будет входить в обязанности Дэнни, я прослежу, — сказал Уильям.

— Хорошо, я подумаю, — сказала она, но по тону было ясно, что свое решение она менять не собирается.

— Он у нас славный мальчик. И просит не так уж и много. — Уильям решил настоять на своем. Обычно он уступал ей, не желая ввязываться в скандал, но в этот раз не собирался сдаваться.

Она со вздохом сказала:

— Похоже, мне не остается выбора, да? Двое против одного.

— Вот в чем прелесть демократии, — улыбнулся он и игриво потянул за завязки на ее переднике.

Ее взгляд потеплел, и он на миг снова увидел в ней женщину, на которой женился, за которой так рьяно ухаживал в Париже. Он тогда учился в Сорбонне, а она была гувернанткой в весьма состоятельной семье.

Он уже направлялся в мастерскую, когда она сказала:

— Я скоро поеду в город, надо забрать брошюры для движения по сдаче крови. Тебе что-нибудь нужно?

Он на секунду задумался, потом отрицательно покачал головой.

То, что ему было нужно, ни в одном магазине не купишь. Он даже не мог подобрать название этому новому чувству. Словно он был мальчишкой и знал, что пора покидать отчий дом. С тем лишь исключением, что на этот раз он не испытывал ни малейшего желания уезжать отсюда. Выйдя через заднюю дверь, он остановился, чтобы еще раз как следует все рассмотреть. Уютный коттедж с выступающими деревянными балками и облицованными панелями стенами. В фрамугу окна вставлено цветное стекло, и проникающие сквозь него солнечные лучи ложатся разноцветными бликами на вощеные половицы. Возможно, дом и не настолько велик, как хотелось бы Марте, но зимними вечерами, когда с залива дул ветер и дождь хлестал по стеклам, уютнее места не было.

И только переступив порог студии, расположенной с тыльной стороны дома, он понял, что момент, когда можно было рассказать Марте о японском юноше, скрывающемся в доме Стайлзов, безвозвратно упущен.

6

Наши дни

— Я приготовила твое любимое жаркое из свинины и запеченный под соусом картофель в сухарях, — сказала Люси, отводя ее в кухню. — Будем тебя откармливать. А то ты совсем исхудала.

Она вдруг умолкла и с ужасом уставилась на Эллис.

— Ты хоть не голодаешь?

— Ты имеешь в виду, могу ли я позволить себе нормально поесть? — уточнила Эллис. В воскресенье она приехала раньше остальных, поэтому, пока они с матерью были одни, можно было говорить все прямо. — Не волнуйся, мам. Я пока не очень нуждаюсь.

У нее все еще оставались те десять тысяч долларов, что завещала бабушка, но даже если она будет следить за каждым центом, надолго этого не хватит.

— Не забывай, Рим не сразу строился.

Люси взяла Эллис за руку и ободряюще ее пожала. Вечная оптимистка. Да она и в заключенного в камере смертников будет стараться вселить надежду.

— Не переживай, — успокоила ее Эллис. — Я пока еще не думаю сдаваться. Просто не могу себе этого позволить.

— Главное, что ты дома. Это единственное, что имеет значение.

Люси вытерла слезу, предательски скатившуюся из глаз, и заговорила извиняющимся тоном:

— Извини. Я обещала себе, что этого не будет. Просто я так рада, что ты наконец вернулась. Если бы только отец…

Она не закончила фразу, и лицо ее, излучающее оптимизм, моментально померкло. В гостиной, отделанной в отсутствие Эллис английским ситцем с рюшами и оборочками и мореной сосной, теперь не осталось и намека на мужское присутствие, и Люси казалась здесь маленькой и потерянной.

— Знаю, мама, мне тоже его очень не хватает. — Эллис часто заморгала, прогоняя навернувшиеся на глаза слезы. — Так непривычно, что его здесь нет.

Она огляделась по сторонам, будто все же надеялась увидеть отца.

— Хоть ты не начинай! — проворчала Люси, погрозив ей пальцем. — На сегодня у нас намечено празднование. Господи, я и не припомню, когда в последний раз мы собирались все вместе за обеденным столом.

Хотя, конечно же, она знала: с тех пор прошло ровно девять лет.

— А пока почему бы тебе не накрыть на стол, а я схожу проверю жаркое. Твоя сестра должна быть здесь с минуты на минуту.

О Джереми она намеренно не вспомнила. Когда Люси позвонила и пригласила его, он сказал, что постарается, но вряд ли у него получится, — ему нужно готовиться к тестированию. Однако Эллис не теряла надежды. Возможно, в последнюю минуту он передумает и решит прийти. На всякий случай она поставила лишний прибор.

Закончив накрывать на стол, она отправилась в кухню в надежде чем-нибудь помочь. Войдя, она обнаружила мать стоящей на коленях и безуспешно пытающейся вытащить с нижней полки большое блюдо из-под груды кастрюль и сковородок.

— Помощь не нужна? — спросила Эллис с улыбкой — уж слишком комично это выглядело со стороны.

— Нет… Почти есть… Просто оно зацепилось за все остальное…

Гремя кастрюлями, Люси наконец выпрямилась, победоносно зажав в руке многострадальное блюдо.

Люси усадила ее резать лук для рагу из овощей, которое она собиралась подавать с картофелем и жарким из свинины. Эллис, наблюдая за ней, с облегчением отметила, что мама неплохо выглядит. В последний раз, когда Люси навещала ее в Пайн Ривер, она была просто ходячим скелетом, на котором болталась кожа. Ей даже не нужно было следить за волосами, так как она всегда делала короткую стрижку, не требующую укладки, из серии «помыл и пошел». С этой прической она была похожа скорее на старого, измученного эльфа, нежели на вечную школьницу. Но тотальная перестановка, которую она затеяла в прошлом году, помогла ей вернуться в привычное русло. Она даже набрала все те килограммы, что потеряла после смерти отца Эллис. Теперь с округлившимся лицом и волосами, принявшими вид сверкающего серебряного колокола, она вновь стала собой.

— Я занимаюсь теперь акваэробикой, доктор прописал, — сообщила Люси, когда Эллис сделала ей комплимент по поводу внешнего вида. Та в ответ лишь изумленно покачала головой. — Если бы еще год назад мне сказали, что я буду три раза в неделю плескаться в бассейне с группой пожилых дам, я бы рассмеялась этому человеку в лицо. Теперь я понимаю, что стоило заняться этим еще много лет назад. Это принесло мне столько пользы!

Она взяла лук и высыпала его в шипящее на сковородке масло, добавив туда же нарезанный перец и баклажаны.

— Помешивай, а я займусь подливкой для жаркого.

— Пахнет неплохо, — заметила Эллис, когда мать достала из духовки покрытое хрустящей корочкой жаркое. — Ты знаешь, это блюдо, о котором я мечтала с первой минуты, что оказалась здесь. В Пайн Ривер его отдаленно напоминал цыпленок в белом соусе на тостах.

Люси не ответила, только бросила на нее горестный взгляд.

Эллис почувствовала, что начинает закипать.

— Что? Или я должна делать вид, что просто долго была в отъезде? Мама, я отсидела срок. Я ела из пластиковых тарелок и работала в тюремной прачечной. — Она протянула вперед поцарапанные и потрескавшиеся руки. — Я должна была постоянно спрашивать на все разрешения: постричь волосы, поставить у себя в камере настольную лампу… И даже о такой роскоши, как просто выйти подышать свежим воздухом, я вынуждена была просить.

После того как все последние дни у нее перед носом хлопали дверями, напоминая о том, в каком месте она побывала, Эллис была не в настроении делать вид, что это пройденный этап в ее жизни. Тюрьма стала важной вехой в ее биографии — она изменила ее безвозвратно. И семье придется принять это, как они приняли ее саму.

— Но, дорогая, теперь все это позади. Зачем же ворошить прошлое? — сказала Люси деланно весело и принялась оживленно сновать взад-вперед, греметь кастрюлями и сковородками, откручивать и закручивать кран. Так же вела себя Дениз, когда пыталась уйти от этой скользкой темы. Эллис подавила вздох. Есть вещи, которые изменить невозможно. Неважно, что сделало ее мать такой — тяжелое детство, проведенное в нужде, или психологическая травма, когда ее любимый папочка вернулся домой с войны с ранением в голову, — это было необратимо, как и то, что произошло с Эллис.

Эллис помнила, что когда-то и сама была такой же. Не это ли вызвало у нее нервный срыв? Она так старалась держаться молодцом после смерти Дэвида, что в итоге не выдержала постоянного напряжения и распалась на мелкие кусочки, как бирюльки в детской игре. Но тюрьма излечила ее от этого. Если ты живешь мечтами или витаешь в облаках, сокамерники быстро эту блажь из тебя выбьют, иногда в прямом смысле этого слова. Правда, пусть даже горькая и неприглядная, была там единственным средством выживания.

Неожиданно для себя она поняла, что скучает по Кальпернии. У Кальпернии Кинг был нюх на всякое дерьмо. Она определяла его с точностью счетчика Гейгера и регулярно тыкала Эллис в него носом, когда та пыталась приукрасить картину или оправдать кого-то за недоказанностью вины. Так было и тогда, когда Эллис принялась защищать свою сокамерницу, Соню, когда ту обвинили в воровстве.

— Можешь говорить все, что хочешь, только не пытайся сделать из говна конфетку. Ты только зря колеблешь воздух, — презрительно фыркнула тогда Кальперния, тряся африканскими косичками на голове и уперев руки в пышные бока. Буквально через неделю Эллис нашла у Сони под матрасом свою книгу и ручку.

Люси поглядела на часы.

— Понятия не имею, почему твоя сестра задерживается. — Она понизила голос и сказала доверительным тоном: — Мне кажется, ее нервы уже на пределе, но только это между нами. Это спрингхиллское дело понемногу сводит ее с ума. Я не удивлюсь, если окажется, что со всеми этими митингами у нее совсем не остается времени на семью.

— А что насчет Гарри? Какова его роль во всем этом? — спросила Эллис. У нее сложилось впечатление, что зять только создает видимость участия в деле в интересах семейной гармонии.

Очевидно, мама тоже знала, что с ним все не так просто.

— Он между двух огней, — сказала она, мрачно взглянув на старшую дочь. — У него есть определенные обязательства. В этом вопросе ему не только жену надо ублажать.

Тем самым она напомнила, что Гарри, будучи заместителем начальника полиции, не был сам себе хозяином.

А тем временем ситуация вокруг Спринг-Хилл накалялась. Группа по защите окружающей среды, активистом которой являлась Дениз, подала иск в суд, тем самым добившись временного приостановления строительных работ. Битва обещала быть кровавой. За всем этим стоял мэр города. Оуэн Уайт был одним из первых, кто выступил в защиту застройки, лоббируя интересы застройщика в плановой комиссии. Его главным аргументом было создание новых рабочих мест и приток средств в местный бюджет. Но были и такие жители, как Дениз, кто не купился на его обещания выделить часть территории под заповедник. Что это за дикая природа, хотелось бы знать, по соседству с жилыми домами и теннисными кортами?

Мысли Эллис снова вернулись к Джереми и тому дню, когда они забрались на гребень горы в государственном парке Морана. С тех пор она его не видела. Он так ей ни разу и не позвонил. Когда она попыталась поговорить об этом с Рэнди, бывший муж сказал, что бессмысленно надеяться, что что-то получится вот так, сходу. Было очень больно осознавать, что Джереми так близко и одновременно далеко, но она успокаивала себя тем, что вечно это продолжаться не может. Рано или поздно, но какая-то отдача будет.

А она тем временем будет продолжать свои попытки. Как делала это ее бабушка. Нана была настоящим борцом: она умудрялась ухаживать за больным мужем, в одиночку растить ребенка и зарабатывать на пропитание. Если бы не ее невероятная выносливость, все имущество было бы распродано еще много лет назад, задолго до того, как земля на острове резко поднялась в цене. Эллис жалела лишь о том, что Нана этих денег так и не увидела. Сколько на самом деле стоит участок, поняли лишь тогда, когда его продали после смерти Наны.

— Кстати, знаешь, кого я сегодня встретила? Колина МакГинти, — сказала Эллис как бы между прочим, посыпая рагу, которое теперь тушилось на медленном огне, специями. Она почувствовала тепло внутри, вспоминая день, когда они пили кофе в парке. Как же легко ей было тогда! Она повернулась к матери: — Ты ведь знала его деда, ведь так?

— Давным-давно, — ответила Люси, тщательно просеивая муку для подливы. — Когда я была совсем маленькой, он заходил к нам домой, навещал маму. Насколько я помню, одно время они были очень дружны.

«Достаточно дружны для того, чтобы он написал ее портрет», — подумала Эллис.

— Странно, что Нана никогда о нем не рассказывала. Может, что-то у них разладилось?

— Не думаю. Просто… Понимаешь, тогда шла война, а с возвращением папы домой дел у нее оказалось по горло. — Люси на секунду остановилась, взгляд ее потеплел. — Бедный папа. Как жаль, что ты не знала его прежде. Это был самый чудесный мужчина в мире! Он всегда улыбался и никогда не был слишком занят, чтобы уделить нам с мамой время.

— Я заметила, — сказала Эллис, осторожно накрывая рукой мамину ладонь. Тот дедушка, которого она знала, практически все время был не в себе, но в редкие моменты просветления в нем мелькала тень былого Джо.

Нана тоже испытывала к нему привязанность, но Эллис чувствовала, что у бабушки в сердце другой. Могла ли она полюбить Уильяма? Это было нетрудно представить — красивый художник и молодая женщина, муж которой за семью морями. Такие романы в военное время встречались сплошь и рядом. Но если даже Люси и знала что-то, она никогда об этом не скажет. Иначе ей придется признать, что брак ее родителей был далеко не таким радужным. Зная мать, Эллис полагала, что, скорее всего, так оно и есть. Люси отрицала бы гибель «Титаника», даже если бы он тонул у нее на глазах.

Уставившись перед собой невидящим взглядом, Люси медленно покачала головой.

— Трудно поверить, что все они уже мертвы. Годы летят так быстро.

— Кстати, ты знаешь о портрете Наны, который написал мистер МакГинти? Кажется, он оставил его Колину, — сообщила Эллис.

Теперь взгляд Люси снова был устремлен на Эллис.

— Неужели? Я слышала нечто подобное, но разве поймешь, чему верить, когда вокруг ходит столько сплетен.

— В общем, я сказала Колину, что всегда мечтала взглянуть на портрет, и он ответил, что я могу заехать к нему, когда захочу. — Повинуясь секундному порыву, она предложила: — А поехали вместе?

Люси замялась, но прежде чем она успела ответить, в дом, шумно извиняясь за опоздание, ворвалась Дениз с Гарри и детьми. А от Джереми по-прежнему не было ни слуху ни духу. Когда стало ясно, что он не появится, Эллис молча убрала со стола лишнюю тарелку, стараясь не чувствовать себя слишком разочарованной.

На этот раз обстановка за столом была менее напряженной, чем прошлый раз у Дениз. Племянники уже привыкли к Эллис. Тэйлор больше не пялилась на тетю так, словно у нее выросла вторая голова, а Райан не вел себя при ней, как при посторонней, надевая маску пай-мальчика. Сегодня он был обыкновенным подростком — дразнил сестру и отпускал шутки за столом. Впервые с момента приезда Эллис снова почувствовала себя членом семьи.

Один только Гарри фальшивил. Он старался казаться веселым, но веселье это было каким-то вымученным, будто он делал это по привычке. Эллис чувствовала, что ему некомфортно рядом с ней, и искренне хотела убедить зятя в том, что не собирается своим поведением ставить его в неудобное положение. Она не планировала нарушать общественный порядок или ввязываться в драку, если кто-нибудь из горожан начнет попрекать ее прошлым. Ей не нужны были проблемы. Все, что ей нужно было, — это разобраться с собственной жизнью.

— Я слышал, ты хотела устроиться на работу в «Свениганс», — обронил Гарри словно ненароком. Наверное, удивление Эллис было слишком явным, потому что он тут же пояснил: — Мне об этом сказала Ина, когда я на днях зашел туда перекусить.

— К сожалению, мне так и не дали работу. — Эллис старалась говорить спокойно, чтобы своим пессимизмом не испортить никому аппетита. В конце концов, вакансия была только на место официантки, а она хотела бы заниматься готовкой.

— Очень жаль. Помощница бы им не помешала, — продолжал Гарри тем же деланно веселым тоном, подкладывая себе еще жаркого. — Кстати, я сказал Ине, что если она в скором времени никого не найдет, то придется делать клиентам скидки за ожидание заказа.

Эллис отложила вилку и посмотрела на него.

— Она сказала, что они уже нашли человека.

Наступила мертвая тишина. Даже Дэниз затихла. Дети последовали ее примеру и тоже прекратили болтовню. Слышался только звон вилок, это Тэйлор и Райан уткнулись в свои тарелки.

— Кто-нибудь будет добавку? — воскликнула наконец Люси.

В кои-то веки Эллис была благодарна матери за ее способность даже в самых неловких ситуациях делать вид, будто ничего не произошло. Она улыбнулась и протянула свою тарелку, хотя аппетит у нее совсем пропал.

— Спасибо, мама, все очень вкусно. Ты просто превзошла себя.

Когда они после обеда убирали в кухне, Дениз отвела Эллис в сторону.

— Мне очень жаль, что так произошло… со «Свениганс», я имею в виду. Гарри сказал это без всякой задней мысли.

— Я знаю, — легко ответила Эллис. — Невелика беда.

— Еще как велика! — Щеки Дениз стали пунцовыми. У нее был такой вид, словно она вот-вот заплачет… или кого-то разорвет на мелкие кусочки. — Они должны были тебя взять. Это несправедливо. А может, даже незаконно. — Она помрачнела. — Кстати, я собираюсь сказать Ине Свениган, чтобы она засунула свой пирог с ежевикой себе в одно место.

— Все нормально, — повторила Эллис, на этот раз более твердо. — Я могу сама о себе позаботиться.

— Я знаю, что можешь. Просто… люди иногда бывают такими недалекими. Мне невыносимо смотреть, как тебя продолжают казнить за то, что произошло давным-давно.

— Расслабься, ладно? Это тебе не очередной акт благотворительности, — сказала Эллис в шутку, но прозвучало это всерьез.

Дениз отступила назад. Видно было, что ее это задело.

— Я и не думала…

Эллис коснулась ее руки.

— Знаю.

Сестра грустно улыбнулась уголками губ.

— Хорошо, сдаюсь. Но обещай, что если тебе что-то понадобится, ты сразу же мне об этом скажешь. Даже нам, борцам за природу, хочется время от времени спасать не только деревья, но и людей.

— Обещаю. Но никаких замешательств, договорились? — Эллис протянула ей кухонное полотенце. — Я мою. Ты вытираешь.

После двух недель поисков Эллис была на грани отчаяния. Она не могла найти даже временную работу. Все сводилось к одному: ей грозила перспектива остаться безработной. Бывшая заключенная, которая прослыла еще и психически неуравновешенной.

В один из ноябрьских дождливых дней Эллис, устав от бесконечных мытарств, приплелась в закусочную рядом с мотелем, куда часто заходила поесть. Это была третьесортная забегаловка, специализирующаяся на морепродуктах, с подходящим названием «Улов рыбака». Ее владельцы, Капитан и Малышка, были очень колоритными личностями. Малышка, прозванная так за свое миниатюрное телосложение — ростом она была не больше пяти футов, — постоянно выкрикивала заказы мужу, эдакому увальню-медведю, отставному моряку торгового флота, который переквалифицировался в повара. При этом голос у нее был настолько громкий, что мог бы обратить в бегство всю пятую дивизию. Но, несмотря на постоянные препирательства и крики, Капитан был предан Малышке, а Малышка — своему Капитану.

— Это просто нечто! — говорил он, посмеиваясь и глядя с немым обожанием на рыжеволосую крохотную бестию-жену, которая носилась туда-сюда, раздавая указания, как самый маленький в мире коммандос.

Посетителями Малышка тоже командовала и следила за тем, чтобы они получили все необходимое, даже если в заказ это не входило: доброе слово — те, у кого были неприятности; совет — те, кто в нем нуждался, и пинок под зад, если в том была необходимость. Но больше всего Эллис ценила это место за то, что Малышка с Капитаном относились к ней не хуже, чем к другим. Они должны были знать ее историю — а кто на острове ее не знал? — но уделять ей меньше внимания попросту не могли, такие уж это были люди.

— Дорогая, тебе как обычно? — просипела сегодня Малышка.

— Суп дня и горячие бутерброды с сыром, — заказала Эллис то, что и всегда.

В ответ прозвучали ставшие уже привычными слова:

— А может, еще кусок пирога? За счет заведения.

Эллис улыбнулась и вернула меню.

— Спасибо, не сегодня. Если ты и дальше будешь меня подкармливать, ваше заведение разорится.

— Ему и так уже немного осталось, — сказала Малышка доверительным шепотом. — Между нами говоря, здесь особо не наживешься. Мы еле держимся на плаву. Скоро совсем отойдем от дел. Мы с Капитаном уже все решили. Выберем подходящее время, продадим дело и переедем куда-нибудь, где дождь не идет восемь чертовых месяцев в году. — Она бросила страдальческий взгляд на окно. Ее маленькое темное личико сморщилось. — Вот как мало нужно для счастья!

— Вы и в самом деле хотите продать закусочную? — Эллис была удивлена. Малышка и Капитан настолько вросли в это место, что стали его частью. Как столы, окрашенные под мрамор и покрытые влагоотталкивающим лаком, как рыбацкая сеть, свисающая с потолочной сваи, усыпанная пыльными морскими ежами и звездами, которые выглядели такими древними, что, казалось, стоит до них дотронуться — и они тут же рассыплются в прах.

— Да за милую душу, — ответила Малышка, ни секунды не раздумывая. — Если найдется какой-нибудь болван, готовый его купить, мы слиняем отсюда, только нас и видели.

— Я бы купила, будь у меня деньги, — сказала Эллис мечтательно.

Она часто представляла себе, как открывает собственный ресторан. Рэнди, вспоминая ужины, что она организовывала, шутил, что в ней живет непризнанный шеф-повар. Но даже если они не ждали гостей, ей нравилось экспериментировать на кухне: смешивать травы, специи и приправы, как художник смешивает цвета на палитре, и, находя свежие решения, создавать новые рецепты.

В этом смысле годы, проведенные в Пайн Ривер, были самыми сложными. Ей не хватало всех этих запахов, когда ощущения пробуждаются от одного только аромата запеченного в духовке цыпленка с хрустящей корочкой или томящейся на медленном огне наваристой ухи, в которой плавают куски семги и палтуса. Тюремная еда на вкус и цвет была однообразной: серой, постной, унылой. После освобождения Эллис первым делом отправилась в ближайший магазин, где купила кусок выдержанного «чеддера» и пакет сладких, сочных яблок «Вашингтон».

Малышка прищурила ярко-голубые глаза и уставилась на нее.

— Купила бы, правда? В таком случае ты действительно сумасшедшая, правду люди говорят. Только без обид, — сказала она и подняла руку, останавливая готовые сорваться с губ Эллис возражения. — Мы обе знаем, что в этом городке полным-полно народу, который хлебом не корми, дай только языком потрепать. Я на них внимания не обращаю. Но не забывай, что помимо денег тебе понадобятся еще и клиенты. А от тебя, дорогая, в городе шарахаются, как от чумной.

— Ладно, какой смысл все это обсуждать. — Эллис стало стыдно, что она вообще подняла эту тему. — Это все «если бы»…

— Ты мне будешь рассказывать? Именно так мы с Капитаном и очутились в этом протекающем корыте. — Малышка печально улыбнулась, демонстрируя идеально ровные зубы, которые казались крупными для ее рта и выглядели слишком хорошо, чтобы быть настоящими. — Вот и посмотри на нас сейчас — слишком старые и уставшие, чтобы вплавь добраться до берега.

— Но вы же любите это место! — возразила Эллис.

— Я расскажу тебе кое-что… — вздохнула Малышка. — Каждый вечер ты возвращаешься с работы пропахшая маслом для жарки, и постепенно прелесть новизны начинает исчезать. Естественно, я люблю свою работу, но одновременно и ненавижу. И будь я проклята, если мои ноги каждый день не просят дать им покой. Они похожи на пару старых мулов, которые устали тянуть поклажу.

— Тогда почему же вы не продали закусочную до сих пор?

— Все очень просто. Нет покупателей. — Малышка пожала плечами. — Последний раз, когда мы выставляли ее на торги, добрая половина желающих, посмотрев, пришла к выводу, что она находится слишком близко к трассе, чтобы сносить ее и ставить на этом месте очередной макособняк[14]. Вторая же половина оказалась достаточно сообразительной и сразу поняла то, что мы смогли выяснить за десять лет: ресторан не может приносить высокий доход, если находится далеко от города, а туристический сезон длится всего четыре месяца в году.

— Если заведение того стоит, люди будут специально приезжать, — заметила Эллис.

Малышка покосилась на кухню, где Капитан как раз выгружал из фритюрного шкафа новую порцию обжигающего картофеля.

— Не пойми меня неправильно, я люблю этого старого болвана, но ему далеко до Пола Прудхоума[15].

— Я не это хотела сказать… — начала было Эллис.

— Знаю, дорогая. — Малышка по-матерински похлопала ее по плечу. — Но давай будем откровенны. Ты приходишь сюда не потому, что здесь вкусно. Ты приходишь, потому что здесь дешево и большие порции. А еще потому, что, пока я здесь, тебя никто не станет ущемлять.

Эллис улыбнулась.

— Когда я буду всем заправлять, то здесь станут подавать «рокфеллеровские устрицы».

Малышка задумчиво посмотрела на нее.

— Слушай, если ты серьезно, то, наверное, выход есть.

Она окинула взглядом комнату и, убедившись, что никто не ждет, пока принесут добавку или счет, подсела к Эллис за столик. Время было между обедом и ужином, поэтому зал практически пустовал, если не считать мужчины за стойкой, прихлебывающего кофе, и парочки за одним из столиков, которая уже собиралась уходить.

— Конечно, я еще должна буду обсудить все с Капитаном… Но предположим, просто ради смеха, что ты решила купить у нас закусочную. Что ты можешь предложить за нее сейчас и в течение ближайшего месяца, пока будут утрясаться формальности?

— Не знаю. Настолько серьезно я над этим не думала, — сказала Эллис, чувствуя, как учащается пульс. «Это безумие, — сказала она себе. — Зачем мы вообще это обсуждаем?» А тем временем сама уже спрашивала: — Сколько денег вы хотите?

— Нам с Капитаном должно хватить продержаться на плаву. Мы уже присмотрели жилье в поселке для престарелых в Сан-Сити. Если взять наше пенсионное пособие и накинуть еще немного сверху, то мы сможет себе это позволить. Есть еще одно «но»… — Малышка, прищурившись, подалась вперед. — Ты умеешь готовить?

Эллис улыбнулась. Уж на этот счет она не сомневалась.

— Прошло много времени, но, думаю, не разучилась.

Малышка, довольная, кивнула.

— Тогда я беру свои слова назад. Если еда хорошая, то им все равно, кто на кухне — хоть чумная, хоть прокаженная.

— Ты серьезно? — Эллис недоверчиво уставилась на нее.

— Серьезнее, чем сердечный приступ.

— Я не могу предложить большой взнос. Максимум четыре-пять тысяч.

Вообще-то и такая сумма была ей не по карману.

Малышка помрачнела.

— Я рассчитывала на большее. Но, думаю, мы сможем договориться.

Внезапно до Эллис дошло: это все вполне реально! И таким ли уж безумием это было? Если вспомнить все, через что ей довелось пройти, то обстоятельства, которые довели ее до такой жизни, были не менее безумными. В ходе их с Малышкой беседы постепенно начал вырисовываться план. Они сошлись на первоначальном взносе в пять тысяч, а остальную часть она будет выплачивать в виде ежемесячных взносов по мере получения прибыли. Естественно, с одобрения Капитана. Однако обе знали, что это чистая формальность. В семье главной была Малышка, а Капитан просто делал то, что она велела.

И чем больше они обсуждали детали, тем реальнее казался этот план. Эллис подсчитала, что оставшихся у нее средств вполне хватит для улучшения интерьера и закупки продуктов. С деньгами придется очень туго, но, возможно — только возможно! — ей удастся как-то утрясти этот вопрос. По крайней мере, ей больше не придется беспокоиться по поводу жилья. На втором этаже, над закусочной, была оборудована маленькая однокомнатная квартирка, где жили Малышка с Капитаном и три кошки. Шанс дается только один раз…

— Придется испрашивать разрешение, и могут найтись люди, готовые вставить мне палки в колеса, — сказала она, имея в виду Оуэна.

Она догадывалась, кто стоял за бесчисленными дверями, которые захлопывались у нее перед носом, и это не было паранойей. Как она позже узнала, офис одной из фирм, куда она пыталась устроиться на работу и где ей отказали, находился в здании, принадлежавшем не кому иному, как Оуэну Уайту. А в другом месте, в сувенирной лавке на Харбор-стрит, молодой служащий сочувственно шепнул ей вслед: «Мой вам совет: прикрывайте спину».

Малышка сразу поняла, кого Эллис имеет в виду, и презрительно фыркнула.

— Ты имеешь в виду Мистера Большую Шишку? — У нее явно был зуб на мэра. — Не думаю, что он должен тебя беспокоить. Ты производишь впечатление женщины, которая вполне может о себе позаботиться.

Совсем недавно эти же слова сказала Дениз. Было забавно услышать их теперь от Малышки. Эллис улыбнулась. Но она знала свои уязвимые места. И даже если ей удастся получить разрешение и пройти все проверки, есть много других способов вывести ресторан из строя. Достаточно одного негативного отзыва в прессе или слухов о пищевом отравлении, как бизнес можно будет сворачивать. При мысли об этом энтузиазма у нее поубавилось. Но какие у нее еще есть варианты? Если она сейчас отступится, то признает свое полное поражение.

«Нет! — подумала она, ощущая, как в душе просыпается дух бунтарства. — Если тюрьма меня не сломила, то это и подавно».

В первые дни в Пайн Ривер она была уверена, что не протянет здесь и недели. Но она протянула. И еще одну неделю, и все последующие недели. Она выдержала отупляющее однообразие каждого дня, который начинался с утренней побудки и лязганья автоматически открывающихся и закрывающихся дверей камеры. Она выдержала тысячу и одно оскорбление в свой адрес, безразличие, а порой и жестокость надзирателей. Она не сломалась под напором людского потока, состоящего сплошь из отбросов общества, которые из года в год прибывали и убывали. Но сложнее всего было чувствовать себя оторванной от семьи. Через девять лет она вышла с закаленной психикой и не сломленным чувством собственного достоинства. Борец. Если она смогла выжить там, то ей уже ничего не страшно.

Все произошло с ошеломляющей быстротой. Их адвокаты подписали бумаги, и не успели еще высохнуть чернила, как Малышка с Капитаном были уже на пути в аэропорт, откуда летели в Аризону. И только когда пыль осела и реальность предстала в неприкрытом виде, Эллис осознала, какую непосильную задачу на себя взвалила. Кухня и внутренний интерьер зала были в плачевном состоянии — похоже, там ничего не делалось еще со времен Никсона. Древняя плита «Гарланд» дышала на ладан, как, впрочем, и миксер «Хобарт», да еще как назло в день отъезда Капитана отказал терморегулятор во фритюрном шкафу, отчего жир внутри чуть не загорелся. Что касается закусочной в целом, то согласно отчету специалистов сантехника была в критическом состоянии, крыша местами подтекала, а кое-где на древесине поселился грибок.

И как она будет за все это расплачиваться? Даже если случится чудо и Эллис сумеет привести закусочную в должный вид, никто не гарантирует, что она будет пользоваться успехом. Нужно будет как-то раскручивать бизнес. А как она это сделает, если даже не может позволить себе нанять помощницу?

Помощь пришла оттуда, откуда она ждала ее меньше всего. Она уже несколько дней считалась владелицей ресторана, поэтому, когда прозвенел звонок, как раз была на кухне и с тщательностью археолога отскребала засохший жир с гриля. Она подняла трубку. На другом конце раздался знакомый голос:

— Привет, подружка.

— Кальперния! — Эллис расплылась в улыбке. Она не разговаривала с подругой с тех пор, как покинула Пайн Ривер. — Откуда у тебя этот номер?

— Твоя сестра дала.

Теперь Эллис вспомнила, что действительно оставляла Дениз свой новый номер на случай, если Кальперния будет ее искать. За день до этого у Кальпернии должна была состояться встреча с комиссией по досрочному освобождению, и Эллис не терпелось узнать, как все прошло, — к тому же она немного переживала, зная привычку подруги затыкать всем рот.

— Господи, как я рада тебя слышать! Кстати, я собиралась тебе звонить. Ты меня опередила.

Но, похоже, Кальперния не особенно расстроилась.

— Никогда не угадаешь, где я сейчас.

— Сдаюсь. Так где ты?

— На автобусной остановке. Видимо, они решили, что я больше не представляю угрозу для общества, поэтому, детка, ты сейчас разговариваешь со свободной женщиной!

И она рассмеялась своим особенным смехом — низким, сочным и чуточку опасным, как езда с ветерком в жаркий день на угнанной машине.

— Кэл, отличная новость! Я так рада за тебя. — Эллис держала пальцы скрещенными. — И что ты теперь думаешь делать?

— Сначала хочу повидаться с дочерью. А потом кто знает… У моей малышки Шаники теперь свой угол в Лос-Анджелесе. Я до сих пор не могу поверить, что она выросла и уже успела обзавестись собственной семьей.

— Тебе, наверное, не терпится ее увидеть?

Эллис вспомнила, как Шаника, которой тогда было восемнадцать, забеременела. До того момента она приезжала регулярно, но с появлением ребенка посещения сошли на нет. Кальпернии наконец предстояло увидеть своего девятимесячного внука.

— Ты даже не представляешь, насколько сильно.

Подруга тяжко вздохнула, и в этом вздохе была жажда встречи, которая копилась в ее душе все эти годы. Но Эллис, конечно, все представляла. Она испытывала то же самое по отношению к Джереми. И чего она добилась за эти недели — того, что он еще больше от нее отдалился?

— Но я там надолго не задержусь, — продолжала Кальперния. — Одна-две недели, и они готовы будут вышвырнуть меня прочь. Шаника говорит, что места так мало, что слышно, как пердят соседи.

— А куда потом?

— Черт его знает. Но я что-нибудь придумаю. А ты-то что? Как дела, подруга?

— Да вроде ничего. — Эллис старалась говорить сдержанно, чтобы не будоражить Кальпернию своими тревогами. — Я рада, что наконец вернулась, но все оказалось сложнее, чем я думала.

— Эти белолицые мешают тебе жить? — Это была их старая шутка.

Эллис усмехнулась.

— Скажем так, здесь довольно любопытно.

— Как у тебя дела с парнишкой? — спросила Кальперния уже мягче.

— Не очень.

Эллис быстро ввела ее в курс дела, чувствуя, как снова накатывает застарелое чувство вины. Джереми был прав в одном. Не важно, какие у нее были на то причины, главное, что все эти годы ее не было рядом.

Кальперния выслушала не перебивая, а потом сказала:

— Он еще одумается. А сейчас ему больно, вот и все.

— Надеюсь, ты права, — ответила Эллис как можно радостнее, пытаясь отогнать от себя невеселые мысли. — Извини, я не хотела огорчить тебя. Просто столько всего навалилось… Сестра не говорила, что я приобрела ресторан?

Кальперния ахнула:

— Нет. Правда, что ли?

— Боюсь, что да. Есть только одна проблема. Точнее, две. Я по уши в долгах и понятия не имею, что творю. — К ней в голову закралась сумасшедшая мысль, и прежде чем она успела подумать, слова уже слетали с языка: — Эй, а ты не хочешь вступить со мной в долю?

Кальперния хохотала так долго и сильно, что Эллис подумала, что на том конце провода она сейчас в центре внимания. Подумать только, темнокожая женщина весом в двести фунтов, глядя на которую боишься, что она повалит тебя на пол, заломит руки и отберет кошелек, надрывается от смеха у таксофона на автобусной станции. Наконец она перестала смеяться и перевела дыхание.

— Черт, да ты просто сумасшедшая белая девчонка! Ты это знаешь?

— Я серьезно. — Эллис понимала, что так оно и есть. — И как же ты собираешься со мной расплачиваться? Ты ведь сама сказала, что на мели.

— Много я тебе действительно заплатить не смогу. Но как только начнут поступать деньги, тебе будет идти процент от выручки.

— У меня не так уж хорошо с математикой, но даже я знаю, что ноль из ноля равняется нолю.

— Взгляни на это с другой стороны. Ниже нам падать уже некуда, остается только вверх.

На другом конце наступила долгая пауза. Эллис уже начала было думать, что их рассоединили, как вдруг раздался тот самый авантюрный смех Кальпернии, в котором слышался рев двигателя угоняемой машины.

— А, черт с тобой, что я теряю?!

Секунду Эллис сомневалась, правильно ли расслышала.

— То есть ты согласна?

— Я этого не говорила. — Теперь в Кальпернии заговорило ее вспыльчивое, властное «я». — Только не думай, что у меня нет собственных планов на будущее. Я вижу только одну причину, почему мне стоит заняться этим, — я хочу спасти твою тощую белую задницу. Ты же ни капли не смыслишь в ресторанном деле.

— Ты тоже, — подколола ее Эллис.

— Не в этом дело. У меня есть опыт. Я много всякого дерьма повидала.

Эллис рассмеялась.

— Спорить не буду.

— И заруби себе на носу: ты мне не начальник, — проворчала Кальперния.

— Договорились.

— Хорошо. Теперь, когда мы все уяснили, когда мне приступать?

Они поговорили еще пару минут, строя планы на ближайшее будущее, пока к остановке не подъехал автобус Кальпернии. Позже Эллис вспомнила, как впервые познакомилась с таким стихийным бедствием, как Кальперния Кинг. Это была ее первая неделя в Пайн Ривер. Кальперния подошла к ней во дворе в окружении своей свиты. Все, что Эллис тогда увидела, — это огромная массивная фигура, такая же темная, как асфальт, на который падала ее широкая тень. Голову Кальпернии украшала копна африканских косичек с вплетенными в них крошечными шариками, которые застучали, как кости, когда она очень близко наклонилась к Эллис. Белки глаз на фоне всей этой черной массы особенно выделялись, и казалось, что они сейчас спрыгнут прямо на Эллис.

— Эй ты, белая девка! — проговорила она медленно. — Тебя за что? Фургон с мороженым ограбила?

Она смотрела на Эллис с презрением, словно на полнейшее ничтожество, и даже удивительно было, что она вообще с ней разговаривает. Одна черная девушка из свиты, с испорченными зубами и «дорожками» на руках, насмешливо фыркнула, словно старалась выслужиться. Но вместо этого Кальперния резко развернулась, уставилась на нее и спросила:

— Чего ржешь, сучка?

Эллис тогда ничего не сказала. Она просто отошла в сторону.

Это задало тон их отношениям на следующие несколько месяцев. Кальперния всячески ее провоцировала, а Эллис старалась не обращать на это внимания. Пока однажды, после того как они несколько недель проработали бок о бок в прачечной, Эллис не принялась смеяться над чьей-то шуткой, которая показалась ей невероятно смешной. Согнувшись от смеха, она хохотала как сумасшедшая, даже слезы побежали из глаз, пока надзирательница, что дежурила в тот день — старая грубая лесбиянка по имени Расти, — не посмотрела на нее, взглядом приказывая вернуться к работе. Но Эллис все не могла остановиться. Расти с угрожающим видом, не предвещавшим ничего хорошего, уже направилась к ней, как вдруг Кальперния стукнула Эллис по спине, а затем схватила за руку и крепко сжимала до тех пор, пока смех не прекратился. Потом она крикнула Расти:

— Не беспокойтесь! С ней уже все в порядке.

После чего, согласно негласному кодексу тюремных отношений, они с Кальпернией стали считаться друзьями. Когда они лучше узнали друг друга, Эллис поняла, что «понты», как называли это чернокожие заключенные, были всего лишь маской, и эту репутацию Кальперния создала себе сама, чтобы заручиться всеобщим уважением и избежать притеснений. Если она и совершила покушение на убийство, то только после многолетних издевательств, которые терпела от своего сожителя. Последней каплей стало то, что она увидела, как он пристает к ее четырнадцатилетней дочке. Кальперния дождалась, пока он, напившись, вырубится, и жестоко избила монтировкой, сломав ему почти все кости и оставив слепым на один глаз. Парень выдвинул ряд обвинений, при этом отрицая все ее заявления о жестоком обращении. Невезение продолжалось: обвинителем оказался молодой, исполненный энтузиазма парень, усиленно зарабатывающий себе авторитет. Адвокат, которого назначил суд, пытался договориться, чтобы физические повреждения, нанесенные при нападении, учитывались не так строго, но Кальперния отказалась. В конце концов она получила от восьми до десяти, как и Эллис.

Теперь только Эллис осознала, что далеко не каждый видит Кальпернию такой, какая она была на самом деле: человек, который всегда прикроет другому спину, который при всех своих острых углах обладает великодушием и благородством. Ей так же трудно будет вписаться в это общество, состоящее в основном из белых людей среднего класса, как навороченному «кадиллаку» — в кучу внедорожников на стоянке. Но если кто-то и сможет это сделать, то только Кальперния. Да и Эллис будет как-то не так горько, если их планы с треском провалятся.

Дениз пришла помогать ближе к концу недели. Вместе они зашпаклевали дыры в стенах и потолке, откуда Эллис сняла морские репродукции и рыбацкую сеть с уловом столетней давности. Остаток дня они красили кухню и зал. Когда с работой было покончено, сестры принялись восхищенно осматривать результаты своих трудов.

— Думаю, мы заслужили холодное пиво, тебе не кажется? — сказала Дениз, лениво почесывая пятно засохшей краски у себя на носу. — Боже, я и не припомню, когда в последний раз так усердно работала.

Эллис принесла из холодильника «Куэрс» для Дениз и диетическую колу для себя.

— Я и забыла, что тебе нельзя пить, — отметила Дениз, когда Эллис вернулась. Она скорчила сочувственную гримасу. Но Эллис прекрасно поняла, что та имеет в виду: подстрекательство досрочно освобожденного. А это означало, что позорное клеймо на Эллис стало понемногу стираться в памяти Дениз.

Дениз достала из-под брезентового покрывала стулья. Они потягивали каждая свой напиток и вспоминали былые времена, когда зазвенел колокольчик над входной дверью и вошел Гарри.

— Здравствуйте, дамы. — Он остановился, огляделся по сторонам и удивленно присвистнул. — Bay! Вам довелось изрядно поработать. Я и не припомню, чтобы это место так хорошо выглядело.

— Да уж, жиром здесь точно не пахнет, — сказала Дениз. — Честное слово, я бежала от этого места, как черт от ладана. В воздухе практически плавали молекулы жира.

— И тем не менее старина Капитан готовил отвратительные рыбу и чипсы, — вспомнил Гарри с нежностью. Он бросил на Эллис долгий изучающий взгляд. — Ты уверена, что знаешь, что делаешь? При всем моем уважении, у тебя нет опыта содержания ресторана. Для этого понадобится больше, чем просто свежевыкрашенные стены.

Эллис задумалась, был ли этот интерес проявлением родственной заботы или Гарри зачем-то нужно, чтобы она потерпела неудачу. Всегда было сложно понять, что у него внутри. Он много улыбался и всегда говорил то, что от него хотели услышать, но при этом его глаза могли выражать совсем другое. Это были глаза человека, который смотрит сквозь тонированное стекло: он вас видит, а вы его — нет. Возможно, он надеялся, что Эллис сбежит отсюда, в поисках работы переберется на материк, и из налаженной жизни исчезнет источник несмываемого позора, который отравлял его идеальное существование.

— Думаю, буду разбираться по ходу дела, — сказала она, пожимая плечами. — Хочешь пива?

— Выпиши-ка мне гарантийный талон[16]! Я все еще на дежурстве.

Гарри был в форме цвета хаки, на бедре болталась кобура с пистолетом, полицейский значок приколот к рубашке. Он обратился к Дениз:

— Кстати, Тэйлор просила напомнить, что у нее в Зале скаутов будет проходить то мероприятие.

— Какое мероприятие?

— Понятия не имею. Думал, ты знаешь.

— О боже! — Дениз упала на стул, зажимая рот ладонью. — Совсем из головы вылетело. Ведь я должна была испечь кексы. — Она вздохнула с виноватым и измученным видом, который выражал всю ее материнскую суть. — Надеюсь, смогу купить их в магазине.

Она произнесла это с таким видом, словно собиралась совершить кощунство.

— А может, я испеку? — вызвалась Эллис. — Это не займет много времени, да и надо же мне как-то отблагодарить тебя за помощь.

— Тебя это точно не затруднит? — Дениз глянула на нее с благодарностью.

— Совершенно не затруднит, — заверила ее Эллис. — Да и вообще, пора этой крошке устроить пробное испытание. — Она указала на заново отремонтированную плиту. — А вот если я не сумею испечь даже кексы, то это действительно будет беда.

— Ладно, девочки, я вас покидаю. — Гарри шутливо откланялся. — Если что-то понадобится, вы мне сообщите. Я сейчас еду на собрание, но на обратном пути с радостью могу заскочить в магазин.

— Какое собрание? — спросила Дениз.

Гарри отвернулся, как будто рассматривая окрашенные стены, но Эллис успела заметить гримасу досады, исказившую его лицо.

— Обычная рутина, — ответил он с напускным безразличием. — Я долго не задержусь.

— Спасибо, но у меня вроде бы все есть, — ответила Эллис, гадая про себя, что же такое зять скрывает от жены.

— Ладно, тогда я пошел.

Он поцеловал Дениз в щеку и направился к двери, поскрипывая кожаной кобурой и оставляя следы на тонком слое известковой пыли, осевшей на полу.

Дениз снова уселась, качая головой.

— И как я могла забыть!

— То есть ты теперь не супермамочка? — поддела ее Эллис.

Но Дениз не отреагировала на шутку и продолжала укорять себя в том, что она самая плохая мать в мире.

— Ну что со мной происходит? Я раньше была такой организованной, — пожаловалась она.

— Может, ты слишком много на себя берешь? — мягко предположила Эллис.

— Дело даже не в этом. Все эта чертова стройка. — Дениз вскочила и принялась взволнованно ходить взад-вперед по комнате. — У меня создается впечатление, что они всегда на шаг впереди, что бы мы ни делали. Вот так работает эта система. Все определяют связи и то, за какие веревочки ты дергаешь. Я не могу ничего доказать, но знаю, что у них все схвачено.

— Тогда зачем с этим бороться? — спросила Эллис.

Дениз резко повернулась к ней. Лицо ее раскраснелось, из-под повязанной на голове косынки торчали растрепавшиеся пряди волос.

— А я тебе скажу зачем. Дело даже не в том, что это последнее место на земле, где сохранилась дикая природа. А в том, что уступить им в этой ситуации значит признать себя проигравшими. Посмотри на себя. То, что случилось с тобой, это ужасно, но ты по крайней мере отстояла свою позицию. А не просто упала, задрав лапки кверху.

— Лучше бы я так и сделала. Ты знаешь, чего мне это стоило! — Эллис отвернулась к окну. Солнце вышло из-за туч и заиграло на влажной после утреннего дождя траве. Она научилась ценить подобные мелочи, которые остальные воспринимали как должное, — вид из незарешеченного окна, кусочек синего неба, лист, дрожащий на ветке. Все это напоминало, какую цену она заплатила за тот единственный, непоправимый поступок.

— Извини. Не знаю, как у меня это вырвалось. Я не хотела… — Дениз умолкла, и Эллис увидела раскаяние у нее на лице.

— Я знаю, что ты не хотела ничего такого сказать. — Эллис подошла к сестре и обняла ее. — И нет ничего плохого в том, что ты борешься за свои убеждения. Я бы поддержала тебя, если бы мне не предстоял собственный бой. — Она отстранилась и посмотрела на Дениз. — Ну и как продвигаются ваши дела?

— Скоро суд вынесет постановление.

— А если оно вас не устроит?

— Могу лишь пообещать, что мы не будем сидеть сложа руки, — поклялась Дениз, сверкнув глазами. — Если понадобится, мы прикуем себя к деревьям.

— Боюсь, это доставит определенные неудобства, особенно в эту пору года. Если только вы не наденете меховое белье, — пошутила Эллис, надеясь хоть немного отвлечь сестру от невеселых мыслей. Обеспокоенность ее была вполне оправданна, но не стоило бросаться в крайности. У Дениз был единственный верный путь — ее путь.

Это возымело действие, и Дениз со вздохом снова опустилась на стул.

— Давай поговорим о чем-нибудь другом. Эта тема меня только расстраивает.

— Хорошо, — легко согласилась Эллис. — Тогда у меня к тебе весьма прозаический вопрос: какими их делать? Обычными или шоколадными?

Сестра секунду смотрела непонимающим взглядом, но потом до нее «дошло», что Эллис говорит о кексах.

— Обычными. Может, хоть так я их меньше съем. — Дениз всегда испытывала слабость к шоколаду. — И не забудь оставить немного для Гарри. Бедняга… — Она покачала головой. — Мало того, что он целый день на дежурстве, так ему еще надо заниматься всякими бюрократическими проволочками. Если вы думаете, что учителям приходится несладко, то встаньте на место копа.

7

Из окон кабинета мэра, расположенного на втором этаже муниципального здания, открывался вид на более изящное, еще довоенной постройки, здание суда, где как раз в этот момент назревала буря. Со своего места за столом сидящий лицом к окну Оуэн Уайт не видел пока серьезных поводов для беспокойства. Тротуар перед зданием суда, все еще влажный от дождя, был усыпан опавшей листвой. Небольшая кучка активистов уже собралась, а скоро их набежит целая толпа. «Зеленые», среди которых была и жена Гарри Элкинса, размахивали руками и всячески демонстрировали протест против решения суда, которое Оуэну стало загодя известно из внутренних источников. Эти недалекие людишки, которые не видели дальше своего носа, желали превратить остров в изолированный мирок, в котором остановилось время. Почему бы и нет? Вот только если бы они заправляли здесь во времена его отца, Грэйс Айленд был бы совсем не таким, какой он сейчас. Причудливо изогнутая береговая линия, проходившая через центр города, которая каждое лето привлекала толпы туристов, так и осталась бы грязной береговой полосой, затапливаемой во время прилива. А на месте зданий, которые приносили кругленькую сумму, сейчас беспорядочно громоздились бы фермы и сады.

К счастью, на этом голосовании должны преобладать трезвомыслящие головы. Сделав несколько звонков в соответствующие инстанции, мэр лишний раз в этом удостоверился. Суд примет решение в пользу «Лайтхаус Фондейшен», благотворительной организации, которой покойный Элрой Кутберт завещал одиннадцать сотен акров нетронутого леса с видом на пролив, который тянулся от государственного парка Моран до Маунт Конститьюшен. И неважно, что Кутберт оставил землю фонду, подразумевая, что она никогда не будет застроена и сохранится в первозданном виде. Неважно, что дочь Кутберта, Эвника, была категорически против застройки. Доверенность не содержала конкретных пунктов, которые запрещали бы продажу имущества, из чего Оуэн сделал вывод, что старик не имел четких пожеланий на этот счет. Поэтому застройка Спринг-Хилл — а это сто восемьдесят новых коттеджей, поле для гольфа и искусственное озеро, в котором планировалось разводить форель, — будет идти своим ходом, а деньги, которые Оуэн предусмотрительно вложил в проект, приумножатся.

Он посмотрел на часы и увидел, что время близится к четырем. Ровно через две минуты в двери кабинета должен постучать заместитель начальника полиции. Оуэн был поборником пунктуальности. Он считал это признаком уважения к себе и к человеку, которому уделяет свое драгоценное время. И он в грош не ставил бездельников и тупиц. А Гарри Элкинс не был ни тем ни другим. Ему просто не повезло, и он оказался родственником, пусть даже по линии жены, женщины, которая сломала Оуэну жизнь. Он знал, что считается успешным человеком, который смог победить свалившийся на него недуг, но престиж заботил Оуэна меньше всего, равно как и привилегии мэра.

Он с кривой ухмылкой посмотрел на свои парализованные ноги. Глядя на него, люди первым делом видели инвалидное кресло. Тридцать пять фунтов стали и полиуретана, которые в каком-то смысле стали его козырем. Благодаря креслу окружающие воспринимали его иначе, приписывали ему благородство, считали чуть ли не святым мучеником. Поэтому Оуэну крайне редко приходилось упоминать об инциденте, в результате которого его наполовину парализовало, — его внешний вид говорил сам за себя. В те оба раза, что он баллотировался на должность — сперва окружного уполномоченного, а спустя шесть лет и на место мэра, — именно это сыграло главную роль в сознании избирателей. Их восхищало, что физическое увечье не сломило его морально и он продолжает активную жизнь.

У него были еще и другие пути самоутверждения. В основном это заключалось в том, что он вышел из тени отца, которого давно нет, но который остался в памяти горожан. Это стало для Оуэна настоящим свершением, учитывая, что таинственное исчезновение Лоуэлла определяло его жизнь с самого детства. Пока он рос, за его спиной люди перешептывались об отце, а в школе над ним жестоко издевались дети, сочиняя глумливые стишки вроде «Лоуэлл, Лоуэлл, где те деньги, что ты увел?».

А все потому, что после его исчезновения обнаружились значительные расхождения в бухгалтерских книгах. С его корпоративного счета исчезла внушительная сумма денег, принадлежавшая пайщикам общества с ограниченной ответственностью, которое возглавлял отец. Прошел слух, что эти деньги он перевел на счет в швейцарском банке и собирается начать новую жизнь в другой стране вместе со своей любовницей — о том, что он бабник, все и так прекрасно знали. Бытовало и более невинное мнение, что он ночью вышел в море на своей яхте и упал за борт (что было довольно сложно осуществить, так как яхта все время простояла на якоре у причала). Но как бы там ни было, он исчез, оставив семью в неопределенном положении: жена стала «соломенной вдовой», а дети не знали, почитать память отца или поносить его.

Это привело к тому, что Оуэн рос ранимым, болезненным ребенком. Мать, потеряв мужа, полностью сосредоточила свое внимание на нем. Столь явное предпочтение внесло разлад в его отношения с сестрой. И только в колледже Оуэн почувствовал себя отдельной от родителей личностью. Когда он вернулся и решил возглавить семейный бизнес, ему пришлось начинать с нуля. Он женился и принялся активно сотрудничать с благотворительными организациями. Под его руководством бизнес стал приносить невиданный раньше доход. Если бы не роковое столкновение с Эллис Кесслер, как неудачный бросок при игре в кости, то так бы все и шло: жил бы тихо, никого не трогал, работал на совесть…

Даже жена, не говоря уже о других, не знала, как далеко зашло его пристрастие к алкоголю. Ни разу не случалось, чтобы он опозорил ее на людях, а его управление делами ни у кого не вызывало нареканий. И хотя он во время своих нечастых запоев, приходя в чувство, нередко обнаруживал себя за рулем, на его счастье, все обходилось.

А потом он сбил Дэвида Кесслера. Пьяный вдрызг за рулем своего «мерседеса» он на полной скорости выскочил за поворот, где вдоль обочины дороги катался на велосипеде маленький мальчик. Он понял, что произошло столкновение, только после того как раздался глухой звук удара и послышался скрежет металла под колесами машины.

После этого происшествия он бросил пить и с тех пор капли в рот не взял. Может, время и сгладило бы воспоминания о том дне и ему удалось бы обрести долгожданный покой, если бы не мать убитого мальчика. Всякий раз, когда он смотрел Эллис Кесслер в лицо и натыкался на ее неумолимый взгляд, ему казалось, что ее глаза — это зеркало его души. И даже если бы он стал умолять ее о прощении, она бы его все равно не простила. А когда она его сбила, то превратила не просто в калеку — она усадила его в инвалидную коляску, как на трон, чем обрекла на пожизненную пытку при каждой неудаче ловить на себе жалостливые взгляды, чужое сочувствие. Каждый раз, усаживаясь в коляску, глубоко в душе Оуэн понимал, что это все из-за маленького мальчика, который погиб из-за него.

И теперь, когда прошлое наконец стало забываться, Эллис вернулась, чтобы мучить его снова. И на этот раз она не успокоится, пока не доведет начатое до конца. Он не ждал от нее новых безрассудных поступков. За эти годы в тюрьме у нее было достаточно времени, чтобы раскаяться в своих действиях, — уже хотя бы из-за последовавшей расплаты. Ему отравляло жизнь одно ее присутствие. Оно пожирало его, как раковая опухоль. После ее приезда он не мог спокойно спать ночами, его снова мучили кошмары. Всякий раз, видя во сне скрюченное тело мальчика, лежащее посреди дороги в свете «поворотников», и слыша пронзительный визг тормозов, он подскакивал в холодном поту. А вместе с кошмарами началась мигрень — и не просто головная боль, которую можно было заглушить аспирином, а самая настоящая средневековая пытка, когда голову зажимают в тиски и постепенно закручивают гайку.

Оуэн знал, что если не найдет способа избавиться от Эллис, и на этот раз навсегда, то покоя ему не будет. И никуда ему не деться от ее глаз, которые видели его насквозь, от разума, который знал правду, от сердца, которое никогда не простит.

Но от нее не так-то просто избавиться, пока на острове находится ее сын.

Издалека Оуэн наблюдал, как рос сын Эллис, Джереми. Он знал, что рано или поздно мать вернется за ним. Он знал также, что Джереми хорошо учился, но связался в школе с плохой компанией. Это была настоящая банда, верховодил в которой «бывалый авторитет» по имени Курт Рудницки. Пока Джереми отшлифовывал свое резюме для колледжа, этот тип активно пополнял полицейское досье: к шестнадцати годам Курта уже успели дважды задержать за кражу в магазине и один раз за хранение наркотиков.

Оуэн знал, что Джереми не грозит пойти по стопам приятеля — он был слишком умен для этого. Но он знал и то, какие вещи случаются с теми, кто попадает в плохую компанию. И кто знает, что может произойти…

Именно поэтому он не выпускал мальчика из виду. Равно как и остальных членов семьи. Это было как игра в шахматы: лучшие игроки всегда продумывают партию на несколько ходов вперед. Все, что от него требовалось, — это выстроить свои фигурки и постепенно устранять противника, пока у нее не останется другого выбора, кроме как принять мат.

Стук в дверь вывел его из раздумий. Несколько раздраженно он крикнул:

— Кто там еще?

Дверь приоткрылась, и в кабинет заглянул Гарри Элкинс.

— Сэр, я не вовремя? Я могу зайти позже.

— Нет, нет, Гарри. Заходи, присаживайся.

Широким жестом Оуэн указал на кожаный диван, который занимал большую часть его просторного кабинета, и выехал из-за письменного стола.

— Я что-то заработался и не уследил за временем, — улыбнулся он. — У меня ушел целый час на то, чтобы разобраться с заметками по делу о парковочных метрах.

Если «зеленые» сочли расширение парковочной площади на пару метров призывом к оружию, то что же будет, когда они узнают, что суд утвердил спрингхиллский проект? Эта мысль вызвала у Оуэна чувство мрачного удовлетворения.

— Что ты будешь? Кофе, чай?

Гарри покачал головой. Вежливая улыбка на его лице исчезла так же быстро, как и появилась.

— Спасибо, ничего. — Оуэн наблюдал за тем, как Гарри с напряженным видом опустился на диван, словно нашкодивший школьник в кабинете учителя. — Не хотелось бы отнимать у вас много времени.

— Чепуха. Я всегда найду время для своего заместителя начальника полиции. — Оуэн подкатился поближе к дивану и магнитные колеса его «Invacare Tracer EX 2» оставили двойные борозды в густом ворсе ковра. — Признаюсь, приятно сознавать, что есть человек, на которого всегда можно рассчитывать. — Он взмахнул рукой в сторону окна, откуда влетали крики скандирующей на улице толпы. — Может, нам нечасто удается встретиться с глазу на глаз, но мы оба знаем, как довести дело до конца. Даже если при этом придется кому-то изрядно пощипать перышки.

Он коротко рассмеялся, краем глаза глядя на свое отражение в зеркальном шкафу около стены. Увиденное его не порадовало: бледный лысеющий человек в слаксах и флотском спортивном пиджаке поверх бледно-голубой рубашки. Верхняя часть его тела была непропорционально большой и грузно нависала над атрофированной нижней. Несмотря на внешнюю уверенность, в нем чувствовалась изрядная доля напряжения, которое залегло в складках вокруг глаз и рта и в болезненной бледности, проступающей сквозь загар, отчего лицо приобрело желтушечный оттенок. Он досадливо отвернулся, сосредоточив все внимание на Гарри.

Гарри поерзал на диване. Глаза его бегали, словно он избегал встречаться взглядом с Оуэном, опасаясь, что глаза его выдадут. Когда стало ясно, что мэр не торопится переходить к делу, он откашлялся и спросил:

— Вы хотели со мной встретиться по какому-то конкретному вопросу?

— Вообще-то да. — Оуэн выждал дольше, чем требовалось, и только потом изложил цель встречи: — Я хочу знать о твоей свояченице все. Следи за ее перемещениями и докладывай мне. Она не должна и шагу ступить без моего ведома. Я ясно выразился?

Лицо Гарри с широкими скулами и глубоко посаженными глазами, напоминавшее грубый набросок, который мог бы быть симпатичнее, не будь так небрежно нарисован, залилось краской.

— Я уже и так вам все рассказал. — По его лицу пробежала тень. — Нет закона, который запрещал бы открывать ресторан.

— Действительно, нет. Но позволь тебе напомнить, что она освобождена условно. Ей достаточно только слегка оступиться… — Он подался вперед и впился в Гарри взглядом. — Ты офицер полиции. И твой долг следить за такими вещами. У тебя проблемы с выполнением прямых обязанностей?

Гарри взглянул на него с неприкрытой ненавистью, но тут же опомнился и опустил глаза, промямлив:

— Я посмотрю, что можно сделать.

— Я не прошу тебя посмотреть. Я хочу, чтобы ты сделал.

В голосе Оуэна послышались металлические нотки.

Гарри снова поднял голову и посмотрел на Оуэна. Его глаза сверкнули, а красные пятна на щеках потемнели и приобрели кирпичный оттенок.

— Все дело в том, что… Если жена узнает, что я шпионю за ее сестрой…

Он запнулся, судорожно сглотнув.

— Похоже, ты насмотрелся фильмов о Джеймсе Бонде. — Оуэн улыбнулся, поднимая покоящиеся на кожаных подлокотниках кресла руки вверх, словно подчеркивая безобидность своих намерений. — Давай не будем делать из мухи слона. Все о чем я прошу, Гарри, — это выполнять свою работу. И периодически меня об этом информировать. Во избежание, так сказать, недоразумений. Учитывая сложившиеся обстоятельства, я не считаю свое пожелание чрезмерным. А ты?

Он неожиданно наткнулся на вызов во взгляде Гарри.

— Сэр, должен сказать, что мне все это не нравится. Я не говорю, что вы не имеете права на чувства. — Его взгляд невольно скользнул вниз, на инвалидную коляску. — Но, черт побери, она же член семьи. И заплатила за все сполна. Все, что ей нужно, — это возможность начать сначала, зажить по-новому.

— Разве ей кто-то мешает? — Оуэн говорил вкрадчиво, без тени угрозы. — Если я захочу оставить ее не у дел, мне достаточно будет сделать только один телефонный звонок.

— Тогда непонятно, зачем вам я, — сказал Гарри угрюмо.

Оуэн посмотрел на него, как на студента-тугодума.

— Ты ведь командный игрок, Гарри, не так ли?

— Я не совсем понимаю, что вы имеете в виду. — Гарри смотрел на него обеспокоенно.

— Только не говори, что нужно напоминать об одной вещи, которая, если всплывет, доставит тебе массу неудобств. — Оуэн на секунду замолк, давая ему возможность «переварить» услышанное. — Твой сын сейчас в футбольной команде, не так ли? А дочка учится в четвертом классе? Они еще дети, так зачем же портить им жизнь? — продолжал он все тем же вкрадчивым голосом. — Гарри, ты только пойми меня правильно… Ты мне нравишься. Мне также нравится то, что ты делаешь для общества. И, поверь, мне не хотелось бы терять такого хорошего человека из-за каких-то мелочей.

Гарри застыл на месте, и Оуэн даже испытал к нему нечто похожее на сочувствие. Дело было не в том, что Гарри принял взятку и закрыл глаза на какую-то аморальную чепуху вроде амфетаминов или детского порно. Все, что от него требовалось, — это по-другому взглянуть на дружбу одного из посетителей с девочкой из мужского клуба на шестом шоссе. Но взятка есть взятка, а у Оуэна была видеокассета с записью. У них с владельцем клуба «Китти-кэт», редкой сволочью по имени Бак Дугган, было заключено соглашение: Бак предоставляет Оуэну компромат на нечистых на руку копов, а Оуэн позволяет ему и дальше заниматься своим бизнесом. Оуэну это помогало держать представителей правоохранительных органов на коротком поводке. Гарри и не подозревал, что не он один был таким. Просто он оказался единственным, от кого в теперешней ситуации был бы прок.

Гарри медленно кивнул. При этом в его взгляде, направленном на Оуэна, читалась лютая ненависть, смешанная с восхищением хитростью противника.

— Я буду держать вас в курсе, сэр, — сказал он с известной долей яда в голосе, чтобы дать понять, что он на самом деле обо всем этом думает. Он поднялся с дивана и преувеличенно любезно поинтересовался: — Чем еще могу служить?

«Почистить ботинки, вымыть машину, отрезать себе яйца и принести их на блюдечке с каемочкой?» — явственно читалось у него на лице.

Оуэн пристально смотрел на здоровяка в форме цвета хаки, словно не замечая, что Гарри буквально нависает над ним.

— Спасибо, этого достаточно, — сказал он жестко.

Он взялся за рычаги, ловко развернулся и уже направился было за свой стол, как, услышав нарастающие крики толпы, притормозил и медленно развернулся.

— Да, кстати, дружеский совет. Я бы на твоем месте попридержал жену. С делом Спринг-Хилл еще не закончено, и, похоже, ситуация становится скверной. Ты же не желаешь своей жене неприятностей?

— Вперед, парень! — грубо подгонял Руд. Он смотрел на Джереми из-под полуопущенных век, и в глазах его был туман от текилы с пивом. — Чего ты ждешь? Приглашения на бал?

Девушка, раскинувшаяся на матрасе, на которой остались только лифчик и трусики, тоже была изрядно «поддавшей». Она посмотрела на них и захихикала, словно Руд сказал что-то невероятно смешное.

Джереми нерешительно попятился, боясь, однако, показаться недостаточно крутым.

— Мать вашу, ребята! Да вы посмотрите на нее, она же угашенная.

— Но это не значит, что она не хочет.

Матрас, лежащий на полу в спальне, был застелен грязной простыней, которая сбилась к ногам девушки. Руд легонько пнул ее сбитым носком своего мотоциклетного ботинка.

— Крошка, ты ведь хочешь? — Она промямлила что-то невразумительное, и он снова перевел мутный взгляд на Джереми. — Видишь, а я что говорил?

Джереми хотел сказать, что для него вечеринка уже окончена, но боялся разозлить Руда. Руд был непредсказуем, как своенравный тиран, — он мог улыбаться и превозносить тебя до небес, а через минуту уже смешать с дерьмом. Поэтому Джереми просто презрительно фыркнул, показывая, что он выше всех этих примитивных забав.

А ведь все так классно начиналось! Старший брат Чаки Диммика, Майк, оставил ему ключи от своей квартиры, и Руд с Чаки решили устроить маленькую вечеринку. Но веселье длилось ровно до тех пор, пока Руд не предложил сыграть в карты на раздевание: проигравший снимает с себя часть одежды и пьет «штрафную» за каждую снятую вещь. Руд, Чаки и Кенни Ламберт были еще относительно трезвыми и одетыми, в то время как девушка Руда, Кристалл, полуголая валялась в «отключке» на полу в гостиной, да и ее подруги «вырубились» одна за другой. Все, кроме этой.

Как же ее звали? Карен? Каролин? Джереми, который тоже выпил изрядно, едва стоял на ногах. Из одежды на нем остались только голубые джинсы. Он размышлял над тем, как бы выпутаться из этой скользкой ситуации. Лежащая на полу девушка так игриво посмотрела на него через рыжевато-каштановую прядь волос, упавшую на лицо, что он почувствовал внезапный прилив желания. Его замутило.

— Ты что, педик? — презрительно усмехнулся Чаки Диммик, которого Джереми мысленно окрестил Чаки Тупица[17]. Парень был настоящим дебилом, неспособным мыслить самостоятельно. Чаки не знал, почему вообще Руд с ним «зависает», ведь Руд был гораздо смышленнее его. Разве только потому, что каждому королю нужны шуты. Чаки с надеждой посмотрел на Руда, ожидая, что тот оценит его остроумие. — Да уж, готов поспорить, он любит через задницу. Разве не так, Джизз?

Чаки ткнул Руда локтем и пьяно загоготал над собственной шуткой.

— Заткнись, кретин! — бросил ему Руд.

Прыщавое лицо Чаки вытянулось, и на нем проступило выражение обиды, которое в сочетании с врожденной тупостью и алкоголем выглядело почти комично. Руд снова повернулся к Джереми, положил руку ему на плечо и заговорил вполголоса:

— Чувак, ты же не хочешь, чтобы тебя приняли за гомика? Ведь это будет совсем не круто, согласен? А теперь сделай так, чтобы дядя Руд тобой гордился. Я на тебя рассчитываю! — Он лениво подмигнул Джереми, словно речь шла о какой-то понятной только им двоим шутке.

— Да пошел ты… — проворчал Джереми с незлобной ухмылкой, чтобы не подтвердить собственные подозрения в том, что он на самом деле может быть гомиком.

Руд снова наклонился к нему и также негромко, но уже без теплоты в голосе посоветовал:

— Ты со мной не шути, парень. Я тебя всячески продвигаю, а ты меня позоришь.

— Вы, ребята, вообще полное дерьмо! — рассмеялся Джереми, не желая рисковать и без того непрочной дружбой. Он с наигранным отвращением покрутил головой и попытался пройти мимо Руда и Чаки. Но прежде чем он успел что-либо осознать, Руд схватил его за руку и повалил на матрас под дружные взрывы смеха Чаки и Кенни. К тому времени как Джереми удалось подняться, остальные уже выскочили в коридор.

Дверь захлопнулась, и комната погрузилась в темноту. Из коридора доносился приглушенный гогот и звук перетаскиваемой мебели. Пошатываясь, Джереми подошел к двери. Обнаружив, что с другой стороны к ней придвинуто что-то тяжелое, он принялся стучать в нее кулаками.

— Эй, парни! Откройте! Это уже не смешно!

Сзади послышался пьяный смех девушки. Каролины? Кэрри Энн?

— Ты что, такой большой мальчик, а темноты боишься?

Джереми, который уже поднес руку к выключателю, тут же ее отдернул.

— Я этого не говорил.

— Иди сюда, — позвала она. После недолгих раздумий Джереми пересек комнату и присел на матрас, поджав колени к груди. — Извини, напомни, как тебя зовут. А то я слегка перебрала. Если ты вдруг не заметил… — Она тихонько захихикала, а потом принялась икать.

— Джереми, — ответил он.

Она покосилась на него из-под растрепанных волос.

— Джереми? Очень мило. Тебе нравятся девушки, Джереми?

— Да, мне нравятся девушки, — огрызнулся он с обидой. Теперь, когда глаза привыкли к темноте, он смог разглядеть, что она совсем неплохо выглядит.

— Так ты не гей?

— Не слушай их. Они полные придурки. — Джереми ткнул пальцем в направлении двери, гогот и ржание за которой постепенно стихли, — друзья перебрались в другую комнату. — Послушай, это вообще-то не моя идея, — произнес он холодно, — поэтому если я не в настроении развлекаться, то тебе придется меня простить.

— Как хочешь. — Кэрри Энн негромко отрыгнула и перевернулась на спину, глядя на него сквозь паутину спутанных рыжевато-каштановых волос. — Знаешь, а ты мне кое-кого напомнил. Того парня из фильма… не помню, как его звали. Фильм о чокнутом пареньке, которому в конце достается девушка. По-моему, там еще Джефф Бриджес снимается в роли отца.

— Не думаю, что смотрел такое, — сказал Джереми, вкладывая в голос столько сарказма, сколько смог.

— Очень плохо. Это нашумевший фильм, просто отпад. — Она провела босой ступней по его обтянутому джинсами бедру, и он моментально почувствовал возбуждение. От этого ему стало еще противнее. Он оттолкнул ее ногу.

— Не делай так.

— Как?

Она снова начала его гладить.

— Как сейчас делаешь.

Он немного отодвинулся.

— А что такое? Я тебе не нравлюсь? — Она изобразила на лице обиду.

— Конечно, нравишься. Просто…

Неожиданно Джереми понял, что и сам не знает, почему так себя ведет. Наверное, Руд прав, и с ним действительно что-то не в порядке. То, что он не гей или кто-то там еще, он знал точно. Доказательством этому служило жжение в паху. Но если практически обнаженная девушка откровенно с ним заигрывает, если от возбуждения вот-вот треснет ширинка, а он при этом сидит как бревно, ничего не делая, то это явно говорит о каких-то серьезных отклонениях.

— Что? — нетерпеливо переспросила она.

Она провела по его руке ноготками, выкрашенными в синий «металлик», который переливался в лунном свете, сочащемся сквозь занавески. От ее прикосновений по телу побежали мурашки. На этот раз он не стал ее отталкивать. Девушка обвила руками его шею и уложила рядом с собой. В следующий миг они уже целовались. От нее пахло сигаретами и пивным перегаром, но почему-то его это только подталкивало. Он открыл рот и позволил их языкам встретиться.

Он гадал, сумела ли она понять, что он еще девственник. Можно ли это понять, просто целуясь с человеком? И как она на это отреагирует? В трезвом состоянии при мысли об этом его бы просто парализовало от страха. Но он был пьян и перевозбужден, поэтому происходящее казалось таким же безобидным, как переписка в чате, когда сидишь дома за компьютером.

Они целовались до тех пор, пока Джереми не осмелел настолько, что поддел пальцем эластичную резинку ее трусиков. Он замер, когда палец коснулся ее лобковых волос. Но она не оттолкнула его руку, и он стал продвигаться дальше.

Она была влажной. О боже! Ему казалось, что он может кончить, просто трогая ее там…

Она расстегнула лифчик и сбросила трусики. Джереми поднес ладонь к лицу и уловил ее запах. Он подействовал на него, как наркотик. Ощущения были такие же, как от «экстази»: кровь начала пульсировать быстрее, а кожа стала настолько чувствительной, что казалось, будто он впитывает в себя весь мир. Мысли, которые всю неделю не давали ему покоя — в основном это были мысли о матери, — забились куда-то в отдаленный уголок сознания, где и рассеялись, как дым от далекого костра.

Он обхватил ладонью ее грудь и провел большим пальцем по соску, который мгновенно затвердел, вызвав у него новый прилив удовольствия. Это он сделал! Сам! Это могло бы стать лучшим моментом в его жизни, если бы она глухо не простонала:

— Джимми… О да, детка, сделай это!

Джимми? Что за Джимми, черт возьми? Она хотела сказать Джереми? Он застыл на секунду. Та его половинка, которая нашептывала, что не стоит делать этого, практически взяла верх над второй, распаленной, у которой было лишь одно на уме. «К черту!» — подумал он. Она сама сказала, что хочет этого. Не с ним, так с другим. А разве ему хотелось остаться девственником до конца дней своих? И не просто девственником, а гомиком, который упустил единственный шанс использовать свой член по назначению, а не просто сидеть и дрочить.

Со скоростью человека, спешащего занять последнее место в спасательной лодке, он сбросил с себя одежду. Джинсы он отшвырнул с такой силой, что они с плавным, скользящим звуком проехали по полу и ударились о стену. Голый, он вытянулся рядом с ней. Комната кружилась так, словно матрас, на котором они лежали, был вовсе не матрас, а плот, вертящийся в водовороте. Они целовались, а потом ее рука оказалась у него на члене. Пальцы, обхватившие его, плавно двигались вверх-вниз, доводя Джереми до исступления… О боже, боже! Если она не остановится, я сейчас кончу…

Но он не хотел, чтобы она останавливалась. Он хотел, чтобы это ощущение длилось целую вечность.

И снова, на этот раз еле уловимо, голос разума напомнил о себе: «Она пьяна. Она не знает, что делает. Она принимает тебя за какого-то парня по имени Джимми. Лучше прекрати это, пока не поздно».

Но это были лишь посторонние шумы в голове, поэтому он попросту выключил звук. Кого волнует то, что она его с кем-то путает? Если она так набралась, что уже не в состоянии отличить, то это ее проблемы. И то, что он без презерватива, тоже не страшно. Она же ничего не говорит, значит, сама обо всем позаботилась — сделала все, что обычно делают девушки в таких случаях. Уж ее-то никак нельзя назвать неопытной.

Когда он вошел в нее, она закричала:

— Да, вот так, не останавливайся!

Больше в поощрении он не нуждался. Спустя несколько секунд он уже кончал, уносимый ослепляющим вихрем. Он скатился с нее и обнаружил, что она «отключилась». Но когда ошеломляющий пик блаженства прошел, проснулся стыд. Кэрри Энн, ее звали Кэрри Энн… теперь он вспомнил. Она лежала на спине с закрытыми глазами и приоткрытым ртом и тихонько посапывала. Ноги ее были безвольно раскинуты в стороны. Он нежно поцеловал ее в губы, и она шевельнулась, что-то бормоча во сне.

— Кэрри Энн? — прошептал он.

Но она спала как убитая. Да и что он мог сказать, кроме того, что сожалеет? Сожалеет о чем? О том, что трахал ее, понимая, что это неправильно, или о том, что не был парнем по имени Джимми? Нет, пусть уж лучше так. Если повезет, утром она ничего и не вспомнит. Так, словно ничего не было.

А на следующий день Джереми вызвали в кабинет к директору. Одного взгляда на мистера Гивенса хватило, чтобы понять, что его позвали не для того, чтобы попросить позаниматься математикой с кем-то из учеников, как это было всякий раз, когда директор желал его видеть. Мистер Гивенс встретил его с мрачным выражением лица. Опускаясь в кресло напротив директорского стола, Джереми почувствовал, что попал в беду и эта беда непосредственно связана с событиями прошлой ночи. Его прошиб холодный пот. Он почувствовал, как похмелье отступает, вытекая из него, как дождевая вода через сточную канаву. Мысли моментально прояснились, каждая клеточка мозга гудела от напряжения.

— Я только что говорил по телефону с миссис Флаглер, — сказал мистер Гивенс. Видя, что Джереми никак не реагирует на эти слова, он решил многозначительно уточнить: — Матерью Кэрри Энн.

Джереми напрягся и медленно кивнул, молчаливо подтверждая, что и в самом деле знает Кэрри Энн.

— Она крайне расстроена, — продолжал директор, принимая свой обычный жизнерадостный вид, ровный и невыразительный. Блестящие гладкие розовые щеки и стриженая белая борода делали его похожим на современного Санта Клауса. — Кажется, с Кэрри Энн случилась беда прошлой ночью. Ты что-нибудь об этом знаешь, сынок?

Он пристально смотрел на Джереми поверх загроможденного стола. Тот постарался изобразить из себя сущую невинность.

— Прошлой ночью у нас была вечеринка. Были мы с ней и еще кое-кто. Ну хорошо, мы все тогда слегка перебрали, но…

Он пожал плечами, как бы говоря: «Да вы и сами знаете, как оно бывает…» В это время перед его глазами проплывали картины прошлой ночи. Кэрри Энн лежит пьяная на матрасе, с бедрами, липкими от его спермы… Потом они с Рудом и Чаки втроем выносят ее наружу, а Кенни, единственный более-менее трезвый, чтобы сесть за руль, подгоняет к дому машину… Стыд переполнил его при воспоминании о том, как они выбросили ее перед домом, словно мешок с мусором.

— Боюсь, не все так просто, как ты рассказываешь.

— С ней все в порядке?

В душу закрался новый страх. Джереми слышал, что люди умирают от алкогольного отравления. А ведь что-то в этом роде могло случиться и с Кэрри Энн.

— Она в порядке, — сказал директор, одновременно давая понять, что хотя смертельная опасность девушке и не угрожает, все же с ней случилось что-то крайне неприятное. — Но в полицию уже сообщили. Поэтому если тебе есть в чем сознаваться, то сейчас, думаю, самое время.

— В полицию? — Джереми почти кричал.

— Она утверждает, что ее изнасиловали.

В кабинете повисла тишина, на фоне которой посторонние звуки только усиливались: звенящий вдалеке звонок на третий урок, жужжание факса, стук клавиатуры в приемной директора… Выждав несколько секунд, мистер Гивенс снова спросил:

— Итак, тебе есть что сказать?

Джереми покачал головой, которая, казалось, болталась из стороны в сторону, словно шея не выдерживала ее тяжести.

— Нет, сэр.

Директор прищурился. Казалось, он пытался понять, скрывает ли Джереми что-то или его неразговорчивость является следствием шока. Вероятно, он все же решил, что Джереми невиновен, по крайней мере, пока не будет доказано обратное, потому как заговорил вполне доброжелательно:

— В любом случае, я не думаю, что тебе вообще стоит разговаривать с полицией, пока мы не поговорим с твоим отцом. Я ему уже звонил. Точнее, оставил пару сообщений. Не знаешь, где я могу его найти?

Джереми попытался собраться с мыслями, которые метались в голове, как птицы в клетке, и попытался сообразить, где же может быть отец. Рэнди никогда не отключал сотовый, чтобы Джереми в экстренном случае мог с ним связаться, но в отдельных местах его участка были перебои со связью.

Какой-то странный порыв заставил его полезть в задний карман джинсов и достать свернутый лист переплетной бумаги, на котором был записан номер телефона. Джереми неделями носил его с собой, но у него и в мыслях не было, что этот номер может ему пригодиться. А теперь вот понадобился.

Он протянул его мистеру Гивенсу.

— Попробуйте связаться с моей мамой.

8

У Колина ушло несколько дней только на то, чтобы перебрать хлам в сарае у Хенли. Имея весьма смутное представление о том, что делать с приспособлениями, которые теперь были свалены в старой мастерской деда, он с помощью Интернета вышел на владельца маленькой устричной фермы на полуострове Китсап, которого звали Лен Джарвис. На следующий день Колин сел на самолет и спустя несколько часов уже стоял, обутый в резиновые сапоги, по щиколотку в воде канала Худ. Лен Джарвис тем временем вводил его в курс дела — обучал азам выращивания устриц при помощи реек и тросов.

Лен сунул покрытую мозолями руку в воду и вытащил створку раковины, на которой гроздью висело около дюжины устриц-малышей размерами с ноготь на мизинце.

— Это у нас материнская раковина, — сказал он, объясняя, как на пустые раковины, из которых извлечены устрицы, насаживается устричная икра. Как только икра пристает и начинает успешно расти, материнские раковины с «малютками» при помощи шнуровальной машины нанизываются на веревку, как лампочки на рождественской гирлянде. Затем веревки натягиваются через равные промежутки вдоль линии прилива и закрепляются с обоих концов полихлорвиниловыми трубками, вкопанными в ил. Лен предупредил, что устрица растет обычно несколько лет, поэтому это дело не для тех, кто рассчитывает на быстрый результат.

— Кроме того, имеются еще и хищники.

Лен рассказал, что существует крохотная улитка под названием устричный бурав, а также заболевание устриц, известное как болезнь острова Денман. Могут быть проблемы и от морских звезд. А помимо этого существуют еще цапли, чайки и выдры, которые «прочесывают» здешние воды в поисках пищи.

— Пусть берут то, что им причитается, я не против. Но если многое им позволить, они попросту сядут на шею. — Хмурясь, он окинул взглядом ровные ряды натянутых веревок, закрепленных по концам облепленными ракушками столбиками. — Потому что настоящие преступники — это мы сами.

Колин кивнул, соглашаясь.

— При моем отце целлюлозный завод истребил здесь почти всех моллюсков, — продолжал Лен. — Мы сделали очень многое, чтобы возродить их популяцию, но, учитывая загрязнение, это процесс бесконечный. — Он повернулся к Колину: — Вы хотите сделать это своим хобби или планируете организовать бизнес?

— Мне это нужно не ради денег, — коротко ответил Колин.

— Хорошо. Потому что на этом вы не разбогатеете. — Лен внимательно оглядел Колина сверху донизу. — Необычное занятие для такого человека, как вы. Я бы отнес вас скорее к детям мегаполиса. Любопытно, что привлекло вас в этом деле?

Колин рассказал ему о мистере Дитсе и о летних месяцах, что проводил на Грэйс Айленде, улыбаясь при воспоминании о более счастливых временах.

Они поговорили еще немного. Лен рассказывал Колину об устрицах, которых выращивают в этих краях: пасифик, вырастающая размером с кулак; олимпия, единственная коренная обитательница этих вод; маленькая сладкая кумумото, которую завезли из Японии. По дороге к берегу он еще раз опустил руку в воду и на этот раз вытащил взрослую особь. С помощью ножа для разделки устриц, который лежал у него в кармане, он одним ловким движением раскрыл раковину, разрезав отводящую мышцу и проведя ножом вдоль щели между створками. Он предложил устрицу Колину, и тот втянул ее, насладившись мимолетным солоновато-сладким привкусом, прежде чем проглотить. Колин подумал, что если бы лучшие воспоминания детства можно было передать вкусом, то этот вкус был бы именно таким.

Спустя два часа, после экскурсии по питомнику, во время которой Лен сообщил ему поразительный факт, что одна-единственная устрица может отложить до пяти миллионов икринок, Колин летел самолетом домой. Он не знал, будут ли его устрицы настолько же продуктивны, но в нем теплились проблески надежды, ожидание того, что принесет ему будущее. Ничего подобного он не испытывал уже многие годы…

Все последующие дни он прорабатывал общий план предстоящей работы. С помощью станка со столом, который он вытащил из недр сарая Хенли, он разрезал полихлорвиниловую трубу на равные двухфутовые отрезки, в которых просверлил дырки для крепления веревок. Работа была монотонной и отнимала много времени, но его это не волновало. Главное, что она освобождала ум и занимала руки. И впервые за последние годы его не мучила бессонница.

К тому же он был не один. Пес Шеп, похоже, прижился в доме. Он усаживался на почтительном расстоянии и следил за каждым движением Колина. Неожиданно Колин обнаружил, что разговаривает с ним, объясняя, что и зачем делает. Это стало для них неким ритуалом: Колин за работой и бордер-колли на посту.

После долгого дня за рабочим столом или внизу, в бухте, где Колин вкапывал колышки во время отлива, он возвращался в дом, который по-прежнему считал дедовым, и разжигал камин. Он часто ловил себя на том, что разглядывает портрет над каминной полкой. Рисунок его буквально завораживал. Что-то особенное было в выражении лица Элеанор Стайлз. Что-то шаловливое и одновременно грустное, словно она знала, что это радостное состояние долго не продлится.

Затем его мысли снова возвращались к Эллис Кесслер. Что-то было в ней такое, что его не отпускало. Наверное, все дело было в ощущении общности. Как и он, она отчаянно пыталась построить новую жизнь на руинах старой. От Орина Рэйберна, сторожа, работавшего еще при деде, которого Колин оставил для выполнения случайных работ, он узнал, что она купила закусочную и сейчас занимается ее обновлением. Он восхищался ее смелостью: решиться на столь рискованное дело! Она не только не была повержена, но еще и могла дать обидчикам сдачи.

Он был огорчен тем, что она до сих пор так и не наведалась к нему, но полагал, что рано или поздно это все же произойдет. Портрет в любом случае останется здесь, и она сможет увидеть его, когда найдет время заехать. К большому сожалению агентов, которые названивали ему с деловыми предложениями, он решил оставить его себе. Если бы дед хотел отдать портрет в чужие руки, то продал бы его еще много лет назад.

Как-то в конце ноября Колин, выглянув в окно, увидел, что к дому подъезжает старая зеленая «тойота». Он наблюдал, как машина остановилась и из нее выбралась стройная женщина с каштановыми волосами, в которой он узнал Эллис Кесслер. Спеша ей навстречу, он почувствовал, как сильнее забилось сердце.

— Эллис, какой приятный сюрприз! — приветствовал он ее.

— Извините, мне, наверное, следовало сначала позвонить… — Она пробежала взглядом по его джинсам и рабочей рубашке со следами грязи и полихлорвиниловой стружки. — Я не вовремя?

— Что вы, совсем нет. Я как раз собирался сделать перерыв, — солгал он. — Пройдемте внутрь, я приготовлю чай.

Взгляд Эллис упал на колли, который смотрел на нее, вскинув голову и навострив уши.

— Привет, песик. Мы с тобой нигде раньше не виделись? — Она наклонилась к нему, протягивая руку. Шеп осторожно принюхался, виляя пушистым хвостом из стороны в сторону. Она выпрямилась и взглянула на Колина. — Похоже, вы нашли себе друга.

— Скорее, это он нашел меня. — Колин посмотрел на Шепа. — Это очень разборчивый парень. Его привязанности не так-то легко добиться. Я до сих пор не уверен, прошел ли отбор.

— По крайней мере, теперь вы можете составить друг другу компанию. А то здесь наверняка очень одиноко.

Она окинула взглядом открытый всем ветрам отвесный берег и поблескивающие внизу воды залива, а на востоке — высокие гребни гор, покрытые лесом.

— Бывает иногда, — признался он.

Она выглядела лучше, чем во время их последней встречи. Здоровее. Джинсы, которые раньше висели на ней, теперь очень мило обтягивали нужные места, да и впадины на щеках были уже не так явно выражены. Но печаль в глазах так и осталась. Он чувствовал, что она несколько напряжена, словно это была не обычная дружеская беседа.

Колин предложил ей чаю. Он отказался от кофе, который напоминал ему о собраниях анонимных алкоголиков, где постоянно витал запах кофе, а новые адепты трезвости, такие же как и он, сидели, вцепившись в пластиковые стаканчики, как в спасательный трос.

— Я слышал, вы купили ресторан, — заметил Колин, ставя чайник на огонь.

— Слухи разносятся быстро, — невесело усмехнулась Эллис, убирая со стула кипу газет, прежде чем сесть. — Да, я теперь гордый владелец бывшего заведения, где подавали рыбу с картошкой. Когда я выкупила его, оно уже на ладан дышало, но при помощи нескольких банок краски и интенсивного мытья удалось добиться потрясающих результатов. Торжественное открытие намечается на следующей неделе. Никаких изысков, соберемся узким кругом — члены семьи и друзья. Надеюсь, у вас тоже получится прийти.

— Ни за что на свете не пропущу! — сердечно заверил Колин.

Он обернулся и поймал на себе ее внимательный взгляд.

— А как насчет вас? Судя по всему, вы здесь не одним только чтением занимаетесь.

— Раз уж на то пошло, то я сам подумываю заняться бизнесом.

Он уже успел предпринять кое-какие шаги, но говорить о чем-то было пока еще рано.

— Это как-то связано с разведением устриц?

Он заулыбался.

— Только не говорите, что вы еще и мысли читаете.

— Нет, простая наблюдательность. — Она указала на брошюры, которые он забыл на столе, и взяла в руки буклет под названием «Мелкомасштабное разведение устриц на тихоокеанском северо-западе». — Могу только сказать, что если вы ищете перемен, то это самый экстремальный способ разнообразить свою жизнь.

— Так оно и есть. Это не менее экстремально, чем нырять в ледяную воду озера при температуре ниже нулевой. Наверное, поэтому меня и привлекла эта затея.

— Значит, вы оставите адвокатскую практику?

Он уловил в ее взгляде тень испуга и удивился: какая ей разница, будет он адвокатом или нет? Он пожал плечами.

— Похоже на то. По крайней мере, пока что.

Она погрузилась в раздумья, и он снова заметил на ее лице озабоченное выражение. Потом она поднялась со стула и изобразила на лице некое подобие улыбки.

— Что ж, желаю удачи. Похоже, мы с вами плывем в одной лодке. Надеюсь только, что риск окупится. Говорят, дорога в ад вымощена благими намерениями. Уверена, то же самое можно сказать и о рискованных предприятиях.

— Зачем же так пессимистично? — сказал Колин. — Есть как минимум один клиент, на которого вы всегда можете рассчитывать. Если вы готовите лучше, чем я — в чем я нисколько не сомневаюсь! — то я стану у вас частым посетителем.

Лицо ее озарила улыбка. Внезапно он почувствовал себя до смешного счастливым оттого, что она здесь. После смерти Надин Эллис стала первой женщиной, к которой он испытал подобные чувства. Он знал, что с ней не нужно притворяться, будто все в порядке. Можно просто оставаться собой — со всеми своими душевными ранами, изъянами и тому подобным.

— Как здесь мило! — сказала она, идя вслед за ним в гостиную. В руках он держал поднос с чаем. — Я понимаю, почему вы с дедом были так близки. — Он бросил на нее непонимающий взгляд, и она пояснила: — Можно многое сказать о человеке, побывав у него дома. Теперь мне ясно, каким человеком был ваш дед. Очень непритязательным. Для него удобство было важнее внешнего вида, и он не равнялся на мнение других. Такой человек, как он… — Она бросила взгляд на поднос, который Колин ставил на журнальный столик, и в глазах ее плясали чертики. — …не постеснялся бы подать чай в щербатых чашках и принести сахар не в сахарнице.

Колин улыбнулся немного смущенно:

— Простите за сервировку, но ничего другого сейчас нет. А что касается деда, то он таким и был.

Пока он разливал чай, она подошла к портрету, чтобы рассмотреть его поближе.

— Это… Не знаю даже, что и сказать… — Казалось, она потрясена до глубины души.

Он подошел ближе и встал рядом с ней.

— Не ожидали, да? — Репродукции, что ему приходилось видеть, были классическим примером плохого перевода, когда теряется изюминка, самобытность произведения. — Как, на ваш взгляд, женщина на картине похожа на оригинал?

Эллис, нахмурясь, тщательно изучала портрет.

— В некотором смысле, да. Но здесь она выглядит… более беззаботной, чем я ее помню. Бабушка всегда суетилась, могла делать по шесть дел одновременно. У нее почти не было времени присесть и отдохнуть. — В голосе Эллис послышалась грусть. — А насчет того, кем она была для вашего деда, я спросила у матери, — продолжала она. — К сожалению, она мне так толком ничего и не сказала. Или она и в самом деле не знает, или просто боится запятнать память о Нане. Я все же думаю, что они могли быть любовниками, а увидев это… — Она указала на портрет. — Я и вовсе в этом уверилась. — Она повернулась к Колину. — Знаю, это может звучать дико, но я ее не осуждаю. Она заслуживала того, чтобы быть счастливой, пусть даже и не с моим дедушкой. Это не значит, что она не любила дедушку Джо, просто это не было браком в общепринятом смысле. Он был немного… не в себе.

— Боюсь, мы так и не узнаем, как все было на самом деле, — сказал Колин.

— И все же я рада, что наконец-то увидела это своими глазами, — сказала она, еще раз пробегая взглядом по картине. — Я бы приехала раньше, но… — Она запнулась, и на лице появилось выражение раскаяния. — Послушайте, я должна признаться, что приехала сюда не просто так. — Она отошла от картины и снова села на диван. — Все дело в моем сыне. Он попал в беду.

— В какую беду? — спросил Колин, думая, что речь идет о неприятностях, для решения которых нужен мужской взгляд на вещи либо кто-то на роль наставника для ее сына. Поэтому следующие ее слова стали для него полнейшей неожиданностью.

— Ему нужен адвокат.

— Понятно, — Колин удивленно заморгал и сел на диван.

— Он не сделал ничего плохого, — поспешила она заверить. — Это ложное обвинение.

— В чем его обвиняют?

Она слегка побледнела.

— В изнасиловании.

— Это довольно серьезно.

— Если бы вы знали Джереми, то не сомневались бы, что он на такое не способен. Это все просто чудовищная ошибка. Или… — Она помрачнела. — Или его подставили.

— Где он сейчас? — спросил Колин.

— Дома, с отцом. Джереми забрали в участок, но его дядя, муж моей сестры, устроил так, чтобы мальчика выпустили под залог до тех пор, пока не будет предъявлено обвинение.

— Его дядя адвокат?

— Вообще-то, коп. Заместитель начальника полиции. — Она помолчала. — Только вы можете мне помочь. Нам нужен хороший адвокат по уголовным делам, а местные юристы… — Она беспомощно развела руками. — Скажем так, у них недостаточно опыта в делах подобного рода.

Колин, чувствуя нечто близкое к панике при мысли о том, что снова придется впрягаться во все это, поспешил заявить:

— Я бы с радостью помог, но я больше этим не занимаюсь. Конечно же, я сделаю все, что смогу… Найду для него адвоката, если захотите.

Лицо ее вытянулось, но она мгновенно взяла себя в руки.

— Мне не нужен человек с улицы. Мне нужен кто-то, кому я могла бы доверять.

Но Колин отрицательно покачал головой. Нет, для него все это уже в прошлом. При одной только мысли о том, что снова придется войти в зал суда, ему становилось не по себе.

— Я вас прекрасно понимаю, и, поверьте, попроси бы вы меня о чем-нибудь другом…

Она не дала ему закончить:

— Вы сказали, что больше этим не занимаетесь. Это значит, что вы не хотите? Или не можете?

— Моя лицензия все еще действительна, если вы это имеете в виду. Но дело не в этом. Я не был в зале суда с тех пор как… — Он осекся. Я потерял работу из-за того, что не просыхал двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю. — В общем, я вам уже рассказывал. Поверьте, говоря все это, я преследую не только свои интересы. Ваш сын заслуживает нормального адвоката, а не человека, который будет трястись наравне с ним.

Эллис продолжала смотреть на него в упор.

— Скажите одно, — сказала она, буквально пронзая его взглядом. — Вы хорошо знали свое дело?

— Да, я был действительно хорошим адвокатом, — ответил он устало. Настолько хорошим, что шеф долго закрывал глаза на все его выходки, в то время как любого другого на его месте давно бы уже уволил.

— Это все, что мне нужно знать.

— Все не так просто… — начал было он, но она снова его перебила:

— Послушайте, я понимаю, что прошу слишком многого. Мы едва знакомы. Но это мой сын. И если с ним что-нибудь случится…

Сдавленно всхлипнув, она умолкла. Колин видел, что она изо всех сил сдерживается, чтобы не расплакаться.

— Одного сына я уже потеряла, — сказала она, как только снова смогла взять себя в руки. — Я не могу потерять и второго.

Колин колебался, раздираемый желанием прийти ей на помощь и не менее сильным — помочь себе. Наконец он принял решение. Переведя дыхание, которое и сам не заметил, как затаил, он сказал:

— Хорошо, я посмотрю, что можно сделать.

У нее на лице было написано такое облегчение, что на миг ему показалось, что она вот-вот разрыдается.

— Спасибо. Вы не представляете, как много это для меня значит.

Колин, чувствуя, что сам роет себе яму, ответил:

— Будете благодарить, когда я действительно что-то сделаю.

— Итак, что нас ждет?

— Если нам повезет, то судья отпустит его на испытательный срок. Он совсем молодой, к тому же до этого ни разу не привлекался. А это большой плюс в его пользу. — Колин помедлил, уточняя: — Ведь не привлекался же?

— Нет, конечно. По крайней мере, насколько мне известно, — добавила Эллис нерешительно. Щеки ее залила краска. Ей наверняка было больно осознавать, что она до такой степени отдалилась от семьи, что не могла даже с уверенностью говорить о столь важных вещах. Затем выражение ее лица стало жестким. — Но одно я знаю точно: он невиновен.

Колин чувствовал, что просто обязан ее предостеречь:

— Даже если это так и он поклянется, что он невиновен, судебного процесса все равно не избежать. И поверьте мне, вам это нужно меньше всего.

Это была специально заготовленная для таких ситуаций фраза. Хотя, будучи помощником окружного прокурора, он использовал ее скорее в своих интересах, так как его задачей было упечь преступника за решетку, пусть даже заставив признаться не во всем содеянном.

— Не надо так переживать, — сказал он уже мягче. — Если то, что вы говорите, правда, то дело могут закрыть за недостаточностью доказательств. Но сложно что-то утверждать, пока я не поговорю с окружным прокурором. Кроме того, мне нужно будет побеседовать с Джереми.

Она заметно оживилась.

— Так поедем прямо сейчас!

Колин еще раз тщательно все взвесил. Безысходность опустилась на него, как толстый туман, окутывавший его в первые месяцы после гибели Надин… Может, он напрасно тешил Эллис пустыми надеждами? Вдобавок, берясь за это дело, подвергал себя риску снова запить? Еще не поздно пойти на попятную, сказал он себе. Никаких обязательств он пока не давал.

Колин тяжело поднялся с дивана.

— Подождите, я только возьму куртку.

Пока они ехали к ее бывшему мужу, Эллис молчала. Колин не сомневался, что все там будет непросто из-за сохранившейся между ними напряженности отношений. Она не сказала о муже ни одного плохого слова, но он чувствовал, что в прошлом имела место какая-то неприятная история. А случившееся должно было только ухудшить их отношения. И это снова заставило Колина усомниться в том, что он поступает правильно.

Но стоило ему взглянуть на Эллис, подумать о том, через что ей пришлось пройти и что она переживает сейчас, как все его сомнения меркли. Она нуждалась в нем, а Колин уже давно не ощущал себя кому-то нужным.

Вдоволь накатавшись по извилистым дорогам, они наконец подъехали к дому в стиле ранчо, построенному на разных уровнях, в окружении других похожих домов. Колин уже выходил из машины, когда Эллис придержала его за руку.

— Я не прошу вас нежничать с Джереми, но ему в последнее время и так пришлось несладко, — сказала она мягким, просящим голосом. — Просто… не забывайте об этом, хорошо?

— А если он будет умалчивать о чем-то, что я должен знать? — спросил Колин, проверяя, насколько она в состоянии принять тот факт, что ее сын не так уж чист и непорочен, как она думает.

— Тогда делайте все, что считаете нужным, — сказала она. Ее лицо побледнело, но голос не дрогнул. Ей нужна была только правда, пусть и горькая.

Джереми Кесслер не имел ничего общего с панками, с которыми Колин привык иметь дело. Мальчик, который поднялся с дивана и вяло пожал ему руку, был хрупким с виду, с вьющимися темными волосами и внимательными серо-зелеными глазами, как у матери. Он выглядел моложе своих лет и крайне беззащитным. Его наверняка дразнили, когда он был младше. По виду не скажешь, что у него уже был сексуальный опыт, и уж тем более, что он может принудить сопротивляющуюся девушку вступить с ним в связь. С другой стороны, Колин отлично знал, что внешность бывает обманчива. Одним из самых сложных случаев в его практике было дело четырнадцатилетнего мальчишки из Бронкса, который вместе с несколькими членами банды осуществил вооруженный набег на винный погребок и рукояткой пистолета избил хозяина до полусмерти. Во время оглашения приговора мальчик плакал и звал мамочку.

Отец Джереми, высокий светловолосый мужчина, по виду напоминающий спортсмена-старшеклассника, шагнул вперед и представился:

— Привет, меня зовут Рэнди. Спасибо, что так быстро откликнулись.

У него была дежурная улыбка торгового агента и уверенное рукопожатие, но Колин чувствовал, что это лишь маска и Рэнди взволнован ничуть не меньше, чем его бывшая жена.

— Да не за что, — ответил Колин.

Он украдкой взглянул на Эллис, которая стояла с деланно безучастным лицом, и лишь потом перевел взгляд на мальчика.

— Как я понял, у тебя небольшие неприятности, Джереми. — Джереми еле заметно кивнул, и Колин продолжал: — В первый раз?

— Да, — ответил Джереми, причем голос его был чуть громче писка.

— А в школе? Тебя оставляли после уроков или, может, временно отстраняли от занятий?

— Я не совсем понимаю, к чему вы клоните, — вмешался Рэнди. Его лицо, еще секунду назад такое добродушное, теперь приняло сердитое, нетерпеливое выражение. — Давайте сразу уясним одну вещь: это он является потерпевшей стороной.

Колин повернулся к Рэнди:

— Я не смогу ему помочь, если не буду знать всех подробностей.

— Единственное, что вам нужно знать, — это то, что его пытаются упечь в тюрьму, — снова выступил в защиту сына Рэнди.

Но Колин проигнорировал его выпад и обратился к Джереми:

— Мы можем поговорить с глазу на глаз?

Джереми посмотрел на отца, спрашивая его согласия, но прежде чем Рэнди успел все как следует взвесить, заговорила молчавшая до сих пор Эллис.

— Джереми, почему бы тебе не проводить мистера МакГинти к себе в комнату?

Джереми метнул на нее недобрый взгляд, но возражать не стал.

Колин все еще не был уверен, стоит ли браться за это дело. Отчасти все зависело от того, насколько Джереми расположен к сотрудничеству. С удивлением и без малейшей доли беспокойства он отметил, как легко вжился в прежнюю роль: все механизмы работали гладко и слаженно, словно и не было этого пятилетнего простоя.

Когда Колин с Джереми ушли, Эллис осторожно опустилась в кресло с изогнутой спинкой, которое стояло у камина. За время ее отсутствия гостиную переделали. Если раньше в ней было минимум мебели и повсюду разбросаны игрушки, то теперь она стала точной копией гостиной ее бывшей свекрови — вплоть до рыжих ламп в круглых плафонах и вставленных в рамы репродукций Одюбона на стенах. Что давало все основания полагать, что на данный момент единственной женщиной в жизни Рэнди была миссис Кесслер-старшая. Эллис гадала, почему он снова не женился. Рэнди все еще был весьма привлекательным мужчиной. Любая женщина могла стать его, если бы он только захотел. Но это ее совершенно не касалось, поэтому не стоило даже и голову ломать.

Рэнди плюхнулся на диван, который все еще хранил очертания долговязой фигуры Джереми.

— Прямо дежа вю какое-то, — сказала она, пытаясь разбить лед.

Игнорируя ее намек на собственные неполадки с законом, Рэнди прямо спросил:

— Что ты знаешь об этом типе, кроме того что в свое время он был крутым прокурором в Нью-Йорке?

— Я знаю, что он профессионал. И что никто из адвокатов на острове ему и в подметки не годится.

Эллис не стала напоминать, что самыми распространенными здесь преступлениями были мелкие кражи и «вождение под воздействием алкоголя или наркотиков». Уоррен Брокмен, который защищал интересы Эллис в суде, до этого имел дело исключительно с гражданскими делами.

Рэнди тяжело вздохнул, наклонил голову и запустил пальцы в волосы, которые теперь были длиннее, чем обычно, и уложены так, чтобы смягчить черты его угловатого лица футбольного защитника. У него был вид человека, не спавшего всю ночь, и так оно, скорее всего, и было.

— Суть уловил. Извини, я не хотел срываться на этом парне. Просто… Черт побери, Эллис, тебе ли рассказывать, как все это может закончиться. Я не хочу увидеть, что это же самое происходит и с Джереми.

— Я тоже этого не хочу, — сказала она тихо.

— Послушай, у меня нет желания бередить старые раны. Просто я ужасно волнуюсь. — Рэнди угрюмо уставился на нее. Их разделял густой ковер на полу гостиной, который явно выбирала его мама, потому что сама Эллис никогда бы не отдала предпочтения белоснежно-голубой расцветке. Рэнди громко вздохнул. — Тебе чего-нибудь налить? Я сейчас не прочь выпить.

— Спасибо, не нужно, — сказала она.

Он встал, вышел в соседнюю комнату и через пару минут вернулся со стаканом, в котором плескалось виски с содовой. Он снова уселся на диван и молча потягивал напиток, полностью погруженный в свои мысли. Теперь между ними было не просто расстояние в несколько футов, а стена отчуждения. И только через минуту он наконец поинтересовался:

— Что у тебя? Все в порядке? Жизнь налаживается?

— Как и следовало ожидать, — сказала она, пожимая плечами.

— Ходят слухи, ты открываешь ресторан.

Она улыбнулась.

— До меня эти слухи тоже дошли.

— Так это правда?

— Торжественное открытие через неделю. Надеюсь, у вас с Джереми получится прийти.

Рэнди был удивлен и явно рад приглашению.

— Если в это время я буду в городе, то постараюсь.

— Джереми сказал, что тебя повысили.

Поздравляю. Рэнди фыркнул.

— Да что это за повышение! Вся разница лишь в том, что увеличился участок. Если бы не деньги, то я, наоборот, сократил бы количество часов. То, что случилось с Джереми… Мне кажется, что если бы я проводил с ним больше времени… — Он с виноватым видом покачал головой.

— Тебе не в чем себя упрекнуть, — сказала Эллис. Уж она-то знала о раскаянии все! Разве это не она упрекала себя во всем — начиная со смерти Дэвида и заканчивая тем, что Джереми не хочет иметь с ней ничего общего?

— А кого мне еще винить? — бросил он.

— А может, виноватых нет. Не все имеет причину.

После паузы Рэнди мягко сказал:

— Ты имеешь в виду Дэвида… — Взгляды, которыми они обменялись, были выразительнее слов. — Я часто о нем думаю.

— Я тоже.

В горле у нее словно застрял комок.

— В тот вечер я должен был быть дома. Если бы не эти сумасшедшие часы на работе… — Рэнди сжал кулаки, и она увидела, как на его лице заходили желваки.

Эллис почувствовала, как что-то словно прорвалось внутри — это была затаенная злость на Рэнди, которая копилась все эти годы и о которой она даже и не подозревала. Конечно, время и на него наложило свой отпечаток. Он казался подавленным, не таким уверенным в себе, как раньше. За все те годы, что ее здесь не было, у него было достаточно времени обо всем подумать. Ей стало интересно, о чем он еще жалел, кроме как о том, что его не было дома, когда Дэвид погиб.

— Надо же, а я-то все время думала, что ты винишь во всем меня. Ведь это я была дома. И не уберегла его.

И почему они не поговорили раньше? Ведь это могло все изменить…

— Послушать нас со стороны, так сложится впечатление, будто все случилось вчера, а не десять лет назад, — заметил Рэнди, издавая хриплый каркающий звук, мало напоминающий смех. Он на секунду задумался, уставившись перед собой невидящим взглядом и потягивая виски. Когда он снова посмотрел на нее, глаза его покраснели.

— Если я и считал тебя виноватой, то не в этом. Я не мог понять, почему ты никак не остановишься. Почему не прекратишь преследовать этого парня.

«Убийцу нашего сына…» — поправила она мысленно.

Эллис откинулась на спинку кресла и улыбнулась.

— Думаю, есть вещи, в которых мы никогда не добьемся взаимопонимания. Так почему бы не оставить все как есть.

Как раз в этот момент дверь в комнату Джереми со скрипом отворилась. Показался Джереми, который выглядел потрясенным. Следом за ним с невозмутимым лицом, не выражающим ровным счетом ничего, вышел Колин. Эллис почувствовала, что холодеет. О чем они говорили? Неужели Джереми сообщил ему что-то такое, что постеснялся рассказать им с Рэнди?

Рэнди поставил стакан на журнальный столик и вскочил с дивана, несколькими шагами преодолев расстояние, отделявшее его от Джереми.

— Сынок, все нормально? — спросил он, обнимая его за плечи.

Джереми кивнул, но Эллис видела, каким бледным он был. Она гадала, действительно ли история повторяется.

9

Ноябрь, 1942

Летом того года объединенные силы союзников под командованием генерала МакАртура начали решительный штурм острова Гуадалканал[18]. Элеанор все реже получала письма от мужа. Каждый вечер они с дочерью садились у старенького телевизора «Филко», тянулись к его янтарному свету, как к призрачному пламени, стараясь согреться в его лучах, и слушали последние сводки новостей из Вашингтона. Если новости были неутешительными, они отправлялись спать, терзаемые дурными предчувствиями. Элеанор знала, что победы не обходятся без жертв, и они с Люси жили в постоянном страхе, что придет телеграмма из военного ведомства.

Люси перестала спрашивать, когда папа вернется. Несколько детей в школе уже потеряли отцов на войне, и она понимала, что такое может произойти и с ней. Элеанор тоже переживала. Но если Люси днем и ночью думала только о Джо, то мысли Элеанор часто были заняты и другими вещами. Стоило ей подумать, чем именно, как по телу разливался жар. По ночам она опускалась возле кровати на колени и истово молилась о том, чтобы муж вернулся домой невредимым.

Человека, вызвавшего в ней этот новый и нежданный прилив чувств, звали Уильям МакГинти. Все эти месяцы с момента первой встречи он наведывался к ним один-два раза в неделю, а то и чаще. Он никогда не приходил с пустыми руками. Обычно это были вещи первой необходимости — продукты питания или одежда, которая, на его взгляд, могла понадобиться Йоши. Но среди них всегда оказывался по крайней мере один предмет роскоши: маленькая упаковка кофе или сахара, фунт масла, кусок мыла. Обычно он, если не торопился, оставался поболтать с ними.

Элеанор ценила эти украденные часы как сокровище, относилась к ним бережливо, как к порционному сахару, который он приносил. Разговоры с друзьями и соседями обычно сводились к одной и той же теме — к войне, а Уильям говорил о вещах, которые позволяли ей отвлечься от тяжелых раздумий, рассказывал о своих поездках за океан и о людях, которых там встречал. Он подарил ей Европу, не тронутую войной: с ее древними каналами и запутанными улочками, такими узкими, что на них с трудом могли разминуться автомобиль и велосипед; с уличными базарами, где можно купить любую еду или предметы домашнего обихода, какие только можно себе представить; с деревушками, в которых дома, крытые соломенными крышами, соседствовали с соборами.

Мысленно она видела луну, отражающуюся в водах Сены, голубей на площади Сан-Марко в Венеции и то, как причудливо падает свет на крыши флорентийских домов. Он рассказал ей, что этот феномен известен как chiaroscuro[19]. Она узнала о художнике по фамилии Гауди и его известном дворце в Испании, уродливом и прекрасном одновременно, от чего и произошло слово gaudy[20]. Он донес до нее чудеса Лувра, где изучал технику живописи мастеров старой школы. Она даже смогла ощутить вкус вина, изготовленного по старинным рецептам, которые передавались поколениями виноделов сотни лет, и больших хрустящих буханок хлеба, испеченного в дровяных печах. Он словно вручил ей ключи от потайной двери, через которую она, пусть ненадолго, заглядывала в другой мир.

Однажды ранним ноябрьским днем они сидели в кухне, пили кофе и ели свежеиспеченные имбирные пряники. Элеанор рассказывала ему о свадьбе, которая состоялась в прошлое воскресенье, — дочь ее подруги выходила замуж за своего школьного возлюбленного, который получил отпуск на берегу, — как вдруг Уильям спросил:

— А как вы с Джо познакомились?

Элеанор бросила взгляд через дверь в гостиную, где Люси сидела, скрестив ноги, на полу рядом с Йоши, который учил ее завязывать морской узел. Она жила в постоянном страхе, что девочка узнает о том, что Джо ей не отец. Затем выглянула в окно, за которым лил дождь, и долго смотрела на струи воды, раздумывая, что ответить.

Взглянув на Уильяма, она поймала его внимательный взгляд. Она всмотрелась в его лицо, пытаясь отыскать намек на то, что до него дошли отголоски старых слухов, которые ходили по городу, когда родилась Люси. Но взгляд его синих глаз был ясным и бесхитростным.

— Мы познакомились в церкви, — поведала она часть правды.

— И это была любовь с первого взгляда?

Элеанор почувствовала, как щеки начинают пылать.

— Даже не знаю. Просто он показался мне довольно милым. И, видимо, я ему тоже понравилась. А вообще мы по-настоящему хорошо узнали друг друга только когда поженились. Думаю, это можно назвать бурным развитием романа.

— А если бы вам пришлось прожить жизнь заново, вы бы повторили все с начала?

— Боже мой, что за странный вопрос! — Она опустила взгляд и провела пальцем по ободку чашки. — Конечно, да. А почему вы спрашиваете?

Она часто задавала себе тот же вопрос, и каждый раз все упиралось в одно: Люси. Ради Люси она повторила бы снова…

— Извините, я не хотел лезть вам в душу. Это война натолкнула меня на такие мысли. Каждый день мы убеждаемся в том, насколько хрупкая жизнь и с какой легкостью она покидает тело. В таких обстоятельствах волей-неволей начинаешь гадать, правильно ли ты живешь и не будешь ли счастливее, если посвятишь жизнь чему-то другому… или кому-то другому.

Он наклонился и задумчиво провел рукой по спине пса, свернувшегося у его ног. С Лэрдом, названным в честь шотландских предков Уильяма, они были неразлучны. У собаки были плавные линии тела, идеально очерченная голова и густая блестящая черная как ночь шерсть, за исключением белых пятен на лапах, вокруг глаз и на груди. Похоже, подросший щенок, предназначенный для сына Уильяма, уже выбрал себе хозяина. Лэрд поднял голову и посмотрел вопросительно, но убедившись, что от него ничего не хотят, удовлетворенно вздохнул и опустил ее на место.

— А вы хотели бы что-то изменить? — спросила она, думая о его жене. Он редко о ней упоминал, разве что вскользь, но у Элеанор сложилось впечатление, что у них не все гладко.

— Нет, если честно. — Его ответ был для нее словно удар под дых. Он застал ее врасплох, и она не успела заслониться от него. Но его следующие слова несколько смягчили сказанное: — Если бы я не женился на Марте, у меня не было бы Дэнни.

— То есть вы ни о чем не жалеете?

Он пожал плечами.

— Мы все о чем-то сожалеем. Думаю, это свойственно человеческой натуре.

Элеанор осмелилась поинтересоваться:

— А ваша жена знает об этих визитах?

Уильям умолк, глядя через окно на пропитанный дождем двор. За ним лежало поле, граничившее с ее участком. Трава, которая бушевала там летом, теперь была прибита дождем, а ежевичная лоза с приходом осени приобрела красновато-бурый оттенок, словно покрылась ржавчиной. В дальнем конце поля почти непроходимой стеной стоял лес, в основном это были пихты и тсуги. Через лес вилась еле различимая тропинка, поднимающаяся на Спринг-Хилл, где Элеанор любила прогуливаться в теплую погоду. Когда Уильям снова заговорил, его голос был тихим, почти тревожным:

— Нет, не знает. Я так и не придумал, как рассказать ей об этом, чтобы не поставить вас с Йоши под угрозу.

— Думаю, это только к лучшему, — сказала Элеанор не очень уверенно. — Просто… Я все думаю, что она может подумать, если узнает, что вы проводите время с женщиной, муж которой на войне.

Она была очень близка к тому, чтобы высказать вслух то, о чем все это время подозревала: что его визиты вызваны не одним лишь великодушием.

В его глазах она прочла ответ на свой вопрос, и он вскружил ей голову, как шампанское, выпитое на свадьбе у дочери подруги. Однако заговорил он совершенно бесстрастным голосом:

— Марта слишком занята. Я сомневаюсь, что она вообще обращает внимание на то, что меня не бывает дома. К тому же она уже привыкла, что я часто брожу по окрестностям в поисках сюжетов для картин. — Он отхлебнул кофе. — Кстати, пользуясь случаем, хочу вас кое о чем попросить.

— Просите, — ответила она не раздумывая. — Что бы это ни было, я уверена, это ничтожно мало по сравнению с тем, что вы для нас сделали.

На его лице появилось смущенное выражение.

— Я хотел бы написать ваш портрет.

Это было совсем не то, что Элеанор ожидала услышать, поэтому она выпалила первое, что пришло в голову:

— Откуда вдруг такое желание?

И от смущения принялась наматывать на палец вьющуюся прядь, выбившуюся из-под шарфа, которым она обмотала голову, потому что в то утро сладить с волосами было решительно невозможно.

— Ну, это вопрос не ко мне, а скорее к моей музе, — рассмеялся он.

— Вашей музе?

— Это она решает, что мне писать. Порой она бывает очень строга и требовательна, как заправский начальник. В таких ситуациях я мало что решаю.

— Понятно. — Элеанор решила ему подыграть. — А теперь муза решила, что нужно написать меня?

— Похоже, да.

— Наверное, я должна быть польщена. С другой стороны, на моем месте вполне могли оказаться скала или дерево. Или океан в ненастный день, — добавила она, глядя в окно на иссиня-серые волны, бьющиеся о нависшее над ними грозовое небо.

— Верно, но океан ни на миг не замирает, а вы, надеюсь, ради такого случая сможете некоторое время не двигаться.

— А как вообще это будет происходить? — Она чувствовала легкое беспокойство, зарождающееся где-то внутри.

— Сначала я сделаю пару набросков, но в общей сложности мы справимся за три-четыре раза.

— Только желательно заниматься этим по утрам, пока Люси в школе. — Она говорила медленно, боясь выдать себя. В последнее время дочь совершенно не нуждалась в ее постоянном внимании. Дома Люси почти все время проводила с Йоши. К примеру, сейчас она оставила свои узелки и выбежала за ним во двор. Элеанор наблюдала из окна, как они шлепают по грязи, направляясь к собачьим будкам. На Люси был дождевик и сапоги, а Йоши втянул голову в плечи, прячась в поднятом воротнике куртки. Элеанор больше заботило не то, что она пренебрегает своими родительскими обязанностями, а то, что Люси будет видеть, как она позирует для картины, словно легкомысленная особа… или праздная любовница. Она покраснела при мысли о долгих часах наедине с Уильямом, когда он будет изучать мельчайшие черты ее лица и тела. Сможет ли он прочитать у нее на лице чувства, которые она так тщательно скрывала? Смогут ли глаза передать ему то, о чем молчат уста?

А что подумают люди, если вдруг об этом станет известно? Нечто подобное, пусть и вполне невинное, может воскресить старые слухи о ее поспешном замужестве и ребенке, чьим отцом, как полагали некоторые, был не Джо. Те, кто тогда перешептывался у нее за спиной, сейчас посчитают, что она ведет себя еще более вызывающе — замужней женщине, муж которой ушел на войну, не пристало вести себя подобным образом.

А Джо? Что он подумает?

— Завтра вас устроит? — вывел ее из состояния задумчивости голос Уильяма.

— Завтра? — Она повернулась к нему, и все страхи улеглись, стоило только ей взглянуть в его открытое, улыбающееся лицо. — Завтра будет в самый раз.

Через несколько минут он поднялся с кресла.

— Мне нужно идти. Я обещал сводить Дэнни на новый фильм с Гарри Купером. Вы его еще не смотрели?

Она отрицательно покачала головой.

— Я нечасто хожу в кино.

В действительности в последний раз она смотрела фильм еще до войны.

На секунду в его взгляде проскользнуло сожаление, словно при мысли о всех тех местах, куда он хотел бы ее сводить. Потом он повернулся и направился к двери, за ним побежал Лэрд. Проходя мимо, Уильям лишь слегка коснулся ее руки на прощание. У двери он остановился и спросил:

— Вы уверены, что это удобно? Я не хотел бы навязываться.

— Дело не в этом. — Она замолкла в нерешительности. Ей не хотелось, чтобы он думал, будто она придает этому слишком большое значение. Ведь не обнаженной же он предложил ей позировать, в конце концов. — Просто… Вы уверены, что это разумно? Люди могут неправильно нас понять. Не только Марта.

— А, да, — кивнул он с задумчивым видом. — Что ж, в таком случае пусть это будет нашим маленьким секретом.

Он расплылся в улыбке, а она подумала: «Вот это очень по-мужски. Проблема решена, дело сделано». Но при этом и сама улыбнулась краешком рта.

— Похоже, секретничать входит для нас в привычку, — заметила она сухо.

— Болтун — находка для шпиона, — тут же процитировал он надпись на плакатах в каждой витрине города. С ними соседствовали более агрессивные — с карикатурной фигурой с преувеличенно раскосыми глазами и торчащими передними зубами, подписанной просто «Японские твари».

«Интересно, о каких шпионах идет речь», — подумала она.

Во дворе послышался лай и шум возни — собак выпустили побегать по двору. Всех щенков из последнего помета уже пристроили, остались только два кобеля Панда и Кэб (названный в честь Кэба Кэллоуэя) и три суки — Суки, Ниоба и Жасмин. Лэрд был щенком Жасмин — единственный мальчик в том помете. Заслышав доносящиеся со двора звуки, он навострил уши и тихонько заскулил, просясь за дверь и глядя на Уильяма с немой мольбой. Но взгляд Уильяма был прикован к Элеанор. И когда он взялся за ручку двери, до этого едва уловимое сожаление проступило на его лице очень явно. Во взглядах, которыми они обменялись, Элеанор увидела отражение собственного невысказанного тайного желания.

Уильям вышел за порог, оставив ее трепещущей в преддверии чего-то, чему она боялась дать название и чего опасалась и страстно желала одновременно.

Уильям прекрасно знал о риске, которому они подвергались, но его волнение было вызвано отнюдь не боязнью испортить репутацию себе или Элеанор. Больше он опасался своего сердца. Рисуя ее портрет, он кистью будет выражать то, чего не мог передать словами. А вдруг, однажды выпустив чувства на волю, он больше не сможет держать их в себе? Будет ли Элеанор возмущена его порывом? Потребует ли прекратить дальнейшие визиты? Уж лучше и дальше втайне изнывать от желания, чем рисковать быть от нее отрезанным навсегда.

Уильям влюбился, и отрицать это бессмысленно.

Для него это было давно забытым ощущением, чем-то вроде откровения. Мир вокруг засиял яркими красками, даже самые мрачные пейзажи были залиты светом. Он стал добрее ко всему, что его окружало, даже к людям, которые ему не особо нравились. Запершись в мастерской, он часто ловил себя на том, что смотрит на мольберт с незаконченным морским пейзажем, — это полотно заказал ему отошедший от дел судостроитель из Орегона, — а видит перед собой лицо Элеанор. Он обдумывал, как будет писать ее. Какими красками лучше передать золотисто-рыжеватый оттенок ее волос… Как уловить и запечатлеть на холсте неуловимое сияние ее кожи…

Он чувствовал, что она разделяет его чувства, и знал, что будет совсем несложно ее соблазнить. Мысль об этом ни в коем роде не показалась ему предосудительной. Живя в Европе, он отбросил прочь все те скудные представления о морали, которые ему внушили в детстве. Однако он хотел не моментального удовольствия в постели. Он жаждал большего — совместной с Элеанор жизни. Но разве это возможно? Он не мог оставить семью, равно как и она свою. Ему становилось тошно при мысли о ее муже, который воюет за страну, исполняя свой гражданский долг, в то время как Уильям удовлетворяет похоть на их супружеском ложе. Но еще больше это будет терзать Элеанор, он знал это. Он не сможет безучастно наблюдать за тем, как его любимую женщину гложет чувство вины, зная, что сам его вызвал.

Марта тоже такого не заслуживала. Когда-то он и ее любил, но если чувства со временем остыли, это еще не повод пренебрегать ею, ведь она по-прежнему его жена и мать его ребенка. Ради нее и Дэнни он был обязан не допустить, чтобы мелкая ложь переросла в более крупную.

И все же…

Он мечтал об Элеанор дни напролет. Он представлял, каково это — лежать рядом с ней в постели, видеть матовый блеск ее кожи на фоне своего тела, уткнуться лицом в ее волосы, которые сочетали в себе двенадцать оттенков коричневого и красного, и наслаждаться тем, как ее губы раскрываются навстречу его поцелуям. Он явственно видел ее лицо на подушке и манящий взгляд зеленых глаз, видел ее плоский гладкий живот и раскрывающиеся ему навстречу длинные ноги, принимающие его в свое лоно.

Если он не мог заняться с ней любовью, то мог хотя бы написать ее портрет, что было близко к этому. Впервые за многие месяцы ему не терпелось взяться за кисти и палитру. Он уже прикидывал, как лучше запечатлеть ее на холсте. Он хотел изобразить ее такой, какой видел: восхитительной женщиной, в самом расцвете красоты, которая ошибочно полагает, что лучшие годы давно минули.

— Не смотрите на меня, я ужасно выгляжу. — Она беззвучно рассмеялась, впуская его в дом. — Вы уверены, что стоит это делать? Только холст замараете.

На ней был вылинявший халат, волосы кое-как заколоты, а у ног сновали собаки. И все же для него она была прекрасна как никогда. Она нагнулась, ухватила одного из псов за шкирку и принялась бранить:

— Слушай, если ты сейчас же не прекратишь, то отправишься назад в будку.

Расшалившийся пес моментально присел и пристыженно смотрел на нее до тех пор, пока она не потрепала его по голове и не отпустила.

— Я немного замешкалась, — извинилась она. — Люси опаздывала в школу, а собаки… — Она указала на Ниобу, которая на пару с Лэрдом терзала плетеный коврик у камина. — Они как знали, что вы придете. И прекратили лаять только после того, как я впустила их в дом.

Он улыбнулся. В одной руке у него был потрепанный деревянный чемоданчик с кистями и красками, а в другой — сложенный мольберт и чистый холст, завернутый в коричневую оберточную бумагу.

— Чем больше, тем веселее, — сказал он. — По крайней мере, Лэрду будет не так скучно, пока я буду рисовать.

— Подождите здесь, я переоденусь. Это займет всего минуту.

Она развернулась и исчезла в соседней комнате. Только сейчас он заметил, что она босиком. Спустя несколько минут — Марта за это время и шляпку не успела бы сменить — она вернулась, одетая в красное ситцевое платье, перехваченное на талии ремешком. Волосы собраны в высокую прическу и свободными завитками спадают на плечи. В руке у нее болтались туфли на высоких каблуках.

— Нет, уберите их вообще — велел Уильям, когда она начала обуваться. — Я хочу нарисовать вас с босыми ногами.

Эта мысль посетила его прямо сейчас, стоило ему увидеть Элеанор в нарядном выходном платье и без туфлей. Он понял, что смог уловить ее суть — две половинки Элеанор, которые часто конфликтовали между собой: одна хотела быть респектабельной, в то время как другая мечтала вырваться на свободу и мчаться, словно ребенок, по высокой траве ясным солнечным днем.

Она бросила на него недоуменный взгляд, но отбросила туфли в сторону.

— Если вы настаиваете… Но тогда я буду выглядеть недостаточно элегантно.

— Вы безупречны сами по себе.

Он только сейчас смог оторвать от нее взгляд.

— Боюсь, у меня порвалась последняя пара чулок, — сказала она, в отчаянии глядя на свои голые ноги. — В последнее время их стало так сложно достать. Это все равно что мечтать об Эйфелевой башне… Итак, где бы вы хотели меня видеть?

Она пробежала взглядом по аккуратной, хоть и убогой комнатке с обветшалой мебелью и отполированными до блеска деревянными поверхностями.

«В постели обнаженной», — ворвалась в сознание предательская мысль. Но вслух он сказал:

— Почему бы не попробовать на диване? Вам там будет удобно, да и освещение хорошее. — Он подождал, пока она устроится поудобнее на потертых плюшевых подушках, поджав ноги под себя так, что только кончики пальцев выглядывали из-под подола. — Хорошо, вот так. Замрите и не двигайтесь.

Уильям достал блокнот и уголь и принялся делать зарисовки. Но когда ему не удалось сделать это и в третий раз, он нахмурился и отложил блокнот в сторону.

— Вы напряжены. Если вам неудобно, смените позу.

— Дело не в этом. Я просто раздумывала, что вы сделаете с портретом, когда он будет готов. Я имею в виду, будете ли вы его где-то выставлять…

— Над этим я еще не думал, — ответил он честно. — Может статься, что я захочу оставить его себе.

Она широко открыла глаза от испуга.

— А разве ваша жена… У нее же могут возникнуть вопросы…

— Могут, — согласился он. — Если я покажу ей портрет, чего делать не собираюсь.

В комнате наступила тишина, исполненная тайного смысла, который он вложил в свои слова. Уильям видел, как лицо Элеанор стало встревоженным, и на один пугающий миг ему показалось, что она готова от всего отказаться.

Но тишина так и не была нарушена, опасный миг миновал.

— Что вы ищете в своей модели? — спросила она через некоторое время.

Он задумался, рассеянно почесывая подбородок.

— Не уверен, что смогу объяснить это. Каждый раз все по-другому. Как, например… Вы видели портрет мистера Хэмфри, что висит у него в магазине? — Старый морщинистый Хэмфри, возрастом по меньшей мере девяноста лет, был владельцем магазина канцелярских товаров в центре города, где Уильям покупал большинство принадлежностей. — Мне захотелось написать его, когда я увидел его руки. Такие скрюченные и шишковатые, но по-своему прекрасные — как выглядывающие из-под земли корни деревьев.

— А что вы увидели во мне? — спросила она.

Ее зеленые глаза смотрели на него в упор, между ними происходило безмолвное общение. Уильям почувствовал, как волоски на руках и шее становятся дыбом.

— Я вижу женщину в ожидании.

Она изогнула бровь.

— Вы имеете в виду Джо?

— Не совсем. — Он замялся, не зная как лучше выразиться. — Просто… есть столько всего, чего вы еще не видели. Целый мир. А здесь вы… — Погрязли в человеке, которого не любите. — Словно и не живете. — Он поднял руку, не давая протестующему возгласу сорваться с ее губ. — Я не говорю, что вы здесь не по собственной воле, просто я готов поспорить, что можно на пальцах одной руки пересчитать, сколько раз вы выезжали с острова.

Судя по проступившему на ее щеках румянцу, он попал в яблочко, но она лишь рассмеялась.

— Вы не правы. Понадобятся обе руки. — Она подняла их вверх, растопырив пальцы, и крошечный бриллиантик на обручальном кольце блеснул в бледном луче света, пробившемся в окно. — И это вовсе не означает, что я не люблю приключения. Просто у меня нет на это денег.

— Извините. Я ни в коем случае не хотел вас обидеть, — заверил он. — Я только хочу сказать, что вы не похожи на остальных местных жителей. В вас есть любознательность, вы стремитесь познать мир. Я бы не сказал о мистере Хэмфри, что ему чего-то не хватает. Он абсолютно счастлив, довольствуясь тем, что у него есть.

Она слегка напряглась:

— То есть мне этого мало?

— Тут уж вам виднее, — ответил он мягко.

— Мне нужно заботиться о ребенке. Я не могу порхать как бабочка, когда заблагорассудится, — сказала она раздраженно. — И вообще, с чего это мы вдруг начали эту тему? Я думала, вы хотели меня рисовать, а не препарировать.

— Намек понят, — сказал он с улыбкой, снова принимаясь за работу.

Когда Уильям наконец остался доволен результатом, то поставил мольберт и достал краски. Затем развернул войлочную тряпицу, пропахшую олифой, в которую были завернуты кисти. Вскоре он с головой ушел в работу, не замечая, как летит время. Только когда Элеанор пошевелилась и потянулась, он посмотрел на часы и увидел, что прошло уже больше часа. Он объявил перерыв, и Элеанор пошла в кухню, чтобы организовать какие-нибудь напитки. Уильям остался в комнате один. Теперь, когда ничто не занимало его мысли, он наконец-то смог различить звуки, долетающие с улицы: глухое карканье вороны, стук молотка во дворе, далекий гул самолета.

«Неплохо», — подумал он, оценивая результаты своей работы. Ему удалось поймать нечто особенное в ее выражении — сочетание юности и опыта зрелой женщины. А ее глаза… Казалось, их взгляд обращен на те далекие места, которые она мечтала когда-нибудь увидеть. Он решил, что назовет картину просто: «Женщина в красном». Изображение будет говорить само за себя.

В следующие несколько дней это превратилось в традицию: Уильям приходил каждое утро, дождавшись, что Люси отправится в школу. Теперь, мечтая об Элеанор, он неизменно представлял ее в красном платье. Босиком. И через некоторое время образ, стоящий перед его внутренним взором, накладывался на то, что он видел в действительности, словно смешанные на палитре краски. Это придавало ее облику некий ореол загадочности, неясности. Сам бы он такого эффекта добиться не смог. Он был одержим этим портретом, работал как в лихорадке, словно ведомый незримой силой.

Ирония ситуации не укрылась от него. Произведение, возможно, лучшее в его жизни, нельзя было выставить на всеобщее обозрение. Однако, что удивительно, эта мысль мало его волновала. Он делал это не ради денег или славы — он делал это из-за любви.

Утром четвертого дня он понял, что картина завершена. Остались детали, которые он мог доработать у себя в мастерской. Он ощутил странное чувство утраты, когда положил кисть и сказал:

— Не хотите взглянуть?

До этого он не показывал картину Элеанор, опасаясь ее реакции. Она заглянула ему через плечо и немного удивленно спросила:

— Это на самом деле то, какой вы меня видите?

Он повернулся к ней.

— По-вашему, не похоже?

— Я этого не говорила. Просто… это напоминает мне кого-то, кого я знала раньше.

— Кого?

— Меня в молодости.

Улыбка сожаления коснулась ее губ. Она рассматривала холст, не осознавая, что ее рука покоится у него на плече.

Что-то заставило его протянуть руку и коснуться ее лица.

— Вы по-прежнему молоды.

Ее щеки зарделись, а глаза подозрительно заблестели — возможно, от навернувшихся слез. Она медленно покачала головой:

— Я уже так давно не испытывала ничего подобного.

Что-то заставило его спросить:

— До Джо был еще кто-то, ведь так?

Она молча кивнула, уставившись в одну точку, где-то у него за ухом.

— Тогда мне казалось, что я влюблена. Теперь я понимаю, что это было лишь увлечением. Мне просто не с кем было сравнивать, понимаете? Типичная дочь священника… — Она горько рассмеялась. — А он… Что до него, то он оказался пресловутыми граблями[21]. — Она на миг умолкла, затем продолжила: — Если бы все дело было только в разбитом сердце, то это не страшно. Разбитое сердце можно склеить. Но возникли кое-какие… осложнения.

Внезапно он догадался, куда она клонит.

— Вы забеременели.

— Да, — подтвердила она еле слышно.

И тут Элеанор сделала то, чего он совершенно от нее не ожидал. Она медленно опустилась на колени и положила голову ему на колени, словно о чем-то умоляя. Минуту Уильям боялся вздохнуть, чтобы не спугнуть ее, как лесного зверька. Комната погрузилась в тишину, в которой тиканье часов на каминной полке казалось неестественно громким. Одну за другой он вытаскивал шпильки из ее волос, позволяя им свободно рассыпаться по плечам. Он перебирал ее шелковистые пряди, отводя их в стороны, чтобы открыть нежную впадинку на затылке, покрытую младенческим пушком. Он готов был любить ее уже за то, что рядом с ней ощущения обострялись и он чувствовал, что еще жив.

— Как-то раз вы спросили, почему я вышла замуж за Джо. Как бы я хотела ответить, что по любви, потому что теперь я его действительно люблю… по-своему. Он хороший человек. Любой другой на его месте отвернулся бы от меня, а он вот женился. А Люси… Он в ней души не чает. Видели бы вы, как он с ней обращается, никогда бы не поверили, что она не его дочь. — Элеанор подняла голову и посмотрела на него, ожидая реакции на приговор, который сама себе вынесла. — Пообещайте, что никому не скажете. Вы единственный, кто знает об этом, кроме Джо и моих родителей. Я даже Люси не стала ничего говорить. Она буквально боготворит Джо. Если она узнает… — При мысли об этом Элеанор побледнела.

— Обещаю. — Уильям убрал со щеки тонкую паутинку волос, обхватил ладонями ее лицо и заглянул в глаза. — Но вы тоже должны мне кое-что пообещать.

— Что? — спросила она с волнением.

— Что вы прекратите считать себя грешницей. Вы не сделали ничего дурного. А что касается меня, то ничто не может испортить мое мнение о вас.

— Спасибо.

Она посмотрела на Уильяма с благодарностью, которой он, по его мнению, не заслуживал. Любой нормальный человек на его месте сказал бы то же самое. Так зачем делать из него святого?

Миг показался вечностью. Это была уже не просто тишина, а отдельный мир только для них двоих. Они парили далеко за пределами убогой, тесной комнатушки, застыв, как изображение на картине перед ними, как живая зарисовка: Уильям обхватил ладонями лицо склонившейся перед ним Элеанор, которая напоминала дивный цветок, выросший из озерца красного шелка, разлившегося у его ног.

Внезапно отдаленным уголком сознания Уильям уловил шум подъезжающей к дому машины. Элеанор вскочила с пола и, приглаживая на ходу волосы и расправляя подол платья, подбежала к окну.

Из остановившегося у ворот блестящего черного «бьюика» вышел хмурый человек в форме. Элеанор зажала рот ладонью и глухо вскрикнула.

— Нет! — взмолилась она чуть слышно. — Пожалуйста, только не это!

Услышав стук в дверь, она онемела, и Уильям увидел, что она вся дрожит. Казалось, за то время, что она проделала путь к дверям, она постарела лет на десять.

Уильям находился вне поля зрения мужчины, стоявшего на пороге. Ему самому было видно только крепкое плечо цвета хаки и жесткий козырек военной фуражки. Он услышал глубокий голос, исполненный сочувствия:

— Миссис Стайлз? Боюсь, у меня для вас плохие новости…

10

Еще в детстве любимым занятием Эллис было помогать бабушке на кухне. Нана, накрыв своими руками крохотные ладошки Эллис, показывала ей, как специальной формой для бисквитов вырезать круги в тесте и как покрывать глазурью торт, нанося сначала тонкий слой, чтобы корж не крошился. Поэтому не было ничего удивительного в том, что Эллис назвала свой обновленный ресторан «Кладовая», в честь бабушкиной кладовой. В ней всегда хранилось столько запасов, что члены семьи шутили, что продовольствия там достаточно, чтобы до конца дней не ходить в магазин. К тому же все это было сделано на деньги Наны. Она полагала, что бабушка была бы рада увидеть, что они истрачены с толком.

Однако радость по случаю открытия омрачали мысли о том, что ждет Джереми. Во время предъявления обвинения[22] судья не сделал ему никаких поблажек. Несмотря на старания Колина добиться передачи дела в суд по делам несовершеннолетних, Джереми должны были судить как взрослого, что подразумевало полную ответственность за содеянное. Эллис не была готова к такому повороту событий, но изо всех сил старалась не падать духом. Единственным положительным моментом было то, что сын больше не чурался ее. Теперь он просто не мог себе этого позволить. Это было слабым утешением, но в ее положении приходилось довольствоваться малым.

В тот вечер Джереми пришел с отцом, примерно через полчаса после того как гости собрались. Он осторожно подошел к ней и не отстранился, когда она его обняла.

— Извини, что опоздали, — сказал Рэнди. — Я только недавно освободился.

— Главное, что у тебя все же получилось прийти. — Она поцеловала бывшего мужа в щеку. Его волосы были все еще влажными после душа, и от него пахло лосьоном после бритья. Этот запах всколыхнул в ней воспоминания о тех далеких временах, когда он приглашал ее на свидания.

— Надо же, сколько людей… — сказал он, окидывая взглядом переполненное помещение.

— Удивительно, правда? Похоже, у меня еще осталась пара-тройка друзей, — сказала Эллис беспечно, но в душе она была глубоко тронута такой поддержкой, доказательством того, что не все ополчились против нее. За последние несколько недель друзья и знакомые из прошлой жизни понемногу выказывали ей свое расположение. Как, например, Пэтси Роулэнд, с которой они в школе были в группе поддержки. Именно Пэтси подарила ресторану столы и стулья, которые остались у нее с тех времен, когда они с мужем владели отелем.

— Даже больше. — Казалось, Рэнди искренне за нее рад. — Глядя на все это, я бы сказал, что ресторан пустовать не будет. Мне очень нравится новое оформление. Так уютно!

Эллис посмотрела на все его глазами и была поистине потрясена тем, сколько ей удалось сделать за такой короткий срок и на очень маленькие средства. Старые стены, посеревшее от въевшейся в них грязи, теперь были выкрашены в цвета персика и зеленого яблока. На окнах висели клетчатые льняные занавески, которые сшила еще ее мать, а у входа стоял деревянный ящик с яблоками, собранными в саду у Дениз. Старый сосновый дощатый пол был ошкурен и заново вскрыт лаком, а нижняя часть стен скрыта за деревянными панелями. Выше были прибиты полки с домашними соленьями и разносолами, а также всякой всячиной, что удалось откопать на «блошином» рынке: сувенирные тарелки, старинный оловянный кофейный сервиз, кувшин в крапинку и такая же миска, старые банки-склянки давно не существующих фирм-производителей.

— Спасибо! Приятно представить это как свою заслугу, но я бы никогда не справилась без помощи Дениз.

Он улыбнулся:

— Помню, как вы сидели весь день под палящим солнцем и продавали лимонад.

Эти слова были напоминанием о том, как долго они уже знакомы.

Она рассмеялась и покачала головой.

— Боже, я бы никогда не подумала, что ты помнишь, ведь это было так давно.

— Я много чего помню.

Он задержал на ней взгляд чуть дольше, чем было необходимо. Эллис почувствовала, как у нее засосало под ложечкой.

Стараясь уйти от этой скользкой темы, она схватила его за локоть и со словами «Пойдем, возьмем тебе что-нибудь поесть!» отвела его к буфетной стойке, где Джереми уже накладывал себе в тарелку еду.

— По крайней мере, не похоже, что у него пропал аппетит, — вполголоса сказал Рэнди.

Они с Эллис обменялись понимающими улыбками — как двое родителей, которых объединяло беспокойство за сына, радовались короткой передышке. На бывшего мужа она больше зла не держала. За время последних суровых испытаний Рэнди был надежен и несокрушим как скала. Он часто звонил, чтобы обговорить с ней стратегию поведения по делу Джереми. Его недавнее присутствие в суде вселило в нее уверенность и не дало упасть духом. Она не знала, как бы обошлась без него.

Но если она с трудом представляла, как будет со всем этим справляться, то Джереми, похоже, чувствовал себя довольно неплохо. Глядя, как сын общается с кузеном Райаном, она отметила, что он больше не выглядит бледным и потрясенным. Она не могла понять, весело ли ему, но он хотя бы не жался в углу.

Через некоторое время она подошла к буфетной стойке, чтобы перекинуться парой слов с Пэтси Роулэнд, и наткнулась на Джереми, который как раз подошел за добавкой. На секунду он застыл на месте, не зная, как себя вести и неуклюже держа тарелку в одной руке. Наконец, призвав на помощь всю свою благовоспитанность, он сказал:

— Очень вкусно. Особенно та крабовая штука с грибами.

— Спасибо. Я рада, что тебе понравилось.

— Ты сама это все приготовила?

— Нет, кое-что из этого делала твоя бабушка. — Эллис приготовила куриный салат с карри, слоёную запеканку из грибов и крабов, стручковую фасоль, тушенную с чесноком, и протёртый салат эскариоль. Люси же сделала свой знаменитый окорок, политый кока-колой, и глазированный ямс.

Эллис придвинулась к сыну поближе и доверительно шепнула:

— Между нами говоря, я не представляю, как буду справляться со всем этим сама.

На должность официантки она наняла дочь одной из учительниц, что работали вместе с Дениз, а мыть посуду должен был мальчишка, живущий по соседству. Но, похоже, ей придется готовить все самой, пока не приедет Кальперния.

— Если кто-то из твоих знакомых ищет подработку, я бы с удовольствием взяла бы себе на кухню помощника. Оплата не очень высокая, но питание включено.

— Думаю, я кое-кого знаю.

— Отлично. Тогда скажи этому человеку, кем бы он ни был, чтобы он мне перезвонил.

— Вообще-то я сам думал подзаработать.

Он сейчас напоминал норовистого пса Колина МакГинти — такой же робкий и вместе с тем полный надежды взгляд.

Эллис была так поражена, что не сразу ответила:

— А как же мистер Барбор?

Джереми пожал плечами и посмотрел в сторону.

— Он сократил мои часы. Сейчас не сезон, большого спроса нет, поэтому в моей помощи он больше не нуждается.

— Что ж, в таком случае я с удовольствием приму тебя на работу. — Она постаралась, чтобы в голосе звучало поменьше энтузиазма, чтобы не слишком выбивать сына из колеи. — Когда ты сможешь приступить?

— Завтра после уроков у меня намечается работа, но всю оставшуюся неделю я свободен.

— Как насчет вторника?

Он кивнул. И она сказала уже с гораздо большим чувством:

— Спасибо, Джереми. Ты меня здорово выручишь.

— Ладно, чего уж там. Просто я подумал… — На его бледных щеках проступил румянец. — Раз уж ты так помогла мне с мистером МакГинти, да и со всем остальным, то и я должен внести свою лепту. Я готов даже работать бесплатно, если у тебя нет денег.

У Эллис в горле встал комок.

— Если кто-то и заслуживает благодарности, то это мистер МакГинти.

Колин отказался принять полагающуюся ему плату, сказав, что готов взяться за это дело исключительно в благотворительных целях.

— А что касается твоего неоплачиваемого труда, то у меня и в мыслях не было ничего подобного. — Она легонько тронула его за руку. — Мне ты ничего не должен.

Она взглядом поискала в толпе Колина и обнаружила его беседующим с Гарри. По случаю торжества он надел спортивный пиджак и галстук, чем выгодно выделялся на фоне других, менее разодетых гостей. Но он бы в любом случае не остался незамеченным. Было в нем что-то такое, что притягивало взгляд, какая-то внутренняя сила. И это была не бьющая ключом энергия, присущая таким людям, как Дениз, а тихая уверенность, отличавшая все его действия.

Она заметила это недавно, в здании суда, когда он встал и обратился к присяжным.

— Ваша честь, мой клиент — шестнадцатилетний мальчик, за которым не значится ни одного преступления или нарушения школьной дисциплины, — заявил он, когда судья отклонил его прошение передать дело в суд по делам несовершеннолетних. — Это обычный шестнадцатилетний подросток, и его поведение не отличается от того, как ведут себя его сверстники. Он пошел на вечеринку, познакомился там с девушкой и они по обоюдному согласию вступили в половую связь. И я не вижу оснований доводить это дело до суда, не говоря уже о том, чтобы судить моего подзащитного как совершеннолетнего.

Окружным прокурором был жилистый мужчина с жестким седеющим ежиком волос, который и минуты не мог спокойно усидеть на месте, постоянно ерзая, как человек, страдающий тяжелой формой геморроя. Вот и теперь он вскочил на ноги, не в состоянии удержаться от саркастичного замечания:

— Возможно, там, откуда вы, мистер МакГинти, приехали, изнасилование и не считается чем-то из ряда вон выходящим, но здесь мы относимся к таким вещам со всей серьезностью.

До этого Эллис обратила внимание, как он бросил встревоженный взгляд на одного из своих коллег, когда судья дал Колину разрешение работать в этом судебном округе по данному делу. Он явно не ожидал, что дело Джереми будет вести заезжий адвокат, да еще довольно высокого ранга.

Не обращая на него внимания, Колин упорно не сводил взгляда со скамьи присяжных.

— Ваша честь, при всем должном уважении никто и не пытается оспаривать серьезности случившегося. Но мы хотели бы удостовериться, настолько ли необходимо вмешательство правосудия в дело этого молодого человека.

Прокурор вновь подскочил как ужаленный.

— Если этот молодой человек является достаточно взрослым, чтобы вступать в половую связь, по согласию или без оного, то и судить его нужно как взрослого!

— В словах мистера Кантвела есть смысл, — вмешался наконец судья Воукс.

Колин повернулся к прокурору и холодно заметил:

— Я так понимаю, сам мистер Кантвел, будучи подростком, сексуальных контактов не имел. — Заячье лицо прокурора побагровело, а Колин все так же невозмутимо продолжал: — А что касается остальных здесь присутствующих, то нас бы всех давно осудили, будь это преступлением.

По залу суда разнесся смешок, и Эллис мысленно отметила: «Один ноль в пользу Колина». Несмотря на все сомнения, она верила в него и ясно видела, что хватку он не потерял. Впервые с тех пор как на нее обрушилось это суровое испытание, она почувствовала слабые проблески надежды.

— Так вы с ним друзья или что-то еще? — вывел ее из состояния задумчивости голос Джереми.

Она повернулась к сыну, чувствуя, что начинает краснеть. Таким окольным путем Джереми спрашивал о том, какие отношения связывают ее с Колином. Она ответила, тщательно подбирая слова:

— Я не так давно с ним знакома, но могу сказать, что мы друзья.

— Он тебе нравится? — Джереми не дал ей отделаться так просто.

— Важно, нравится ли он тебе? — Она быстро «перевела стрелки».

— Да, он классный.

— И это самое главное, — сказала она. — Но он сможет помочь, только если ты сам этого захочешь. Просто помни, что он на твоей стороне. Как и все мы.

Джереми уставился в пол. Когда он снова поднял голову, выражение его лица снова было загнанным, и он смутился под ее взглядом.

— Послушай… я сказал тебе не всю правду… о мистере Барборе. На самом деле меня уволили.

— Уволили? — повторила она, не веря своим ушам. — Но почему?

— Из-за того, что произошло.

— Ты имеешь в виду случай с этой девочкой…

Это было скорее утверждение, чем вопрос.

Кэрри Энн Флаглер. Эллис не могла даже заставить себя произнести это имя вслух. В суде она все время пыталась перехватить ее взгляд, заставить ее посмотреть на них и увидеть последствия своей лжи. Но Кэрри Энн постоянно прятала глаза. Она сидела, зажатая с обеих сторон родителями, худощавой нервной женщиной и ее смахивающим на бульдога мужем, который однажды бросил на Эллис такой злобный взгляд, словно она была источником всех их бед. Сама Кэрри Энн показалась Эллис очень посредственной и непримечательной — простая круглолицая девочка с близко посаженными глазами и каштановыми мелированными волосами. Она покорно и еле слышно отвечала на вопросы, то и дело поглядывая на отца, словно ища у него одобрения.

— Прямо он этого не сказал, — произнес Джереми с отвращением. — Но я знаю, что так оно и есть. Я слышал это от одного из парней.

— Похоже, мистер Барбор понятия не имеет о презумпции невиновности! — возмущенно заявила она.

— Не велика потеря, — сказал он, пожимая плечами. — Я все равно собирался уходить. Он и без того вечно ко мне придирался.

Их разговор прервало появление Дениз, которая налетела на Джереми так, словно сто лет его не видела.

— Эй, парень, где это ты скрывался все это время? Ты что, забыл про свою старую тетушку? — Она схватила его в охапку, крепко обняла, немного покачалась с ним из стороны в сторону и только потом отпустила. Эллис отметила, что сестра слишком много выпила. Однако Дениз имела на это полное право. Она часто взваливала и тащила на себе чужие проблемы, заботясь о себе в последнюю очередь. Ей стоило для разнообразия расслабиться.

— Как жизнь? Только давай выкладывай все как есть. — Она понизила голос и, слегка покачиваясь и пристально глядя Джереми в глаза, сказала: — Ты ведь не допустишь, чтобы это отразилось на твоем обучении? Эта неприятность скоро рассосется. — Она пренебрежительно махнула в воздухе рукой, словно одним махом разделываясь со всей судебной тяжбой. — А колледж… милый, это твое будущее.

— Да знаю, я Большая Светлая Надежда Грэйс Айленда, — ответил Джереми с изрядной долей иронии в голосе. — И я не могу позволить чему-либо лишить меня этого звания.

Но либо Дениз не уловила иронии, либо решила не обращать на нее внимания.

— Узнаю своего мальчика. — Она потрепала его по щеке. — Все образуется, вот увидишь. А мы будем тебя поддерживать. Да ты и сам это знаешь, правда?

— Знаю. Спасибо, тетя Дениз. — Он смотрел на нее с любовью.

При виде связи, существующей между ними, Эллис почувствовала мгновенный, удушливый приступ зависти. В то же время она понимала, что если бы не поддержка Дениз все эти годы, сын давно бы уже скатился в пропасть.

Джереми отошел, а Дениз наклонилась к уху Эллис и зашептала, обдавая ее запахом спиртного:

— Мне это кажется, или Сьюзи Куинн все же вешается на моего мужа?

Эллис посмотрела туда, где стоял Гарри. По виду они со старой школьной подругой вели абсолютно невинную беседу, но Эллис прищурилась, словно чтобы лучше разглядеть, и преувеличенно громким шепотом сказала:

— Точно ничего не могу сказать, но, по-моему, они слишком уж сладко воркуют.

С Дениз в таком состоянии лучше было не спорить, а воспринимать ее с юмором. В итоге все заканчивалось тем, что она сама над собой смеялась.

— Я всегда знала, что Сьюзи — шлюха, — сказала она, словно ее подозрения подтвердились. — Рамона Сауцедо рассказывала, что еще в школе она переспала с половиной футбольной команды.

— С половиной — это вряд ли, скорее с третью, — не согласилась Эллис. То, что Сьюзи счастливо вышла замуж и стала матерью двоих детей, в расчет не бралось.

— В общем, пусть руки не распускает, — проворчала Дениз вполголоса. — Гарри это тоже касается. Если я, не дай бог, узнаю, что этот паршивец мне изменяет, то устрою ему по полной программе. Одним разводом он не отделается.

Дениз никогда до конца не верила в то, что Гарри может ей изменить. Эллис же на этот счет не была так уверена. Гарри в последнее время стал слишком скрытным. А если он на самом деле завел интрижку?

Их отвлекла мать, которая несла в кухню поднос с грудой грязной посуды, хоть Эллис и говорила, что завтра утром придет Эдуардо и все перемоет.

— Вы, девочки, вечно о чем-то шепчетесь, — проворчала Люси с шутливым недовольством. — Что вы на этот раз задумали?

Эллис и Дениз переглянулись, и Дениз ответила, хихикнув:

— Да так, ничего интересного.

Люси, сама того не подозревая, успешно справилась с тем, что не удалось Эллис, — свела все страхи Дениз к пустой девичьей болтовне.

— Мама, тебе здесь нравится? — спросила Эллис, поворачиваясь к Люси. Она не могла вспомнить, когда в последний раз видела мать так изысканно одетой. На Люси было стильное ситцевое платье и туфли на низком каблуке, седые волосы заколоты сбоку матерчатой заколкой. Она даже сделала маникюр.

— О да. Вечер удался на славу! — Глаза Люси блестели, на щеках играл румянец, а виной тому, без сомнения, был наполовину опустошенный бокал шампанского, который она держала в руках. Чтобы захмелеть, ей нужно было совсем немного. — И неважно, что там говорят… Я уверена, тебя ждет большой успех.

— А что люди об этом говорят? — осведомилась Эллис.

Люси стушевалась, жалея, что вообще об этом заикнулась.

— Ох, дорогая, это все сущие глупости. Просто пара назойливых мух, которые вечно суют нос не в свои дела, считают, что ты замахнулась на слишком большой кусок. — Она старалась говорить непринужденно, словно желая показать, что не стоит принимать эти слова всерьез. — Но если они возомнили, что какой-то дурацкий бойкот может оставить тебя не у дел…

Она резко замолчала и покраснела, понимая, что сболтнула лишнего.

— Бойкот? — Эллис потрясенно уставилась на нее.

Мать удрученно нахмурилась.

— Извини, дорогая. Не стоило вообще об этом говорить. Пожалуйста, только не принимай это близко к сердцу. Это полная чушь. Просто кучка ненормальных, которым больше нечего делать, кроме как создавать неприятности. Уверена, что скоро все пройдет само собой.

— Ты знала об этом? — Эллис заглянула в лицо Дениз.

По ее смущенному виду стало ясно, что сестра знала все с самого начала. Но сейчас она постаралась как-то сгладить ситуацию:

— Мама права. Не стоит обращать внимание на всяких идиотов. Это они пострадают, а не ты. Только подумай, скольких замечательных блюд они из-за этого лишатся.

Эллис и сама не сомневалась, что все утрясется, но мысль о том, что люди что-то замышляют за ее спиной, отравила всю радость вечера. Однако она не хотела испортить его еще и сестре с матерью, поэтому сказала:

— Вы правы. К черту их всех. Мама, давай я сама все это отнесу. Я как раз собиралась в кухню.

Она забрала у Люси грязную посуду и удалилась, испытывая острое желание побыть одной.

По дороге она наткнулась на Колина.

— Помощь не нужна? — спросил он. — А может, нужно просто на ком-нибудь оторваться? — спросил он, заметив угрюмое выражение ее лица.

— Вы пришли сюда развлекаться, а не слушать мое нытье, — ответила она. — Я и без того достаточно плакалась вам в жилетку.

— Хорошо, признаю, у меня есть скрытый мотив. Видите ли, вечеринки — это не совсем моя стихия. Я буду только благодарен, если вы дадите мне какую-нибудь работу. Повар, посудомойщик, адвокат, советник, кто угодно… Я к вашим услугам.

Он отвесил ее легкий поклон и улыбнулся.

Эллис не знала, что на это сказать. В последнее время она начинала все больше зависеть от него, и это ее тревожило. И все же будет грубостью открыто отклонить его предложение.

— Хорошо, можете составить мне компанию. Но не более того. Вам не позволяется и пальцем шевельнуть.

Она пошла дальше, Колин последовал за ней.

— Так вы всегда ненавидели вечеринки или это у вас недавно? — уточнила она, толкая дверь на петлях, ведущую в кухню.

— Раньше я их любил. Но это было в те дни, когда вечеринки были для меня поводом напиться. Я не помню, что происходило и на половине из них. Теперь, когда я не пью, такое ощущение, что мне снова тринадцать и я пытаюсь набраться смелости пригласить симпатичную девочку на танец. — Он улыбнулся, отчего она покраснела, и забрал у нее посуду, выкладывая остатки еды и ставя ее в раковину. — А вы? Вы производите впечатление человека расслабляющегося в свое удовольствие.

— Так оно и есть… вернее, было. — Не желая углубляться в подробности, она лишь добавила: — Я в последнее время быстро устаю от избыточного общения. Издержки тюремной жизни. Там у меня было так мало времени и возможности побыть наедине с собой, что теперь я всячески стараюсь восполнить этот недостаток. — По виду нельзя было сказать, что затронутая тема ему неприятна. Она повернулась и посмотрела на него в упор. — Знаете, я только что поняла, что именно мне в вас нравится.

— И что же?

— С вами я могу не притворяться. Большинство людей ведут себя так, словно срок, что я отбыла, это болезнь, которая может быть заразной. Моя семья — яркий тому пример. Они болезненно морщатся, стоит мне только об этом заикнуться.

Он пожал плечами:

— Для них это может быть больной темой.

— Но ведь вы не такой.

— Просто я смотрю на это под другим углом. К тому же мы с вами не родственники.

— В смысле?

— Может, ваши родные винят себя в том, что не смогли вам помочь.

— Но это бред! Что они могли сделать?

Он снова пожал плечами.

— Может, и ничего. Но это все равно не мешает им испытывать чувство вины.

— Тогда никто не смог бы ничего изменить, — твердо сказала Эллис.

— Позвольте с вами не согласиться, — сказал он, бросая на нее странный взгляд.

— Вам что-то известно? — спросила она, глядя на него с подозрением. Годы, проведенные в Пайн Ривер, научили ее остерегаться людей, разнюхивающих что-то у нее за спиной. Обычно они делали это не для того, чтобы преподнести приятный сюрприз.

— Я просматривал ваше дело. В библиотеке на микрофише[23] хранятся все старые газеты. Кроме того, я раздобыл расшифровки стенограмм со слушаний в суде по вашему делу, а вдобавок к ним сводки по округу.

— Стоило ли беспокоиться? Я бы и так рассказала все, что вы хотели знать.

— Я думал, это может помочь в деле Джереми. Насколько я могу судить, он не первый, кого обвинили беспочвенно. И уж извините, что я это говорю, но ваш адвокат не так уж хорошо справился со своей работой.

— Почему вы так в этом уверены? — спросила она, хотя сама пришла к тому же выводу.

— Уже хотя бы потому, что он потребовал изменить место рассмотрения дела.

— Но как нам теперь это может помочь? Прошлого не воротишь, — сказала она печально.

Он пожал плечами и прислонился к стойке.

— Это говорит о том, что адвокатам свойственно ошибаться. Даже очень хорошим адвокатам.

— Да что вы говорите?

— Еще не поздно найти для Джереми нового адвоката.

— Но я не хочу никого другого. — Эллис была непоколебима. Она видела его в действии, она знала, на что он способен. — Все, чего я хочу, — это восстановить доброе имя моего сына. Скажите мне честно, насколько это возможно?

Некоторое время он задумчиво на нее глядел, словно прикидывая, сколько информации она сможет выдержать.

— В пятницу я говорил с окружным прокурором, и он не готов идти с нами на какие-либо сделки. Когда мы говорили, он ясно дал понять, что уверен в своей победе.

— Какие у него есть доказательства? — Она обхватила себя руками за плечи. Несмотря на то что в кухне было тепло, ее трясло.

— Во-первых, состав доказательств изнасилования. Пока результаты неубедительные, но это еще не снимает с Джереми подозрений. Они ждут результаты анализа ДНК, и это может дать еще одну зацепку.

Эллис тут же поняла, о чем речь.

— Вы имеете в виду, что Джереми может оказаться не единственным, кто был с Кэрри Энн той ночью?

— Мы не можем исключать такую возможность. Тем более что по показаниям очевидцев остальные три парня были сильно пьяны. — Колин говорил осторожно, словно боялся разрушить ее надежды.

— А если окажется, что она была с одним из этих парней тоже, что тогда?

— Джереми не становится автоматически невиновным, но это пробьет значительную брешь в обвинении. Им придется указать вероятную причину, а это всегда намного сложнее, когда обвиняемых несколько. — И тут же Колин предостерег: — Я не хочу, чтобы вы особенно на это рассчитывали. Скорее всего, из этого ничего не выйдет.

Эллис почувствовала, как присутствие духа, только было вернувшееся, снова ее покинуло.

Она огляделась по сторонам. Кухня, в которой днем все бурлило, сейчас погрузилась в тишину. Слышалось только утробное урчание холодильника и приглушенный гул голосов в зале. Внезапно она поняла, что недоброжелатели правы: она действительно вознамерилась отхватить слишком большой кусок. Массивный старый «Гарланд», изрезанная поверхность разделочного стола, миксер «Хобарт» в пластиковом кожухе — все безмолвно насмехалось над ее безумной затеей, над тем, что она отважилась попытать счастья в этом заведомо провальном деле. А если она не в состоянии защитить себя, то каким же образом она собирается защищать Джереми?

Эллис почувствовала, что Колин тронул ее за руку, и повернулась к нему. Он смотрел на нее так, словно совершенно точно знал, что творится у нее внутри. А почему бы и нет? В определенном смысле они оба были в одном и том же положении — оба барахтались что было сил, чтобы остаться на плаву.

— Я всего лишь хотел, чтобы вы понимали, что поставлено на кон, — сказал он. — Вам нужно хорошенько все обдумать, прежде чем мы двинемся дальше. Может, я и хорошо знаю свое дело — по крайней мере, знал когда-то, — но я не пью всего семь месяцев с небольшим. А как говорится у нас в программе, сколько времени ушло на то, чтобы поломать жизнь, столько же, и даже больше, понадобится, чтобы ее исправить.

— У каждого своя беда, — сказала она немного резко.

— Я не собираюсь сравнивать свою историю с вашей… — Он умолк, словно подыскивая нужные слова. — Я считаю, что только тот, кто сам прошел через такое, знает, каково это. Но существуют и другие тюрьмы. В них попадают такие люди, как я, и, уж поверьте, освободиться из такой тюрьмы не менее сложно.

Взгляд его сделался отсутствующим, и она прочла на его лице страдание и тягу к чему-то.

— Но ведь вы же освободились, — сказала она уже более мягко.

— Сейчас да. Но я чувствую себя на грани. — Он указал на полку над прилавком, на которой выстроилась шеренга бутылок — всевозможные масла и среди них вино, которое она использовала при готовке. — Например, вот эта бутылка бордо. Готов поспорить, что вы бы ее даже не заметили, если бы не знали, что она там есть. Что до меня, то это было первое, что бросилось в глаза, стоило мне войти сюда. Еще совсем недавно я бы сразу принялся за нее, а выпив все до последней капли, тут же отправился на поиски винного погреба. А на следующий день я бы проснулся с жутким похмельем, и все повторилось бы снова. Теперь вы понимаете? Так что я далеко не геркулесов столп[24].

Она тряхнула головой.

— Я от вас этого и не ждала. Я не из-за того попросила вас вести дело Джереми. А потому что вы знаете, каково это — быть поверженным. Более того, вы смогли подняться и идти дальше. Это признак силы, но никак не слабости.

Он внимательно изучал ее лицо, и она почувствовала, как между ними словно пробежала искра. Это нельзя было объяснить взаимной симпатией… или даже похотью… Это чувство было гораздо сильнее. У нее было ощущение, что во всем мире остались только они вдвоем — мужчина и женщина, висящие на волоске и цепляющиеся друг за друга, как за спасательный круг. Похоже, Колин тоже это почувствовал. Он протянул руку и провел по ее щеке, словно пытаясь вернуть ее — а может, и себя — к действительности. Она вздрогнула, почувствовав, как от его прикосновения по коже пробежали крохотные искорки тепла.

— Что ж, вот мы какие. Мы выжили, так ведь? — сказал он, с грустью и иронией одновременно. — По-моему, это уже само по себе достижение.

Она отступила на шаг, словно от края обрыва, боясь поскользнуться и сорваться.

— То есть у нас все в порядке? Вы ведь не собираетесь выйти из игры?

Он неопределенно пожал плечами.

— Нет, если вы считаете, что игра стоит свеч. Теперь остается только втащить Джереми к нам на борт.

Она, чувствуя, как внутри зашевелилось беспокойство, растерянно посмотрела на него.

— А с чего вы взяли, что он за бортом?

— Во-первых, он не до конца уверен в собственной невиновности.

— Что вы имеете в виду? Конечно же, он невиновен! — воскликнула она, встревоженная этими словами. Неужели Джереми сказал ему по секрету что-то такое, во что не посвятил их с Рэнди?

— Я думаю, понятие вины у него несколько размыто, — пояснил Колин. — Похоже, он не понимает, что воспользоваться состоянием девушки, когда оба они изрядно выпили, еще не означает стать насильником. Такое поведение достойно порицания, но не более того.

— Может, я с ним поговорю? — спросила она.

— Нет, позвольте мне самому. По-моему, я делаю некоторые успехи.

— Но есть еще что-то, да? — спросила она, глядя в его озабоченное лицо. — Что? Что опять не так?

— Точно не могу сказать, — произнес он, хмурясь еще больше. — Но у меня складывается какое-то странное впечатление… Здесь пахнет подставой. Может, окружной прокурор решил пополнить свой послужной список, а может, посадить Джереми — это для него дело принципа. Я здесь сравнительно недавно, чтобы успеть вникнуть во все закулисные игры, но чувствую, когда кого-то намеренно пытаются упрятать за решетку.

Эллис почувствовала, как от лица отхлынула кровь. Колин лишь подтвердил ее подозрения.

— Вам это не кажется. Более того, я даже уверена, что так оно и есть. — Она поделилась с ним своими тревогами по поводу Оуэна Уайта. — Я могла сказать вам об этом и раньше, но не хотела, чтобы вы приняли это за паранойю.

— Я попробую что-нибудь разузнать. Как вы думаете, ваш зять может ввести нас в курс дела?

— Гарри? — Она как-то не думала об этом раньше. Но теперь вдруг поняла, что если кто и знает, какие рычаги здесь задействованы, то это только он. Будучи заместителем начальника полиции, Гарри не мог не знать, где собака зарыта.

— Я поговорю с ним. Может, он и знает. — Но тут ей в голову пришла мысль, которая заставила ее нахмуриться. — Есть еще одна проблема. Допустим, нам удастся что-то нащупать. Но как мы это докажем? Не «жучки» же в кабинете у мэра ставить.

— Кто знает, когда может пригодиться какая-нибудь информация? Даже та, что поначалу казалась ненужной, — сказал Колин с той же уверенностью, которую излучал в суде. — Так или иначе, но мы доберемся до сути. И если наши подозрения верны, то мы найдем управу на мерзавца.

Но Эллис не разделяла его уверенности.

— Иногда мне кажется, что тогда Рэнди был прав и мне не стоило вмешиваться, — сказала она. — Если бы я не знала правды о гибели Дэвида, если бы не видела все собственными глазами, то, возможно, поверила бы в ложь Оуэна. И всем в итоге стало бы лучше.

— На этот раз все иначе.

— Почему?

— У вас есть я.

Он криво улыбнулся, словно говоря: «Пусть это и немногого стоит».

Эллис не знала, что и сказать. Она не в состоянии была понять, как может человек, который до недавних пор был ей совершенно чужим, за исключением какой-то давней и сомнительной связи между его дедушкой и ее бабушкой, рисковать ради нее. В тюрьме она привыкла, что за все надо платить, — практически любая услуга там имела свою цену. А Рэнди, который в свое время дал клятву быть с ней в горе и в радости, близкий человек, от нее отвернулся. Если даже ее муж, отец Дэвида, не смог продержаться до конца, то что говорить о Колине?

И все же… Почему-то она верила, что он ее не оставит. И дело было не столько в дружбе, сколько в чувстве общности. Возможно, помогая ей, он каким-то образом помогал себе. Во всяком случае, его слова лились как бальзам на душу, успокаивая ее страхи и смягчая боль глубоко внутри. Она уже давно близко никого к себе не подпускала, за исключением Кальпернии. А этот мужчина предлагал то, чего ей хотелось больше всего: возможность спасти младшего сына, ведь своего первенца она уже лишилась.

— Я не знаю, как вас и благодарить, — только и смогла сказать она.

— Это и не нужно. — Он стоял прямо под светильником, и яркий свет, падающий сверху, придавал его лицу контрастности. Глаза блестели в затемненных глазных впадинах, а подбородок и скулы были очерчены полутенью так остро, что казались высеченными.

Их взгляды встретились, и в какой-то момент она готова была поклясться, что он хочет ее поцеловать. Она ощущала это также явственно, как пульсирование крови в венах. Она внезапно почувствовала непреодолимое желание провести руками по его густым волосам, почувствовать солоноватый привкус его кожи у себя на губах. Напряжение росло с каждой секундой. В животе взорвался огненный шар, и пламя пошло вниз. Жар был настолько силен, что казался невыносимым. У нее уже девять лет не было мужчины — или женщины для тех же целей, учитывая распространенное мнение о женских тюрьмах. Но как бы она ни изголодалась, сама мысль об этом приводила ее в ужас. И стоило взглянуть в лицо Колина, как сразу становилось понятно, что он боится этого не меньше. Эллис первой решилась нарушить тишину.

— Что ж, надеюсь, вы хотя бы позволите не брать с вас денег за заказы, — рассмеялась она. — По крайней мере, до тех пор, пока заведение не закроется, а это, боюсь, может произойти в ближайшее время. До меня дошли слухи о бойкоте. Похоже, в моем случае вместо имени Эллис мне присвоили алую букву «А»[25].

Но Колин не выглядел особенно обеспокоенным по этому поводу.

— Не думаю, что вы позволите местным охотникам на ведьм сломить себя, особенно после того, через что вам уже пришлось пройти.

— Меня волнуют не столько они, сколько Оуэн.

Теперь, когда она сказала о своих страхах, они показались ей еще более реальными. Перед ней во всех своих устрашающих масштабах развернулись выпавшие на ее долю испытания.

— Он может закрыть это заведение в мгновение ока. И у меня такое чувство, что он до сих пор не сделал этого лишь потому, что задумал нечто более грандиозное. Ему недостаточно просто вытеснить меня из бизнеса — он хочет вышвырнуть меня из города.

Последние гости ушли, и Эллис принялась за уборку, когда входная дверь вдруг распахнулась и знакомый голос позвал:

— Черт побери, детка, только не говори, что вечеринка закончилась и я зря столько готовилась!

Эллис подняла глаза и увидела Кальпернию Кинг с чемоданом в руках, в обтягивающих белых джинсах и белом кроличьем полушубке, надетом поверх ярко-розового топа с надписью «Diva», вышитого блестящими паетками на необъятной груди. Кальперния загородила весь дверной проем, заслоняя свет, подобно солнечному затмению. Как-то они обсуждали, что каждая сделает первым делом, как только выйдет на свободу. Кальперния планировала прямиком отправиться в ближайший салон красоты и, похоже, осуществила свой замысел — судя по восьмисантиметровым ногтям, сияющим всеми цветами радуги, и нарощенным прядям волос, закрученным на макушке в замысловатую прическу, напоминающую туземную. Она распростерла руки, ловя в свои объятия несущуюся на нее, подобно реактивному снаряду, Эллис.

После долгих и крепких объятий Эллис отстранилась от нее с довольной улыбкой.

— Боже, как же я рада тебя видеть! Почему ты не предупредила, что приезжаешь? — Она посылала Кальпернии приглашение, но ответа так и не получила.

— Хотела сделать тебе сюрприз. Я бы приехала раньше, но эта чертова машина по дороге сломалась. А паромы у вас ходят далеко не каждый час.

Кальперния широко улыбнулась, открыв щелочку между передними зубами, и из женщины, которой палец в рот не клади, тут же превратилась в черную сестру.

— Ты бы хоть позвонила и предупредила, что едешь, — попеняла ей Эллис.

— И испортила весь сюрприз? Детка, тебе ли меня не знать!

Эллис и в самом деле ее знала. В Пайн Ривер Кальперния Кинг так или иначе заправляла всем, устанавливая собственные, наиболее подходящие, на ее взгляд, правила. Во время внутренних разборок вокруг нее, как под сенью раскидистого дерева, всегда собиралась небольшая группа заключенных. Они жались к ней, чтобы уберечься от нападок недружелюбно настроенных противников. Кальперния была лидером по природе и всем своим видом демонстрировала превосходство над окружающими, как бы говоря: «Лучше не нарывайся, если сам себе не враг». По большому счету, никто и не «нарывался», даже надзиратели — на памяти Эллис ни одно столкновение между Кальпернией и другими заключенными не закончилось телесными повреждениями.

— Ты наконец-то здесь, поэтому для меня праздник только начался! — сказала Эллис, доставая парочку чистых стаканов и вынимая из холодильника банку «Маунтин Дью». Конечно, это было не шампанское, но по пене и шипучести вполне могло сойти за него. Она подняла стакан и произнесла тост: — Так выпьем же за наше освобождение! Чтобы мы жили долго и счастливо.

— Насчет этого не знаю, — сказала Кальперния, залпом осушая свой стакан. — Но одно могу сказать точно: я хочу поскорее забиться в спокойное, тихое место. Я не спала толком с тех самых пор, как уехала от Шаники. Да и у нее особо не выспишься — ребенок орет да соседи галдят.

— Кстати, я уже подыскала тебе жилье, — сообщила Эллис. Она бы с удовольствием поселила Кальпернию у себя, но условия досрочного освобождения запрещали им жить вместе. — Ничего особенного, просто однокомнатная пристройка над гаражом, зато бесплатно.

Кальперния тут же встала на дыбы:

— Я в подачках не нуждаюсь. Сама в состоянии заплатить.

— А ты и заплатишь, только не из своего кармана, — пояснила Эллис. Дом выставлялся на продажу, и его владелица, мамина подруга, согласилась, чтобы Кальперния пожила там, присматривая за домом, пока на него не найдутся покупатели. От нее требовалось только поливать цветы и следить за порядком.

Возмущения у Кальпернии несколько поубавилось.

— Ладно. И то только потому, что могу все отработать.

Эллис рассмеялась и со злорадством сказала:

— Одно я знаю точно: остров и не догадывается, что на него обрушилось.

— Да уж, а то это болото что-то застоялось, — сказала Кальперния, растягивая слова на южный манер. — Вот посмотришь: завидев меня, все разбегутся кто куда.

Она закинула голову и расхохоталась густым, хриплым смехом, который исходил из нее волнами, как жар от раскаленного солнцем асфальта.

— Большинство с радостью оставят тебя в покое, стоит им только убедиться, что ты занята своим делом и не лезешь туда, куда не просят, — сообщила ей Эллис. — Но есть и такие, которых хлебом не корми, дай вставить другим палки в колеса. — И ей в очередной раз вспомнился Оуэн Уайт. — В таких случаях я обычно говорю им, чтобы шли куда подальше, но сейчас я себе этого позволить не могу. Боюсь распугать посетителей.

Она вспомнила то, о чем проболталась Люси, и в предчувствии грядущих неприятностей у нее даже заныло в животе.

— Детка, интерьерчик у тебя просто зашибись, готовишь ты отпадно — да народ в очереди будет стоять, чтобы попасть сюда! — Эллис с удовольствием обняла бы ее за эти слова, если бы Кальперния не прохаживалась по залу, осматривая все вокруг. Она остановилась, чтобы пощупать расшитое кухонное полотенце, глядя на него так, словно перед ней был артефакт утерянной цивилизации. — Просто мне понадобится время, чтобы привыкнуть ко всей этой вашей белой дряни, только и всего. У меня такое чувство, словно я попала на одно из этих старых шоу, которые показывают по «Никелодеону» в вечернем эфире. Типа «Новоиспеченный принц из Бель-Эр» или о том старике, который со своей семьей переезжает на окраину.

— «Джефферсоны», — подсказала Эллис. Она улыбнулась, представив Кальпернию в роли Джорджа Джефферсона.

Кальперния развернулась к ней лицом, уперев руки в бока.

— Видишь, это то, о чем я говорила. Ты, в отличие от меня, знаешь всю эту хрень.

При этом она улыбалась, поэтому Эллис не стала воспринимать ее слова всерьез.

— Садись, — предложила она, выдвигая стул. — Я принесу тебе что-нибудь перекусить.

— Хорошо бы. Я весь день ничего не ела. — Особо не церемонясь, Кальперния плюхнулась на стул. — Я зверски проголодалась, так что мне сейчас и стряпня Лорены покажется вкусной, — сказала она, имея в виду главную повариху в Пайн Ривер. Лорена когда-то была школьным диетологом. Теперь она весила около ста двадцати килограммов, была напрочь лишена чувства юмора и выражением лица напоминала борца сумо. Она умудрялась готовить так, что все ее блюда имели привкус мокрого картона.

На кухне Эллис наложила полную тарелку еды, а заодно сделала им обеим по чашке горячего какао — с настоящим молоком. После заключения, где все продукты были из пакетиков, это казалось непозволительной роскошью. Встреча с Кальпернией напомнила ей обо всех тех вещах, за которые она должна быть благодарна: о семье, о друзьях, о возможности начать все сначала. Она подумала и о Колине тоже, и эта мысль согрела ее. Она размешивала какао и тепло вспоминала то, что произошло между ними на этом месте несколькими часами раньше.

К тому времени как Кальперния смела подчистую все, что было на тарелке, Эллис допила какао и глаза у нее закрывались сами собой. Она была на ногах с половины пятого утра, и на следующее утро нужно было вставать в это же время.

— К этому нужно привыкнуть, — сказала она Кальпернии, когда они отправились спать. — Мы открыты на ланч и на обед, а это значит, что уже к полудню наработаешь на полный рабочий день.

Кальперния окинула Эллис скептическим взглядом, словно думала, что, не прибудь она сейчас, Эллис сгорела бы на работе еще до того, как ресторан окупится.

— И ты собиралась обходиться своими силами?

— На мне только готовка. Я наняла еще официантку и мойщика посуды. Сын тоже вызвался мне помочь.

Кальперния бросила на нее испытующий взгляд.

— У вас с ним все в порядке?

— Я бы сказала, что все только начинает налаживаться.

Эллис вошла с подругой в маленькую квартирку, куда вела лестница. Там еще оставались следы пребывания бывших хозяев — чудовищные шторы в цветах и синий ковер с грубым ворсом с пятнами кошачьей мочи.

— Мы хотя бы встречаемся, и то хорошо. — Она нагнулась, чтобы вытащить подушки из дивана. — Начало положено. Правда, в какой-то степени это связано с тем, что сейчас он просто не может позволить себе вышвырнуть меня из своей жизни. У него кое-какие проблемы…

— Это связано с девушкой? — предположила Кальперния, вспоминая, как забеременела ее дочь.

— Можно сказать и так. — Эллис рассказала о ложных обвинениях, которые выдвигаются против Джереми, и они обменялись взглядами, свойственными людям, которые не понаслышке знают, куда все это может завести. — Прямо насмешка судьбы какая-то, тебе не кажется? Сколько ни беги, а от прошлого никуда не деться. — Эллис постаралась отогнать от себя эти невеселые мысли. Она выпрямилась и с улыбкой повернулась к Кальпернии. — Поэтому я рада, что ты здесь. Ты единственная способна понять, каково мне сейчас. Ооооуееее, ведь это так? — произнесла она нараспев, словно церковный запевала в баптистской церкви, чьи псалмы Эллис успела выучить наизусть за последние девять лет. — Даже трудно представить… Кто бы мог подумать тогда, что однажды мы вместе откроем дело? Я еще помню те времена, когда достаточно было спросить у тебя, который час, — и я труп.

Кальперния снова разразилась низким, глубоким смехом.

— Я тоже никогда бы не подумала, что буду спать на диване у какой-то белой девахи, — сказала она, качая головой. — Но знаешь, детка, ты мне нравишься!

Пока Эллис ходила за простынями и одеялами, печали, что терзали ее весь день, развеялись. Ей становилось легче при одной мысли о том, что теперь она не одна. Что бы ни ждало ее впереди, Кальперния Кинг всегда подставит ей плечо, как это не раз бывало в Пайн Ривер.

Когда на следующий день «Кладовая» открылась, Эллис удовлетворенно отметила, что сделала все, что от нее зависело, чтобы привлечь клиентов. Она поставила стенд у дороги, прямо перед поворотом на Фишерменс-лэйн, разместила объявление в «Курьере» и поручила племянникам раздавать в городе листовки. Оставалось только уповать на Божью милость.

И, похоже, Господь решил для разнообразия ей помочь — во время ланча и обеда почти все столики были заняты. В основном это были родственники и друзья, кое-кто из сопереживающих ей людей, которые присутствовали на вчерашнем празднике. И когда в следующие дни число посетителей заметно поубавилось, Эллис не торопилась впадать в панику. Она взяла на заметку слова матери о том, что Рим не сразу строился, и успокаивала себя тем, что Рим за день не накормишь тоже. Но к концу недели она была уже на грани отчаяния. Она знала, что дело вовсе не в отдаленном месторасположении. И не в еде — в основном отзывы были хорошими, причем даже от людей, не заинтересованных в том, чтобы поддержать ее морально. А значит, в пресловутом бойкоте, слухи о котором дошли до нее через мать, участвовала не только горстка жаждущих крови приспешников Оуэна Уайта, как наивно предположила Люси вначале. Или же люди просто поверили слухам о том, что Эллис сумасшедшая, и предпочитали держаться от нее подальше. Разве она недостаточно ясно продемонстрировала, на что способна? Кто знает, а вдруг ей пришло в голову всех отравить?

Единственным постоянным клиентом, который приходил сюда в любую погоду, был Колин МакГинти. Эллис замечала, что с нетерпением ждет, когда же знакомый голос поздоровается с Кати, встречающей посетителей у входа. И когда он заглянет на кухню, чтобы похвалить то, что они с Кальпернией наготовили. Если она отказывалась брать с него деньги за еду, он оставлял большие чаевые, которые иногда превышали стоимость заказа.

Похоже, посещение «Кладовой» положительно влияло на Колина, и легкая меланхолия, не покидавшая его долгое время, несколько рассеялась. В последнее время походка его стала легче, а голос — веселее. Порой ей даже удавалось забыть, что он адвокат ее сына и что помимо дружбы и пристрастия к хорошей еде их связывает кое-что еще. Однажды он договорился о встрече с ней в свободное от работы время. Это произошло во время короткого затишья, наступавшего между ланчем и обедом, когда ресторан закрывался. Эллис сняла белый передник и налила каждому по стакану минералки.

— Вы по поводу Джереми? — спросила она, как только они уселись за столик.

Он с мрачным видом кивнул.

— Я мог бы и позвонить, но решил, что вы захотите услышать это лично. — Он помолчал. — Из офиса окружного прокурора только что пришли результаты анализа спермы. Джереми единственный, кто был с Кэрри Энн Флаглер той ночью.

Эллис знала, что шансы получить нужные для них результаты ничтожно малы, и все же продолжала надеяться. Теперь стало ясно, что проблему так просто не решишь, если только девушка сама во всем не признается. И все же рискнула предположить:

— Если только остальные при этом не пользовались презервативами.

— Возможно, но это весьма сложно доказать. Остальные три парня отрицают, что занимались с ней сексом.

Она глубоко вздохнула, стараясь успокоить расшалившиеся нервы.

— Хорошо, пусть Джереми был единственным. Но это еще не делает его насильником.

— Конечно, нет. Но сейчас немного не та ситуация, когда его слово против ее слова. Конечно, мы отдадим образцы на экспертизу нашим специалистам, однако… — Колин умолк, но на его лице было написано все, что ей следовало знать.

Эллис сцепила руки, чтобы они не дрожали, и спросила:

— И что нас теперь ждет?

— Похоже, судебный процесс все-таки состоится.

— Сколько у нас времени?

— Думаю, я смогу выторговать еще шесть месяцев. Впереди рассмотрение доказательств и показаний, к тому же до начала судебного разбирательства я могу подавать ходатайства. И нам за это время необходимо набрать как можно больше свидетелей, которые могут подтвердить безупречную репутацию Джереми.

— А что относительно ее репутации? Найдутся же люди, которые подтвердят, что она вовсе не Дева Мария.

— Уверен, что так оно и есть, но нам от этого пользы никакой. Окружной прокурор будет ходатайствовать в суде, чтобы все свидетельские показания относительно половой жизни девушки были признаны недействительными. По крайней мере, я на его месте поступил бы именно так.

Внезапно Эллис словно накрыло ударной волной.

— То есть Джереми могут посадить?

— Такая возможность есть всегда.

Их взгляды встретились, и она увидела у него на лице сострадание, смешанное с горькой правдой, — он знал, что для нее так будет лучше, поэтому не стал церемониться. Но Эллис не требовалось напоминать, что поставлено на кон.

«Все повторяется, — подумала она. — Только на этот раз с моим сыном».

Колин говорил, и его голос долетал до нее словно издалека.

— Но я все же надеюсь на лучшее. Не забывайте, за это время все еще может измениться. — Он понизил голос: — Вам удалось разузнать что-нибудь у зятя?

— Ничего интересного, — ответила она. Когда она заговорила на эту тему с Гарри, он посмотрел на нее как на сумасшедшую — из-за того, что она заподозрила нечестную игру. Но дело было не столько в том, что он тогда сказал, сколько в том, чего не сказал. Он не спросил, чем вызваны ее подозрения. И вообще говорил уклончиво, казался издерганным и избегал смотреть ей в глаза. Что это было — ложь или просто она своим вопросом поставила его в неудобное положение?

Будто в ответ на ее мысли Колин спросил:

— Думаете, ему что-то известно?

— Я не совсем уверена, но складывается впечатление, что он со мной не до конца откровенен.

Она осторожно подбирала слова, не желая возводить на зятя напраслину.

— Может, вашей сестре удастся что-то у него узнать?

Эллис нахмурилась, не желая втягивать во все это еще и Дениз.

— Я не хочу, чтобы она думала, будто я обвиняю его в утаивании информации.

— Извините, — сказал Колин, кладя свою руку на ее. — Я понимаю, что это может быть для вас не совсем удобно.

— Это вы меня извините. Но раз уж дело касается моего сына, я готова сделать все, что потребуется.

Даже если необходимо будет доставить кое-какие неудобства любимой сестре…

Колин допил воду, отодвинул стул и встал из-за стола.

— Пора идти. Ко мне скоро должен приехать биолог из западного Вашингтона. Он считается одним из ведущих специалистов в стране по двухстворчатым моллюскам.

— Кстати, как ваши успехи? — спросила она, провожая его до двери.

— Я постепенно продвигаюсь вперед, но еще не скоро смогу наладить собственное производство. Главное, я чувствую себя при деле. — Взгляд его был чистым и светлым, как у человека, глядящего в будущее, а не погрязшего в прошлом. И пусть кто-то счел бы разведение устриц неподходящим занятием для успешного адвоката из мегаполиса, для него это было как раз то, что требовалось. — И хотя устрицы сами по себе простые существа, сложностей с ними хватает. Вы бы удивились, узнав, сколько есть всего, что может пойти не так.

— Я тоже никогда бы не подумала, что держать ресторан — такое неблагодарное занятие, — пожаловалась она. — Если людей станет еще меньше, нам нет даже смысла открываться.

— Надеюсь, до этого не дойдет. Мне определенно будет не хватать приготовленных вами блюд.

— Кроме вас, таких наберется от силы пятеро, — сказала она насмешливо.

По лицу Колина было видно, что он искренне ей сочувствует.

— Если б я знал, чем вам помочь… Как по мне, то вы все делаете правильно.

— В том-то и проблема, что только этого недостаточно. Нам нужно придумать что-нибудь для привлечения посетителей.

Кальперния, расставлявшая столы, наверняка подслушивала, потому что в тот же миг появилась перед ними. Она была одета в широкую юбку и шелковый топ с глубоким вырезом. Волосы ее были собраны в затейливый узел, уши оттягивали массивные сережки, размерами напоминавшие люстру. Кальперния вполне могла сойти за свергнутую с престола королеву какой-нибудь возжелавшей демократии африканской страны.

— Я не потерплю, если зазывалами будут темнокожие в национальных костюмах, — категорически заявила она, скрестив руки на груди.

— Да у меня и в мыслях подобного не было. Но если у тебя есть какие-нибудь гениальные идеи, я готова их выслушать, — сухо заметила Эллис.

Кальперния на секунду задумалась, сосредоточенно морща лоб. И внезапно оживилась, с досадой хлопнув себя по лбу.

— Черт! Придумала! Даже не знаю, как мне это раньше не пришло в голову. А вот дедушка с истоков Миссисипи додумался бы до этого в считаные секунды. И это с его-то двумя классами образования!

И она рассказала им свою идею.

11

Джереми купался в лучах обрушившейся на него славы. Ребята, с которыми он был едва знаком, теперь, встречая его в школьном коридоре, сочувственно подмигивали и показывали большие пальцы. А однажды Джимми ДеЛоренци, качок, который до этого обращался к нему один-единственный раз, и то чтобы попросить конспект по истории, отвел его в сторону на пару слов и, дружески похлопав по спине, сказал:

— Держитесь, приятель. Все вокруг знают, что Кэрри Энн — шлюха. Мы тебя прикроем, если что.

Даже девушки стали к нему добрее. Он перестал быть для них неприметным, бесполым существом. Теперь от него веяло опасностью, искусом совершить что-то недозволенное. Одного прискорбного пьяного эпизода хватило, чтобы из человека-невидимки превратить его в крутого парня. В то время как Кэрри Энн превратилась в изгоя.

Джереми мог бы этому радоваться, но на самом деле его это только огорчало. Ему было жаль Кэрри Энн. Он знал, что должен ненавидеть ее за то, как она с ним поступила. Но с каждым днем ему все сильнее казалось, что они вместе вляпались в передрягу — как в фильмах, где герой и героиня оказываются вдвоем в обвалившейся угольной шахте или на плоту в открытом море. Может, для нее это и не было ложью. Может, она искренне верила в то, что рассказала полиции. На пьяную голову воспринимаешь все по-другому — уж кому как не Джереми было об этом знать. А она той ночью вообще ничего не соображала. Как, впрочем, и он. И если бы Джереми не запомнил все отчетливо — как бы паршиво ни было, но это был его первый раз, а такое не забывается, — то, может, и поверил бы ее словам, что именно так все и произошло.

Большую часть времени, свободного от встреч с адвокатом и посещений зала суда, он об этом даже не вспоминал. Проходил час-другой, и до него внезапно доходило: его обвиняют в изнасиловании. Его. Джереми Кесслера. Который до этого даже ни разу не прикасался к женской груди. Это было нелепо, и невозможно было поверить, что все это происходит с ним.

Однажды в начале декабря он мчался по школьному коридору, чтобы попасть на урок химии до звонка, как вдруг краем глаза заметил нечто такое, что заставило его остановиться. Это была Кэрри Энн. Она исступленно рыдала и терла влажными салфетками одно-единственное слово, небрежно намалеванное маркером на дверце ее шкафчика. ШЛЮХА. Примерно секунду он наблюдал за ней, испытывая легкое чувство вины. Хотя в этом вывернутом наизнанку мире, где все человеческие законы были попраны, ее унижение должно было бы стать для него отрадой.

Она была так поглощена этим неистовым оттиранием, что, казалось, не заметила Джереми. Но только он собрался сделать вид, что ничего не видит, как вдруг она резко повернулась к нему.

— Чего уставился? — прошипела Кэрри Энн, покраснев и скривившись от злости.

Он почувствовал, как у него горят щеки.

— Н-ничего, — произнес он, запинаясь. Мистер МакГинти и родители неоднократно предупреждали, что следует держаться от нее подальше. До сегодняшнего дня это не составляло труда. Они посещали разные классы. Но Джереми должен был предвидеть, что рано или поздно они столкнутся. К этому нужно было подготовиться заранее.

— Это ты во всем виноват. Во всем этом! — Она махнула рукой, захватывая не только испорченный шкафчик, но и все здание. Она дрожала, горло сдавили рыдания. — Ты на меня клевещешь. Говоришь, что это я все подстроила. Разве не так? И не вздумай отрицать.

Она наступала на него, сжимая в руке охапку влажных салфеток, превратившихся в потемневший слипшийся комок, и выкрикивая обвинения.

— Клянусь, я и слова никому не сказал! — выпалил Джереми, защищаясь от ее нападок. «Как-то все неправильно. Ведь я должен ее во всем винить», — подумал он.

— Ну да, конечно, — сказала она с иронией. — Я видела, как ты разговаривал с Джимми. С каких это пор ты стал его лучшим другом? Да он до этого и знать не знал о твоем существовании.

Она решительно вытерла слезы, что текли по покрасневшим, опухшим щекам. И он вспомнил, как в ту ночь Кэрри Энн выкрикивала имя Джимми. Вспомнил он и то, что Кэрри Энн и Джимми ДеЛоренци раньше встречались, пока Джимми не бросил ее, потому что заподозрил в измене.

— Кстати, готова поспорить, что ты все ему рассказал. Чтобы мне насолить.

— Зачем мне это делать? — Неподдельное удивление в голосе Джереми заставило Кэрри Энн притихнуть. Злость на ее лице сменилась недоверием.

— Ты что, смеешься надо мной?

— Я не думаю, что ты шлюха, — сказал он. Его лицо начало гореть еще больше — он смутно помнил, как сплелись их обнаженные тела на матрасе в доме Майка Диммока.

— Но ты все равно меня ненавидишь. — Она сказала это так, словно констатировала факт.

Он пожал плечами:

— Да уж, наверное, должен был бы ненавидеть.

Ее глаза расширились.

— Ты хочешь сказать, что не испытываешь ко мне ненависти?

Он на секунду задумался, перебирая свои ощущения и прислушиваясь к ним, как кончиком языка пробуют больной зуб. Наконец с легким изумлением в голосе, словно с трудом веря в то, что говорит, он ответил:

— Нет, похоже, что не испытываю.

— Ого. — Она недоверчиво уставилась на него.

Теперь, когда у них завязалось нечто похожее на разговор, Джереми осмелел настолько, что решился продолжить:

— Послушай, я наверняка был бы взбешен, если бы знал, что ты таким образом сводишь со мной счеты. Но мне кажется, ты на самом деле веришь во все, что рассказываешь полиции. Иначе зачем тебе проходить через все это? — Он указал на исписанный шкафчик.

Он ожидал нового приступа злости, ведь только что практически обвинил ее в том, что это она заварила всю эту кашу. Но Кэрри Энн смотрела на него задумчивым взглядом, словно видела впервые. Когда она наконец заговорила, ее голос был на удивление спокойным:

— Знаешь, а я ведь не должна с тобой разговаривать. Родители меня убьют, если узнают.

— Да уж, и меня тоже.

Джереми неуверенно улыбнулся уголком рта. Он не воспринимал Кэрри Энн как своего мучителя. Скорее как ребенка, который играл со спичками и нечаянно разжег пламя, которое уже невозможно погасить.

— Тебе помочь?

Он поглядел на дверцу шкафчика, где первые нацарапанные в спешке буквы были кое-как стерты и уже превратились в размытые серые пятна. Оставались еще X и А.

Она недовольно нахмурилась.

— А если тебя кто-нибудь увидит? Это будет выглядеть странно, не находишь?

Он равнодушно пожал плечами.

— Но сейчас здесь никого нет.

Джереми принес из мужского туалета еще бумажных полотенец и помог ей оттереть оставшуюся часть надписи. За это время оба не проронили ни слова. Они как раз заканчивали, когда прозвенел звонок с урока. Именно тогда он с ошеломляющей ясностью осознал, что прогулял биологию, помогая девушке, которая собирается упечь его в тюрьму.

Он поспешил на следующий урок, на бегу размышляя об этом. У него было ощущение, что он поступил правильно, пусть даже в глазах окружающих это могло выглядеть нелепо. К тому же родителям или мистеру МакГинти совсем необязательно знать об этом. Они все равно не поймут. Джереми и сам до конца не мог этого понять. Ему было ясно одно: впервые за последнее время он смог наконец выбраться из дерьма и почувствовать себя лучше. Даже не то что бы лучше, а просто иначе, более ответственно.

Он даже попытался представить случившееся с Кэрри Энн. Наверняка в ту ночь на пороге ее поджидали родители, и она заплетающимся голосом выдала первое, что пришло в голову, лишь бы их разжалобить. А как только к делу подключились взрослые, события начали развиваться с нарастающей скоростью, как снежный ком обрастая все новыми деталями. Да взять, к примеру, хотя бы его родителей. Еще месяц назад они друг с другом почти не разговаривали, а теперь созваниваются практически каждый день. Джереми все не мог решить, как на это реагировать. С одной стороны, он был рад, что родители наконец-то стали ладить между собой, с другой — его это пугало. Все эти годы они с отцом прекрасно обходились без Эллис. Ладно, пусть не прекрасно. Но лучше бы все оставалось на своих местах, чем снова испытывать ту боль, если мать вдруг опять слетит с катушек.

К счастью, четвертым уроком у него была физкультура. Джереми сомневался, что сейчас сможет сосредоточиться на каком-то более интеллектуальном занятии, чем гонять мяч по футбольному полю. Он был так погружен в роящиеся в голове мысли — о Кэрри Энн, о матери, об уроке биологии, который прогулял, — что не заметил Руда, пока буквально не врезался в него.

— Привет, парень. Ты-то мне и нужен. — Руд говорил так, будто они были закадычными друзьями и это не он с дружками умыл руки, бросив Джереми на произвол судьбы. — Мы с Чаки после школы валим к Майку заценить его новый мотоцикл. Хочешь с нами?

Джереми уставился в пол и промямлил:

— Не знаю… У меня есть кое-какие дела.

Он был ошарашен столь резким наплывом внимания. В последнее время Руд все чаще старался его увидеть, хотя раньше приглашал Джереми, только если тот оказывался поблизости в момент, когда они всей гурьбой набивались в машину. Либо Руд чувствовал себя виноватым в том, что тогда не поддержал его, либо Джереми, в свете своей новой дурной славы, стал достойным его внимания.

— Парень, речь идет о совершенно новом «Харлее». «Харлее», чувак. — В уголке его рта торчала, словно приклеенная, незажженная сигарета, и когда Руд подошел вплотную, Джереми почувствовал затхлый запах табака и какой-то слабый цветочный аромат — наверное, духи его девушки. — Да стоит только оседлать этого красавца, как мигом забудешь о всей прочей дребедени. Доставь себе радость, парень.

Джереми старался не смотреть на него. Он знал, что стоит только взглянуть Руду в лицо и увидеть там дружескую симпатию — а в том, что она там была, он даже не сомневался, — и он не сможет сопротивляться. Мало кто из людей, не входивших в окружение Руда, знал о том, что, несмотря на плохую репутацию, Руд, стоило ему только захотеть, мог быть чертовски обаятельным. И хотя это была всего лишь маска, действовала она безотказно. И Джереми ужасно захотелось окунуться в исходящее от Руда тепло, поверить, что тому не наплевать на всех. Казалось, ничто еще не давалось ему так сложно, как эта фраза:

— Извини. Я бы с удовольствием. Вы… вы там повеселитесь без меня.

— Расслабься, чувак. Это ты много теряешь, а не я.

Руд отступил на шаг. Его водянисто-голубые глаза смерили Джереми презрительным взглядом, давая понять, что он совершил грубейшую ошибку, посмев даже предположить, что от него может зависеть, повеселится Руд или нет. Джереми сразу же страшно пожалел о сказанном. И только мысль о том, каким ничтожеством он себя почувствует, если даст слабину, не позволила ему передумать и принять приглашение Руда — если, конечно, оно все еще было в силе. Джереми поплелся в спортзал, чувствуя, как душевный подъем, который он испытал, помогая Кэрри Энн, куда-то испарился, оставив лишь ощущение одиночества и подавленности.

Через пару минут в раздевалке он наткнулся на своего кузена.

— Эй, Джерм, как дела? — приветствовал его Райан, с довольной ухмылкой называя Джереми его детским прозвищем[26].

Кузен только что вышел из душа — с повязанным на бедрах полотенцем и торчащими, как иголки, мокрыми волосами. При любых других обстоятельствах Джереми не преминул бы отметить про себя очевидное физическое превосходство брата и прийти к неутешительным выводам, сравнивая его с собой. Он бы обязательно оценил накачанные объемные бицепсы, рельефный пресс, густую поросль на груди (у себя Джереми заметил лишь пару жалких волосков), не говоря уже о непоколебимой уверенности в себе, с которой Райан обнаженным разгуливал по раздевалке, набитой парнями, которые в уме производили аналогичные сравнения. Но сейчас Джереми был так далек от всего этого, что даже не обратил ни на что внимания.

— Нормально, — солгал он. — А ты как?

— Нас только что сделали, как детей. Счет 4:0, а тут еще Резник в последнем тайме пропускает пас. Черт, если бы не это, мы бы вытянули! — несмотря на недовольную мину, жизнерадостно сообщил Райан. Но даже если бы это была финальная игра, а не обычная тренировка, и то бы его это сильно не задело. Райан был оптимистом, и мало что могло поколебать его уверенность в том, что все будет хорошо. Раньше Джереми завидовал этой его черте, но сейчас она только раздражала.

В детстве они были очень близки, как родные братья. Но летом после седьмого класса Райан как-то в одночасье вырос и возмужал, в то время как Джереми, тощий юнец с вечно сбитыми коленями, был обречен испытать на себе все «прелести» переходного периода. Он все еще играл в «солдатиков», когда Райан стал интересоваться девочками — причем интерес этот возвращался сторицей. Казалось, каждая вторая девочка в школе была влюблена в Райана. Более того, он добивался успеха во всем, за что брался, — будь то спорт или главная роль в школьном спектакле. В общем, у Райана было все то, что отсутствовало у Джереми.

— Плохо дело, — сказал Джереми равнодушно.

Брат удивленно на него посмотрел:

— Ты в порядке?

Джереми пожал плечами и сказал с сарказмом:

— Конечно! А почему бы и нет? Я только что прогулял урок мистера Джи, и, уверен, он потребует привести чертовски вескую причину, которой у меня, к сожалению, нет. Не говоря уже о том, что меня могут посадить за то, чего я не делал.

Райан медленно кивнул, как бы признавая, что положение у Джереми действительно незавидное, но оптимизма у него при этом не убавилось.

— Я бы на твоем месте так не дрожал. Папа говорит, что при самом плохом раскладе максимум, что тебя ждет, — это условное заключение или общественные работы.

Эти слова разозлили Джереми. Да что Райан вообще может понимать? Ему всю жизнь все достается просто так — преподносится на блюдечке.

— А с другой стороны, все может закончиться тем, что я отправлюсь мотать срок. Яблочко от яблони… Разве не так?

— Успокойся, Джерм. Не дури. — Райан по-прежнему улыбался, но между бровей у него залегла морщинка. — То, что произошло с твоей мамой… это совсем другое.

— Да уж, изнасилование — это еще цветочки по сравнению с покушением на убийство. К тому же я даже не угрожал жертве ножом и не обматывал ее скотчем.

Брат молча схватил его за руку, потащил за шкафы для раздевания, где не было никого, и усадил на лавку.

— Ты не должен говорить о таких вещах, по крайней мере на людях, — предостерег он шепотом. — Я-то знаю, что ты шутишь, но кое-кто из ребят может подумать черт знает что… — Он с опаской огляделся. — Ты же не хочешь вляпаться в еще большие неприятности.

Внезапно события последних нескольких недель обрушились на Джереми как лавина.

— С каких пор тебя это стало волновать? — огрызнулся он. Джереми знал, что несправедливо вымещать злобу на Райане, но был слишком взвинчен, чтобы что-то соображать.

— Я твой брат, дурная ты башка! Конечно, меня это волнует. — Райан выглядел скорее удивленным, нежели оскорбленным, что в его верности усомнились.

— Неужели? А я и не заметил.

Несмотря на накопившуюся злобу, в душе Джереми хотел лишь одного: вернуть те времена, когда они с Райаном катались на скейтбордах и часами торчали в магазине у мистера Кима, листая комиксы и украдкой заглядывая в «Плэйбой», когда никто не видел. Но он понимал, что былого не вернешь. Их пути разошлись. Если бы это были гонки, то Райан сейчас маячил бы где-то у финишной черты, в то время как Джереми остался далеко позади.

Вот и сейчас во взгляде Райана читалась только жалость. Почему-то это задевало Джереми больше всего. Он был таким ничтожеством, что не мог вывести из равновесия даже собственного брата!

— Заметил бы, если б не проводил все время с этим неудачником Рудницки, — сказал Райан совсем не злобно.

Джереми чувствовал, что в словах брата есть доля правды, но это лишь заставило его заступиться за Руда.

— Ты не знаешь его так хорошо, как знаю я.

— А мне этого и не нужно, — ответил Райан, тоном давая понять, что репутация Руда говорит сама за себя.

— Ну а сам-то чего? Что-то я не заметил, чтобы ты рвался со мной погулять.

— Если б ты думал головой, а не задницей, то сам бы понял, почему так получается. — И Джереми заметил проблеск злобы в глазах кузена. — Это ты всегда придумываешь отговорки, когда я тебя куда-нибудь зову.

Собрав остатки гордости и обернувшись ею, как изорванным плащом, Джереми заявил:

— Спасибо, но я не нуждаюсь в твоем сострадании.

Он был уверен, что Райан звал его с собой только из чувства семейного долга.

Райан изо всех сил ударил ладонью по открытой дверце шкафа, захлопывая ее с оглушительным грохотом, который эхом отразился от бетонного пола и стен раздевалки, заставив Джереми вздрогнуть.

— Боже мой, до чего дошло! Тебе никогда не приходило в голову, что мне просто нравится «зависать» с тобой? Или ты так увлеченно жалеешь себя, что даже не заметил, каким самовлюбленным придурком стал? — Джереми открыл было рот, чтобы возразить, но Райан только начал входить в раж. — Тебя хотя бы волнует, что происходит со мной? Что моя мать превратилась в буйнопомешанную? Господи, она всерьез собирается приковать себя к дереву! Она ведет себя так, будто это наш дом собираются сносить! Тебя бы сильно напрягло заскочить к нам и просто поболтать с ней? Посмотреть, можешь ли ты чем-то помочь? Она всегда хорошо к тебе относилась, парень. Мы все к тебе хорошо относились.

Джереми поднялся.

— Спасибо за лекцию. Мне теперь уже не так паршиво оттого, что я пропустил урок мистера Джи.

— Ты меня вообще слушаешь? Ты услышал хоть что-нибудь из того, что я говорил?

Райан был заметно удручен, его глаза сверкали, а рот вместо привычной улыбки был растянут в узкую полоску. Джереми почувствовал легкий вкус победы. Ему все-таки удалось вывести брата из себя. А это было кое-что!

Он уже собирался уходить, как взгляд его упал на обнаженный торс Райана. Со всем превосходством, на которое только был способен, голосом, очень похожим на голос Руда, он сказал:

— Эй, чувак, оденься, а то простудишься.

И только когда бушевавшая в нем злость поутихла, Джереми смог признать, что в словах Райана присутствовало зерно истины. А по сути, гораздо больше, чем зерно. Когда в последний раз он ужинал у них или просто заскакивал, чтобы поздороваться? Тетя Дениз постоянно его приглашала, а он только придумывал оправдания. В последнее время ему стало казаться, что они с мамой словно сговорились, заставляя его делать то, что он делать не хотел, испытывать те чувства, которые он не так давно в себе похоронил. А впрочем, он и сам изрядно этому поспособствовал, устроившись работать у матери.

Он ничего подобного не планировал. Эта идея подвернулась как бы сама собой. И пока он завязывал шнурки, стоя перед шкафчиком, внутренний голос нашептывал ему: «Никто тебя за руку не тянул». Но каковы бы ни были причины, толкнувшие его на это, он неожиданно для себя обнаружил, что ему нравится работать в ресторане, пусть даже только помощником официанта. К тому же для него это было вопросом чести — доказать ей, что он так же достоин ее любви, как и Дэвид. Чтобы она перестала считать, что не того сына похоронила во дворе епископальной церкви, где покоился Дэвид. Может быть, тогда она не будет так торопиться отсюда уехать. Может быть, она даже захочет взять его с собой. Конечно, он не поедет. Но ему будет приятно, если она это предложит.

И тут же в голову пришла мысль, от которой его бросило в холодный пот. Если кому-то и придется уехать, то, скорее всего, ему — когда его будут забирать в тюрьму.

Плохое настроение Джереми как рукой сняло, когда он приехал в ресторан и увидел, что почти все столики заняты. Траурная атмосфера, царившая здесь последние несколько недель, сменилась бурной деятельностью. Между столиками носилась как угорелая Кэти в клетчатом переднике в стиле сороковых, сшитом бабушкой из отрезков ткани, которая пошла на занавески. Официантка была измотана, щеки ее горели, волосы растрепались. Джереми нашел мать в кухне — она работала в таком же бешеном темпе.

— Удивительно, правда? — воскликнула она, перекрикивая стук молотка для отбивания мяса. — И так весь день!

— Что-то случилось, пока меня не было? — спросил он, нагибаясь, чтобы подобрать кусочек сельдерея, упавшего на пол из-под ножа. Он два дня не выходил на работу из-за визита к стоматологу и из-за не сданной в срок работы по английскому языку, которую спешно заканчивал.

— Это все заслуга Кальпернии, — сказала Эллис. — Помнишь, я рассказывала о ее дяде из Мемфиса?

Джимми кивнул.

— Ага, повар-мангальщик.

Кальперния с матерью всю последнюю неделю только об этом и говорили.

— В общем, он здесь. И уже успел установить мангал на заднем дворе.

— То-то мне показалось, что я слышу запах дыма. — Джереми потихоньку стащил со стола кусочек хлеба, нарезанного для гренков.

— Видимо, ты не один такой. Посетители весь день идут на запах. Это прямо чудо какое-то! И кто бы мог подумать, что в роли неопалимой купины выступит древесина гикори, которую он использует для мангала? — Она рассмеялась. — Мы едва справляемся с заказами. Вот тебе и высокое искусство кулинарии. Похоже, говядине по-бургундски не под силу тягаться с ребрышками по-домашнему.

— Будь осторожнее в своих желаниях, разве не так? — сказал Джереми с улыбкой.

— Без дураков! Никогда бы не подумала, что в моем ресторане станут подавать ребрышки, но какая разница, раз это сработало. — Эллис на секунду оторвалась от мяса и изумленно покачала головой. На ее лице играла легкая ироничная улыбка. Буквально сразу же она перевела взгляд на Джереми. — Если ищешь, чем заняться, то можешь начать вон с тех тарелок, — сказала она, кончиком ножа указывая на гору грязной посуды в раковине. — Эдуардо выбрал самое неподходящее время, чтобы заболеть!

Джереми снял передник с крючка в кладовке. Он не гнушался никакой работой, даже такой примитивной, как загрузка посудомоечной машины. Работа помогала отвлечься от невеселых мыслей, которые слетались, словно вороньё, стоило только у него появиться свободному времени. К тому же он знал, что мать нуждается в нем. С его прошлым начальником все было иначе — мистер Барбор мог уволить его в любой момент, заменив кем-нибудь другим, с такой же легкостью, с какой менял прокладку на двигателе своей автомашины. Мать же едва сводила концы с концами, и даже если дело будет набирать обороты, то пройдет еще немало времени, прежде чем она сможет нанять себе помощника.

Он как раз очищал последнюю тарелку, когда в памяти всплыл разговор с Райаном. Теперь эти слова больно жгли его изнутри. Неужели он и с матерью повел себя как самовлюбленный придурок? Ведь он смотрел на нее глазами обиженного, всеми заброшенного маленького мальчика, в то время как уже превратился в хотя и незрелого, но все равно мужчину. Как он смел наказывать ее за то, в чем она не была виновата?

В другое время он просто посмеялся бы над собственными нелепыми идеями. Но сейчас, находясь под впечатлением от выбившей его из колеи встречи с Кэрри Энн и разноса, который учинил кузен, он смог наконец переосмыслить многое. Нет, он по-прежнему не был готов броситься матери на шею и сказать, что все ей простил. Просто не повредит обращаться с ней помягче.

Джереми закончил загружать машину и пошел выносить мусор. На заднем дворе он повстречал Кальпернию, переговаривающуюся о чем-то со стариком, который наверняка и был тем самым дядюшкой Монро. У него были волосы, похожие на стальную вату, а кожа по цвету и текстуре напоминала вяленое мясо. Они с Кальпернией, как двое заговорщиков, склонились над какой-то затрапезной конструкцией, смахивающей на бочку для бензина, оснащенную замысловатыми деталями, по виду — заимствованными на свалке. Из ее чрева и из торчащей сверху трубы валил дым, словно при неудавшемся эксперименте сумасшедшего ученого. От жара воздух буквально переливался.

— Джереми, голубчик, это дядюшка Монро. Знаю, он выглядит таким дряхлым, что кажется, будто дунешь и рассыпется, но на самом деле он выносливый, как мул, и готовит такие ребрышки, что пальчики оближешь.

— Да уж, язык у нее как помело, но девка она неплохая, — проворчал дядюшка Монро, с обожанием глядя на племянницу. Ему было где-то около восьмидесяти, и он был таким же худым, как большая вилка для мяса в его руках, к тому же во рту его недоставало переднего зуба. Наконец он обратил внимание на Джереми: — Правда, сынок, ну разве она не нечто?

Сначала Джереми решил, что он имеет в виду Кальпернию, но потом увидел, что старик с гордостью смотрит на свою чудо-машину.

— Да уж, это действительно нечто, — подтвердил Джереми, не будучи уверенным, так ли это на самом деле. Но судя по аппетитному запаху, витающему вокруг установки, со своим заданием она явно справлялась.

— Конечно, к ней еще нужно приловчиться, — заявил старик, приподнимая крышку и тыча в шкворчащие на решетке ребрышки вилкой. — Вот так сходу управляться с ней не научишься.

Кальперния повернулась к Джереми и пояснила:

— Это он специально, от меня таится. Не хочет, чтобы кто-то узнал рецепт его секретного соуса. Говорит, что это ноу-хау. Хотя сам, старый дурень, даже не знает, что это такое, — сказала она, посмеиваясь.

Дядюшка Монро принял шутливо-оскорбленный вид:

— А вот и знаю. В словаре посмотрел.

Джереми постоял еще немного, прислушиваясь к их добродушной перепалке. Если попытки Кальпернии выпытать у дядюшки рецепт до сих пор и не увенчались успехом, то Джереми был готов поспорить на недельный заработок, что скоро ей удастся его заполучить. Она была не из тех людей, которые воспринимают «нет» как ответ.

Поначалу он не мог понять, как себя с ней вести. На острове было не так много темнокожих, и уж точно никого похожего на Кальпернию Кинг. В сущности, ему вообще не приходилось раньше встречать таких людей: она была жесткой, закаленной жизнью и ругалась так виртуозно, что Руд по сравнению с ней выглядел невинным младенцем. К тому же ее, похоже, совершенно не интересовало, какого мнения о ней Джереми — хорошего или плохого. Но если поначалу ее манера поведения казалась ему отталкивающей, то впоследствии он был заинтригован. Он даже по-своему ею восхищался. Она ничего не боялась и ни перед кем не оправдывалась. Она отказывалась полагаться на судьбу и всего добивалась сама.

Единственное, чего он до сих пор не в силах был понять, это что же связывало ее с его матерью. Та мать, какой он помнил ее из размытых детских воспоминаний, никогда бы не завела дружбу с таким человеком, как Кальперния. Она бы вежливо здоровалась с ней при встрече, но на этом общение и ограничилось бы. Не в силу каких-то предубеждений, а потому что у них не было ничего общего — и цвет кожи был самым незначительным из их отличий. Какие бы перемены ни произошли с матерью в тюрьме, думал он, они пошли ей на пользу, сделав ее только интереснее.

Джереми попробовал кусочек наколотой на вилку грудинки, которую протянул ему дядюшка Монро и которая на вкус была даже лучше, чем на запах.

— Bay! Изумительно! Вы уверены, что это легально?

Кальперния хохотнула:

— Хорошо бы так оно и было, а то мне снова светят неприятности.

Джереми побыл с ними еще пару минут, а потом сказал:

— Думаю, пора идти. У мамы дел невпроворот. Такого ажиотажа я еще не видел.

— То ли еще будет, сынок. Мы только набираем обороты, — сказал дядюшка Монро.

— Да, и как только этот старый пень обучит меня своим секретам, я всех за пояс заткну, — вставила Кальперния, подражая южному говору дядюшки. Она рассмеялась, качая головой, словно вспомнила какую-то шутку.

Стоило Джереми переступить порог ресторана, как он сразу почувствовал, что что-то произошло. Тишина повисла в ресторане и в кухне, буфетная стойка которой выходила в общий зал. За стойкой, застыв, стояла Эллис и немигающим взглядом смотрела на заполненные посетителями столы.

— Это он, — произнесла она каким-то чужим, бесцветным голосом.

— Кто «он»? — Джереми почувствовал, что сердце его остановилось.

Она повернулась к сыну, и он увидел на ее лице страх, а вместе с ним и неприкрытый вызов.

— Мистер Уайт.

Джереми посмотрел в общий зал, где за столиком у окна расположился мэр. Он чувствовал себя совершенно непринужденно, словно был завсегдатаем, и внимательно изучал меню, решая, на чем остановить выбор — на горячих блюдах или на холодных. Он настолько органично влился в общую массу, что Джереми его бы и не заметил, если бы не инвалидная коляска. И не выражение лица матери, которая побледнела при виде человека, лишившего ее всего, что было ей дорого.

12

Апрель, 1943

Все считали, что Элеанор Стайлз держится на удивление хорошо. Однако кое-кто поговаривал, что причина, почему она и слезинки не пролила на людях, крылась не в глубоком потрясении, вызванном смертью мужа, а в ее манере держаться гордо, с достоинством. Поэтому, пополнив ряды вдов, мужья которых были убиты на войне, она держалась обособленно. Она редко показывалась в городе и на воскресных службах ни в одной из церквей замечена не была. Но если кому-то доводилось случайно столкнуться с ней в проходе между полками в бакалейной лавке Кинстона или в очереди в аптеке Колдуэлла, то это напоминало встречу с привидением — призрачная фигура, одетая во все черное, траурно величественная, за руку с грустной дочерью.

Было в облике Элеанор что-то такое, что не располагало к беседам. И хотя большинство обитателей острова знали ее с самого детства, практически все они водили с ней лишь шапочное знакомство. С раннего детства младшая дочь священника выделялась среди всех благодаря своей красоте и сплетням, которыми обросла чуть позже. Ходили слухи о ее легкомыслии, о том, что она водит дружбу с мужчинами старше ее, в частности с Лоуэллом Уайтом. И даже ее брак с Джо Стайлзом вызвал всеобщее недоумение. Почему именно он, а не любой из дюжины более подходящих претендентов ее возраста, которые готовы были пройти по раскаленным углям, лишь бы быть с ней? Многие отметили и скоропалительность их свадьбы, учитывая, что уже через семь с половиной месяцев на свет появилась Люси. Но девочка при рождении была очень маленькой и весила меньше двух килограммов, поэтому и в самом деле могла оказаться недоношенной. И уж точно никто не мог придраться к поведению новоиспеченной миссис Стайлз, которое было безупречным.

Даже боль ее утраты воспринималась острее, чем у остальных вдов. Скорбь была ей к лицу, придавая облику возвышенность и подчеркивая красоту исполненного достоинства побледневшего лица. Те жены, чьи мужья вернулись домой с войны или приехали в отпуск, втайне радовались, что Элеанор живет уединенно и не принимает участия в общественных мероприятиях, не представляя тем самым угрозы для их семейной жизни. Какими бы отважными ни были эти мужчины в боях, перед Элеанор Стайлз ни один из них не смог бы устоять. Сама того не желая, она могла сразить мужчину взглядом.

Один из таких мужчин как раз и подошел к ней, когда она пришла на почту забрать адресованные ей письма. Стояла удивительно теплая для апреля погода, цвела кровяно-красная смородина, а серые киты уплывали из прибрежных вод, чтобы в открытом море осуществить ежегодный ритуал спаривания.

— Миссис Стайлз, — шепнул ей на ухо до боли знакомый голос. Она резко обернулась и столкнулась лицом к лицу с бывшим возлюбленным. За все эти годы она несколько раз видела его издалека, но за последние десять лет они не обменялись и словом. Поэтому для нее стало настоящим потрясением увидеть его перед собой, все такого же холеного и лощеного, в фетровой шляпе и сером костюме в тонкую светлую полоску — слишком дорогом, чтобы быть купленным на острове. Он улыбнулся, отчего морщинки в уголках глаз и рта стали глубже.

— Ну разве не приятная неожиданность? Сколько воды утекло с тех пор…

Она застыла на миг, но быстро взяла себя в руки, понимая, что женщина-почтмейстер смотрит на них во все глаза. Эдна Полхаус обладала даром распространять новости быстрее любых других средств связи.

— Да, мистер Уайт, прошло много лет, — сказала Элеанор официальным тоном. — А вы здесь какими судьбами?

Вообще-то отсылать посылки и забирать почту входило в обязанности секретарши. Элеанор, работая под его началом, делала все это бессчетное количество раз.

— Срочная доставка, — сообщил он, доставая зажатый под мышкой сверток, обернутый в почтовую бумагу. — Вы не поверите, но у меня в офисе все вдруг заболели гриппом. И мне приходится самому о себе заботиться.

— Я уверена, что вы справитесь.

— А вы? Как вы справлялись все это время? — Его вежливая улыбка сменилась сочувствием. — То, что случилось с вашим мужем, ужасно. Я читал об этом в газете. Остров Гуадалканал, верно?

Она скупо кивнула.

— Мы не были достаточно хорошо знакомы, — продолжал Лоуэлл, — но в свое время он сослужил мне неплохую службу. Похоже, Джо был хорошим человеком.

— Да, это так.

Фальшь в его словах вызывала у Элеанор отвращение. Она почувствовала, как печаль сдавила ее сердце. Печаль, помноженная на чувство вины. И каким бы абсурдным это ни казалось, она никак не могла избавиться от ощущения, что ее любовь к Уильяму так или иначе способствовала смерти мужа.

— Если я могу вам чем-то помочь… Чем угодно… — В его взгляде таилось больше, нежели просто сочувствие.

«Ты уже и так достаточно помог». На ее лице застыла маска вежливости. Элеанор мечтала об одном: чтобы этот неприятный обмен любезностями поскорее закончился. А если бы рядом была Люси? Получилось бы крайне нелепо. Вдруг кто-то заметил бы явное сходство между отцом и дочерью? Окажись они рядом, это особенно бросалось бы в глаза. От одной только мысли об этом Элеанор стало не по себе.

— Спасибо, но я и так неплохо справляюсь, — сказала она.

Это была ложь, но откуда ему было об этом знать?

Она обошла его и опустила в щель почтового ящика кое-какие просроченные счета, которые, получив пособие по смерти Джо, наконец смогла оплатить, и письмо в Орегон к сестре Джо с извинениями, что не смогла приехать, и объяснениями, что ей нездоровится. С тех пор как пришла весть о смерти брата, Имоджин настаивала на ее приезде. Она, видимо, считала, что Элеанор нуждается в обществе кого-то, кто мог бы разделить с ней скорбь. Но Элеанор хотела лишь одного: чтобы ее оставили в покое.

Она шла через стоянку, направляясь к своей машине, как вдруг Лоуэлл окликнул:

— Элеанор!

Она остановилась как вкопанная. «Сейчас он скажет что-то насчет Люси», — подумала она с внезапным ужасом. Сердце учащенно забилось, и она почувствовала, как внутри нарастает паника. Было довольно трудно оставаться невозмутимой, но она как-то с этим справилась, сделав вид, что не заметила того, что в этот раз он оказался на ее пути нарочно. Она также притворилась, что не обращает внимания на то, как пристально он смотрит, буквально буравя ее взглядом.

— Да, что такое? — отозвалась она нетерпеливо.

— Я просто хотел сказать, что мне на самом деле жаль. Я имею в виду твоего мужа. И… девочку тоже.

В тот момент она почти поверила в его искренность.

Однако ее это не тронуло. Она лишь смерила его холодным взглядом.

— У девочки есть имя. Ее зовут Люси.

— Господи, ты думаешь, я не знаю? Она ведь моя дочь! — Лоуэлл казался крайне взволнованным. Он сорвал с головы шляпу и запустил руку в волосы. Ей лишь однажды приходилось видеть его таким — когда она сообщила, что ждет ребенка. — Ты даже не представляешь, каково мне было все это время. Сколько раз я хотел… вернуть тебя назад. Но у тебя был Джо. А если бы узнала Дороти… Нет, лучше уж ей не знать.

Дороти. Его жена. Подходящий выбор, который он сделал, когда «нагулялся». Об объявленной помолвке Элеанор узнала из газет. Дороти Джаспер, дочь техасского нефтяного магната Генри Джаспера и выпускница университета Вадербилта, где она принадлежала к обществу «Фи Дельта Каппа». Через несколько лет Генри умер, и все его богатство перешло к Дороти, его единственной наследнице, тем самым вдвое увеличив и без того немалое состояние Лоуэлла. Но Люси ему не заполучить! Только не это!

— Как твоя женя? — едко осведомилась Элеанор.

— У нее все хорошо, спасибо, — смешался он. — Но я не поэтому…

Она продолжала:

— А дети как?

Ей приходилось встречать их в городе — девочка унаследовала от отца его роковую привлекательность, а мальчик был точной копией анемичной, бледной матери.

— Только давай мою семью не будем в это впутывать.

С него тут же сползла маска теплого участия, и он начал украдкой оглядываться по сторонам, словно только сейчас понял, что здесь их могут легко увидеть. Но, к счастью, поблизости никого не оказалось. Единственными свидетелями их разговора были пчелы над оградой, увитой побегами жимолости, и воробьи, которые искали пропитание среди лепестков, упавших с цветущего клена и тонким золотым ковром устилавших асфальт.

— Элеанор, я понимаю, что ставлю тебя в неудобное положение. Поверь, мне тоже не совсем удобно, — сказал он уже более мирно. — Может, есть место, где мы можем спокойно поговорить?

— Нам не о чем разговаривать, — отрезала она.

— Послушай, я всего лишь пытаюсь помочь. Я знаю, что в последнее время тебе приходится несладко.

— Мне не нужна твоя помощь.

Она попыталась было его обойти, но он схватил ее за руку. Она узнала этот отстраненный взгляд и ощутила признаки зарождающейся паники. Так он смотрел на нее перед тем, как впервые поцеловал.

Его лицо практически не изменилось, разве только морщин прибавилось, но для нее оно утратило былую притягательность. Теперь бриллиантиновая укладка его темных с проседью волос казалась ей какой-то женственной, а мешки под глазами, которые в пламени свечи придавали Лоуэллу некую вселенскую усталость, при ярком дневном свете делали его почти стариком.

— Не будь дурой, Элеанор. Ты без Джо не справишься. Я знаю. Я проверял твой банковский счет. — Она потрясенно приоткрыла рот, но он не собирался оправдываться. — И не надо на меня так смотреть. Это не значит, что я за тобой шпионил. Поверь, меня волнует только ваше с Люси благосостояние.

Ее начало трясти от негодования.

— Да как ты смеешь!

— Я думаю так… — сказал он, словно и не слышал ее возгласа. — Неважно, понравится тебе это или нет, но вам понадобятся деньги. А этого добра, моя дорогая, у меня предостаточно.

— Мне не нужны твои подачки! — прошипела она.

— Представь, что я возвращаю то, что задолжал тебе тогда.

— Зная тебя, не удивлюсь, если ты потребуешь что-то взамен.

Судя по тому, как он отстранился, его это задело.

— Я не такой подонок, каким ты меня воображаешь. Честно. А то, что произошло между нами… Я повел себя тогда не лучшим образом, признаю. Только не думай, что я ни капли об этом не жалел.

Жалеть? Да что он вообще знает о сожалении?

— Меня это уже давным-давно не волнует, — сообщила она холодно. — Так что можешь не беспокоиться.

От Лоуэлла Уайта ей не нужно было ровным счетом ничего — ни его денег, ни запоздалого раскаяния.

— У нас есть ребенок. Разве этого недостаточно?

Кровь ударила Элеанор в голову, застучала в висках, но ей все же удалось сохранить видимость спокойствия.

— Люси ничего о тебе не знает. И я хочу, чтобы так было и впредь.

Представив, как Лоуэлл подбирается к Люси, она неожиданно для себя почувствовала облегчение от того, что Джо больше нет, — это убило бы его так же верно, как пуля в висок.

— А ей совсем не обязательно знать, — сказал он с заговорщическим видом, отчего у нее по спине поползли мурашки.

«Достаточно!» — едва не закричала Элеанор. Ей уже осточертели все эти секреты. Сначала с Лоуэллом, теперь с Уильямом. Как поганки, предпочитающие расти в тени, они отравляли все, что было ей дорого. В случае с Уильямом МакГинти они допустили появление чувств там, где их не должно было быть, едва не заставив ее оступиться. Она вздрогнула при мысли о том, что могло произойти в то время, как тело Джо еще не остыло, если бы на пороге не появился капитан Льюис из отряда местной обороны.

Уильяма она после этого больше не видела, да и видеть особо не хотела. И тот факт, что находиться вдали от него было подобно пытке, только придавал ей решимости. Она велела ему не приходить больше, а когда он пошел против ее воли, то попросту его не пустила. Смирившись с этим, он стал оставлять коробки с продовольствием под дверью. Рано или поздно надо положить этому конец, но пока она была не в состоянии оборвать все нити сразу.

А теперь еще придется сопротивляться напору Лоуэлла.

— Не вижу смысла продолжать этот разговор, — сказала она. — Ты предложил свою помощь, я от нее отказалась. А теперь прости, но мне нужно еще забежать в кучу мест.

Она попыталась вырваться, но Лоуэлл только крепче сжал ее руку. Глядя на плотно сжатые губы и ледяной холод в его глазах, она поняла: этот мужчина не привык, чтобы его отвергали.

— Хорошо, пока отложим этот разговор. Но ты не можешь вечно держать меня в стороне, Элеанор. Не забывай, что она и моя дочь тоже.

Элеанор наградила его взглядом, исполненным лютой ненависти.

— Вряд ли ты захочешь, чтобы об этом узнала твоя жена, — тихо и угрожающе сказала она. — Не думаю, что она будет в восторге.

Он рассмеялся, как смеялся когда-то над ее провинциальными замашками, которые, по его словам, были так трогательны.

— Думаешь, я поверю, что ты расскажешь все моей жене? Дорогая, только подумай, как это отразится на твоей репутации. Да ты в тот же миг из праведной вдовы превратишься в падшего ангела.

— Мне плевать на свою репутацию.

— А вот в это я готов поверить, — сказал он, задумчиво рассматривая ее. — В сущности, именно это мне всегда в тебе и нравилось. Ты же не такая, как все, верно? Не похожая на остальных. Ты только притворяешься такой же, чтобы не усложнять себе жизнь. Но я знаю, какая ты на самом деле. — Лоуэлл провел пальцем по ее щеке, отчего по ее телу пробежала сладкая, томительная дрожь. А он наслаждался ее смятением. — Но ты кое-что упустила из виду. Если все выплывет наружу, то Люси узнает об этом тоже. Ты все еще готова пойти на риск?

Элеанор почувствовала, что этот бой она проиграла. Он слишком хорошо ее знал. Он знал, что она пойдет на все, лишь бы скрыть от дочери правду. Люси и так пережила сильное потрясение, узнав, что Джо погиб. Эта новость сломает ее окончательно.

— Ну хорошо, — устало произнесла она, признавая свое поражение. — Подбери меня завтра возле своего офиса перед началом рабочего дня. Уедем куда-нибудь подальше, там и поговорим.

— Нет, там нас могут заметить. Я лучше заеду к тебе домой.

Она подобралась.

— Это лишнее.

— Что такое, Элли, ты мне не доверяешь? Боишься, что я попытаюсь тебя соблазнить? — Он улыбнулся, как будто умиленный ее наивностью. — Наверное, я должен быть польщен, что ты до сих пор думаешь обо мне в этом духе.

На самом деле ей это и в голову не пришло. Она думала об опасности, которой подвергается Йоши. Но разве у нее был выбор? Если она и дальше будет упираться, Лоуэлл может что-то заподозрить и примется повсюду рыскать. А в стенах родного дома, хранящих память о светлых моментах жизни с Джо, такой надежной и прочной, она, возможно, будет чувствовать себя не столь замаранной.

Йоши придется затаиться. У дороги, ведущей на Спринг-Хилл, стояла старая заброшенная хибара, где Элеанор иногда останавливалась передохнуть во время долгих утомительных прогулок. Там мальчик, надежно укрытый от посторонних глаз, будет в безопасности.

Тем не менее она испытывала чувство тревоги, объясняя Лоуэллу, как проехать к дому.

— Вудбэри-лэйн, крайний дома слева. Не заметить сложно.

Его улыбка превратилась в торжествующий оскал. Это заставило ее поежиться, хоть и светило теплое весеннее солнце и в воздухе витал аромат жимолости.

— Я знаю дорогу, — только и сказал он.

На следующее утро Элеанор места себе не находила, все валилось из рук. Ночью она не смогла уснуть — мысли о Лоуэлле не давали ей покоя, как мыши, скребущиеся в подполе. Так до самого утра и ворочалась в постели. Все же ей как-то удалось одеть Люси, накормить и проводить в школу. Она как раз собирала все, что могло понадобиться Йоши в убежище, когда мальчик, понурив голову, сказал на ломаном английском:

— Я уйти и не возвращаться. Так будет лучше для вас.

Со всей твердостью, на которую только была способна, Элеанор ответила:

— Нет, Йоши. Ты будешь жить с нами столько, сколько потребуется. Эта война не может длиться вечно. А когда она закончится, все вернется на круги своя.

— Как раньше уже не будет. Мистер Джо больше не вернется.

Йоши поднял голову и грустно посмотрел на нее. Она знала, что он любил Джо как отца и искренне горевал по нему.

— Да, мистер Джо не вернется, — повторила она печально. Ее взгляд скользнул мимо мальчика в сторону окна.

На миг погрузившись в свои мысли, она поразилась горькой иронии судьбы. Учитывая чувства, которые она испытывала к Уильяму, могло показаться, что смерть Джо должна была принести ей тайное облегчение. Однако она тосковала по Джо сильнее, чем могла себе представить. Ей не хватало его доброты и смеха, его неизменного внимания и предупредительности. Джо был не из тех, кто выставляет свои чувства напоказ, однако он всегда давал понять, что любит ее. Его любовь проявлялась в мелочах. Например, в зимнюю пору он поднимался ни свет ни заря, чтобы растопить камин и прогреть дом к тому времени, как им с Люси надо будет вставать. Или же отправлялся в город, чтобы заправить машину, если знал, что Элеанор нужно куда-то ехать. Но хуже всего было то, что его тело до сих пор не было найдено. По словам капитана Льюиса, он был на борту «Хорнета», когда тот пошел ко дну.

Она снова перевела взгляд на Йоши.

— Вот, я собрала тебе поесть. — Она протянула ему корзину для пикника, еды в которой должно было хватить на пару дней. Элеанор приготовила даже маленькие японские рисовые шарики с начинкой из кусочков рыбы и овощей, которые он сам научил ее делать. — Тебе может быть скучно, но, по крайней мере, голодным ты не останешься.

— Я читать книгу. — Он с гордостью взял старый учебник по чтению для начинающих, по которому занималась еще Люси и с помощью которого Элеанор теперь учила его грамоте.

Она улыбнулась.

— Думаю, ты уже готов к чему-то более захватывающему, чем «Дик и Джейн».

Может, Йоши и не мог блеснуть отменным воспитанием, зато он был смекалистым и любознательным. Он моментально выучил алфавит и освоил учебники по чтению за первый и второй класс. Элеанор достала с полки потрепанную книгу «Мальчишки Харди», которую читал еще Джо, и сунула ее в корзинку со словами:

— Это должно тебя немного отвлечь. А теперь беги.

Она проводила его за порог и некоторое время смотрела, как Йоши бредет по цветущему двору. Она дала ему брезентовую куртку Джо, которая болталась на мальчике, как приспущенный парус. Он шел ссутулившись, волосы упали ему на лицо. Она знала, что, когда война закончится, ей будет сильно его не хватать.

Подойдя к воротам, за которыми начиналось поле, он обернулся и бросил на нее встревоженный взгляд. Он знал, что она ждет гостей. А по тому, какой взвинченной Элеанор была все утро, догадался, что это не обычный визит вежливости. Возможно, он даже предположил, что этот приход таит в себе некую угрозу, и был совершенно прав.

Пока что Лоуэлл заинтересован в том, чтобы не вытаскивать скелеты из шкафа. Но кто его знает, как он поведет себя потом. Все-таки Люси была его ребенком, а когда дело касалось кровных связей, люди зачастую поступали вопреки здравому смыслу. Прошлой ночью, ворочаясь в постели, Элеанор приняла для себя решение: если Лоуэлл это делает только ради успокоения совести, то она возьмет у него деньги в надежде, что на этом вопрос будет исчерпан. Все деньги, до последнего цента, она положит на банковский счет Люси.

А вот проблему с Уильямом решить было сложнее. Вернувшись в кухню и домывая посуду после завтрака, она думала о том, что скорее всего реальная угроза исходит не от бывшего любовника, а от ее собственного изменчивого сердца. Следовало быть начеку и не позволять себе увлечься Уильямом. И даже то, что они ни разу не поцеловались, ничего не меняло и не избавляло ее от чувства вины. Сердцем она уже изменила мужу много раз, к тому же еще и с женатым мужчиной. А теперь, когда Джо не стало, у нее не было возможности загладить свою вину. Все, что она могла сделать, — это вычеркнуть Уильяма из своей жизни, чтобы в какой-то момент не дать слабину.

Чудо, что она еще вообще как-то существовала. Она тосковала не только по мужу, но и по Уильяму, причем его ей не хватало отчаянно, остро. Словно он был жизненно важным элементом, который помогал жить и без которого она постепенно угасла бы. Единственным, что помогало ей держаться на плаву, была Люси.

Через час Элеанор покончила с уборкой и взялась за глажку. И тут услышала звук подъезжающей к дому машины. Она выключила утюг и выглянула в окно. По дорожке, ведущей к дому, шел Лоуэлл с огромным букетом цветов. Зрелище было до того нелепым, что выбило ее из колеи, и она тихонько застонала, зажав рот рукой. Какого черта?.. Теперь все решат, что они любовники.

— Спасибо, — сухо поблагодарила она, принимая цветы. Она оставила гостя стоять на пороге, а сама побежала в кухню в поисках вазы, пользуясь этой минутной передышкой, чтобы прийти в себя.

Когда она вернулась, то обнаружила его сидящим в кресле у камина. Это было кресло Джо. Она пришла в бешенство при виде набриллиантининной головы Лоуэлла, покоящейся на спинке кресла, обивка которого потемнела от пота Джо, зарабатывавшего деньги честным трудом, своими руками, а не изворотливостью. В тот момент ей ужасно захотелось выставить его вон. Но она сумела побороть этот порыв. Чем скорее они с этим покончат, тем лучше.

Она достала из кармана блузки снимок и протянула ему:

— Вот, возьми. Я подумала, что ты хотел бы иметь это.

Это была фотография Люси, сделанная в пять лет, летним солнечным днем, когда они втроем поехали кататься на лодке Джо. Элеанор выбрала именно эту фотографию, потому что на ней у Люси были выгоревшие на солнце волосы, а лицо от постоянного пребывания на солнце покрылось веснушками. Здесь она меньше всего походила на Лоуэлла. Однако Лоуэлл глянул на снимок лишь мельком и тут же сунул его в карман. Элеанор не удержалась и презрительно заметила:

— Тебе даже не интересно, как она выглядит?

— Я знаю, как она выглядит.

Элеанор была ошарашена не только его ответом, но и легкостью, с которой он это сказал. Так, словно и без того знал о Люси все. Она почувствовала себя еще более неловко и поняла, что начинает впадать в настоящую панику.

Она опустилась на диван напротив него, поправляя на коленях юбку. Будь он желанным гостем, она предложила бы ему чашку кофе и что-нибудь перекусить. Но Лоуэлл явился незвано, поэтому ему нечего было рассчитывать на гостеприимность.

— Что ж, думаю, нам надо поскорее с этим всем разобраться, — сказала она, видя, что он не торопится уходить. — Я хорошенько все обдумала, и если ты все еще настаиваешь, то я готова принять то, что ты хочешь дать в качестве… компенсации. При одном условии: это не дает тебе права претендовать на что-либо, имеющее отношение к Люси. Ты должен держаться от нее подальше. — Она уставилась на него твердым взглядом, ясно давая понять, что решение обжалованию не подлежит. — Я ясно выражаюсь?

— Вполне. — Его лицо расплылось в улыбке. Он казался таким расслабленным, словно заранее все предвидел и был готов к ее ответу.

— Ты должен понять, что не сможешь ее навещать… или предпринимать еще какие-то действия подобного рода, — подчеркнула она.

Он кивнул и мягко произнес:

— Не думаю, что ты или я в этом заинтересованы.

— Хорошо, если так. Я рада, что мы пришли к взаимопониманию хотя бы в этом вопросе.

Казалось, на этом ее страхи должны были улетучиться, но отчего-то она по-прежнему оставалась настороже. И поняла почему, когда Лоуэлл заговорил снова.

— Ты ставишь довольно жесткие условия. — Улыбка все еще не сходила с его губ. — Но это вовсе не значит, что мы не можем видеться.

Элеанор на какой-то миг лишилась дара речи. И только когда Лоуэлл поднялся с кресла и сел рядом с ней на диван, она вновь обрела голос. Она вскочила с дивана и встала у камина со словами:

— Думаю, тебе лучше уйти.

Лоуэлл поднялся, словно действительно собрался уходить, но вместо того чтобы взять шляпу и пальто, подошел к ней.

— В чем дело, Элеанор? Мы взрослые люди, к тому же об измене мужу речь уже не идет. — Он взглянул на свадебное фото в рамке на каминной полке. На снимке Джо обнимал ее за талию, при этом вид у него был слегка потрясенный, словно он до сих пор не мог поверить в свое счастье. Сама же Элеанор, одетая в бледно-розовое подвенечное платье, была воплощением мрачной решимости держаться до конца. — К тому же оба мы прекрасно знаем, что ты бы никогда не вышла за него, если бы не ждала ребенка. Моего ребенка, — заметил он, глядя на нее с сальной улыбкой.

В этот миг он вызвал у нее такую лютую ненависть, которую она еще в жизни ни к кому не испытывала.

— Мой муж был прекрасным человеком. И замечательным отцом, — сказала она голосом холодным, как зола в камине. — Поэтому я буду крайне признательна, если ты не станешь впутывать его в грязные замыслы, рождающиеся в твоей голове.

— Дорогая, твоя преданность выше всяческих похвал, — произнес Лоуэлл, одной рукой облокачиваясь на каминную полку и чувствуя себя в доме абсолютно раскованно, будто являлся его владельцем. — Думаю, твой муж возражать не станет.

Его бессердечные слова подействовали на Элеанор как удар хлыста, и она взорвалась:

— Он умер за свою страну! Чего не скажешь о тебе.

По тому, как он прекратил ухмыляться, она поняла, что задела его за живое: Лоуэллу было уже под пятьдесят и в призывной возраст он не попадал. Но он очень быстро справился с собой и грубо расхохотался:

— Зачем идти на войну, когда в тылу остается столько прелестных вдовушек, нуждающихся в утешении?

Он взял ее за талию и притянул к себе. От неожиданности она настолько растерялась, что не могла даже сопротивляться, но быстро пришла в себя и попыталась его оттолкнуть. Тщетно. Он только крепче прижал ее к себе. Все, что она смогла, — это отстраниться на достаточное расстояние, чтобы с размаху залепить ему пощечину. Он поморщился от боли, однако это только еще больше его распалило. Он впился в ее губы, но не с былой нежностью, а грубо, причиняя боль.

Элеанор, собрав все силы, вырвалась из его объятий.

— Если ты сейчас же не уберешься, я вызову полицию, — заявила она с напускной храбростью. Возможно, угроза прозвучала бы убедительнее, если бы ее голос не дрожал.

Лоуэлл только расхохотался в ответ. Она бросила на него испепеляющий взгляд:

— Не веришь? Только попробуй!

— Зачем? Уж если ты что-то задумала, то сделаешь это. В этом я никогда не сомневался, — ответил он насмешливым тоном, который показался еще неприятнее, стоило ей вспомнить, что когда-то она воображала, будто любит этого человека. — Но ведь ты не хочешь, чтобы в это дело вмешалась полиция? Только представь, как это будет выглядеть со стороны. Вдова Стайлз развлекает бывшего любовника, когда никого нет дома. Люди могут неправильно нас понять.

— Ах ты, мерзавец! — прошипела она, снова замахиваясь.

Он увернулся, и она только рассекла рукой воздух. Он выпрямился, поправляя упавшие на лоб волосы. Они так живописно легли, что сделали его похожим на киношного злодея — бессердечного, но неотразимого негодяя, с которым он, без сомнения, себя отождествлял. Он улыбнулся еще шире.

— Допустим, я мерзавец, но были времена, когда тебя это вполне устраивало. Припоминаешь, дорогуша, как тебя это привлекало, прежде чем ты стала прилежной женой?

— Пожалуйста… Просто уйди.

Это было скорее предупреждение, чем просьба. Элеанор была уверена, что если он не уйдет, произойдет что-то ужасное. Что-то, чему не будет возврата.

— С удовольствием, — ответил он. — Но только после того, как получу то, зачем пришел.

И он повалил ее на пол.

Элеанор пыталась освободиться, но все было бесполезно — Лоуэлл оказался гораздо сильнее. Падая, она зацепилась за угол стола и столкнула стоящую на нем лампу. Лампа упала, и ее керамический остов разлетелся на множество мелких осколков. И когда Лоуэлл швырнул ее на пол, было такое чувство, что в нее вонзились крошечные острые кинжалы. Но она тут же забыла о боли, охваченная ужасом. Лоуэлл раздвинул ее ноги, задрал платье и принялся стягивать с нее белье. Она чувствовала его горячее, прерывистое дыхание, и это было еще противнее, чем то, что он делал руками. Она откинула* голову назад и закричала, но никто ее не услышал. Рядом не было никого, кто мог бы помешать ему сделать то, что не позволила бы ни одна уважающая себя женщина, — независимо от того, что было у нее в прошлом.

Она не слышала, как к дому подъехала машина.

Для Уильяма эти месяцы стали настоящим адом. Элеанор отказывалась с ним встречаться, и он не мог дозвониться к ней. Он готов был сунуть ей под дверь записку, но что, если Люси ее обнаружит? В итоге он так ничего ей и не сказал. Чувства разъедали его изнутри, как раковая опухоль, пока он не понял, что на самом деле означают слова «сердечная болезнь». Это был не просто оборот речи, а настоящая болезнь, которая вызывает слабость и жар. Она лишает аппетита, а тем временем сама с аппетитом грызет человека, пока он уже не может думать ни о чем другом. Эта болезнь ночь за ночью лишала его сна, заставляла ненавидеть мирно спящую под боком жену, которая была виновата лишь в том, что была не той, кого он любил. Что бы он ни испытывал к Элеанор раньше, это вынужденное изгнание стократно усилило прежние чувства.

У него оставался только портрет.

В последнее время он только им и занимался. Уильям посвящал ему все свое время в ущерб другой работе, которая приносила деньги. Старательными мазками он прошелся по каждой складке ее платья, по лицу, постарался передать дюжину оттенков ее волос и удостоверился, что мельчайшая деталь передана абсолютно точно. Она преследовала его даже за пределами мастерской. Ночью она оставалась под его опущенными веками — галерея одной картины, одержимость художника, выставленная напоказ.

Если он не уединялся в студии, то гулял по пустынному берегу. В сопровождении собаки он бесцельно бродил часами, покрывая километры пути. Случись кому-то встретиться на его пути, и Уильям поразил бы его: высокий крепкий мужчина с развевающимися на ветру непослушными темными волосами нетвердым шагом бредет, опираясь на палку, а рядом семенит колли. Насупленный, со сдвинутыми бровями, полностью погруженный в свои мысли, он походил на сумасшедшего.

Он понимал, что нужно взять себя в руки, — Марта уже стала замечать его странное поведение и частое отсутствие. Она начала интересоваться, над чем он работает, просиживая часами в студии, а ему нечего было ей показать. Но как у человека в бреду нет другого выхода, кроме как ждать, пока лихорадка спадет, ему оставалось только безропотно терпеть и надеяться, что это безумие пройдет, не успев причинить серьезного вреда.

В то утро, когда Лоуэлл нанес Элеанор визит, Уильям отправился в город, чтобы забрать из скобяной лавки заказанную накануне канистру со скипидаром. Кроме того Марта составила список того, что еще нужно было купить, поэтому, забрав скипидар, он поехал в магазин. Голова как обычно была забита мыслями об Элеанор. Он не был у нее уже несколько недель, поэтому докупил кое-какие вещи, которые могли ей понадобиться. Если он не может с ней видеться, то будет хотя бы обеспечивать. Он понимал, что впал в немилость из-за того, что Элеанор вбила себе в голову, будто его присутствие каким-то образом способствовало смерти ее мужа. Но от этого ему легче не становилось. Пробираясь на своем «паккарде» по извилистым дорогам к ее дому, он думал, что если бы имел право добиваться Элеанор, то стучал бы в дверь ее дома до тех пор, пока ей не осталось бы ничего другого, кроме как открыть, или вообще снес бы дверь с петель. Он бы не позволил ей прятаться, как улитке в раковину, терзая себя ложным чувством вины. Но он был несвободен. У него были жена и сын. И какое он имел право вторгаться в жизнь Элеанор, если кроме своей любви ему нечего было ей предложить?

Подъезжая к дому, он заметил, что у ворот уже стоит какая-то машина — открытый «кадиллак» темно-синего цвета с белыми боковинами шин на колесах. Кто из знакомых Элеанор мог ездить на такой машине? Наверняка кто-то заехал по делу.

Сначала он подумал, что это как-то связано с банковским займом, о котором она однажды упомянула. Даже с воинскими выплатами за Джо ей не удавалось осуществлять все обязательные платежи. Неужели банковский служащий принес дурную весть о том, что банк лишает ее права собственности на объект залога? Уильяму была невыносима сама мысль о том, что Элеанор с дочерью могут оказаться на улице. Чтобы этого не случилось, он готов был пойти на что угодно, вплоть до того что заставить ее спрятать подальше гордость и принять от него деньги.

Он выбрался из машины и зашагал по дорожке к дому, чувствуя, как с каждым шагом ноги наливаются силой. К тому времени как Уильям подошел к дому, он почти перестал хромать. Он постучал в дверь, но ответа не было. Секунду помедлив, он нажал на ручку, и дверь отворилась. Он вошел и только собрался позвать Элеанор, как услышал какой-то шум в комнате — звук падения и сдавленный крик отчаяния.

Уильям, не раздумывая ни секунды, схватил лежащий на дубовой вешалке дробовик. Когда он однажды спросил о нем, Элеанор совершенно справедливо заметила, что женщину, живущую одну, нельзя упрекать в излишней осторожности. Он тогда еще улыбнулся, подумав о диком животном или незваном госте.

Сейчас ему было не до смеха. Когда Уильям, вооруженный дробовиком, вбежал в гостиную, кровь закипела у него в жилах и ярость помутила рассудок при виде того, что там происходило. Его глазам предстала лежащая на полу Элеанор. Одежда с нее была сорвана, волосы растрепаны, а сверху на нее навалился какой-то темноволосый здоровяк. Элеанор пыталась вырваться, но нападающий значительно превосходил ее по силе и весил на все тридцать килограммов больше. Коленом он прижимал ее к полу, а свободной рукой шарил под юбкой. Он был ослеплен похотью.

Уильям на секунду замер. В мозгу кружились обрывки мыслей, воспоминания о том, что произошло, когда он в последний раз держал в руках оружие. Это было так давно, что, казалось, ощущение гладкой рукояти в ладони и тяжести ствола на предплечье давно должны были стереться из памяти, но он помнил их с пугающей отчетливостью. Как кадры кинофильма, перед его глазами одна за другой сменялись картины: он видел кровь, которая хлынула из простреленной руки брата, превращаясь на рукаве рубашки в кошмарный алый цветок; бледного как мел Стю и склонившегося над ним врача; взгляд, каким посмотрел на него отец, когда Стю лежал мертвым…

Уильям поднял дробовик и выстрелил.

13

Наши дни

Он вполне мог сойти за неприметного мужчину средних лет, который сидит за столиком у окна и наслаждается едой: устрицы Джад Коув, жареная камбала с растопленным сливочным маслом и шалфеем, а на гарнир стручковая фасоль. Ни о каких плебейских ребрышках и речи быть не может — только изысканная пища. Эллис пришла к такому выводу, глядя, как он аккуратно накалывает на вилку кусочек рыбы и отправляет его в рот. Издалека в облике Оуэна Уайта не было заметно и намека на угрозу. Он не был здоровенным громилой, внушающим чувство опасности. Напротив, он выглядел скорее беззащитным в своей инвалидной коляске, и сильные руки казались непропорционально большими по сравнению с обвисшим животом. Он казался таким душкой по сравнению с мужчинами, посещавшими ее знакомых в Пайн Ривер. Те сплошь были покрыты татуировками и пирсингами, но рту у них недоставало зубов, а на лица, как на карту, были нанесены основные вехи нелегкого жизненного пути.

Но при этом она знала, на что способен Оуэн Уайт.

Даже сидя в сторонке и ни с кем не заговаривая, он одним своим присутствием умудрился учинить переполох. От него, как от брошенного в воду камня, расходились круги по всему ресторану. Посетители исподтишка поглядывали на него и перешептывались между собой. Вернувшись домой, они тут же схватятся за трубки телефонов — и скоро все на острове будут знать…

«Будут знать о чем?» — подумала Эллис. Не похоже было, чтобы мэр собирался учинить скандал. Скорее наоборот, всем своим видом он показывал окружающим, что не желает ворошить прошлое. Более того, он был воплощением благородства, не говоря уже об определенной степени доверия, которое он выказал, пробуя еду, что приготовила Эллис.

В сердце Эллис на миг даже закрались сомнения. А не сделала ли она из мухи слона? Не подозревала ли тайный умысел там, где его не было? Но когда секундное помрачение прошло, она отчетливо поняла, что Оуэн что-то замышляет, — причем уверенность эта основывалась не на логических заключениях или внешнем виде, а шла изнутри. Теперь она почти точно знала, что за тем, что происходит сейчас с Джереми, стоит Оуэн Уайт. А иначе зачем окружному прокурору занимать такую жесткую позицию, словно он имел дело с матерым уголовником, а не с шестнадцатилетним мальчишкой, самой тяжелой провинностью которого было выкрикнуть в классе с места? Но если Оуэн и задействовал свои рычаги влияния, было не совсем ясно, чего он пытается этим достичь. Было ли это местью в чистом виде, и он использует Джереми как ее наиболее уязвимое место? Или это часть другого, гораздо более изощренного плана?

Внезапно она остро ощутила собственное бессилие. Похожее произошло с ней в тюрьме. На несколько месяцев она впала в полнейшую апатию, когда поняла, что надеяться на повторное слушание бессмысленно и выбраться отсюда уже невозможно. Был пи у нее выход теперь? Или круг замкнулся и она обречена переживать одно и то же снова и снова?

Эллис очнулась и поняла, что рядом стоит Джереми. Она повернулась и поймала на себе его обеспокоенный взгляд. И испытала состояние дежа вю, вспомнив, как тогда он вот так же был рядом, а неподалеку стоял Оуэн… Джереми пытался понять, какими будут ее дальнейшие действия.

Одно Эллис знала точно: она сейчас спрячется в кухне, как мышь в норе. Изобразив на лице некое подобие спокойствия, она сказала:

— Надо узнать, чего он хочет.

— Может, он пришел просто так. Просто услышал, что здесь хорошо кормят, — неуверенно предположил Джереми.

— Может быть, — ответила она. — Но готова поспорить, что после этого к нам нагрянет проверка. В поисках крыс.

— Здесь есть только одна крыса, и она сидит вон там, — пробормотал Джереми, бросая на мэра сердитый взгляд. Эллис не рассказывала ему о своих подозрениях, но у него явно были свои соображения насчет Оуэна Уайта. Он не забыл, что это из-за него погиб брат, а его самого разлучили с матерью.

Эллис прошла через двустворчатые двери в общий зал ресторана. Она понимала, что нужно быть сильной. Если она покажет свою слабость, то много потеряет в глазах Джереми. А это было бы хуже, чем даже расправа Оуэна. Поддерживаемая этой мыслью, она прошла к его столику.

В Пайн Ривер она научилась тщательно скрывать свои чувства. Заключенные обладали нюхом, которому позавидовала бы и гончая. А стоило им уловить чей-то страх или слабость, как они моментально начинали на этом играть. Поэтому умение утаивать свои эмоции было вопросом выживания. И сейчас, несмотря на то что внутри, норовя вырваться наружу, бурлил и кипел страх, лицо ее не выражало ничего, кроме холодного профессионализма.

— Мистер Уайт, надеюсь, вам у нас нравится.

Оуэн Уайт оторвал взгляд от булочки, которую как раз намазывал маслом, и взглянул на Эллис. На его лице не было и тени удивления. Он явно ожидал этой встречи. Он проглотил кусочек, который уже был во рту, и его тонкие губы растянулись в широкой улыбке, которая могла бы показаться искренней, если бы не застывший в глазах лед. Это была улыбка политика, дающего лживые обещания, или директора крупной компании, который собирается растоптать противника. Или человека, которому есть что скрывать и который готов практически на все, чтобы только его тайна не выплыла наружу.

— Все просто отлично, — сказал он без тени иронии. — Если честно, то это самое вкусное из того, что мне приходилось пробовать за последнее время.

Стоило ему заговорить, как все присутствующие замолчали. В наступившей тишине голос Оуэна Уайта звучал достаточно отчетливо, чтобы его мог расслышать каждый.

Она ответила на похвалу легким кивком.

— Спасибо. Я рада, что вы получили удовольствие.

— Я также хочу отметить перемены в интерьере. Они, без сомнения, говорят о богатом воображении. — Он окинул зал восхищенным взглядом, а потом подался к ней и заметил негромко: — Но мы все и без того знали, что воображением природа вас щедро наделила. — В голосе его, несмотря на напускную теплоту, послышались угрожающие нотки.

Он играл на самом большом страхе Эллис: что, возможно, она и в самом деле сошла с ума. Она пережила сильнейшее нервное потрясение, к тому же это она сидела за решеткой, а не Оуэн. Как после этого не усомниться в собственной нормальности? Однако сейчас, слушая его, она больше не испытывала сомнений. Она ничего не придумала! Если Оуэну действительно нечего скрывать, то зачем же идти на такие ухищрения, лишь бы всех в этом убедить? Понимая, что внимание посетителей сейчас приковано к ним, Эллис невозмутимо, хотя сердце бешено билось в груди, а нервы были натянуты как струны, ответила:

— Принести вам что-нибудь еще? Кофе? Десерт? У нас сегодня восхитительный крем-брюле.

— Искушение велико, но я вынужден отказаться. — Он похлопал себя по животу. — Мне следует быть сдержаннее в еде. Очень легко набрать лишний вес, если не можешь передвигаться самостоятельно.

Он сказал это без всякой враждебности, но Эллис понимала, что ей только что указали на то, что именно по ее вине он обездвижен. Вот так единственным, невинным с виду замечанием он загнал ее в угол. Если она не изобразит раскаяния, то прослывет бессердечной. Если же разозлится на то, что ею пытаются манипулировать, то покажет себя мстительной, даже неуравновешенной.

— В таком случае я попрошу Кэти завернуть вам кое-что с собой, — сказала она с застывшей на лице, словно высеченной резцом скульптора улыбкой. — Кусочек сырного пирога, например. Подарок от заведения.

Она подала знак Кэти, и та тут же поспешила в кухню. Судя по обеспокоенному выражению ее лица, девушка понимала, что происходит. За время беседы ни разу не был повышен тон и не проскользнуло ни одного резкого слова, но тем не менее это был решающий поединок, и все, кто это слышал — Джо Майнер из «Айленд Экскавэйтинг», начальник порта Роман Дэльгадо с женой Джен, Даника и Курт Фэллоус, владельцы гостиницы «Олд Депот Инн», и многие другие, — наверняка это поняли.

И только когда Эллис наконец оказалась в кухне, что-то внутри у нее дрогнуло и ее начало трясти. Она взялась за нож, но подошел Джереми и мягко его забрал.

— Давай лучше я, — сказал он. В его взгляде сквозило уважение.

— Осторожнее, он острый, — предупредила она, когда сын принялся дорезать зеленый лук, от которого ее отвлек приход Оуэна Уайта.

Он поглядел на нее с лукавой полуулыбкой:

— Расслабься, мама. Я знаю, что делать. Как ты думаешь, кто готовил, когда папа был в разъездах?

Он сказал это без всякого умысла, но Эллис восприняла его слова как новое неприятное напоминание о тех годах, что она отсутствовала, и о сборах за семейным столом, которые она пропустила. Как она уже успела заметить, Рэнди и Джереми в ее отсутствие жили как пара холостяков, лишенные домашнего уюта, а все из-за поступка, занявшего считаные секунды и ставшего несчастьем всей ее жизни.

— Пойду посмотрю, как там Кальперния, — объявила она, после того как с минуту бесцельно бродила по кухне в поисках какого-нибудь безопасного занятия, во время которого она не отрежет себе ненароком палец и не получит ожог третьей степени.

— Мама…

Эллис остановилась и повернулась к сыну, ожидая услышать от него что-нибудь, касающееся Оуэна Уайта, но он лишь спросил:

— Ты давно разговаривала с тетей Дениз?

— Буквально на днях, а что?

— Просто Райан ненароком обмолвился… Похоже, она слишком увлеклась этой штукой со Спринг-Хилл.

— А, ты об этом, — вздохнула Эллис. — Ты же ее знаешь, она все принимает близко к сердцу.

Эллис и самой это не нравилось. Как и Дениз, она больше всего хотела, чтобы последний уголок настоящей дикой природы на острове превратили в заповедник. С этим местом были связаны сентиментальные воспоминания о том, как она ловила головастиков в ручье и как бабушка водила их с Дениз туда гулять. Но сейчас у нее были заботы посерьезнее, чем грядущая застройка Спринг-Хилл.

— А что еще говорил Райан?

— Да так, ничего интересного.

Джереми принялся старательно крошить лук. Он казался Эллис озабоченным, и она подумала, что брат сказал ему что-то такое, о чем неудобно рассказывать. Наверняка это «что-то» было связано с напряжением, которое в последнее время возникло между Дениз и Гарри.

— Я ей сегодня позвоню и узнаю, как дела, — сказала Эллис.

Джереми, склонившись над разделочной доской, буркнул:

— Я, наверное, тоже позвоню.

Бульдозеры на земле, отведенной под застройку на Спринг-Хилл, появились неделю назад. Горстка активистов, которые приковали себя цепями к деревьям, добились только отсрочки неизбежного. Они бы продержались и дольше, но погода внезапно испортилась. Начались резкие перепады температуры, пошел дождь со снегом — в таких условиях даже самые стойкие вынуждены были уступить и позволить полиции себя расковать.

Дениз оказалась бы в числе протестующих, если бы в последний момент не вмешался Гарри и не заявил, что уже созрел для того, чтобы арестовать собственную жену. В конце концов Дениз все-таки осталась дома, но когда прислали бульдозеры, буквально погрузилась в траур. Рев машин доносился в стороне от главного тракта — они месили грязь на проселочных дорогах, которые из-за дождя превратились в кашу. По пути бульдозеры выкорчевывали деревья и выворачивали валуны, которые лежали нетронутыми, возможно, с момента формирования земной коры, когда отдельные пласты поднимались над уровнем моря, формируя рельеф. Дождь лил не переставая, и старожилы поговаривали, что это действует проклятие индейцев оркас, которые когда-то населяли этот остров и чьи предки были похоронены на Спринг-Хилл.

На второй неделе проведения работ ковши бульдозеров вырыли груду полуразложившихся костей, которые и в самом деле оказались человеческими останками. Похоже, слухи нашли свое материальное подтверждение. Но затем их обследовал судмедэксперт, специально приехавший с материка, который определил, что скелету от силы лет пятьдесят-шестьдесят и принадлежит он мужчине среднего возраста, ростом примерно сто восемьдесят три сантиметра, который был убит из огнестрельного оружия.

Эта находка вызвала массу мыслимых и немыслимых предположений. В итоге все свелось к тому, что безымянной жертвой мог быть заезжий бродяга или же один из наемных сельхозрабочих. Больше некому. Будь он жителем острова, его бы хватились, но пропавших без вести на острове не было.

Или же почти не было.

Когда анализ зубной формулы позволил идентифицировать покойного с давно исчезнувшим Лоуэллом Уайтом, эта новость потрясла остров с такой же силой, как землетрясение в восемьдесят восьмом году. Получается, тогда Лоуэлл не уехал в какую-то из стран Латинской Америки, чтобы купаться там в роскоши со своей любовницей. А был убит.

Работы были временно приостановлены, и дело передали в полицию. Оуэн Уайт сделал публичное заявление, что хотя он искренне огорчен известием о смерти отца, но все же доволен тем, что все наконец-то прояснилось. И даже если дело не будет раскрыто, по крайней мере репутация его отца будет восстановлена.

А Эллис тем временем наслаждалась временной передышкой. День судебного слушания по последнему ходатайству Колина был перенесен из-за резкого увеличения числа арестованных. Под стражу заключались протестующие, которые пытались остановить работы на Спринг-Хилл. Пользуясь временным затишьем, в понедельник, когда ресторан не работал, Эллис решила навестить Колина. С тех пор как дела пошли в гору, она была так занята, что никак не могла выкроить время с ним поговорить, не считая встреч, во время которых они обсуждали проблему с Джереми. В знак благодарности она испекла Колину пирог, зная, что плату за услуги он все равно не возьмет. «Это самое меньшее, что я могу сделать», — сказала она себе. Однако глубоко внутри она прекрасно понимала, что ищет повод увидеться с ним.

С того самого вечера в ресторане, когда она почувствовала, как между ними пробежала какая-то искра, причем настолько сильная, что стала для Эллис настоящим потрясением, она старалась держать Колина на расстоянии. Она решила, что у нее и без того достаточно проблем в жизни, чтобы добавлять к ним еще и влюбленность. Но все равно не могла не думать о нем. Она снова и снова прокручивала в памяти тот удивительный миг, представляя, что было бы, если бы он ее тогда все же поцеловал. Она уже так давно не ощущала вкуса мужских губ, мужских прикосновений, что почти забыла, каково это, — в свои тридцать девять лет она словно заново стала девственницей. А теперь, похоже, та часть ее, которая так давно впала в спячку, что она даже забыла о ее существовании, очнулась от сна. Она врывалась в мысли и сны Эллис. И это она толкнула ее за порог и вела к дому Колина, несмотря на все мысленные заверения Эллис, что она совершенно не собирается спать с Колином.

И только проезжая поворот к дому Дениз, она ненадолго отвлеклась, подумав о сестре и Гарри, который в последнее время определенно был на взводе. Эллис вспомнила его недовольную реакцию, когда буквально вчера подошла к нему, надеясь получить подтверждение своим подозрениям относительно Оуэна.

— Я бы на твоем месте бросил это дело, — холодно посоветовал ей зять.

Они отправились на его патрульной машине в такое место, где могли бы спокойно поговорить один на один, и он остановил машину на отдаленном участке трассы, возле Маунтин-лэйк.

— Почему? Неужели все так запущенно? — продолжала она и дальше на него давить. — Ну же, Гарри, мы оба знаем, почему я получила максимальный срок. Десять лет, Гарри. Десять лет! Я бы до сих пор сидела, если бы меня не выпустили досрочно. Неужели ты думаешь, что я бы точно так же гнила в тюрьме, если бы на месте Оуэна был кто-то другой? У него есть связи. Он знает, на какие рычаги нужно нажимать.

— Если ты ищешь виноватых, то почему бы не обвинить в первую очередь себя? — отрезал Гарри. В лобовое стекло машины светило солнце, и видно было каждое пятнышко на нем, каждый след от раздавленного насекомого. Глаза Гарри запали, кожа вокруг них опухла. — Ты сама заварила эту кашу. И не ты одна пострадала. Господи, подумать только, сколько Дениз не спала ночей, сколько плакала в подушку! А твоя мать, которая должна была со всем этим справляться, еще и с умирающим мужем на руках. Не говоря уже о Джереми.

Эллис больно задели его слова.

— Я знаю, что причинила близким много страданий, — мягко сказала она. — И очень об этом сожалею, на самом деле сожалею. Но если тебе небезразличен Джереми, то почему бы ради него не выяснить, правда ли то, что я говорю?

Но новый Гарри, который занял место ее прежнего, чуткого к чужому горю зятя, пренебрежительно рассмеялся.

— То есть ты так представляешь себе помощь — гоняться за вымышленными врагами? Это больше смахивает на параноидальный бред. Боже, Эллис, иногда мне кажется, что мальчику было бы лучше, если бы ты осталась в тюрьме.

Эллис больше поразила перемена, произошедшая с Гарри, чем его ужасные слова. В былые времена он никогда бы не стал так с ней разговаривать. Он всегда выполнял в семье роль миротворца, если Дениз ударялась в очередную крайность или нужно было разрешить спор между детьми. У него была репутация человека, способного уладить домашние конфликты, не породив при этом новых, нейтрализующего взрывоопасные ситуации и делающего поблажки автомобилистам, если у тех были весомые основания для превышения скорости.

Гарри и сам, похоже, понял, что зашел слишком далеко, поэтому его тон заметно смягчился:

— Хорошо, просто ради интереса предположим, что в твоих словах есть доля правды. Но если ты начнешь совать нос куда не надо, то легко можешь перейти дорогу влиятельным людям.

Эллис насторожилась.

— Значит, здесь действительно что-то неладно.

— Заметь, я этого не говорил, — сказал он.

— А что же тогда ты хотел этим сказать?

— Ничего.

Он плотно сжал губы и уставился в облепленное насекомыми лобовое стекло, словно видел перед собой не гальку, на которой стояла машина, а что-то совсем другое.

Она тронула его за руку. Мышцы были настолько напряжены, что практически вибрировали, как воздушный кабель от сильного ветра.

— Если ты знаешь что-то, хоть что-нибудь, пожалуйста, скажи мне. Обещаю, что никто не узнает, от кого я это услышала. Даже Дениз.

— Теперь ты хочешь, чтобы я скрывал что-то от жены? — Он рывком стряхнул ее руку, словно это было жалящее насекомое. — Боже, Эллис, сама послушай, что ты говоришь. Ты хочешь, чтобы люди забыли о прошлом. Тогда перестань вести себя как ненормальная. И прекрати водиться с бывшими заключенными. Эта твоя подруга Большая мамочка…

Эллис больше переживала за него, чем злилась. Гарри ужасно напряжен. Но в чем причина? Может, это связано с тем, как ведет себя в последнее время Дениз? Или на него оказывают давление на работе?

Когда Эллис добралась до дома Колина, то обнаружила приколотую к двери записку, которая гласила: «Ушел рыбачить», и решила спуститься по тропинке в бухту. Она приложила ладонь к глазам, потому что солнце после череды дождливых дней буквально ослепляло. Наступило время отлива. Вода была спокойной и блестела на солнце мириадами звездочек. Внизу она увидела Колина. На нем была куртка с капюшоном и резиновые сапоги, в которых он бродил по мелководью вдоль полихлорвиниловых трубок, которые воткнул ровными рядами. Все это напоминало кукурузное поле с едва проклюнувшимися ростками. Шеп расположился на суше и наблюдал за ним с безопасного расстояния. Колин заметил ее, помахал рукой и зашлепал по воде в ее сторону.

— Поймали что-нибудь? — спросила она, кивая на пластмассовое ведро у него в руках.

— Только морских звезд.

— А я и не знала, что они съедобные.

— Я вообще-то не собирался их готовить, это они довольно прожорливые. — Он пояснил, что для морских звезд и прочих хищников его не так давно созданная устричная ферма — это не что иное, как огромная закусочная. — Вот я и сокращаю их число, чтобы дать моим ребятам шанс выжить. Можете не беспокоиться, — заверил он, — я не понесу их в сувенирную лавку, а выпущу в залив. — Он указал на ту сторону бухты.

От работы на воздухе у Колина появился румянец. В последнее время он вообще стал лучше выглядеть, плюс ко всему на лице была написана умиротворенность.

— Очень великодушно с вашей стороны, — сказала она с улыбкой. — Должно быть, хорошо, что они не сопротивляются. Я имею в виду, это не та схватка, что описана в «Старик и море».

— Не уверен. — Он достал из ведра морскую звезду, с которой капала вода, и сказал: — Вот эта, например, выглядит весьма устрашающе. Не хотел бы я, чтобы она дотянулась до меня одной из своих присосок. — Он помахал рукой, словно в знак протеста, и бросил чудовище снова в ведро. — А как вы смотрите на то, чтобы проехаться в одно место и показать этим ребятам их новый дом?

— Я готова, только если не придется брать в руки ничего скользкого.

— Вся грязная работа будет на мне, — сказал он, поднимаясь по тропинке. Шеп бежал следом. Похоже, пес свыкся с ролью домашнего любимца и воспринимал Колина если не как хозяина, то по крайней мере как союзника. Он благовоспитанно дождался приглашения и только потом запрыгнул в «вольво» Колина и устроился на заднем сиденье.

Поездка заняла от силы полчаса, и к обеду они вернулись назад.

— Надеюсь, вы не очень торопитесь, — сказал Колин, когда они вышли из машины. — Я мог бы придумать что-нибудь к пирогу, который вы принесли.

— У меня сегодня выходной, — напомнила она. У нее был огромный список дел, которые еще предстояло сделать, но сейчас для нее не было лучшего занятия на вечер, чем провести его с Колином.

— Я готовлю не так хорошо, как вы, но могу изобразить какой-нибудь простенький салат из креветок, — сказал он, заходя в дом через черный вход, снимая в прихожей сапоги и обувая старые мокасины.

На кухне он принялся выкладывать на стол кульки с зеленью и всевозможные бутылочки со специями.

— Я могу чем-нибудь помочь? — спросила она.

— Нет, посидите пока. У вас сегодня выходной, и я не позволю вам работать. — Он махнул рукой на стулья в старой кухонной нише, где она и устроилась, с улыбкой наблюдая, как он неуклюже рвет листья салата, режет овощи и чистит отваренные креветки.

— Вкусно, — похвалила она, отправляя в рот первую порцию. — А то, что мне и пальцем не пришлось пошевелить, чтобы это приготовить, делает все еще вкуснее.

— Вы внесли свою лепту, принесли десерт. Как вы догадались, что я обожаю тыквенный пирог?

— Вообще-то он из сладкого картофеля, — засмеялась она.

— Какая разница, от этого он смотрится не менее аппетитно. Нужно будет заказать его в следующий раз, как я приду к вам в ресторан.

— Этого пирога нет в меню. Я готовлю его только для членов семьи.

Он улыбнулся, и от этой улыбки у нее запылали щеки.

— В таком случае я вдвойне рад.

Выпив кофе с пирогом, они вышли на улицу. Было довольно прохладно, но после нескольких недель дождливой, тоскливой погоды солнце, пробивавшееся сквозь тучи, казалось неожиданным подарком. Закутавшись в куртки, они уселись в кресла на крыльце и, закинув головы, наслаждались его благословенными лучами. Шеп дремал, вытянувшись на старом дощатом полу у ног Колина.

Как обычно, разговор зашел о Джереми.

— Кантвелл требует установить дату судебного заседания, — сказал Колин. — Не знаю, сколько я еще смогу это затягивать. Я подал ходатайство о продлении срока, чтобы суметь опросить как можно больше свидетелей, но не уверен, что судья мне его предоставит.

— И что тогда? — взволнованно спросила Эллис.

— Будем надеяться, что наши доказательства окажутся весомее.

Глядя в его обеспокоенное лицо, она спросила:

— Что такое? Вы чего-то не договариваете?

Помедлив секунду, он сказал:

— Я только что получил заключение по составу доказательств изнасилования от нашего специалиста. Это судмедэксперт из Спокана, я вам о нем говорил. Это неплохой специалист, — поспешно заверил он. — Просто я надеялся, что полученное заключение будет более убедительным.

— Но если доказательства изнасилования не совсем убедительны, значит, и доказательства обвинения недостаточно весомы?

— Это зависит от того, кого из экспертов присяжные сочтут более надежным.

— А этот врач из Спокана, что он собой представляет?

— Вообще-то это женщина. Она кажется мне весьма компетентной и, кстати, во многом похожа на вас. Сильная и решительная.

Эллис несколько смущенно рассмеялась.

— Забавно. Хотя зачастую мне кажется, что я даже не знаю, какой ботинок на какую ногу нужно надевать.

— В таком случае, внешность обманчива.

Колин улыбнулся, и в уголках его глаз залегли крошечные лучики-морщинки.

Эллис обдумывала каждое его слово, словно трогала сияющие сокровища, на которые случайно набрела. Неужели у него действительно создалось такое впечатление? Но она не могла предаваться долгим размышлениям и вновь перевела разговор на дело Джереми, спросив:

— Какова вероятность того, что суд будет справедливым?

— Зависит от обстоятельств. — Колин нахмурился, глядя вдаль, на бухту.

— От каких?

— Оправдаются или нет наши подозрения относительно вашего приятеля Оуэна. — Он поглядел на нее. — Вы что-нибудь выяснили?

Эллис вспомнила неприятный разговор, который состоялся у них с Гарри, и покачала головой.

— Пока ничего, но я работаю над этим. — Ей была противна сама мысль о том, что придется идти к Дениз в надежде, что у сестры больше шансов повлиять на мужа. Но другого выхода Эллис не видела. Она вздохнула. — Проблема в том, что пока у нас на руках не будет убедительных доказательств, никто не поверит, что за всем этим стоит Оуэн. Особенно сейчас, когда все активно сочувствуют ему из-за отца.

— Это создает нам дополнительные трудности, — согласился Колин.

— Думаете, они смогут докопаться до правды? — спросила она из чистого любопытства.

— Убийство, произошедшее полвека назад? Нет ни оружия, ни свидетелей, ни даже подозреваемых. — Колин покачал головой. — Они скорее раскроют тайну исчезновения Амелии Эрхарт[27].

— Наверное, вы правы. И все же я не перестаю думать: а вдруг он сейчас на острове? Убийца, я имею в виду. Случайный прохожий на улице, с которым можно столкнуться и пройти мимо, не придав этому никакого значения. Может, даже кто-то знакомый.

Возможно, как и она, этот человек не был закоренелым преступником, а просто сломался под давлением обстоятельств. Странно, но мысль об этом ее почему-то утешила. Это означало, что не она одна способна на безрассудные поступки.

— Даже если он все еще жив, сейчас это уже старик, — заметил Колин. — Мы даже не знаем, он ли это. Может, это была она.

Она задумчиво кивнула.

— Может, какая-то женщина, с которой у него была связь. Он мог пообещать, что бросит ради нее жену, а когда выяснилось, что он лжет, она могла страшно разозлиться и застрелить его. Прямо как Джин Харрис и тот диетолог[28].

Он с улыбкой повернулся к ней:

— Так вы считаете, что это было убийство на почве ревности?

— Я слышала, что он был тем еще ловеласом.

— Если это так, то ваша версия имеет смысл.

Оба умолкли, и долгое время был слышен лишь шум ветра в кронах деревьев, словно шепчущих о чужих секретах, да крики чаек. Спустя некоторое время Колин сказал:

— Это было любимое дедушкино место. Ему нравилось сидеть здесь после дня, проведенного за мольбертом. Особенно в хорошую погоду.

— Ему, наверное, было одиноко без вас, — сказала она, представляя длинные зимние месяцы затворничества в этом отдаленном, пустынном месте.

Колин пожал плечами.

— Возможно. Но он никогда этого не говорил. Он не хотел, чтобы я чувствовал себя виноватым в том, что не навещаю его.

— А ваш отец? Он часто приезжал?

Колин редко говорил о своей семье. И Эллис только сейчас поняла, как мало о нем знает.

— Нет. Никогда. — Из того, как резко это прозвучало, стало ясно, что за этим, по-видимому, стояла застарелая вражда. — Бабушка об этом позаботилась. Она настроила против него моего отца.

Эллис сочувственно вздохнула:

— Наверное, развод был просто безобразен.

И она подумала об их с Рэнди разводе — случившееся больше напоминало медленное угасание чувств.

— Да, но что странно, я так и не знаю, из-за чего они разошлись. Это не та тема, на которую бабушка станет с радостью говорить. Кстати, она до сих пор настаивает на том, чтобы в ее присутствии даже имя деда не произносили. А что до него… Он был слишком джентльменом, чтобы говорить что-то такое, что могло выставить ее в дурном свете.

— Вашему отцу, наверное, пришлось несладко.

— Что да, то да. — Она заметила, как напряглось лицо Колина. — Хуже всего было то, что бабушка переехала в Нью-Йорк. После этого папа не виделся со своим отцом.

— Почему?

— Во-первых, они жили на разных концах материка, а тогда путешествовать было не так-то просто. Для отца это означало многочасовой перелет, а ведь он был еще совсем мальчишкой. — Колин с грустью покачал головой. — Когда он подрос, то было уже поздно. Бабушка сделала свое дело.

— А как же вы наладили связь с Уильямом?

— Это все благодаря моей матери. Она считала недопустимым то, что мы росли, не зная собственного деда. Это она заставила отца разрешить нам поехать. Правда, в результате поехал только я. У брата постоянно были какие-то дела: малая лига, команда юниоров, соревнования на пересеченной местности… А стоило Патрику поближе познакомиться с девушками, как его невозможно стало от них оторвать, особенно когда он начал заниматься сексом. Уж здесь он не терялся, можете мне поверить. Когда Пат и Джинни сбежали из дома, она была беременна, хотя оба они только-только закончили школу.

— Наверняка, родители были в восторге, — заметила Эллис сухо, думая о ситуации с Джереми.

— Вы бы только видели… Я думал, они лопнут от злости, — Колин покачал головой и тихонько засмеялся, словно вспомнил что-то. — Вы наверняка думаете, что этот брак был обречен изначально. На удивление, они до сих пор вместе и совсем недавно отметили двадцатую годовщину совместной жизни. Их старший сейчас учится в колледже, а Микки только закончил школу.

— Вы часто с ними видитесь?

— Не так часто, как должен бы. Я ведь на некоторое время выходил из строя. Я даже несколько лет не навещал деда, а когда собрался, то было уже поздно.

Судя по горестному выражению его лица, Колин явно сожалел, что так случилось.

— Я не знала вашего деда, — сказала она мягко. — Но, судя по вашим рассказам, он был человеком, который смог бы вас понять. Главное, что вы перестали пить. Уверена, он бы очень этому обрадовался.

Колин какое-то время ее разглядывал, на губах его играла легкая, задумчивая улыбка.

— Для «нормика» вы слишком много знаете. — Поймав ее непонимающий взгляд, он пояснил: — Я имел в виду, для нормального человека. Так анонимные алкоголики называют тех, кто не пьет.

Она невесело улыбнулась.

— Я вряд ли бы назвала себя нормальной. Более того, я бы назвала себя кем угодно, только не нормальным человеком.

— Может, именно это мне в вас и нравится.

— Неужели? А я-то думала, только то, что я хорошо готовлю.

Он улыбнулся еще шире.

— И это тоже.

Эллис заметила, что тени становятся длиннее. Солнечное пятно, в котором лежал Шеп, сжалось до размеров долларовой банкноты и светилось на меховом бугорке, в который превратился колли, свернувшийся клубком на крыльце.

— Мне нужно идти, уже поздно, — сказала она с неохотой.

Колин не уговаривал ее остаться, и это натолкнуло Эллис на мысль, что она уже засиделась, злоупотребив его гостеприимством. Она поднялась, испытывая странное разочарование. Она ничего такого не ожидала — к тому же сейчас ей это было меньше всего нужно, — но втайне надеялась, а вдруг… Но что бы она ни испытывала, это не было взаимным. Наверное, глядя на нее, он видел просто немолодую женщину, лучшие годы которой прошли за решеткой.

Она повернулась, собираясь уходить, как вдруг почувствовала, что он взял ее за локоть.

— Эллис…

Стоило ей услышать свое имя, произнесенное мягко, словно шепотом, как она сразу все поняла. Ей не почудилось — он действительно ее хотел. Понимание этого вызвало такую радость, что ей понадобилось некоторое время, чтобы успокоиться, прежде чем повернуться к нему лицом.

Колин выглядел каким-то нерешительным, словно внутри него происходила борьба. Наконец уголки его рта приподнялись в улыбке — исполненной надежды и робкой одновременно.

— Я просто подумал… как вы отнесетесь к тому, если я вас поцелую?

Эллис молча смотрела на него. В голову не приходила ни одна шутливая фраза. Видно, времена, когда флиртовать для нее было так же естественно, как дышать, а ответные реплики рождались на одном дыхании, давно миновали. В конце концов она не придумала ничего лучше, чем сказать правду:

— Я даже не уверена, что помню, как это делается. Слишком много времени прошло.

— Вообще-то я тоже. — Он сунул руки в карманы вельветовых брюк, словно не зная, куда их девать.

Все веские доводы, с помощью которых она пыталась убедить себя, что сейчас не время заводить роман, вся линия защиты, которую она выстраивала не менее кропотливо, чем Колин в случае с Джереми, моментально испарились у нее из головы. Она сделала глубокий вдох и сказала:

— Тогда почему бы нам не попробовать?

Он взял ее руки в свои, очень осторожно и неуверенно. Она закрыла глаза, и он прикоснулся к ее губам. Потом поцелуй стал глубже, и внезапно Эллис поняла, как сильно влипла. Ей казалось, что она падает, словно летит в пропасть. Как ни странно, ее это совсем не пугало. Напротив, она с удивлением поняла, что хочет продолжения.

Она обвила руками шею Колина, притягивая его поближе. Как она умудрилась прожить без этого так долго? Как докатилась до того, что даже основные человеческие потребности стали казаться ей непозволительной роскошью? Теперь ее переполняло пьянящее ощущение свободы.

Она чувствовала, что Колин тоже не был готов к тому, с какой силой их накрыло… Его руки, которые он поначалу не знал куда девать, неожиданно осмелели и заскользили по ее телу, касаясь мест, которые давно уже никто не трогал. Его пальцы ласкали ее кожу так, что все ощущения невероятно обострились. Он целовал ее шею, мочки ушей, впадинку на горле, где бешено бьющийся пульс говорил, что ему позволено все… Но она и без того открыла ему дорогу своими прикосновениями и поцелуями. А он осыпал ее жадными поцелуями, как человек, который долго странствовал по пустыни забвения.

Там, на веранде, среди сгущающихся теней, они нашли то, что, сами того не сознавая, так давно искали: место, где можно сбросить бремя с плеч, временное убежище от преследовавших их призраков. Любви там могло и не быть. Эллис знала, что это чувство может прийти к ним позже. Сейчас главным было то, что они хотя бы на миг избавились от своего одиночества.

— Пойдем внутрь? — прошептал Колин, когда они наконец смогли оторваться друг от друга.

— Пойдем, если не хотим давать соседям настоящую пищу для сплетен, — сказала она, беззвучно рассмеявшись. Неважно, что ближайшие соседи жили в километре отсюда.

Внутри царила тишина, которую нарушало только тиканье каминного хронометра и жужжание мухи, бьющейся в стекло. Колин повел ее в спальню, пропитанную духом старины. Эллис почувствовала, как она накрывает ее, словно толстое стеганое одеяло.

Последние лучи заходящего солнца, пробивающиеся сквозь занавески, погасли, но Колин не стал зажигать лампу. В мягком полумраке сумерек он расстегнул на Эллис рубашку и ослабил ремень джинсов. По мере того как она избавлялась от очередной детали одежды, у нее рождалось чувство, что она сбрасывает с себя оковы, которые держали ее все это время. В кои-то веки она перестала гадать, что ждет ее в будущем. Она не задумывалась над тем, что движет ими. Она полностью растворилась в наслаждении и вкушала это новое, головокружительное ощущение свободы. Она открывалась навстречу его рукам, которые скользили по ее обнаженной коже, и его губам, которые сначала так нежно касались ее губ, а теперь с не меньшей нежностью исследовали ее тело.

Она тоже изучала его. Длинный и крепкий торс, руки, обросшие мускулами от физического труда, волосы на груди, которые, постепенно сужаясь, спускались вниз и переходили в мягкую дорожку на животе. Каждая впадинка, плоскость, бугорок становилась для нее новым волнующим открытием. Колин был крупнее Рэнди и более искушенным. В постели он был отнюдь не робок и, направляя ее, показал, что приятно ему, и позволил показать, что нравится ей.

Он проник в нее двумя пальцами, и Эллис застонала, двигая бедрами, чтобы почувствовать его глубже в себе. Она чувствовала, что может испытать оргазм даже от этого. И спустя секунду это произошло: ощущения накатывали волнами и были настолько сильными, словно ее выворачивало наизнанку. Когда все закончилось, она откинулась назад, тяжело дыша. Но тут же перевела дыхание и прошептала:

— Теперь ты.

Но Колин мягко отстранил ее:

— В другой раз.

Он смущенно пояснил, что не додумался купить презервативы. В его планы не входило ее соблазнить.

— То есть ты планировал меня только поцеловать? — подколола она его.

— Я этого не говорил. Но эротические фантазии могут тебя довести до беды, — сказал он, покусывая ее за ухо.

Затем он показал, как доставить удовольствие ему. Ей это показалось еще более волнующим, чем если бы они просто занимались любовью. Но даже после этого им обоим было мало. Он бережно уложил ее на спину и еще раз повторил то, что делал раньше, только уже ртом. После этого Эллис едва могла пошевелиться. У нее было такое чувство, будто ее накачали наркотиками.

Наконец она смогла повернуться на бок. Колин лежал на спине, уставившись в потолок, и на его лице играла довольная улыбка насытившегося человека. Но она чувствовала, что мыслями он далеко.

Эллис тронула его за плечо:

— Ты ведь не жалеешь?

Он повернул голову и посмотрел на нее:

— Господи, конечно же, нет! А ты?

Казалось, она должна была бы успокоиться, но ей не понравилась то, как быстро он ответил, и мимолетное чувство вины, промелькнувшее у него на лице. Он думал о жене. Думал, несмотря на то что она была мертва, а женщина, лежащая рядом, полна жизни. Она была живее, чем когда-нибудь прежде.

Не желая страдать, Эллис отодвинула эмоции в сторону.

— Мы взрослые люди и, насколько мне известно, свободные…

Она постаралась, чтобы голос звучал легко и непринужденно, в духе laissez faire[29].

Она ожидала услышать что-нибудь в ответ, но он с тем же задумчивым, отстраненным видом продолжал смотреть в потолок. Мысленно он уносился туда, куда она не могла за ним последовать. Наконец он перевернулся на бок и, лежа к ней лицом, погладил ее по голове, сказав:

— Это было великолепно. Но должен предупредить: программа такие вещи не приветствует, только после того как продержишься по крайней мере год.

— Мы же не нарочно, все вышло как-то неожиданно…

— Я знаю. Просто предупреждаю, чтобы ты знала, во что ввязываешься. Я не лучший материал для построения отношений.

Удовольствие, которое Эллис только что испытывала, сразу померкло.

— В моей ситуации даже думать о том, чтобы начинать отношения, не стоит, — заметила она с улыбкой. — По крайней мере, на этот счет можешь не переживать. Все было очень мило, но я не ищу ничего постоянного.

«Это правда», — сказала она себе. Но тогда откуда чувство, будто она лжет, говоря это?

Лицо Колина смягчилось.

— Эллис… — начал было он.

Она не дала ему договорить.

— Ты видел, сколько сейчас времени? Теперь мне точно пора! — воскликнула она, поглядев на часы.

— Так быстро? — спросил он и одновременно почувствовал, как какая-то часть его испытала облегчение. Та, которая хотела остаться наедине со своими мыслями.

— Я бы с удовольствием осталась, но мне еще так много нужно сделать по дому, — сказала она с деланным оживлением, собирая раскиданные по полу вещи.

Оба оделись в напряженном молчании, которое было нарушено только тогда, когда она уже направлялась к двери.

— Осторожнее на дороге, — сказал он, легонько целуя ее в губы.

Эллис едва не расхохоталась. Осторожнее на дороге? Лучше бы он предостерег, чтобы она не давала воли своему сердцу.

После того как Эллис уехала, Колин еще долго сидел на диване и, рассеянно потирая подбородок, размышлял о случившемся. И дело бы не в том, что Надин не одобрила бы его поступок. Скорее наоборот. Однажды, когда они играли в игру «что, если…», она шутя перечислила тех своих подруг, которые, на ее взгляд, могли подойти ему на роль жены.

Он решил, что если у кого и были проблемы с другими женщинами, так это у него. Он не был готов к чувствам, которые пробудила в нем Эллис. Словно он предполагал, что иссушен до предела, что ни одной слезинки у него больше не осталось, и вдруг внутри открылся новый колодец скорби.

Лишь однажды, на корпоративной вечеринке в офисе по случаю Рождества, он сильно напился и переспал с одной из сотрудниц, но это был секс на одну ночь. На следующий же день, помимо обычных угрызений совести «после вчерашнего», он никаких чувств не испытывал, а уж тем более таких сложных, как сейчас. Потому что у той женщины не было таких шансов затмить в его памяти образ Надин, какие были у Эллис.

Эллис была не просто телом, способным отвлечь его от тягостных мыслей. Она на самом деле кое-что для него значила. Что именно, он еще пока сам не мог понять, но одно было ясно: он не хотел, чтобы ей было больно.

Его куратор предупреждал об этом.

— Через полгода тебе покажется, что все позади. Вот именно тогда и следует быть особенно осторожным, — сказал ему тогда Дэйв Кофей, эдакий крепкий здоровяк, бывший байкер с неопрятными седыми волосами, стянутыми в хвост на затылке. Колину еще не приходилось видеть столько татуировок у одного человека, сколько было их у него. Но он знал, о чем говорит.

Только Колин расслабился, позволил себе поверить в то, что все неприятности уже позади, как вдруг, как и предсказывал Дэйв, его обуяла знакомая жажда, такая же сильная, как в первые недели воздержания. У него дрожали руки и пекло в горле. Он чувствовал, что тело вот-вот начнет отплясывать танец Святого Витта, словно собираясь выпрыгнуть из кожи.

Колин посмотрел на старинный шкафчик вишневого дерева, в котором дед хранил небольшой запас ликера для случайного гостя. Колин не знал, сколько там осталось и осталось ли что-нибудь вообще, — ему не было нужды проверять. Зачем лишний раз искушать судьбу? Ему хватило рандеву с зеленым змием. Но сейчас он поймал себя на мысли, а лежит ли еще ключ от шкафчика там, где раньше.

Он зажмурился, лихорадочно выискивая повод не пойти и не открыть шкафчик. Это сведет на нет все восемь месяцев воздержания, отбросит его в самое начало пути. Как только он ступит на эту дорогу, новая жизнь, за которую он так усиленно борется, пойдет насмарку. Он подведет людей, которые от него зависят, таких как Эллис и Джереми, и своими руками уничтожит доброжелательность, с которой к нему отнеслись жители острова.

Колину казалось, что он уже целую вечность сидит вот так, зажмурившись и сжав руки в кулаки. На лбу выступил пот, его знобило. Перед глазами стояла Надин — ее ангельское лицо с бесовской улыбкой, лукаво поблескивающие глаза и призывный, манящий взгляд. Такой он видел ее в последний раз. Он старался сохранить это видение как можно дольше, а когда оно исчезло, с огромной неохотой снова открыл глаза.

С глубоким вздохом облегчения — а может, и сожаления — он поднялся с дивана и направился к шкафчику.

14

Наступил вечер. Падалица в садах вдоль дороги Фокс Вели начала подгнивать, и в воздухе стоял запах сидра. Созрели даже поздние сорта, такие как вайнсап, хотя казалось, что всего несколько недель назад ветки еще прогибались под желтыми и красными делишесами, макинтошами и пепинами. Медленно подъезжая к дому на патрульной машине, Гарри Элкинс думал о тех днях, когда они всей семьей собирали яблоки. Но с расширением сети гастрономов появился спрос на новые сорта, многие из которых импортировали. Их названия походили на названия пьянящих напитков — розовая дама, джаз, торжество, — и они вытеснили с рынка яблоки, которые выращивала его семья. С ними, а также с крупными производителями, чьи массовые поставки вызвали падение цен, отец с матерью конкурировать не могли. Гарри был в пятом классе, когда его родителям пришлось продать ферму.

Он никогда не забудет тот день, когда вернулся домой из школы и застал мать с отцом, с каменными лицами сидящими за кухонным столом. Такое же выражение было у них, когда несколько лет тому назад сгорел сарай. С загорелых лиц — того же цвета, что и чай с молоком в кружках перед ними, — на него пристально смотрели две пары глаз.

— Присядь, Гарри. Нам нужно кое-что тебе сказать, — обратилась к нему мать тем же серьезным голосом, каким однажды сообщила ему о смерти дедушки Эдди. Она сказала, что они переезжают в Калифорнию, где его отец получил должность старшего рабочего в большом фермерском хозяйстве в Бейкерсфилде. Они собирают вещи и сегодня же уезжают.

А как же лошади, Попкорн и Винки? И козы, и куры? Гарри не понимал, что происходит.

— С ними все будет в порядке, — заверил его отец. — Новые хозяева о них позаботятся.

Он объяснил, что у них нет выбора: даже если бы они решили задержаться на ферме, банк этого не позволит. Его отец, казалось, сам готов был расплакаться, когда гладил Гарри по руке и с напускной храбростью, недостаточно убедительно даже для одиннадцатилетнего мальчика говорил:

— Не волнуйся, сынок. Все будет в порядке, вот увидишь. Для нас это возможность начать все сначала.

Но только это было никакое не начало. Скорее конец. Конец того времени, когда окружающие приветствовали его по имени, а большинство друзей он знал еще с детского сада. Конец тех ленивых летних дней, когда он, просыпаясь, чувствовал запах свежескошенной травы, слышал крики петухов и когда самым сложным был вопрос, что он получит на завтрак — оладьи или яйца. Дней, когда отец разрешал ему водить трактор вдоль посадок и когда он помогал матери чистить яблоки для пирожков, которые она пекла для всяких благотворительных мероприятий. Она пекла их так много, что дом пропитался запахом корицы и яблок, присыпанных сахарной пудрой.

В Бейкерсфилде его вместе с родителями и двумя младшими братьями, привыкшими к старому просторному дому, определили в маленький одноэтажный домишко на улице, состоящей из точно таких же домов. Зимы были настолько суровыми, что даже Рождество было не в радость, а летом из-за жары тротуар перед их домом напоминал сковороду. Продукты в витрине находящегося неподалеку магазина сети «Сейфуэй» не могли сравниться с свежесорванными фруктами и овощами, к которым он привык. А в школе, в которую ходили Гарри и его братья, классы были в основном сформированы из детей рабочих-иммигрантов. Это были мексиканцы, которые работали на фермах и в садах вроде того, где старшим рабочим был его отец. И Гарри чувствовал себя среди них белой вороной.

Он поклялся себе, что как только станет достаточно взрослым, чтобы зарабатывать на жизнь, вернется на остров. Так он и сделал. Закончив школу, он поступил в полицейскую академию, через два года вступил в дорожный патруль Калифорнии и коротал там время до тех пор, пока не подвернулась возможность работать здесь. Вскоре он встретил Дениз, они поженились и завели ребенка. Это не было жизнью на ферме, нет, но все равно это была хорошая жизнь.

По крайней мере, до сих пор.

В последнее время у Гарри возникло ощущение, что жизнь начинает разлаживаться. Возможно, перелом произошел в нем самом. Та же система, что когда-то разрушила жизнь его родителей, сейчас уничтожала его собственную. По иронии судьбы, до недавних пор он сам был одним из них. Каждое утро, надевая идеально выглаженную форму, он испытывал гордость, что служит обществу. Конечно же, время от времени он обходил закон, но только с благими намерениями. Как, например, однажды он не стал выписывать мальчишке Шеферду талон за превышение скорости, хотя тот прилично превысил лимит, зная, что Мардж Шеферд уже в конечной стадии развития злокачественной опухоли, а ее муж Пол хватается за любую работу, чтобы свести концы с концами.

Но, видно, такое уж у него везение, что стоило только обойти закон ради своей выгоды, как он тут же был пойман на горячем. И в результате сейчас подвергался шантажу. С какой стороны ни посмотри, у него были серьезные неприятности. Такие, что держат за горло и медленно душат.

Если бы причиной его поступка была обычная жадность, Гарри мог бы еще думать, что получил по заслугам. Но он брал деньги не для себя. Райан так сильно хотел тем летом поехать в Париж со своей французской группой, что Гарри просто не мог ему отказать. Поэтому когда Бак Дугган, владелец клуба «Китти-кэт» на шестом шоссе, передал ему конверт, полный налички, чтобы он закрыл глаза на не совсем законные вещи, которые происходили в его заведении, Гарри не долго раздумывал, прежде чем принять его. При этом он успокаивал себя тем, что это в первый и последний раз, что он не из тех полицейских, что берут «на лапу», что это было сделано ради благородной цели, а потому не может считаться неправильным. Другими словами, банальные дурацкие отговорки. Через несколько месяцев у старенького «фольксвагена» Дениз вышла из строя коробка передач, и Гарри снова рискнул — он и подумать не мог, что на этот раз весь процесс будет записан на пленку.

И сейчас был в руках мэра.

Поначалу Гарри наивно полагал, что его в конце концов отпустят с крючка, но сейчас уже понимал, что скорее на Ближнем Востоке воцарится мир, чем это случится. И выполняя очередное задание Уайта, он увязал в этом кошмаре все глубже и глубже. Ему приходилось не только шпионить за свояченицей и умалчивать о том, какое давление оказывается на племянника, но еще и лгать жене. И это приводило его в ярость, которая, не имея выхода, действовала подобно кислоте, вытекающей из ржавой батареи. Это был замкнутый круг. Каждый раз, когда Гарри выходил из себя и срывался на Дениз или детях, он ненавидел себя еще сильнее, а это только усиливало его гнев.

Господи, не дай бог, Дениз узнает! Если она хотя бы заподозрит, что он внес свою лепту в грязные дела по устранению препятствий в застройке Спринг-Хилл, нашептывая в нужные уши, зная, каких чиновников нужно умаслить, а каким пригрозить для пущей убедительности. Возможно, она и не стала бы с ним разводиться — он не думал, что она зашла бы так далеко, — но их жизнь уже никогда не была бы прежней. Есть точки, от которых нет возврата, и эта была одной из них.

Сейчас все, что ему оставалось, — это научиться жить с самим собой. Если бы он мог с кем-нибудь об этом поговорить, ему стало бы намного легче. Но кому он мог довериться? Уж точно не Дениз. И никому из своих коллег-полицейских. И, конечно же, не своим родителям, которые уже были на пенсии и жили на Ранчо дель Map. Узнать, как далек их сын от принципов честности и порядочности, в которых они его воспитывали, стало бы для них убийственным. От принципов, которые так строго соблюдались в их доме. Когда Гарри было десять лет и отец поймал его на краже упаковки жевательной резинки из магазина мистера Гована, мальчику пришлось не только вернуть украденный товар, но и следующие две недели отработать в магазине. И что бы сказал отец, если бы узнал об этом?

По иронии судьбы единственным человеком, который мог его понять, была Эллис. В тот день, когда она пришла к нему просить о помощи, Гарри едва сдержался, чтобы не признаться ей во всем. Но она была последним человеком, которому он мог бы довериться. Если бы она знала, в чем он замешан…

Погруженный в свои мысли, он вдруг с удивлением заметил, что уже сворачивает к своему дому. Он готов был поклясться, что всего несколько минут назад покинул парковку за полицейским участком. Такое случалось все чаще. Кто-нибудь из ребят начнет комментировать события, при которых Гарри точно присутствовал, а он весьма смутно представляет, о чем же идет речь. Или Дениз напоминала ему о чем-то, что он обещал сделать и совершенно забыл.

Он объяснял это главным образом тем, что в последнее время едва мог сомкнуть глаза. Он часто просыпался среди ночи. Сердце билось с бешеной скоростью, мысли вертелись в голове, как белка в колесе, и больше заснуть он не мог.

В конце концов, он мужчина и должен вынести все это. Разве не этому учил его отец? И в прошлом это всегда помогало Гарри: в школе, когда мальчишки его дразнили, во время учебы в полицейской академии и позже, когда он был копом-новичком, а ветераны всячески пытались сбить его с толку… Это была его проблема. Ее создал он сам, а не его жена или дети. И он не должен их в это втягивать.

Он подъехал к дому и вышел из машины. Гравий скрипел под ногами, когда он шел по дорожке. Это был единственный звук помимо лая собаки и шума в сарае — это резвилась кобыла Тэйлор. Через окно он видел Дениз, накрывающую стол к ужину. К ее уху была прижата телефонная трубка. Она раскладывала ложки и вилки, одновременно увлеченно беседуя с кем-то на другом конце провода. Увидев, как она улыбается и смеется, словно в старые добрые времена, Гарри немного повеселел. С тех пор как на Спринг-Хилл начали рыть котлованы, Дениз была в подавленном состоянии, а он со своим плохим настроением не мог утешить ее. Они много спорили в последнее время, и он не мог вспомнить, когда они последний раз занимались любовью.

Но в тот момент, когда Гарри вошел, кто-то словно щелкнул выключателем. Свет в глазах Дениз померк, лицо стало настороженным, и она поспешно попрощалась с собеседником. Она все еще злилась из-за ссоры, которая произошла между ними днем. Глупый спор, который начался из-за того, что Тэйлор хотела носить в школу юбку, которая практически ничего не прикрывала, несмотря на то что под низ она одевала колготки. Гарри отказался выпускать дочь из дома до тех пор, пока она не переоденется во что-то более приличное, а Дениз обвинила его в том, что он перебарщивает.

— Ужин почти готов, — сообщила ему она тоном, к которому он за последнее время уже привык. — Райан на футболе, он немного задержится.

— Как у него дела? — Гарри смутился, вспомнив, что уже сто лет не ходил на игры своего сына.

— Тренер назначил его куотербеком.

Лицо Гарри, преисполненного гордости за сына, на один короткий миг озарила улыбка.

— Здорово! Нужно как-то это отметить. Может, после ужина прогуляемся и выпьем по рутбиру[30]?

Жена перестала раскладывать салфетки и презрительно-потрясенно посмотрела на него.

— Рутбир? Ему шестнадцать, Гарри, не шесть. Думаю, он уже достаточно взрослый для этого.

— Как и Тейлор, да? — брякнул он, не подумав.

Уперев руки в бока, Дениз встала в боевую позу и посмотрела на него тем самым взглядом.

— Хочешь начать все сначала? Я думала, вопрос уже закрыт.

— Прости, что я придаю слишком большое значение тому, что наша девятилетняя дочь будет расхаживать по городу одетая, как уличная проститутка, — сказал он.

«Прекрати, ради бога!» — взывал к нему голос разума. Но он уже не мог остановиться. Слишком разошелся.

— Ты же знаешь, сколько на улице извращенцев, которые только и ждут, как бы заполучить молоденькую девочку? Их полно вокруг!

Она фыркнула:

— На Грэйс Айленд? Прошу тебя, перестань.

— Были случаи. Помнишь ребенка Гиббонсов? — сказал он. Пусть тот парень не покушался на Джоани Гиббонс, а только продемонстрировал ей свое достоинство, но даже это…

— Гарри, я все знаю о сексуальных маньяках, — сказала она слишком спокойным голосом, как говорила в школе с детьми, которые были невнимательны на уроках. — Но не кажется ли тебе, что ты зашел слишком далеко?

Он почувствовал, как внутри что-то щелкнуло, и его гнев вырвался на свободу. Гарри совершенно перестал контролировать ситуацию — ему казалось, что следующие ужасные слова произносит за него кто-то другой:

— Нет, не кажется. Я считаю, что хорошо, что хотя бы один из нас беспокоится о том, что будет с детьми.

Лицо Дениз вытянулось — она не верила своим ушам. Она выглядела не менее потрясенной, чем если бы он поднял на нее руку, что за все восемнадцать лет их совместной жизни ему даже в голову не приходило. Но в последнее время он опасался, что это вполне может произойти, если ему не удастся взять себя в руки.

— Я сделаю вид, что не слышала этого, — сказала она.

Гарри прибегнул к психологическому приему, который раньше всегда срабатывал, и представил себе, как опускает вниз рычаг ручного тормоза одной из старинных паровых машин. Но только в этот раз тормоз заклинило, и поезд несся дальше:

— Ага, значит, я плохой парень? Это в твоем стиле, Дениз. Ты целыми днями цепляешься к детям. Сделай это, сделай то, не забудьте убрать в комнате, — перекривил он ее. — А стоит мне однажды сделать им замечание, как ты набрасываешься на меня, словно я диктатор какой-то.

Он видел, что она уже готова расплакаться.

— Я никогда не говорила…

Он с размаху ударил кулаком по столу, заставив ее подпрыгнуть. Из банки, зажатой в другой его руке, выплеснулось пиво.

— Не возражай мне! Я все еще здесь хозяин, и мои слова имеют вес.

Это были слова, которые могли бы исходить от его отца и которые шокировали бы его точно так же, как шокировали сейчас ее.

— Гарри, скажи на милость, что за бес в тебя вселился? Почему ты так себя ведешь? — Дениз выглядела скорее обеспокоенной, нежели огорченной. Даже не просто обеспокоенной, а испуганной. И это только усилило его гнев. Потому что Гарри знал, что это он за все в ответе. Он стал чужим собственной жене.

Поддавшись внезапному приступу гнева, он швырнул банку в стену. Она ударилась с пронзительным скрежетом и выбросила наружу фонтан пены. Некоторое время он просто стоял и смотрел, как пиво стекает по светло-зеленым обоям с изображенными на них виноградными лозами. Затем, ужаснувшись своему поступку, он со стоном упал на колени и закрыл лицо руками. Он едва ли заметил лужу, растекающуюся по полу, и то, что его брюки намокли в ней. Он только знал, что в жизни не был так напуган: еще несколько дюймов, и банка угодила бы в Дениз.

— О господи, прости! Я не хотел…

Рыдания разрывали горло. Как он ни старался их сдержать, они вырывались наружу, как надрывный кашель задыхающегося человека. Он не контролировал себя, и знал это, но какая-то часть его все еще верила, что он сможет взять себя в руки, если только… если он только… продержится еще немного.

Он почувствовал руку Дениз на своем плече, и это стало последней каплей. Он сбросил ее и поднялся на ноги. Он едва ли видел хоть что-то перед собой, когда направился к задней двери.

Сквозь грохот в ушах он услышал, как тревожно вскрикнула жена:

— Гарри! Ты куда?

— Воздухом подышать, — прохрипел он. — Не жди меня. Я могу задержаться.

— А как же ужин? — Ее голос звучал взволнованно, и он знал, что она беспокоится совсем не об ужине.

— Ешьте без меня.

Он уже выходил, когда услышал, как детский голос позвал:

— Папочка?

Он обернулся и увидел встревоженную Тейлор в леггинсах и футболке с надписью «Привет, котенок».

Ее появление стало для него новым ударом, но он собрал все силы и выдавил:

— Все хорошо, дорогая. Папочке просто нужно ненадолго отлучиться. Ты и не заметишь, как я уже вернусь.

Оказавшись на улице, Гарри почувствовал, что на него опустилось странное спокойствие. Он шагал по дорожке и удивлялся тому, как гнев чудесным образом испарился, забрав с собой все то напряжение, которое он испытывал в эти последние недели. В то же время коп внутри него знал, что происходящее было обычным для такой ситуации. За годы службы в полиции он все это перевидал. Окровавленные жертвы несчастных случаев, которых несли на носилках, с беспокойством говорили о каких-то деловых встречах или ланчах, которые вынуждены пропустить… Домашние ссоры, когда, приехав, он заставал жену за приготовлением ужина или чисткой ковра, словно это не ее только что избили… А однажды — этого он никогда не забудет — водитель, ударивший другую машину и скрывшийся с места, когда они наконец вычислили, где он живет и приехали туда, спокойно объяснил, что ему нужно было успеть выложить покупки, пока мороженое не растаяло.

У психиатров есть для этого название — состояние «бегства». Но сейчас для Гарри главным и единственно значимым было обрести блаженное избавление от напряжения, которое росло в нем уже долгие недели. Усевшись за руль полицейской машины, он повернул ключ в замке зажигания и словно уснул. Он погрузился в один из тех снов, когда все кажется столь явным, что человеку сложно поверить в то, что он спит. И словно во сне, Гарри не имел ни малейшего представления о том, что происходит, — он был на водительском месте только в физическом смысле.

Приближались сумерки, и на дорогу упали длинные тени. Он ехал медленно, помня об оленях, которые любили в это время суток выходить на дорогу. Доехав до окраины города, Гарри поймал себя на том, что сворачивает к Киллибру Харбор. Дорога шла вдоль изогнувшейся подковой береговой линии, у которой находилась небольшая причудливая пристань для яхт, где люди, жившие в престижных домах по соседству, пришвартовывали свои судна.

Оуэн Уайт жил в одном из этих домов — огромном дворце, олицетворении кича и безвкусицы. Гарри был здесь однажды на коктейль-вечеринке, организованной на лужайке по случаю сбора средств для какого-то очередного проекта. Тогда он почти весь вечер проговорил с Бадом Хоганом, главой торговой палаты, но в какой-то момент пошел отлить и по случаю немного побродил по дому.

Сейчас Гарри воссоздал в памяти план здания, от него не укрылись его уязвимые места. Перед глазами его стоял пандус для инвалидного кресла, ведущий со двора к стеклянной двери на фотоэлементах. Он также отчетливо видел старую заброшенную будку и устаревшую систему безопасности, которую, имея опыт работы в правоохранительных органах, можно было обойти с закрытыми глазами.

И словно в фильме, события которого близились к логической развязке, Гарри увидел, как его машина с выключенными фарами сворачивает на проселочную дорогу, служившую частным доком, где когда-то стояла яхта Оуэна. Держа ногу на тормозе, он в сгущающихся сумерках, обминая низкие ветки, пробирался по ухабам. На подступах к дому он заглушил мотор и оставшуюся часть пути проехал по инерции.

Он припарковался, вышел из машины и немного постоял, задрав голову и прислушиваясь, не нарушают ли тишину какие-нибудь звуки помимо пения козодоя и глухого плеска волн о пристань. При этом он сохранял абсолютное спокойствие. Особняк в стиле Тюдор, в котором Оуэн Уайт жил со своей сорокалетней женой, находился на небольшом возвышении слева, примерно в шестидесяти метрах от того места, где он стоял. Гарри пошел по направлению к дому, и листья в траве под ногами приятно хрустели. Он принялся тихонько напевать себе под нос.

Он вспоминал, как еще детьми они с братьями забрались в заброшенный дом в конце квартала. Они рассчитывали обнаружить там что-то захватывающее. Например, мертвое тело или покрытые пылью сокровища, но нашли лишь груду битого стекла и следы мышей. Приключения начались, когда кто-то из соседей обратил внимание на блуждающие огоньки от их фонариков и позвонил в полицию. Только они решили сматываться, как их ослепили фары полицейской машины. Правда, тучный латиноамериканец с торчащими вверх усами, который представился как офицер Рамирез, не был к ним особенно суров. Он строгим голосом прочитал братьям лекцию об опасностях, которыми чревато проникновение в чужие дома, но при этом Гарри видел, что на самом деле он совсем не рассержен. После этого офицер на полицейской машине отвез их домой и согласился ничего не говорить родителям, если они пообещают больше никогда такое не делать. И до сегодняшнего дня Гарри свое обещание держал.

И вот сейчас, спустя тридцать с небольшим лет, он крадется к дому, словно вор! Той частью сознания, которая все еще работала, он понимал, что поступает плохо, возможно, даже безумно, и если его поймают, то он потеряет больше, чем работу. Но находясь в состоянии «бегства», Гарри не обращал внимания на этот незначительный, далекий голос разума, который зудел в ухе, словно комар.

Он перепрыгнул через невысокую каменную стену, разделявшую два участка, и зашагал по лужайке. Сумерки сменились полумраком, и луна, словно белое пятно на теле облаков, показалась над головой. В одной из комнат на первом этаже горела лампа, отбрасывая мягкий желтый свет на траву и кусты на лужайке. Гарри заметил тень, промелькнувшую за занавесками, и застыл, положив руку на пистолет тридцать восьмого калибра, заткнутый за пояс. Но прожекторы не зажглись, сигнальная сирена не включилась, и он расслабился.

Спустя несколько минут он уже поднимался по пандусу для инвалидного кресла. Стоило ему приблизиться, как стеклянные двери автоматически разъехались. Островитяне не особо заботились о замках на дверях, и он мог бы спокойно попасть внутрь и через парадный вход, если бы захотел. Ему на ум пришел отрывок из беседы с Бадом Хоганом на вечеринке: «Преступление? О них здесь и не слышно. Да тебя скорее в Диснейленде ограбят, чем здесь».

Гарри улыбнулся, до того забавным показалось ему такое сравнение, и с этой мыслью открыл дверь, увешанную всяческими безделушками, по большей части морской тематики, и вошел в комнату. В своей прошлой жизни Оуэн, как и его отец, был заядлым моряком. За стеклом шкафа, где были выставлены трофеи, выигранные в различных регатах, находилась и большая фотография, на которой Оуэн был запечатлен за штурвалом своей яхты. Еще там было несколько семейных снимков. Гарри на секунду остановился перед одной из детских фотографий Оуэна, на которой они с отцом стояли на широком крыльце дома. Сын был настолько же бледным и тощим, насколько Лоуэлл — мужественным и крепким. Страсть к хождению под парусом, была, наверное, единственным, что их объединяло.

Он подумал о костях, закопанных в Спринг-Хилл. Костях старика. Сначала Гарри подумал об этом как о плохом предзнаменовании. Они болтались там, где им не место, и смотрите, к чему это привело! В этот момент он поймал себя на мысли о том, как должен был чувствовать себя маленький мальчик с фотографии, выросший без отца и не знавший, что с ним случилось.

Но все это были пустые размышления. Гарри наконец вспомнил, что он здесь по делу, и бесшумно прошел в зал. Он услышал разговор в соседней комнате, но, подойдя ближе, понял, что это всего лишь телевизор. Приблизившись к открытой двери, он достал пистолет из кобуры и, прижавшись спиной к стене, осмотрел комнату в поисках опасности — именно этому его учили в академии, но до сих пор у него было не так много возможностей применить полученные знания на практике. Эта предосторожность показалась Гарри излишней, стоило ему увидеть единственного находящегося в комнате человека. Это был лысеющий мужчина, слегка располневший, который сидел в кресле напротив телевизора и мирно смотрел вечерний выпуск новостей. Инвалидное кресло стояло неподалеку.

Когда Гарри вошел, Оуэн поднял глаза и изумленно уставился на него. Он был одет в несколько теплых свитеров, а ноги прикрывал шерстяной плед. Оуэн выглядел больным и беспомощным. Должно быть, он прекрасно понимал, какое представляет собой жалкое зрелище, поэтому как можно более грозно воскликнул:

— Элкинс! Что ты здесь делаешь? Кто тебя впустил?

— Добрый вечер, сэр.

Гарри не стал утруждать себя ответом на вопрос по поводу того, как он попал в дом. Он просто извлек из этого возгласа кое-какую полезную для себя информацию, а именно то, что в доме никого, кроме них, нет. Иначе Оуэн предположил бы, что его впустила в дом горничная или жена.

И он сказал тем же странным, бесцветным голосом:

— Мне жаль, что пришлось побеспокоить вас дома, но этот вопрос не может ждать. Нам нужно кое-что обсудить.

Взгляд Оуэна упал на пистолет в его руке, и в его проницательных блеклых глазах промелькнул страх. Бросив украдкой взгляд на свое отражение в темном окне, Гарри понял, почему: в форме, залитой пивом, с глазами, словно у зомби, он ничем не напоминал офицера, отвечавшего за порядок в городе.

Быстрота, с которой Оуэн оценил ситуацию и попытался разрядить обстановку, была достойна восхищения.

— Раз так, проходи, не стой в дверях, — сказал он тоном радушного хозяина. — Налей себе выпить и садись. — Он махнул рукой в сторону деревянного шкафчика, на котором выстроились в ряд бутылки с ликерами и графины из граненого стекла. — Прошу, угощайся.

Пропустив его предложение мимо ушей, Гарри медленно повернулся и, нажав на курок, продырявил экран двадцатичетырехдюймового плазменного телевизора. Звук и изображение моментально пропали.

— Это круче, чем пульт дистанционного управления, — сказал он, хихикнув, словно умалишенный.

Он услышал крик и, обернувшись, увидел, что лицо Оуэна приобрело нездоровый серый оттенок. Тот облизал губы и спросил уже без прежней приветливости в голосе:

— Что… что тебе нужно?

— Что мне нужно? Отличный вопрос, сэр.

Казалось, Гарри на секунду задумался, прежде чем ответить. В голосе его наконец-то проявились хоть какие-то чувства.

— Для начала перестань доставать меня и мою семью.

Оуэн вздохнул с облегчением.

— Если это все, то считай, что дело сделано. Вообще-то ты должен был прийти ко мне с этим раньше. Я здравомыслящий человек, Гарри, несмотря на то, что ты обо мне думаешь.

Гарри рассмеялся в ответ на такую явную ложь.

— Ясно. То есть все, что мне нужно было сделать, это вежливо попросить?

— О'кей, я понял твой намек. Возможно, я таки немного переборщил, — поспешно признал Оуэн. — Но что касается твоей невестки, то разве можно меня обвинять, скажи честно? Она уже однажды пыталась меня убить. Откуда мне знать, что она не попробует сделать это снова?

Гарри не купился на эти слова:

— Знаешь, что я думаю? Я думаю, что ты надеялся, что она вернется. Думаю, что ты очень долго это планировал. Именно поэтому ты и обратился ко мне, чтобы было кому сделать за тебя всю грязную работу.

— Теперь ты свободен от всех обязательств, — тут же заверил его Оуэн. — Более того, ты так отлично служил мне и обществу, что заслуживаешь награду. Например, пять тысяч. Что скажешь? Или нет, пусть будет десять.

Гарри никак не отреагировал на это предложение, из чего Оуэн сделал ошибочный вывод, что он держит в уме другую цифру, и добавил:

— Кроме того, я могу доставить тебе утром то, что тебе нужно. — Он тактично не стал упоминать ту злосчастную видеопленку. — Я бы тебе и сейчас ее отдал, но она в банковском депозитном сейфе.

Но было уже поздно, Гарри зашел слишком далеко.

— Знаешь, я думаю, Эллис была права насчет тебя, — сказал он бесстрастно. — Единственная проблема в том, что она не довела дело до конца.

Он медленно поднял пистолет и направил его на Оуэна.

Оуэн издал тихий писк.

— Опусти… опусти эту штуку. Пожалуйста! Разве мы не можем обсудить все это как разумные люди? Гарри, зачем же применять насилие!

— А что здесь обсуждать? Как видишь, все козыри у меня на руках. — Гарри подошел к Оуэну поближе. На его лице играла злая усмешка, которую он и сам бы не признал за свою. — Как оно теперь, когда все перевернулось с ног на голову? Не очень, да? Ладно, вот тебе хорошая новость. Тебе не придется видеть выражение лица своей жены, когда она узнает, каким куском дерьма был ее муж. К тому моменту тебя уже не будет. Как и твоего отца.

— Постой! — закричал Оуэн. Его руки, некогда контролировавшие каждый жест Гарри, теперь дрожали. — Тебе нужно больше денег? Я могу позвонить в банк и попросить перечислить их на счет, если ты не доверяешь мне и не позволишь выписать чек.

— Деньги? Ты считаешь, что все это из-за денег?

Гарри хрипло рассмеялся. Он чувствовал себя свободным, как это обычно бывало, стоило ему хлебнуть лишку, но в тот момент голова его была совершенно ясной. Он вдруг четко понял, что уже давно шел по этой дороге, что мучился все это время лишь из-за того, что отказывался принять неизбежное. Сейчас, когда он полностью смирился, Гарри вдруг почувствовал умиротворение. Добром это не закончится, да и какая разница, лишь бы закончилось вообще.

— Ты должен мне намного больше, чем просто деньги. Мне пришлось лгать жене из-за того, что ты заставил меня сделать. Моей собственной жене. Ока рыдала, когда бульдозеры начали делать свое дело. Она рыдала как ребенок и все, что я мог сделать, это стоять и чувствовать, как меня выворачивает наизнанку оттого, что я стал частью этого. И как, по-твоему, она бы себя чувствовала, если бы узнала, что я помогал копать под ее сестру?

Оуэн, словно защищаясь, вскинул голову.

— Тебе не кажется, что ты преувеличиваешь? Я тебя попросил только присмотреть за Эллис.

— Не только, и ты об этом знаешь. Ты хотел мести. Глаз за глаз, да? Господи, неужели ты считаешь, что она страдала недостаточно? А ребенок? Тебе он тоже нужен был, да? — Гарри начал повышать голос.

— Я не имею никакого отношения к тому, что произошло с твоим племянником, — запротестовал Оуэн.

— Но ты настоял на том, чтобы его судили по всей строгости — его, невинного ребенка.

— С чего ты взял, что он такой уж невинный?

— Потому что я знаю своего племянника. Он бы никогда этого не сделал.

— В некоторых ситуациях многие совершают поступки, которые никогда бы не совершили, сложись обстоятельства иначе, — заметил Оуэн, глядя на него.

И Гарри не оставил этот взгляд без внимания: он отлично знал, на что способен нормальный, разумный человек, доведенный до отчаяния. Он видел, что лоб Оуэна покрылся испариной, а сам он дрожит так, словно температура в комнате упала сразу градусов на двадцать. Словно издалека он слушал, как Оуэн продолжает уговаривать его мягким, слегка дрожащим голосом:

— Вот посмотри, к примеру, на себя. Я вижу, что недооценил тебя, Гарри. Я не смог рассмотреть в тебе твои… способности. Лен скоро уйдет на пенсию, и мы с удовольствием предложим человеку с твоими лидерскими качествами занять его место.

Гарри с отвращением покачал головой.

— Ты что, действительно считаешь, что я настолько туп, что попадусь на эту удочку? Поверю, что ты назначишь меня шефом полиции? Да стоит мне только выйти отсюда, как ты тут же кинешься звонить Лену, и отнюдь не для того, чтобы уговорить его пойти на пенсию пораньше.

Оуэн откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. На его лице появилось пораженческое выражение.

— Хорошо. Что ты тогда от меня хочешь? Говори. Все, что пожелаешь. Я сделаю все, о чем ты попросишь.

— Я хочу только этого! — Гарри навел пистолет на своего мучителя.

И в этот момент он услышал вдалеке вой сирен. Судя по всему, они не были одни в доме и кто-то вызвал полицию. На мгновение Гарри почувствовал сожаление. Он подумал о своих коллегах, которые готовы были прикрыть его под пулями и ради которых он сделал бы то же самое. О людях, которые менялись с ним сменами и подшучивали друг над другом. О людях, с которыми он бесчисленное множество раз сидел за бокалом пива в баре по соседству с участком. Их дети выросли у него на глазах, а жены звонили Дениз, когда им нужен был совет. Что они подумают, когда увидят это? Но его беспокойство тут же испарилось. К тому моменту, как они сюда доберутся, все будет кончено.

15

Апрель, 1943

Как только стемнело, они закопали тело. Взвалили его на ручную тележку и отвезли так далеко, как только смогли, пока заросли не стали совсем уж непроходимыми. На дне глубокого оврага, где туристы и любители пикников вряд ли бы очутились, они вырыли могилу. Уильям и Йоши копали яму, а Элеанор стояла и смотрела, стараясь не обращать внимания на брезентовый сверток у ног.

Позже, когда все будет кончено, она позволит себе подумать об этом, позволит жутким, разрозненным картинкам, мелькающим у нее в голове, сложиться в одно кошмарное целое. Но пока они не завершат это чудовищное дело, ей нужно сохранять спокойствие. Никто никогда не должен об этом узнать! И в первую очередь Люси. Не обезуметь от случившегося Элеанор помогала мысль, что произошедшее никак не отразится на дочери. Немного раньше она позвонила Саре Донован, матери лучшей подруги Люси, попросила ее забрать девочек из школы и оставить Люси у себя ночевать, объяснив все тем, что у нее неожиданно наметилась важная деловая встреча.

«Кровавое дельце», — подумала Элеанор, прикусывая губу, чтобы подавить рвавшийся наружу истерический смешок. Она слышала, как далеко отсюда лаяли собаки, словно услышали что-то или учуяли запах крови. Она знала, что собаки очень хорошо во всем разбираются. Может, именно поэтому она предпочитала их компанию обществу большинства людей. А еще потому, что, несмотря на все твои ошибки, они навсегда останутся преданными тебе. Таким же был и ее муж. А теперь Джо мертв. Мертво было и существо, лежащее у ее ног. Элеанор не могла заставить себя думать о нем как об отце Люси, как о человеке, которого она когда-то, как ей казалось, любила…

При виде крови она начала осознавать, что произошло. Она свернула ковер и, опустившись на колени, принялась оттирать пол, после чего бросила свои вещи в ведро с водой, которая тут же окрасилась в красный цвет. Ее муж не отошел спокойно в мир иной — он застрелен, или утонул, или был оставлен на медленную и ужасную смерть.

Теперь, глядя на уже вырисовывающуюся внизу яму, Элеанор начала без остановки дрожать. Она почувствовала головокружение и вспомнила, что не ела с самого утра, но от одной только мысли о еде ее затошнило. Дрожа, она сосредоточилась на фигурах на дне оврага, то появлявшихся, то исчезавших в свете фонаря, который она направляла в их сторону. Один высокий, второй пониже… Сейчас, согнувшись в три погибели и делая свое ужасное дело, они не особо отличались друг от друга.

К тому времени, как они закончили, погасли последние кровавые сполохи заката, и овраг уже не был виден с той стороны залива, из города, где зажглись фонари и на улицы опустилась темнота. Этим вечером, когда Элеанор услышала сигнал воздушной тревоги — три длинных и три коротких телефонных звонка, — это показалось ей знаком свыше, словно кто-то на небесах сжалился над ней. После сигнала мало кто станет выходить из дома, поэтому вероятность того, что их поймают на горячем, невелика. Но когда она помогала мужчинам тащить труп вниз по крутому, поросшему кустарником склону, ей было уже не до мыслей об этом — она чувствовала только, что тело немеет и силы на исходе.

Она споткнулась о корень дерева и сидя съехала бы дальше по склону, если бы Уильям в последний момент ее не подхватил. Он сжал ее руку так крепко, что она на миг почувствовала биение его сердца.

— Еще совсем немного, — прошептал он. — Ты справишься?

Она знала, что он имел в виду не только расстояние до дна оврага, а долгий и опасный путь, который ей предстояло пройти, прежде чем ее жизнь снова обретет некое подобие нормальной. Она кивнула и прошептала в ответ:

— Думаю, что да.

Она подсветила фонариком, когда мужчины подтаскивали брезентовый сверток к яме. Эта картина запомнится Элеанор на всю жизнь: сырая свежевырытая могила, корни деревьев с налипшими комьями грязи, торчащие из неровных стенок, словно костлявые пальцы, тянущиеся к тому, что принадлежало им по праву, и тело Лоуэлла, с глухим стуком упавшее на дно ямы.

Мужчины засыпали яму, стараясь как можно сильнее утрамбовать землю. Ночную тишину нарушал лишь скрежет лопат и звон металла о камень. Когда работа была сделана, они присыпали могилу листьями, уничтожив все следы своего пребывания здесь.

На обратном пути, продираясь сквозь заросли кустарника, все трое молчали. Полумертвая от усталости Элеанор вцепилась в руку Йоши, чтобы не упасть. Уильям фонариком освещал им дорогу. Она жалела, что втянула Йоши в эту историю, и с радостью обошлась бы без него, но он настоял на своем участии. И она была благодарна этому мальчику, которого многие сочли бы врагом и который показал, на что способен. И это было больше, чем просто преданность.

Когда они добрались до дома, была уже почти полночь. Элеанор настолько устала, что едва не валилась с ног, но необходимо было сделать еще кое-что — избавиться от машины Лоуэлла. Йоши остался дома, а Уильям погнал «кадиллак» к причалу. Элеанор ехала за ним. Благодаря воздушной тревоге им не встретилось ни одной машины. А случайному прохожему, учитывая непроглядную тьму и незажженные фары, было бы достаточно сложно их узнать.

На причале Уильям остановил машину и вышел. Она видела, как он, хромая сильнее, чем обычно, дошел до воды и швырнул ключи в воду — она только успела заметить серебристый отблеск, появившийся на секунду и исчезнувший, словно падающая звезда. «Бедняга Уильям!» — подумала она. Его единственным преступлением было то, что он защищал ее. А теперь ему придется провести остаток жизни в страхе. А что, если его поймают? Расплачиваться придется не только Уильяму, его жена и сын тоже не останутся в стороне. Он даже утратит свое заслуженное место в истории — его запомнят не как замечательного художника, а как убийцу.

Она тоже будет считаться причастной к убийству, будет соучастницей. Да и кто вообще поверит, что Лоуэлл пытался ее изнасиловать? У нее не было ни одного свидетеля, кроме Уильяма и человека, покоившегося в неизвестной могиле на Спринг-Хилл.

От этих мыслей у нее по спине побежали мурашки. Это ее вина! Она оказалась такой наивной, что позволила Лоуэллу обмануть себя. Она думала, что с ней ничего не случится. Но несмотря на пережитый ужас, она не жалела, что он мертв.

По дороге назад Уильям сел за руль, и Элеанор тут же заснула. Она спала до самого дома, и даже когда они приехали, Уильяму не сразу удалось ее разбудить. Он поддерживал ее, пока они шли через двор, который вдруг стал бесконечным. Проходя мимо сарая, она увидела, что свет в окнах не горит — Йоши, наверное, лег спать. Она надеялась, что ему удастся заснуть. Им всем нужно было выспаться в преддверии будущих бессонных ночей.

Стоя на пороге и пытаясь найти ключи, она задумалась над тем, как пережить эту ночь, — это наверняка будет самая долгая ночь в ее жизни. Уильям, наверное, прочитал ее мысли, потому что мягко спросил:

— Хочешь, я останусь?

Она попыталась заглянуть в его глаза.

— А как же твоя жена?

— Я скажу ей, что у меня отказала машина. — Судя по усталой усмешке, на фоне того, что они сегодня сделали, его мало волновала эта маленькая ложь. — Она ничего не заподозрит. Она, может, даже и не знает, что я уехал.

Элеанор засомневалась. Насколько нужно быть поглощенной собой, чтобы поверить столь нелепому объяснению? Марта наверняка поинтересуется, почему он не позвонил раньше и что это за поломка такая, из-за которой он целую ночь не мог добраться домой. Нет, подумала она, это было бы слишком рискованно. Он и так уже достаточно рискует. И все равно она продолжала стоять на пороге.

— Я не могу тебя об этом просить, — сказала она. — Не после… того как… — Она судорожно сглотнула, не в силах закончить свою мысль.

Он мрачно кивнул. Казалось, за этот день он постарел лет на десять: лицо осунулось, глаза ввалились.

— Давай обсудим это в доме, — сказал он, беря ее за руку.

На этот раз Элеанор не сопротивлялась и покорно позволила провести себя за руку, как ребенка, через коридор в кухню. И только когда они проходили через гостиную, у нее подкосились ноги. Теперь это место навсегда останется обагренным кровью ее бывшего любовника, пусть даже в воспоминаниях.

— Думаю, нам нужно выпить, — сказал Уильям, доставая из шкафа виски и разливая его по стаканам.

— Еще больше мне сейчас нужно в душ, — ответила она. — У меня такое чувство, что я не была там целую неделю. Ты не против, если я помоюсь?

— Конечно. Я никуда не исчезну, — согласился он.

Раздеваясь в ванной, она слышала, как он набирает номер телефона и что-то бормочет в трубку. Она навострила уши, готовясь уловить перемены в его голосе, которые указывали бы на то, что на другом конце провода раздраженная жена. Но этого не случилось, и Элеанор вздохнула с облегчением.

Стоя в старенькой кособокой ванной, которую Джо снабдил душем, и чувствуя, как струи горячей воды стекают по коже, Элеанор поразилась тому, какое удовольствие она получает и как легко ей удалось снова вернуться к привычному укладу жизни после всего, что пришлось пережить сегодня. Она подумала, что и у Джо на корабле среди ужасов войны наверняка случалось затишье, когда ничего не нужно было делать, кроме как травить байки и играть в карты. И скорее всего, тогда он думал не о том, как остаться живым, а как набрать побольше взяток. Интересно, сможет ли она жить дальше так, словно ничего не произошло? Ей придется это сделать. Ради Люси. И ради себя тоже.

Насухо вытершись полотенцем, она надела поношенные «левайсы» и старую фланелевую рубашку Джо. К тому времени, как она присоединилась к Уильяму, он выпил уже как минимум четверть того, что оставалось в бутылке, хотя на нем это никак не отразилось. Если спиртное на него и подействовало, то только позитивно. Лицо его порозовело, он выглядел не таким напряженным. Он слабо улыбнулся и придвинул к ней стакан.

— Вот. Выпей. Это поможет тебе уснуть.

— Не думаю, что что-то может заставить меня уснуть, — ответила она, но стакан взяла.

Они сидели молча. Элеанор потягивала виски. Ее окружали обычные домашние ночные звуки: шум печи в подвале внизу, гудение холодильника и тиканье часов над печью. Трудно было поверить, что буквально час назад они рыли могилу.

— Что сказала тебе жена? — наконец отважилась спросить Элеанор.

— Думаю, больше всего ее расстроил тот факт, что ее разбудили. Что совершенно не означает, что мне не влетит позже. — Он пожал плечами, но она видела, что он обеспокоен.

— Я не хочу, чтобы что-то встало между тобой и Мартой, — твердо сказала она.

— Боюсь, уже слишком поздно об этом думать.

Он посмотрел на нее. И в этом неприкрытом воспаленном взгляде, суровыми испытаниями дня лишенном всякого притворства, она увидела истинную глубину его чувств.

И Элеанор обрадовалась, пусть даже за это ее душа будет трижды проклята! Она была рада и в то же время напугана, поскольку считала, что уже и без того принесла ему достаточно несчастий.

— Ты еще можешь все исправить, — сказала она. — Ты ведь даже не пытался…

— Возможно, я устал пытаться.

— Сейчас ты говоришь так, а утром будешь чувствовать совершенно иначе, — настаивала она. — Сейчас ты не можешь размышлять трезво.

— В моей голове ясно, как никогда, — сказал он странным, пустым голосом, который словно поднимался со дна колодца. Он не сводил с нее горящих глаз.

Элеанор перевела взгляд на темное окно и вздрогнула. Ей почудилось там искаженное злобой лицо Лоуэлла. Она одним глотком осушила стакан, и жидкость потекла в желудок, согревая ее изнутри.

— Боюсь, это все, что было из выпивки, если только у тебя не припрятана еще бутылочка, — сказал Уильям.

— Все равно. Еще немного, и меня уже не примут в светском обществе.

Мысль о принадлежности к тому или иному обществу, будь оно светским или каким-то еще, показалась ей забавной, и Элеанор хихикнула. Вскоре она истерически хохотала, задыхаясь от икоты.

Уильям поднялся и взял ее за руку, поднимая со стула.

— Пойдем, уложим тебя в кровать.

Внезапно веселье покинуло Элеанор, сделав ее слабой и безвольной. Уильям проводил ее через холл в спальню, Элеанор шаталась, словно старуха. Она упала на кровать, даже не сняв одежду. Он укрыл ее одеялом, целомудренно поцеловал в лоб и уже собирался выйти из комнаты, когда она схватила его за руку. В свете, падающем из коридора, она прочла в его глазах тревогу. Это был взгляд человека, который знает, что в его жизни грядут перемены. И что эти перемены не к лучшему.

— Не уходи, — прошептала она.

Он покачал головой и мягко сказал:

— Тебе нужно немного отдохнуть. Я посплю на диване.

— Нет. Пожалуйста. Я не хочу оставаться одна.

Он молча кивнул, сел на край кровати и разулся. Когда он забрался под одеяло и лег рядом, близость его тела согрела ее, словно глоток виски. Он обнял ее и прижал к себе. Его запах напомнил ей о совершенном сегодня вечером преступлении. От него пахло потом, грязью и смолой от сосновых веток, которыми они накрыли могилу Лоуэлла, но это почему-то лишь усиливало ее любовь к нему.

Она прижалась к нему сильнее и нетвердым голосом сказала:

— Странно, правда? Ты и я вместе в постели. Я много думала об этом, но не представляла, что все будет именно так.

— Я тоже.

— Значит, ты тоже об этом думал?

— Даже больше, чем тебе стоит знать.

— Как ты считаешь, с нами что-то не в порядке, если мы вот так общаемся после того, как только что похоронили человека?

— Думаю, мы уже давно живем не по правилам, — сказал он, в темноте поглаживая ее по щеке. Его голос был хрипловатым от усталости, изо рта пахло виски. — А теперь почему бы не поспать? Мы можем поговорить об этом утром.

Она хотела что-то сказать, но Уильям уже спал, слегка похрапывая. Через несколько минут Элеанор тоже задремала.

Она проспала до утра и проснулась от лая собак. И в момент, пока глаза ее были закрыты, она задержалась где-то между блаженным неведением сна и темнотой, в которую было погружено ее сознание. Внезапно воспоминания о событиях вчерашнего дня вторглись в ее полусон. На короткий миг, не успев еще до конца проснуться, она поверила в то, что все это ей лишь приснилось. Но открыв глаза и увидев Уильяма, который лежал рядом в грязной помятой одежде, с отросшей за день щетиной, она осознала, что все было даже слишком реально.

— Это действительно произошло, да? А мне вдруг показалось, что это всего лишь сон, — сказала она.

Он угрюмо кивнул, и она с тихим стоном откинулась назад. Все, что казалось возможным в затуманенном прошлой ночью сознании, при свете дня поразило ее своей абсурдностью. Это никогда не сойдет им с рук. С чего она взяла, что они могут остаться безнаказанными?

— И что мы теперь будем делать?

— То же, что и обычно. Просыпаться, одеваться, завтракать. Если только у тебя нет идеи получше.

— Не думаю, что есть смысл идти с признанием в полицию.

— Точно.

— Но они могут вычислить нас, ты же знаешь.

— Если у них это получится, то арестуют меня. Ты не сделала ничего плохого.

— Кто в это поверит?

Уильям поднял руку и провел пальцем по ее щеке.

— Не волнуйся. Они ни о чем не узнают. Лоуэлл никогда бы никому не рассказал, куда собирается, поэтому никто не знает, что он был здесь, — сказал он, стараясь говорить как можно убедительнее, хотя она чувствовала, что он сам не до конца в это верит.

Элеанор, отчаянно искавшая любую соломинку, за которую можно было бы ухватиться, сказала себе, что он прав. Она должна в это поверить! Только это могло удержать ее от умопомешательства.

— Но даже если мы не попадем в тюрьму, нам прямая дорога в ад, — сказала она. — Люди назвали бы наш поступок грехом.

В ее памяти всплыл образ отца, его праведное выражение лица и руки, лежащие на Библии.

Уильям поймал ее взгляд и провел пальцем по ее подбородку.

— Вчера, нажимая на курок, я думал только об одном: если я промажу, он может причинить тебе боль. Я смогу жить с тем, что сделал, Элеанор, а вот то было бы невыносимо.

Она видела любовь в его взгляде, но была слишком слаба, чтобы думать об этом. Горло ее перехватило, и она заговорила сдавленным шепотом:

— Ох, Уильям… Когда я представляю, что могло бы случиться, если бы ты не пришел…

Она спрятала лицо у него на груди. Он нежно поцеловал ее в макушку, а затем, когда она подняла голову, в губы, но уже настойчивее. Прикосновение его губ пронзило Элеанор подобно вспышке молнии, пробудив в ней что-то, чего не выразить словами, и это было сильнее нежных слов.

Позже Элеанор даже не смогла вспомнить, как они разделись. Они одновременно испытали оргазм, и это было настолько естественно, словно они заново родились в объятиях друг друга. В свете утреннего солнца, согревающего их обнаженные тела, они так безудержно и самозабвенно предавались любви, словно она была живым существом, жившим своей жизнью, Элеанор тонула в ее глубинах. Она кусала Уильяма и выкрикивала непристойности, которые шокировали бы Джо.

Кардинальные перемены произошли и в Уильяме. Исчез тактичный, заботливый человек, которого она полюбила, и на смену ему пришел человек, едва сдерживающий себя. Дикое создание, которое не видело ничего зазорного в том, что они делают, и которое даже приветствовало это. Они вцепились друг в друга, словно боялись, что что-то может их разлучить. Их пот смешался, его руки гладили каждый дюйм ее тела, который не был накрыт его телом, его ногти, под которые набилась грязь, впивались в ее плоть, заставляя ее корчиться от удовольствия.

И даже когда все закончилось и Элеанор была утомлена до предела, она все еще не насытилась им. Через несколько минут, очевидно, то же самое почувствовал и Уильям. Теперь они делали это медленно, изучая каждый дюйм тела друг друга, получая удовольствие от любого прикосновения, малейшего движения языка, ощущения губ на обнаженной коже… Скоро Уильяму нужно будет идти, но сейчас они были в собственном мире, потерянные для мира за этими стенами…

В конце концов они больше не могли оттягивать неизбежное. Он поднялся с кровати, и Элеанор неохотно последовала его примеру. Она приготовила завтрак, а он пока принял душ и надел вещи, которые она ему дала: старую рубашку и брюки, принадлежавшие Джо. Рубашка была велика и болталась на нем, словно на вешалке, а брюки едва доставали до лодыжек, но Уильяму, казалось, было все равно. По крайней мере, они были чистыми.

Они съели завтрак в полной тишине, но это было не напряженное молчание, как раньше, а скорее интимное безмолвие любовников, которые понимали друг друга без слов. Да и что можно было сказать? Слова бы ничего не изменили. Вчера на ее глазах был убит человек, а сегодня утром она занималась любовью с женатым мужчиной. Эти события были не из разряда тех, что сулят добро…

Обнявшись, щека к щеке, они стояли в дверях. Уильям медленно и глубоко дышал, словно не мог надышаться ее ароматом.

Он попытался хоть как-то сгладить тягостные мысли:

— Так не будет продолжаться вечно.

Элеанор отстранилась от него, ее глаза наполнились слезами.

— Не надо. Так ты только сделаешь хуже.

— Я мог бы попросить развод, — сказал он как можно беспечнее. — Марте я не нужен. Уже давно.

— А как же твой сын? Ему-то ты нужен.

— Дэнни и так знает, что я его люблю. И ничто не в силах этого изменить. — И все же в его голосе послышалось сомнение.

— Да, и это означает, что ты скорее отрежешь себе руку, чем решишься причинить ему боль, — сказала она, думая о том, на что оказалась способна сама, чтобы защитить Люси. — Так что возвращайся домой, к жене и сыну.

Она оттолкнула его. Возможно, даже сильнее, чем нужно, опасаясь, что еще немного — и она размякнет, не сможет сопротивляться.

— Я еще увижу тебя? — спросил он, вглядываясь в ее лицо.

Элеанор ужасно хотелось сказать ему то, что он мечтал услышать, но она знала, что это будет ложью.

— Я не уверена, что это хорошая мысль, — сказала она.

— Может, и нет, но кого это волнует!

— Меня. И будет волновать тебя, как только у тебя появится возможность все обдумать.

Он покачал головой и почти грубо притянул ее к себе. Он держал ее так крепко, что она едва могла дышать.

— Ты действительно в это веришь? Что мне стоит все хорошенько обдумать? — Он хрипло рассмеялся. — Господи, да я практически уверен, что ты права. Все стало бы гораздо проще. Но разве ты не видишь?.. Уже слишком поздно. Я люблю тебя, Элеанор. Я люблю тебя так сильно, что мне невыносимо даже думать о том, что мы не будем вместе. Я хочу, чтобы мы были вместе всегда.

Больше всего на свете Элеанор хотелось, наплевав на последствия, остаться в его объятиях, но она печально посмотрела на Уильяма:

— Мы не можем позволить себе такую роскошь. Я думаю не только о твоей семье. Если мы не решим все прямо сейчас…

Ему не нужно было напоминать о том, что после случившегося с Лоуэллом они должны были быть очень осторожны. Если поиски увенчаются успехом и его тело найдут, люди могут сложить два и два. И тогда их подозрительное поведение не останется незамеченным.

Они даже не попрощались, когда он уходил. Это был конец. Элеанор заставила себя смириться с тем, что они больше никогда не увидятся, и все же глубоко внутри нее теплился слабый огонек надежды. Если хорошенько выждать, прежде чем подавать на развод, чтобы никто ничего не заподозрил, возможно, у них все получится. Тоненький голосок где-то в глубине ее сознания неустанно повторял: «И не такое бывает».

Он вернулся домой и никого там не застал. Он бродил по комнатам и чувствовал, как в голове умирает так и не произнесенная речь, которую он репетировал по дороге домой, готовясь выслушать долгую тираду от жены. Дэнни и собаки тоже не было видно. Это еще не было основанием для беспокойства — Марта вполне могла уехать куда-то по делу, оставив Дэнни у соседки, — но, вслушиваясь в тишину, царящую в доме, которая словно упрекала его, Уильям чувствовал, что что-то здесь не так.

В конце концов он решил проверить гараж, где обнаружил маленький стильный красный «остин» жены на привычном месте. Озадаченно нахмурившись, он вышел на улицу. Ему пришло в голову, что Марта могла просто пойти прогуляться. Хотя погода не особенно к этому располагала — на улице лил дождь, — но где она еще могла быть? Он проходил по дорожке через сад, когда заметил, что дверь в мастерскую приоткрыта. На мгновение он остановился, ощутив глубоко внутри зарождающееся смутное чувство тревоги. Он был уверен, что закрыл ее, когда уходил вчера. Но с тех пор столько всего произошло, что он едва ли чувствовал себя тем же человеком, который вышел из этой двери менее двадцати четырех часов назад. В голове у него проносились картины вчерашнего, и среди всего этого, как островок спокойствия среди разыгравшейся бури, была мысль об Элеанор.

Он толкнул дверь. Поначалу он разглядел только холсты, прислоненные к стене, и один на мольберте, который был закрыт. Только потом он заметил жену. Она сидела, съежившись в старом кресле, поджав под себя ноги и обхватив их руками, словно брошенный ребенок под дверями чужого дома. В мягком сером свете, падающем с затянутого тучами неба, он увидел, что Марта плакала.

Его первая мысль была о сыне.

— Марта! Что случилось? Что-то с Дэнни? — спросил он, бросаясь к ней.

— С ним все в порядке. Хотя я удивлена, что ты вдруг решил об этом спросить. — Ее голос звучал холодно и твердо, словно дождь, льющийся с неба. — Собственно говоря, я даже не знаю, почему это ты решил заглянуть домой.

— Так, значит, все дело в прошлой ночи. — Он почувствовал, как на его плечи опускается тяжесть, смешанная со странным облегчением оттого, что больше нет нужды скрываться.

— Я знаю, где ты был. — Лицо Марты исказилось. — О, я давно это подозревала, но твердила себе, что это происходит лишь с теми женами, которые не следят за собой и отказывают мужьям в постели. Но после того как ты позвонил вчера ночью, я полезла в твои вещи. И нашла то, что искала. Это ведь она, правда? — Она ткнула пальцем в холст на мольберте, и он только сейчас заметил, что ткань, закрывавшая его, висит неровно.

Он не стал ничего отрицать.

— Мне жаль, что ты так обо всем узнала, — тихо сказал он.

— Значит, ты собирался когда-нибудь обо всем мне рассказать? Думаю, это было бы весьма благородно с твоей стороны, — сказала она, с презрением глядя на него. — Ты, наверное, воображаешь, что любишь ее, и считаешь, что это тебя оправдывает. Великий художник и его муза… — Она с издевкой махнула рукой. — Ну, по крайней мере на всеобщее посмешище ты меня не выставишь. Об этом я позаботилась.

Его охватило плохое предчувствие. Он встал на колени перед креслом и сжал плечи жены, едва сдерживаясь, чтобы не начать ее трясти.

— Марта, что ты сделала?

— Что я сделала? — Она посмотрела на него и коротко, резко хохотнула. — Я доверяла тебе, вот что. Я должна была знать тебя лучше.

Он понимал, что сейчас до нее невозможно достучаться, что она не настроена выслушивать его объяснения, но все равно предпринял неуклюжую попытку все объяснить.

— Я не искал этого, — сказал он. — Все случилось… само собой. — Он хотел рассказать о Йоши, чтобы она знала, что вначале его мотивы были чисты, но это только усугубило бы ситуацию.

— И что теперь? Я полагаю, ты хочешь развода. — Она вскинула голову, и он увидел в ее покрасневших глазах вызов. Она хотела, чтобы он умолял ее о прощении, чтобы пообещал больше никогда не видеться с Элеанор.

Но он не мог этого сделать, и, очевидно, ответ на все ее вопросы был написан у него на лице, потому как она расплакалась.

— Марта…

Он потянулся, чтобы утешить ее, но она оттолкнула его руку.

— Ты трус, Уильям. Ты не способен исполнять свой долг, ты не годишься в мужья. Ты не можешь даже побороться за то, чтобы спасти свой брак.

Что бы она сказала, подумал он, если бы узнала, что прошлой ночью он хладнокровно убил человека? Он мрачно улыбнулся собственным мыслям. Бедная Марта! Она действительно совсем его не знает…

— Я не вижу, что между нами осталось еще что-то, за что можно было бы бороться, — устало сказал он.

Он просто сказал правду, вовсе не задаваясь целью ее ранить. В сущности, он был удивлен, узнав, что Марта считает, что им есть за что бороться. Тем не менее он увидел, что не стоило этого говорить.

Его жена, дрожа от негодования, вскочила с кресла.

— Ты хочешь сказать, что это я тебя до этого довела? Да как ты смеешь! Это все твоя вина, Уильям.

Он вздохнул.

— Честно? А вот я уже и не знаю, кого винить. — И в тот момент ему было абсолютно все равно. Голова раскалывалась, и он больше всего хотел просто лечь на ковер и закрыть глаза.

— Зато я знаю. И не собираюсь ждать, пока ты сделаешь из меня еще большую дуру. — Она схватила свитер, который аккуратно висел на спинке кресла — даже в отчаянии Марта бережно относилась к вещам — и накинула его на плечи. — Я уже позвонила родителям. Они с удовольствием предложили нам пожить у них столько, сколько понадобится.

Нам? Уильям мгновенно занял боевую позицию.

— Ты не заберешь Дэнни с собой. — Он был не в том положении, чтобы возражать, но с болезненной уверенностью осознавал, что если не предпримет решительных шагов сейчас, то может потерять сына навсегда.

— Только попробуй меня остановить! Мой адвокат тут же забросает тебя всякими бумагами, да так, что у тебя голова пойдет кругом.

Ее глаза сверкали. Уильям отнюдь не думал, что это были пустые угрозы. Окажись Марта на его месте, война бы давно уже подошла к концу, подумал он.

— Где он? Где мой сын? — спросил он твердо, но в голосе его послышалась нотка отчаяния.

Игнорируя его вопрос, она холодно сказала:

— Я передам ему твое «до свидания». — Она гордо прошествовала мимо него к двери и остановилась на пороге, чтобы нанести последний удар. — Я не стану посвящать его во все грязные подробности, но, будь уверен, Дэнни узнает, что за человек его отец.

После ухода Марты Уильям еще какое-то время не двигался с места, глядя в пустоту и слушая быстрый стук ее каблуков по направлению к дому. Все происходящее казалось ему нереальным. Вчера он выстрелил в человека и убил его, а сегодня утром они с Элеанор занимались любовью. Если бы сейчас ему на голову сбросили бомбу, он бы ничуть не удивился.

Он поднялся, подошел к мольберту и сдернул с него ткань. У него упало сердце, когда он увидел, как Марта отомстила.

Портрет Элеанор было не узнать. Он был изрезан чем-то острым, и от холста остались одни лохмотья. Из груди его вырвался тихий стон, и он медленно опустился на колени, чувствуя, как стало нечем дышать. Она с тем же успехом могла вонзить нож ему в сердце.

16

— Меня не проведешь, деточка. Я знаю, что значит это выражение лица.

Кальперния устремила на нее пристальный взгляд, и это означало не только то, что Эллис была под колпаком, но и то, что ей не стоило даже и думать о том, чтобы избежать объяснений.

— Я не знаю, о чем ты говоришь, — сказала Эллис.

Она попыталась пройти мимо Кальпернии к холодильнику, чтобы посмотреть на тесто, которое она оставила подходить, но подруга загородила ей дорогу.

— Черт возьми, все ты знаешь!

На Кальпернии были серые спортивные брюки и теплый жакет, который выглядел так, словно был снят с игрока Национальной футбольной лиги, а ее афрокосички были собраны в хвост, который торчал, словно пучок засушенных цветов. Когда Эллис вернулась домой от Колина, то застала ее здесь. Кальперния предпочитала ресторан, даже когда он был закрыт, своей квартире-студии над гаражом миссис Миган, которая, по ее словам, напоминала о времени, которое она провела в одиночной камере в тюрьме. Внезапно ее свирепое выражение лица сменилось улыбкой.

— Чертова девчонка, да тебя наконец-то оттрахали!

Эллис подняла руки вверх, признавая свое поражение. Не было никакого смысла это отрицать — так или иначе, но Кальперния все равно выдавила бы из нее признание.

— Да, хорошо! Я с ним переспала.

— Ну что я могу сказать, давно пора, — ухмыльнулась Кальперния.

Но Эллис думала о том, какое лицо было у Колина, когда они прощались. Он стоял перед ней, но мыслями был где-то далеко. Может, ей и давно пора было это сделать, но для Колина еще могло быть слишком рано.

— Давай не будем превращать случившееся в событие, о'кей? — сказала она. — Это было весело, мы оба получили удовольствие, вот и все.

Пока Эллис возилась с тестом, вымешивала его и аккуратно лепила булочки, Кальперния, скрестив руки на груди, наблюдала за ней. Когда Эллис только вошла, она как раз резала лук, и сейчас от него слезились глаза.

— Хочешь знать, что я обо всем этом думаю? — спросила Кальперния.

— Не очень, но уверена, что ты все равно скажешь, — ответила Эллис.

Она подняла глаза и увидела, что Кальперния качает головой, словно диагноз был печальным.

— Деточка, да ты не на шутку влипла.

Эллис, не в силах сдержаться, со злостью выкрикнула:

— Откуда тебе знать? Когда в последний раз трахали тебя?

Кальперния надменно вскинула голову, глаза ее сузились.

— Думаешь, только у тебя что-то происходит? Много ты знаешь.

Эллис заулыбалась.

— Ну-ну, Кальперния Кинг. И что ты от меня скрываешь?

— Разве у девушки не может быть секретов? — проворчала Кальперния, притворяясь раздраженной.

Эллис, привыкшая к такого рода ворчанию, с любопытством спросила:

— И кто же этот счастливчик?

Кальперния для виду «поломалась», затем притворно тяжело вздохнула:

— Помнишь того здоровяка, который заходит по нескольку раз в неделю? Всегда заказывает одно и то же: ребрышки и салат из шинкованной капусты с печеным картофелем на гарнир?

Эллис едва удалось скрыть удивление.

— Ральф Дваер?

У Ральфа был собственный магазин шин, «Шины Дваера». Он был милым человеком, вежливым, пожалуй, несколько застенчивым. Но даже если не принимать во внимание то, что он был белым, по возрасту он годился Кальпернии в отцы. Эллис понадобилась пара секунд, чтобы прийти в себя.

— Что ж, говорят, к каждому горшку есть своя крышка. Если она подходит, значит, все правильно.

Кальперния презрительно усмехнулась.

— Это тебе не какая-нибудь «тапперуэровская вечеринка»[31]. Я же не сказала, что собираюсь за него замуж. Но если мужчина достаточно глуп, чтобы хотеть то, что я могу предложить, — а я, видит Бог, могу предложить совсем немного! — то почему же от этого отказываться?

Она внимательно поглядела на Эллис, как бы говоря, что и с ее стороны было бы глупо отказываться от того, что мог предложить Колин. Но что конкретно предлагал он? Дружбу и, возможно, что-то еще. Разве он не дал понять, что ему не нужны отношения? Нет, переспать с ним было ошибкой, решила она. Ошибкой, о которой она не жалела. Но все равно ошибкой.

И не только Колин не был готов к отношениям. Она тоже выбрала для этого не самый подходящий момент. Она только начала становиться на ноги, и у нее было полно дел по перестройке уже сложившихся отношений, с сыном, например. Кроме того, чувства сделали бы ее уязвимее, и это пугало больше, чем любая из тех преград, с которыми ей до тех пор приходилось сталкиваться. Если это была любовь, то она была нежеланной.

Она как раз думала об этом, когда зазвенел телефон. Это была Дениз.

Они обменялись дежурными фразами, и сестра заговорила об истинной причине своего звонка.

— Ты, случайно, не видела Гарри? — Дениз пыталась говорить обычным тоном, но Эллис слышала, что она взволнована.

— Со вчерашнего дня нет, — сказала она. — Почему ты спрашиваешь? Что-то случилось? — спросила она, стараясь говорить спокойно, чтобы еще больше не разволновать Дениз.

— Нет, конечно же, — поспешно ответила сестра. — Все хорошо. Мы просто немного поспорили, не более того. Он ушел около часа назад, ему нужно было остыть. Я подумала, что он мог заглянуть к тебе.

— Хочешь, я приеду? — По напряжению в голосе сестры она поняла, что это было куда серьезнее, нежели обычная размолвка.

— Нет, не глупи. Все отлично, — быстро заверила ее Дениз. — Я уверена, что он вернется с минуты на минуту.

— Ты не звонила в участок?

— Ему там нечего делать. Он сдал смену лишь пару часов назад.

— И все же, возможно, стоит туда позвонить. Просто чтобы не волноваться. — Эллис знала, о чем думала сестра: что Гарри мог попасть в аварию. Но если за последний час или около того поступали вызовы на 911, то диспетчер обязательно будет об этом знать.

Дениз вздохнула:

— Да, ты права. Если его там нет, я могу попросить ребят сообщить, когда он появится.

— Перезвони мне, как только что-то станет известно, — сказала Эллис.

— Договорились.

Через несколько минут телефон зазвонил снова. На этот раз новости были такими, что казалось, будто земля разверзлась под ногами.

Колин услышал шум и, подняв глаза, увидел собаку, которая уселась в дверном проеме гостиной. Вскользь он подумал о том, как она проникла в дом. До этих пор Шеп отказывался покидать свой пост на крыльце, если только не сопровождал его к бухте. Но в нынешнем состоянии Колина эта мысль исчезла, едва успев появиться.

Он уставился на бутылку коньяка, которую держал в руке. «Реми Мартен». Бутылка была не откупорена, вокруг горлышка лежал слой пыли. «Просто позор позволить ей пропасть», — подумал Колин. Он повернул крышку. Когда печать, поддавшись, заскрипела, чувства его обострились. Он плеснул коньяку в стакан, который нашел на верхней полке шкафчика, и, почувствовав знакомый резкий запах, ощутил приятное возбуждение, словно алкоголь уже попал в кровь. Он поднес стакан к губам, когда вдруг снова взглянул на собаку.

Казалось, Шеп смотрит на него с укором.

— Чего ты смотришь? — спросил Колин. — Никогда не видел, как кто-то напивается?

Шеп поднял голову и тихонько заскулил. Колин почувствовал покалывание в шее и на какое-то мгновение отчетливо представил, что это дух его деда забрался в собаку. А что бы в такой ситуации решил Уильям? Несомненно, внук разочаровал бы его не меньше, чем сын.

Взгляд Колина привлек портрет над камином.

— И ты туда же? — спросил он женщину, которая с загадочной улыбкой глядела на него сверху вниз. В мягком свете лампы она казалась живой, и у него возникло ощущение, что если бы он прикоснулся к портрету, то почувствовал бы тепло ее тела.

Призраки… Мир полон их, и лучше смириться с этим, чем быть обреченным всю жизнь спотыкаться, пытаясь пройти мимо. «За тебя, моя дорогая», — молча провозгласил он. Отчетливее всего он ощущал дух своей жены. Да, Надин поняла бы все насчет Эллис. И она знала его достаточно хорошо, чтобы понимать и то, что этого никогда не будет. Что мог он предложить Эллис, кроме своих профессиональных услуг, когда едва ли знал, что делать с собственной жизнью?

Ободок стакана, который он поднес к своим губам, был для него сладчайшим из поцелуев, а насыщенный аромат, заполнивший его ноздри, манил сильнее, чем любой парфюм. Он закрыл глаза и в состоянии, близком к экстазу, уже готов был опрокинуть содержимое стакана в рот, как вдруг замер. Внезапно он отчетливо увидел все происходящее со стороны, глазами независимого наблюдателя. «Ты можешь находить этому любые объяснения, — сказал другой, трезвомыслящий Колин, — но на самом деле все сводится к тому, что ты просто ищешь оправдание своему пьянству».

Дрожащей рукой Колин медленно опустил стакан. Поспешно, пока не передумал, пошел в кухню и вылил его содержимое в раковину. Потом долго стоял, согнувшись и вцепившись в край стола. Он испытывал слабость, словно после изрядной дозы спиртного. Его переполняло отчаяние. И не только оттого, что он мог полностью разрушить эффект от девяти месяцев воздержания, но и потому, что в душе сожалел о том, что вылил коньяк в раковину.

Испытывая отвращение к самому себе, он отвернулся и поплелся в гостиную, где тяжело рухнул на диван. Он знал, что должен позвонить своему куратору, но у него, казалось, не было сил даже поднять телефонную трубку. Он думал о том, как протянет до следующего собрания анонимных алкоголиков, как вдруг глухой собачий скулеж отвлек его от этих мыслей. Он повернулся и обнаружил, что Шеп стоит рядом, глядя на него полными беспокойства глазами. Пес потерся носом о Колина, и, не дождавшись ответной ласки, положил лапу ему на руку. Колин рассеянно почесал его между ушей и усталым голосом сказал:

— Да, я знаю. Я тоже скучаю по своей жене. Но сейчас остались только ты и я. Друзья по несчастью, ведь так?

С ворчанием, которое можно было расценить как знак согласия, собака устроилась на коврике. Мысли Колина обратились к Эллис и тому, как здорово они провели сегодня время, особенно в постели. Пока размышления не испортили ему настроение.

Он чуть не подскочил от неожиданности, когда внезапно зазвонил телефон. Он подумал, что это могла быть Эллис, и его настроение поднялось, пока он шел к телефону.

Но это была не Эллис. Это был ее сын. Судя по голосу, Джереми находился в состоянии, близком к панике.

— Я не знал, кому еще звонить! Мамы нет дома, а с отцом я не могу связаться. Беда, мистер МакГинти. Настоящая беда…

Его растерянность произвела на Колина, как ни странно, успокаивающий эффект. Он заметил, что говорит хладнокровно и властно:

— Успокойся. И расскажи, что произошло.

На него обрушился целый поток слов:

— Мой дядя Гарри… он… он… он словно сошел с ума или что-то вроде того. Он засел там с пистолетом и сказал, что застрелит любого, кто попытается к нему приблизиться. — Он вздохнул. — О господи… Такое впечатление, что все повторяется снова. Как когда моя мама… — Джереми замолчал на полуслове.

— Хорошо, теперь вдохни поглубже и расскажи мне все с начала. — Колин старался говорить негромко и убедительно.

Колин выслушал искаженную версию случившегося, которую Джереми узнал от Райана. Что-то насчет того, что его дядя пошел в дом к мэру, там между ними возник спор — так, по крайней мере, предполагали, никто не знал ничего наверняка, — и Гарри наставил пистолет на мэра, который в данный момент был заложником. Если бы Колин работал в офисе окружного прокурора на Манхэттене, то ничуть бы этому не удивился — просто еще один отчаянный поступок в городе, полном людей, которые живут так, словно ходят по лезвию бритвы. Но в этой тихой гавани подобное событие было поистине из ряда вон выходящим и слишком нелепым, чтобы в него поверить.

— Ты знаешь, где мама? — спросил он.

— Они с тетей Дениз едут сейчас к дому мэра.

— Если я приеду и заберу тебя, ты сможешь меня туда отвести?

— Конечно. Я знаю дорогу. Только быстрее, пожалуйста.

Первым, что заметила Эллис, когда они свернули на частную дорогу, огибающую владения мэра по периметру, была перекрывшая проезд патрульная машина. В ней трещало радио, и синий свет мигалки падал на деревья и кусты. Серьезного вида молодой офицер вышел из машины. По тому, как он к ним подошел — одной рукой подавая знак остановиться, а вторую положив на кобуру, — было похоже, что он посмотрел слишком много фильмов о копах.

Дениз опустила стекло и выглянула наружу.

— Все в порядке, Тони. Это я.

Он вытянул руки по швам и покраснел.

— Миссис Элкинс? Простите. Я не знал, что это вы. — Несколько сконфуженно он сообщил: — Боюсь, мне все же придется попросить вас развернуться и уехать. Шеф приказал никого не пропускать.

— Но, как видишь, я не просто кто-то. — Голос у Дениз удивительно спокойный, подумала Эллис, учитывая то, насколько она расстроена. — Так ты пропустишь нас, или мне позвонить шефу самой?

Через несколько минут, после кратких переговоров с шефом, офицер съехал на обочину и махнул им, чтобы проезжали.

Где-то через четыреста метров дорога заканчивалась. Еще несколько патрульных машин были припаркованы вдоль заросшей травой лужайки, за которой начинался аккуратно подстриженный газон владения Уайтов. Вокруг бродили около полудюжины полицейских, и хотя кто-то однозначно должен был всем этим руководить — она узнала начальника полиции Лена Чемберса, седого мужчину с большим животом, который облокотился на дверцу машины, ведя по сотовому какой-то напряженный разговор, — тем не менее чувствовалось всеобщее замешательство. В резком свете прожекторов, которые были расставлены по периметру, Эллис видела напряженные взгляды офицеров, которые, выдыхая облачка пара, о чем-то переговаривались между собой. Эти ребята, очевидно, никогда раньше ни с чем подобным не сталкивались, по крайней мере на острове. Их походка казалась неуклюжей и движения угловатыми, поскольку даже жилеты из кевлара[32], которые они надели поверх формы, были еще как следует не разношены.

Дениз, должно быть, тоже это заметила. Она потянулась к руке Эллис и крепко сжала ее. От волнения морщины у нее на лбу стали глубже.

Закончив разговор по телефону, Лен поспешил к ним.

— Это Гарри, — сообщил он Дениз, и его лицо с квадратной челюстью приняло суровое выражение. Лен, обрюзгший от возраста и в основном сидячей работы на должности, которую он сейчас занимал, напоминал боевого ветерана, который в память о былых подвигах был еще раз призван на службу. — Радует, что он говорит спокойно и последовательно, поэтому, я думаю, в настоящий момент опасности нет. — Он накрыл своей рукой руку Дениз и сказал хрипло, но уверенно: — Поверь, мы делаем все, чтобы никто не пострадал.

— Позвольте мне с ним поговорить, — сказала она. Это была даже не просьба, а скорее приказ. Лен молча передал ей телефон. Дениз нажала на повторный вызов и секунду постояла с трубкой у уха, затем тихо выругалась. — Черт, меня оборвали! — Качество сотовой связи еще никогда так ее не раздражало. Она сунула телефон Лену и сказала: — Я иду в дом.

Шеф покачал головой. Его короткий седой «бобрик» стоял дыбом, словно мех ночного зверька, пойманного при свете дня.

— Я знаю, что ты очень расстроена, Дениз, но мы не можем допустить паники. — Он говорил тоном, каким она разговаривала с учениками, срывающими урок. — Так что прошу тебя сохранять спокойствие и позволить нам все уладить. У нас все под контролем.

— Лен, там мой муж. И если ты не планируешь меня арестовать, я пойду внутрь, нравится тебе это или нет. — В голосе Дениз слышались пронзительные, истерические нотки, а глаза шарили по залитому светом участку, словно она уже намечала себе маршрут.

Но он оставался непреклонным.

— Боюсь, я не могу позволить тебе сделать это, Дениз. Это слишком рискованно. Речь идет не только о тебе и Гарри, я должен думать еще и о мэре.

— Ради бога, Лен, я его жена! — Дениз готова была разрыдаться.

— Тем более. Гарри сейчас слишком взвинчен. Если ты войдешь туда, у него может и вовсе сорвать крышу. — У Лена на лице было написано глубокое сожаление. — Я знаю, что ты хочешь помочь, но поверь мне, это не выход.

Эллис воспользовалась моментом, чтобы вмешаться:

— Позвольте мне пойти вместо нее.

Шеф повернулся и взглянул на нее так, словно только сейчас заметил. Его взгляд заметно посуровел. Типичный взгляд копа. Лен Чемберс был офицером, производившим арест в тот далекий день, когда она вызвала такую смуту среди полиции. Конечно же, Лен этого не забыл.

Прежде чем он успел возразить, Эллис продолжила:

— В этом есть смысл. Я… я кое-что знаю о том, что он сейчас чувствует. Возможно, я смогу его образумить. Попробовать стоит.

Она знала, что это было безрассудством, возможно, даже самоубийством, но сейчас могла думать только о Дениз. Сестра всегда была с ней, и теперь настало время возвращать долги.

— Нет! — Дениз схватила ее за руку. — Лен прав. Это слишком рискованно.

Эллис положила руку на пальцы, сжавшиеся на ее запястье.

— Пожалуйста, позволь мне это сделать.

Они обменялись долгими взглядами — взглядами сестер, которые понимали друг друга без слов. Потом Дениз отпустила ее руку и, повернувшись к Лену, вопросительно посмотрела на него. Он все еще сомневался, но, похоже, уже исчерпал все доводы, а потому, немного поразмыслив, сказал:

— Это может сработать. Он знает тебя. И что важно, знает твою историю.

Эллис крепко обняла Дениз. От сестры пахло шампунем, который она покупала в «Костко» в экономичных упаковках, а под ним чувствовался резкий запах пота, вызванного страхом.

— Все будет в порядке, обещаю, — прошептала она. — Ты и не заметишь, как я уже вернусь.

Они отстранились друг от друга, и Эллис увидела странное выражение на лице сестры.

— Что случилось?

Дениз невесело улыбнулась.

— Это было последнее, что сказал Гарри перед уходом.

Единственная женщина-офицер, стройная, рыжеволосая и приблизительно одного с Эллис телосложения, надевала на нее свой жилет, когда Эллис услышала, как знакомый голос позвал ее:

— Эллис!

Она обернулась и с удивлением увидела Колина. Рядом с ним шел Шеп, а Джереми следовал за ними. Они, должно быть, припарковались на главной дороге, чтобы пробраться мимо полицейского заграждения. Эллис почувствовала, как внутри что-то забилось, горячо и быстро. На Колине была все та же фланелевая рубашка и вельветовые брюки, в которые он был одет, когда она видела его в последний раз — несколько часов назад, хотя ощущение было такое, словно прошло уже несколько дней, — но что-то в нем изменилось. С его лица сошло озабоченное выражение, которое она видела чуть раньше. Он решительно направился к ней. У него был такой вид, словно он твердо был настроен не дать ей ускользнуть.

— Ты не пойдешь туда одна, — сказал он. — Я пойду с тобой. — Эллис открыла рот, чтобы возразить, но он прервал ее, прежде чем она успела сказать хоть слово. — Я кое-что знаю о ситуациях с заложниками. И сейчас, — он посмотрел на ее жилет, — мне кажется, нужен кто-то, кто прикроет твою спину.

Эллис хотела отказаться — разве он недостаточно для нее сделал? — когда увидела лицо Джереми. Он не отрываясь смотрел на нее из-под упавшей на лоб челки и был бледнее обычного. Она вспомнила маленького мальчика, который когда-то смотрел, как его мать уводят в наручниках…

— Мама… — сказал он. Только это, и ничего больше.

Эллис засомневалась, чувствуя, как теряет решимость. Она отвела сына в сторону и тихо сказала:

— Если ты не хочешь, чтобы я шла, я не пойду.

Если ее убьют, она второй раз оставит Джереми. И как бы сильно она ни любила сестру, сын был на первом месте.

Джереми облизал губы и посмотрел на дом, где его дядя держал в заложниках мэра.

— Ты думаешь, дядя Гарри может… может причинить тебе вред?

Она могла бы унять его страхи, как когда-то убеждала его, маленького, что в туалете нет монстров, но они уже через слишком многое прошли, чтобы сейчас она могла быть нечестной.

— Хотелось бы верить, что нет, но я не знаю, чего от него ждать, — сказала она.

Джереми задумался на пару секунд и, казалось, принял решение.

— Если ты не пойдешь, он может навредить себе. — Он посмотрел на Дениз, словно представляя ее вдовой, а детей Гарри — сиротами. — Все в порядке, — сказал он с улыбкой, которая выглядела бы убедительнее, если бы Джереми не был так бледен и не дрожал. — Делай то, что должна. Я знаю, мистер МакГинти не позволит, чтобы с тобой что-то случилось.

Она кивнула, не в силах ничего сказать. Она уже собралась идти, как вдруг Джереми так крепко обнял ее, что чуть не сбил с ног. В тот момент она поняла, что дело того стоило. Если она умрет там, то хотя бы будет знать, что сын все еще ее любит.

Через несколько минут они с Колином направились через газон к дому. Покинув залитый светом участок, они ступили в царство сумерек. Эллис понадобилось несколько секунд, чтобы глаза привыкли к темноте. Дорогу им освещала полная луна, которая висела так низко в небе, что от нее было светло, как днем. Трава, по которой они шли, в лунном свете казалась белесой, словно покрытой инеем. Эллис и Колин шли молча, погруженные в свои мысли. То, что они всего пару часов назад занимались любовью, было как воспоминание из другой жизни. Неподалеку, на вершине поросшего травой холма, в темноте возвышался дом, и его единственное освещенное окно глядело на них, словно немигающий глаз. Снаружи дом выглядел мирно и, казалось, смеялся над ними, словно драма, происходившая внутри, была не более чем слухом.

Они уже практически добрались до дома, когда Эллис услышала лай и, обернувшись увидела пса, который вырвался из рук Джереми, державшего его за ошейник. Шеп мчался к ним через газон, и белое пятно на его груди — это все, что было видно, когда он миновал место, освещенное прожекторами.

Двери автоматически разошлись, пропуская их внутрь, также как впустили перед этим Гарри. Дом встретил их не оружейными выстрелами, а мертвой тишиной, которая казалась еще более зловещей. Эллис и Колин в сопровождении собаки миновали пустую комнату с трофеями, а затем прихожую. Тишину нарушал только приглушенный шум их шагов по ковру и тихое рычание Шепа. Эллис огляделась по сторонам, отметив роскошное убранство комнат. Так вот как жил убийца ее сына, в то время как Дэвид лежал в могиле, а она занимала шлакоблочную клетку два на три метра. Она почувствовала, как закипает кровь, а во рту появляется привкус желчи, и отогнала от себя эти мысли. Она не могла себе позволить размышлять об этом сейчас.

Колин, должно быть, что-то почувствовал, потому что повернулся к ней и прошептал:

— Ты в порядке?

Она кивнула, и они пошли дальше. Из открытой двери в коридор падал свет, и, зайдя в комнату, первым, что заметила Эллис, был провал в экране телевизора и осколки стекла на восточном ковре около него. Потом взгляд ее упал на Гарри, и она с трудом его узнала. Глаза Гарри глядели с отсутствующим выражением, а нездоровая бледность лица напоминала об онкоотделениях и растениях, лишенных солнечного света. Держа на коленях пистолет, он сидел на кожаном канапе напротив мэра. У него было лицо человека, который оказался в этой ситуации совершенно случайно. Оуэн, вжавшийся в кресло, выглядел измученным.

Эллис мягко сказала:

— Привет, Гарри.

Он медленно повернул голову и посмотрел на них ничего не выражающим взглядом. Но потом лицо его прояснилось, на губах заиграла слабая улыбка.

— Эллис. Что ты здесь делаешь?

— Мы пришли повидаться с тобой. Ты ведь помнишь Колина? Адвоката Джереми? — Она указала на Колина, который кивнул Гарри. Лицо его было осторожно-нейтральным.

— Думаешь, мне нужен адвокат? — Гарри горько усмехнулся. — Только не там, куда я отправлюсь. Боюсь, что для этого уже слишком поздно.

— Слишком поздно будет, когда ты нажмешь на курок, — спокойным тоном заметил Колин, указывая на пистолет в руках Гарри. — Мажешь поверить парню, который знает. Только в моем случае оружием был литр спиртного в день.

— В таком случае угощайся, — Гарри великодушно махнул рукой в сторону деревянного бара. — Боюсь, что вечеринка уже началась, но чем больше народу, тем веселее. — В его голосе слышна была нотка почти маниакального веселья. В освобождении от здравого смысла и броске в пустоту было какое-то странное наслаждение, и Эллис знала об этом. — Вы знакомы с хозяином дома, мистером Уайтом. — Он махнул рукой в сторону мэра, который, несмотря на очевидный испуг, смотрел достаточно вызывающе. — Собственно говоря, мы только что говорили о тебе, Эллис. Мистеру Уайту кажется, что для твоего сына будет только лучше, если он, как и ты, некоторое время посидит в тюрьме.

Эллис глубоко вздохнула. Это все, что она могла сделать, чтобы не посмотреть на Оуэна, опасаясь, что от одного только взгляда на него ее с таким трудом достигнутое самообладание в одночасье рухнет. А сейчас не стоило провоцировать Гарри.

— Ты не сообщил мне ничего нового, — сказала она, стараясь сохранять спокойствие в голосе.

— Да, но ты не все знаешь, — продолжал Гарри. — Никто в том управлении не может даже сходить поссать без его разрешения.

Колин сделал шаг вперед и сказал:

— Почему бы тебе не позволить нам разобраться с этим? Зачем тебе в это вмешиваться?

Гарри издал нервный смешок, и собака, стоявшая рядом с Колином, тихо зарычала.

— Вмешиваться? Господи, да я по уши в этом дерьме. Он заставлял меня делать вещи, которыми я не горжусь. — Что-то изменилось в его чертах, словно неисправная лампочка мигнула, и постепенно проявилось знакомое лицо мужа ее сестры. — Прости, Эллис. Ты заслуживаешь лучшего. — Его голос сорвался. — Я не хотел причинить тебе боль. Я всего лишь пытался защитить свою семью.

Значит, Гарри тоже был в этом замешан? Для Эллис это было больше, чем просто предательство. Стоило вспомнить, сколько раз он заезжал в ресторан, как ей стало стыдно за себя. Она-то наивно полагала, что он приходил просто поздороваться. Насколько же глупо она, наверное, выглядела, когда просила его о помощи! Но все, что она могла сделать сейчас, это говорить с ним спокойно.

— Никто не винит тебя, Гарри. — Она подумала о Дениз и о том, насколько это будет ужасно для нее и для детей, если все закончится трагедией. — Мы только хотим, чтобы ты вернулся домой.

Гарри сочувственно посмотрел на нее, словно это она потеряла связь с реальностью.

— Я не могу. Разве ты не видишь? Никогда уже ничего не будет так, как прежде. И ты должна это знать, как никто другой.

Эллис сделала шаг к нему.

— Я понимаю, Гарри, поверь, понимаю. Но для меня действительно не было пути назад. Ты же еще не перешел эту грань. Ты все еще можешь поступить правильно.

Гарри покачал головой, и слезы навернулись ему на глаза.

— Дениз и детям будет лучше без меня.

— Это неправда. Они будут убиты горем. — Гнев Эллис сменился сочувствием. Она знала, какие страдания он сейчас испытывает, знала, что в этом состоянии можно натворить. — Подумай о Райане и Тэйлор, которые будут расти без отца. И Дениз… Она этого не переживет. Она любит тебя, Гарри.

— Она бы не смогла любить меня, если бы знала, что я наделал.

— Ты не прав, — настаивала Эллис. — Нет ничего такого, чего она не смогла бы тебе простить. Да, она будет злиться, и это может затянуться на несколько дней… — Тут Гарри улыбнулся. — Но ты же ее знаешь, она отходчивая.

— Как твой Рэнди? — с иронией спросил он.

— У нас все было по-другому, — сказала она. А может, просто обстоятельства были другими: со смертью Дэвида любовь Рэнди стала слабеть, пока не упала до нуля. — Ты и Дениз… — Она пыталась подобрать слово, которое было наиболее применимо к ним до того, как начался весь этот кошмар. — Ваш союз очень крепкий. Я всегда завидовала тому, что вы действовали как команда. Один из вас всегда подхватывал ношу, когда второй был занят или переживал тяжелые времена. И это делалось не в рамках большого одолжения, а просто потому, что люди всегда так поступают, когда кого-то любят.

Краем глаза она уловила какое-то движение, и это заставило ее взглянуть на Колина. Но он стоял совершенно спокойно, и она поняла, что это его взгляд привлек ее внимание. Он смотрел так внимательно и сосредоточенно, что это было почти ощутимо физически.

Она вспомнила, сколько раз ему приходилось рисковать из-за нее, и поняла, что настал ее черед рискнуть собой. Она протянула руку:

— Дай мне пистолет, Гарри. Пожалуйста. Ты ведь не хочешь этого делать. Подумай о своей семье.

— Им лучше будет без меня, — сказал он, покачав головой.

— Нет, не будет. — Она думала о Дэвиде и о том, что пошла бы на что угодно, лишь бы вернуть его. Она сделала еще один аккуратный шаг к нему. — А сейчас дай мне пистолет.

Момент был бесконечно долгим. Гарри смотрел на нее, словно заглядывая ей внутрь. Единственными звуками было тихое рычание Шепа и далекий шум с улицы. Для Эллис все происходило словно в замедленной съемке. Во всем этом не было той ошеломляющей быстроты, с которой ее собственное здравомыслие исчезло в день, очень похожий на этот, когда все предшествующие ему дни слились в одно огненное пятно, которое заставило ее утратить контроль над собой. Время словно остановилось. С ней была лишь тишина и измученный человек, который даже не представлял, что заберет с собой, если покончит со своей жизнью.

— Пожалуйста, Гарри, — умоляла она.

Но он все так же качал головой, невидящим взглядом, словно был уже мертв, смотрел на нее и повторял:

— Я не могу. Ты же знаешь, что такое тюрьма. Я не могу туда попасть.

— Нет. Я поговорю с ними, объясню все так, что они поймут. А сейчас тебе нужен доктор. Ты болен, Гарри, но можешь поправиться. Поверь мне. Я ведь поправилась.

Он посмотрел на нее так, словно видел впервые в жизни. Посмотрел не как на бывшую заключенную, за которой шпионил, не как на сумасшедшую сестру своей жены. Он увидел в ней сильную, решительную женщину, какой она была в глазах Колина.

Гарри словно обмяк и, когда она потянулась, чтобы вытащить пистолет из его рук, не сопротивлялся. В этот момент ее охватил транс, и она просто стояла, и только теплый револьвер в ее ладони казался реальным. Она наблюдала, словно со стороны, как подошел Колин с собакой, помог Гарри подняться и вывел его из комнаты. Гарри волочил ноги, словно древний старик. К тому времени, как Эллис пришла в себя, в комнате не оставалось никого, кроме нее и Оуэна.

Вернувшееся сознание настойчиво шептало ей: «Ты можешь его убить». Она могла бы заявить, что это был несчастный случай, что пистолет просто выстрелил у нее в руках. А почему нет? Не могло быть случайностью, что она стояла перед ним, держа в руке пистолет, без единого свидетеля. Возможно, она была карающим мечом в руках провидения.

— Вперед. Ты сделаешь мне одолжение.

При звуке голоса Оуэна Эллис вздрогнула, очнувшись от своих мыслей, словно ото сна. Она посмотрела на него и увидела, что выражение его глаз изменилось — сейчас они были такими же унылыми и пустыми, как глаза Гарри. Человек, который когда-то казался столь могущественным, сейчас выглядел лишь бледной копией себя прежнего, и только слабое движение его грудной клетки при вдохе и выдохе говорило о том, что он жив. Она поняла, что больше его не боится. Она не испытывала к нему даже ненависти, он и этого не заслуживал. Все, чего она хотела, — это освободиться от него.

И все же она не могла просто уйти. Дэвид бы ей не позволил.

— Я хочу узнать лишь одно. Почему?

Он еле заметно пожал плечами:

— Ты хочешь знать причину? Боюсь, я не могу тебе в этом помочь, дорогая. Это был несчастный случай, как я и сказал в полиции. Единственная деталь, о которой я умолчал, была совершенно незначительной. И если бы об этом узнали все, это не вернуло бы твоему сыну жизнь. И если это как-то может помочь… С тех пор я и капли в рот не взял. — Он посмотрел на нее, вздохнул и сказал: — Нет, думаю, это не имеет значения. — Он беспомощно развел руками. — И вот ты появилась после стольких лет… Как раз тогда, когда мне начало казаться, что я могу оставить все это позади. Видишь, ты не оставила мне выбора. Я готов был сделать что угодно, лишь бы только избавиться от тебя.

— Даже если для этого пришлось бы отправить в тюрьму ни в чем не повинного юношу?

— Я не желал твоему сыну плохого, — сказал он. — Он показался мне очень приятным парнем. Возможно, немного стеснительным, но это вполне предсказуемо.

Что-то сжалось у нее внутри.

— Не удивительно, учитывая то, что он рос без матери.

Он снова пожал плечами.

— Что касается этого, то я могу лишь сказать, что расплатился за все сполна. — Он посмотрел вниз на свои безжизненные ноги, которые были под странным углом, отчего казались словно отделенными от туловища. Но в его голосе не было жалости к себе, и выражение лица было удивительно бесстрастным, словно исход драмы, которая длилась вот уже долгие годы, был вполне закономерен и в какой-то степени являлся для него облегчением. — Но ты воспринимаешь все иначе, я знаю. Так что вперед, застрели меня! Тебе терять нечего. Я уверен, что твой друг-адвокат сумеет добиться оправдания.

— Нечего терять? Ты ошибаешься! — сказала она. У нее оставалась еще одна вещь, которую она могла потерять. Кое-что, чего ни он, ни девять лет тюрьмы не смогли в ней убить: человечность.

Эллис аккуратно положила пистолет на край стола возле кушетки. Она смотрела на это неопровержимое подтверждение всего, что произошло здесь. Затем, не проронив больше ни слова, развернулась и вышла из комнаты.

17

Июль, 1943

В войне наступило некое затишье, но все разгорелось снова, когда в мае — на той же неделе, что и решающая битва при Мидуэе, — японцы заняли Алеуты, острова неподалеку от Аляски, захватив контроль над двумя островами. Для жителей Грэйс Айленд такое развитие событий придвинуло войну еще ближе к дому — теперь она была практически у них во дворе! — и сподвигло на новые подвиги. Цены на акции достигли рекордной высоты, так же как и выработка металла, бумаги и резины. Отряды местной обороны удвоили усилия, и бункеры, отрытые на Пиджен Пойнт, теперь охранялись особенно тщательно: там круглосуточно дежурили двое караульных, наблюдая за любыми подозрительными действиями. Это привело к нескольким неприятным происшествиям, поскольку нервы у всех были на пределе. Например, рыболовный траулер Эрни Сайкса в густом тумане был ошибочно принят за немецкую подлодку. Бедняга Эрни уже испугался за свою жизнь, когда туман немного рассеялся и он обнаружил, что находится в окружении катеров береговой охраны.

Однако угроза оказалась непродолжительной. В течение нескольких недель американские войска вернули контроль над Алеутами. В то же время гораздо менее масштабная драма разыгралась на Грэйс Айленде. Один из десятков необитаемых маленьких атолловых островков, окружавших Грэйс Айленд со всех сторон, — клочок камня и сосны — вдруг на время оказался в центре всеобщего внимания, когда Коммерческая палата получила одобрение на свою петицию, поданную губернатору штата Вашингтон, переименовать островок в связи с его неудачным прежним названием — Японский остров. Разгорелись жаркие дебаты, как назвать остров, и только летом того года решение было наконец принято. Остров назвали островом Виктории — в честь всех мужчин и женщин острова Грейз, преданно служивших родине.

Одним из немногих, кто не пошел на официальную церемонию переименования, проходившую в порту, на которой держали речь мэр и директор порта, был Уильям МакГинти. Прошло несколько недель с тех пор, как его жена увезла ребенка в Нью-Йорк якобы навестить родителей, и ему уже надоели постоянные расспросы, когда же они вернутся. Он устал давать объяснения, которые потом, когда правда откроется всем, покажутся еще более жалкими, чем они были сейчас. Уже не было никаких сомнений в том, как этим все закончится. В нескольких коротких телефонных разговорах Марта ясно дала понять, что примирение невозможно и что Уильям не сможет уговорить ее вернуться.

Он бы смирился с этим, если бы не Дэнни. Уильяму нестерпима была мысль о том, что он так далеко от сына. Именно по этой причине он предлагал Марте посмотреть на вещи здраво и приехать назад: он предложил оставить ей дом и отдавать значительную часть доходов. Но она отказалась это даже обсуждать. Они с Дэнни на неопределенный срок останутся у ее родителей. И еще Марта добавила, что если он захочет что-то ей сообщить, то ему придется сделать это через ее адвоката.

Единственным, что не давало Уильяму впасть в отчаяние, была мысль о том, что, когда все утрясется, он сможет жениться на Элеанор. До тех пор они договорились не видеться. И дело было не только в его приближающемся разводе. Остров полнился слухами об исчезновении Лоуэлла Уайта. Некоторые говорили, что он упал за борт и утонул, хотя это было маловероятно, учитывая то, что его лодку нашли пришвартованной у берега. Вторая версия, от людей осведомленных, гласила, что Лоуэлл, известный бабник, убежал с любовницей. Это показалось всем еще более похожим на правду, когда «Сиэтл Таймс» опубликовала новость, что тридцатилетняя женщина из Порт-Таунсенд исчезла без вести. Статью сопровождала фотография симпатичной блондинки.

Он знал, что со временем слухи утихнут и сменятся новыми, когда всем станет известно о его отношениях с Элеанор. Его, естественно, будут описывать как невежественного развратника, а ее — как веселую вдову. Им нельзя спешить, чтобы не разжигать это пламя (он не очень-то беспокоился о собственной репутации, но нужно было подумать и о детях). Но и это когда-нибудь пройдет. На что потребуется гораздо больше времени, так это на восприятие их детьми перемен в жизни. Он не тешил себя надеждой, что Люси тут же бросится ему в объятия, особенно принимая во внимание то, насколько она была привязана к Джо. О Дэнни и Элеанор говорить не приходилось. Но он верил, что в конце концов их с Элеанор любовь возьмет верх. А до тех пор нужно просто набраться терпения.

Но это было не так-то просто — он скучал по ней намного сильнее, чем предполагал. И у него даже фотографии ее не было, чтобы можно было как-то скрасить часы ожидания. Он уже несколько недель не брал в руки кисть. Словно Марта, разрушив вещь, которая была ему так дорога, лишила его творческих порывов. Все, что у него осталось, — это Лэрд, хотя Марта наверняка и его отберет, если только у ее матери не окажется аллергии на собачью шерсть. Уильям и не думал, что Лэрд может стать для него настолько большим утешением. Он словно понимал, какие муки испытывает Уильям, и редко оставлял его одного. Каждый вечер он клал голову хозяину на ноги, сворачивался калачиком, выгнув черно-белую спину, и засыпал.

Однажды ему неожиданно позвонила Элеанор и сказала, что им необходимо встретиться. Они уже несколько недель не виделись, и ее голос подействовал на него словно тоник, впрыснув в вены невероятное количество адреналина и освобождая разум от опутавшей его паутины. Он тут же поехал бы к ней, если бы она не настояла, что приедет сама.

Уильям, окрыленный скорой встречей, вырывал в саду сорняки, о которых не вспоминал последние несколько недель, когда Элеанор появилась на стареньком пикапе «форд», принадлежавшем когда-то Джо. Из-за кустов мальвы он наблюдал, как она вышла из машины. На ней было желтое в клеточку платье, выцветшее от множества стирок. Ее волосы были небрежно заколоты на макушке, и редкие завитки отражали солнечные лучики, игравшие у нее на шее и щеках. Она была прекрасна, как всегда, но тени под глазами выдавали, что эти несколько недель не прошли для нее бесследно. И частично это было из-за Лоуэлла. А еще он подозревал, что она винила себя из-за Марты.

— Элеанор! — позвал он.

Она вздрогнула. Взгляд ее заметался по сторонам, прежде чем она наконец-то его увидела. Уильям поднялся с колен и стряхнул грязь со штанов цвета хаки, в душе ругая себя за то, что не переоделся во что-то более приличное, — он был настолько рад ее приезду, что даже не подумал об этом.

Он поспешил ей навстречу.

— Я не шпионил за тобой, — с улыбкой сказал он, заметив неодобрение в ее глазах. — Просто наслаждался тем, что ты идешь по моей дорожке. Ты смотришься здесь как дома.

Он хотел ее обнять, но что-то в ее взгляде не позволило это сделать.

— А ты выглядишь похудевшим… — Пальцы Элеанор пробежали по его руке. Ее прикосновение было таким легким, что он едва ощутил его под плотным рукавом рубашки. — Как тебе здесь? Наверное, очень одиноко?

Она улыбалась, но выглядела чем-то взволнованной. Глубоко внутри он ощутил легкую искорку беспокойства. Могли ли ее чувства к нему измениться? Он тут же отмел эту мысль, сказав себе, что это всего-навсего работа его воспаленного воображения.

— Бывает иногда, — признался он, — но я не один. — Он обернулся и посмотрел на Лэрда, который, положив голову на лапы, по привычке устроился подремать в пятне солнечного света на крыльце и полуприкрыв глаза следил за передвижениями Уильяма. — Ты правильно сделала, когда выбрала его для Дэнни. И откуда ты знала, что в итоге он станет моим псом?

Она посмотрела на Лэрда, уперев руки в бока и слегка склонив голову.

— Я здесь ни при чем. Он сам выбирал, не я. — Лэрд поднял голову, словно понял, что речь идет о нем. — Некоторые собаки такие. Они преданы одному человеку, и это на всю жизнь.

Их взгляды встретились, и Уильям понял, что она говорит не только о собаках. Он почувствовал облегчение. Так она сообщала, что любит его, что ничего не изменилось.

— Пойдем в дом? — спросил он.

— Может, посидим на крыльце? Здесь так хорошо.

Она села на один из стареньких табуретов, а Уильям пошел в дом, чтобы принести что-нибудь попить. Когда он вернулся, она сидела, закрыв глаза и откинув голову назад, подставляя лицо солнечному свету. Летом дожди, моросившие почти круглый год, уступали место ясному небу и сухой, солнечной погоде. Сегодняшний день не был исключением. Небо над вершинами сосен, росших вдоль горного кряжа, было темно-голубого цвета, а в бухте неподалеку купались лучики солнца. Она открыла глаза и смущенно посмотрела на Уильяма, словно ее поймали на чем-то, что она не должна была делать.

— Надеюсь, не слишком сладкий для тебя, — сказал он, вручая ей стакан лимонада и усаживаясь в кресло напротив. — Сам сделал. Я не знаю, сколько ты любишь сахара.

Она сделала глоток и сказала:

— Отлично. Как раз такой, как я люблю.

Так вежливо. Словно они никогда и не занимались любовью. Словно человек, которого он убил ради нее, не был похоронен на холме за ее домом.

— Как дела у Люси? — Он поддержал ее игру, словно все так и было, словно они были старыми друзьями, встретившимися впервые за долгое время.

— Растет не по дням, а по часам.

— А Йоши?

— Трудолюбивый как обычно. Я и представить не могу, что буду делать без него, когда война закончится. — Она повернулась к Уильяму. На ее лице было выражение вежливой заинтересованности, которое никоим образом не скрывало беспокойство, которое он заметил раньше. — А ты? Должно быть, скучаешь по семье?

— Я скучаю по Дэнни, — сказал он, во избежание каких-либо неясностей в вопросе о его привязанностях.

Она сделала еще глоток лимонада.

— Как он все это воспринимает?

— Когда мы говорим по телефону, сложно что-то понять. Но ему наверняка нелегко. А Марта ничем ему не помогает.

— Она обижена. Ей хочется тебя наказать. Когда она придет в себя… — Элеанор умолкла при виде недоуменного лица Уильяма.

«К чему она клонит?» — подумал он, начиная паниковать. Неужели она хочет, чтобы он помирился с женой? Единственная причина, по которой она могла этого хотеть, — это если ее чувства к нему изменились. Внезапно он испугался того, о чем она приехала ему сказать.

Телеграмма в кармане Элеанор была словно раскаленный уголь, жегший ее сквозь ткань платья. Телеграмма пришла позавчера, и с тех пор Элеанор места себе не находила. Она ходила туда-сюда по дому, не в состоянии усидеть на месте больше пары минут. Она то была безмерно счастлива, то вдруг становилась невероятно несчастной.

Не успевала картина ее будущего проясниться, как затуманивалась вновь, и она снова начинала протаптывать дорожки по ковру. И только сегодня утром, после очередной бессонной ночи, Элеанор приняла решение. И именно поэтому она была здесь. Чтобы сказать об этом Уильяму.

Он ей в этом нисколько не помогал. Твердым голосом он сказал:

— Между мной и Мартой все кончено.

Он посмотрел на нее поверх маленького столика между ними, на котором нетронутым стоял его стакан с лимонадом. Он казался озадаченным и более чем взволнованным, гадая, что же привело к столь разительной перемене в ее чувствах.

Элеанор вздохнула. Она боялась этого.

— Ты не можешь знать этого наверняка.

В его голубых глазах появилось понимание.

— Это из-за Марты, да?

Она опустила глаза и ответила:

— Нет. — Сейчас, когда его глаза словно сверлили ее насквозь, она полностью потеряла решимость. Но она знала, что другого пути нет. — Это пришло позавчера. — Глубоко вздохнув, она достала из кармана телеграмму на желтом клочке бумаги, которую сворачивали и разворачивали столько раз, что она уже протерлась на сгибах. — Они нашли Джо. Он жив.

Уильям, потрясенный, смотрел на нее.

— Но как?..

— Он был в госпитале все это время, но его не сразу смогли опознать, — объяснила она. — Судя по всему, он потерял свои бирки и утратил память. Доктор, с которым я говорила, надеется, что память вернется, но не может ничего гарантировать. По крайней мере, Джо уже лучше и его могут доставить домой. Они везут его в морской госпиталь в Сан-Диего. Завтра рано утром мы с Люси отправляемся туда на поезде.

— Так вот оно что… — Он говорил странно ровным голосом.

Она кивнула, сглатывая комок в горле.

По лицу Уильяма она видела, какая битва разгорелась в его сердце между тем, что он считал правильным поступком, и тем, чего эгоистично желал. Наконец его рот искривился в некоем подобии улыбки.

— Думаю, нужно поздравить тебя, но мне это сделать непросто.

Глаза Элеанор наполнились слезами.

— Это не из-за… Уильям, ты должен это знать. Я благодарю Господа за то, что Джо жив… И я бы все отдала… Если бы только это не означало… — Она остановилась, ей было очень тяжело говорить.

Он вскочил со стула и принялся ходить туда-сюда. Лэрд поднял голову и навострил уши. Элеанор тоже никогда не видела Уильяма таким, даже в ту ночь, когда они хоронили Лоуэлла. Она смотрела, как он ерошит руками волосы, которые за время, что они не виделись, стали довольно длинными. Казалось, его глаза горят, как языки пламени. Наконец-то он резко обернулся и посмотрел ей в лицо:

— Не делай этого. Не оставайся с человеком только потому, что тебе его жалко. Судя по тому, что ты рассказывала о Джо, он тоже этого не хотел бы.

Она покачала головой:

— Я не могу с ним так поступить. Только не после того, через что он прошел.

Но Уильям был слишком взвинчен, чтобы прислушиваться к голосу разума.

— Разве ты недостаточно жертвовала? Господи, Элеанор, ты ведь даже не любишь этого человека!

— Ты не прав. Я люблю его! — Она говорила очень тихо, но твердо. — Возможно, я люблю Джо не так, как тебя, но люблю достаточно, чтобы знать, что никогда не обижу его. Каждый раз, когда я думаю, как буду жить без тебя, я задаю себе вопрос: а как я буду жить с самой собой, если оставлю Джо, особенно сейчас, когда так нужна ему? — Она схватила Уильяма за руки, слезы текли по ее щекам. Она даже не потрудилась их вытереть. — Разве мы мало бед натворили? Посмотри на себя и Марту. А как насчет семьи Лоуэлла? Как мы можем разрушить еще одну жизнь? А моя маленькая девочка? Люси никогда мне этого не простит.

Этим утром Люси сказала нечто такое, что укрепило ее в решении: «Когда папа вернется домой, я хочу спать в вашей комнате, чтобы всегда знать, где он».

Но Уильям только качал головой. Он не мог или не хотел принимать то, о чем она говорила.

— Нет. Я не могу тебя потерять. Я не потеряю тебя! — Он говорил сквозь зубы, а глаза его наполнились слезами, которым он не давал пролиться. — Думаешь, такое еще когда-нибудь повторится? Да это случается раз в жизни! Мне понадобилось почти сорок лет, чтобы найти тебя, и если я еще сорок лет проживу без тебя, то умру одиноким стариком. А ты, Элеанор… Каждую ночь ты будешь лежать рядом с Джо и думать обо мне. Ты на самом деле этого хочешь? Так, по-твоему, должно все закончиться?

Она вскочила на ноги и обняла Уильяма, ощущая тепло его кожи и напряженное тело.

— Вот поэтому мне так тяжело. Не люби я тебя так сильно, было бы намного легче.

Он весь словно обмяк — плечи опали в знак поражения, вся его высокая, худощавая фигура раскачивалась, как дерево на ветру. Элеанор и сама чувствовала, как земля уходит из-под ног, и понимала, что если сейчас же не уйдет, то позже у нее просто не хватит на это сил.

Уильям встретился с ней взглядом. В нем не было надежды, зато читалось понимание. Он прижал ее к себе, и она почувствовала слабое биение его сердца через мягкую ткань рубашки. Сердца, которое будет упорно биться и дальше, после того как все закончится. Жизнь тоже будет продолжаться. Возможно, не так, как им хотелось бы. Но так ли иначе, они все равно будут существовать.

— Прощай, Уильям. — Она припала к нему губами в самом нежном поцелуе.

Спустя несколько секунд она уже бежала по дорожке прочь от дома. Кусты жимолости, растущие вдоль ограды, опьяняли ее медовым запахом, когда она пробегала мимо. Слезы застилали ей глаза. Она так и не обернулась.

18

Звонил телефон. Колин слышал его все время, пока шел от сарая, где хранил свои инструменты. Большую часть утра он провел за ликвидацией последствий шторма, который случился позавчера ночью, вбивал на место расшатанные рейки и прокапывал размытые дорожки. Это была грязная, изнурительная, неблагодарная работа, но вид ровных рядов с тросами, за которые подрастающие устрицы цеплялись с упорством, с каким и он занимался этим делом, был для него наградой. Стоя на берегу и наблюдая, как вода спадает, обнажая часть дна, он чувствовал, что тревога покидает его. Были только солнце, ветер и пронзительные крики чаек, кружащих над головой.

Он шел к дому проверить автоответчик и, как обычно, думал об Эллис. Он не видел ее с ночи у Оуэна, а с тех пор прошло больше двух недель. За это время они лишь несколько раз говорили по телефону. Последний раз он позвонил, чтобы сообщить, что день судебного слушания уже назначен. Оба старались соблюдать дистанцию, будто боялись обжечься, словно и не были близки в тот странный день, что завершился их объединением ради спасения ее зятя. В последнее время Колин ел в основном дома, а Эллис, погруженная в свою работу и помогающая сестре справиться со срывом Гарри, казалось, даже не замечала, что он уже давно не появляется в ресторане.

Момент истины для Колина, как ни странно, наступил тогда, когда происшествие с захватом заложника было уже позади и когда он передал Гарри в руки полиции. Оглянувшись, он, к своему ужасу, осознал, что Эллис все еще в доме. С пистолетом Элкинса… и человеком, которого она хотела убить, имея на то весьма веские причины. Все ужасающие последствия этого пронеслись у Колина в голове, и его охватил ужас. Внезапно он увидел Эллис, идущую через лужайку, — ее силуэт четко прорисовывался в лунном свете. В темноте на таком расстоянии ее можно было принять за кого угодно, и на какую-то секунду ему даже показалось, что это Надин. Надин, которая живая и здоровая появляется из-под развалин башен-близнецов… как он много раз видел это во сне.

Когда Эллис наконец стало хорошо видно и он не заметил никаких свидетельств тех ужасных вещей, которые себе представлял, Колин почувствовал огромное облегчение, поняв, что ей ничего не грозит. И он понял еще кое-что: у него не хватило бы сил перенести еще одну потерю. Еще раз он уже не смог бы выбраться из пропасти…

Когда она позвонила ему на следующий день, чтобы рассказать о зяте, то, возможно, почувствовав его настроение, тоже говорила осторожно. Разговор, хотя и проходил в дружеском тоне, поддерживал впечатление утраченной связи. Если бы кто-то услышал их со стороны, то никогда бы не догадался, что когда-то они были близки.

— В какой-то мере Гарри повезло, — сказала она. — Не будь он одним из них, его бы арестовали. — Она сообщила, что вместо этого Гарри отправили в психиатрическую клинику Беллингема.

— Как он? — спросил Колин.

— Должен скоро поправиться. Он все еще очень удручен, но доктора считают, что это психоз временный.

— Что означает, что его признают пригодным для судебного разбирательства. — Колин и не заметил, как перешел на юридическую терминологию.

— Не думаю, что до этого дойдет. Конечно, нельзя рассчитывать, что его побранят и отпустят, но у Гарри много влиятельных друзей. Они из кожи вылезут, чтобы добиться для него поблажки.

— Даже если придется обзавестись врагом в лице мэра?

— Не думаю, что Оуэн представляет для нас опасность.

— Почему ты так говоришь?

— Интуиция, — помедлив секунду, ответила она.

«Что же произошло за те несколько минут, что она провела с Оуэном наедине?» — подумал Колин. Но Эллис не выразила желания рассказывать ему что-то, и он не стал на нее давить.

— Как твоя сестра? — спросил он.

— Не очень. Но держится ради детей. И я знаю, что Дениз справится. Она сильная.

— Любая семья должна через это пройти, — сказал он. И она с пониманием улыбнулась.

Повесив трубку, Колин задумался о своей семье. Как долго они не говорили друг другу ничего по-настоящему важного? Когда он был в реабилитационном центре, родители и брат исправно приходили на семейную неделю, но никто из них не пожелал взять на себя ответственность за его падение. В периоды его запоев любому, кто намекал, что у Колина проблемы, мать непреклонно заявляла, что с ее сыном все в порядке и что новая жена ничего не изменит. А отец всегда был готов налить ему еще стаканчик и приводил в пример Патрика, который в пятницу вечером мог выпить пива больше, чем любой другой мужчина, однако не позволял этому пристрастию влиять на свою жизнь. И только когда Колин докатился до самого дна, они наконец признали, что их сын алкоголик. Но сейчас, когда он не пил, они говорили об этом в прошедшем времени, словно алкоголизм был излечимой болезнью, вроде менингита.

Он не винил их. Видит Бог, им тоже пришлось нелегко. Кроме того, у них были собственные проблемы. Его бабушка, например. Марма, как звал ее в детстве Патрик, когда не мог выговорить ее полное имя Марта, была настоящим испытанием. Долгие годы кому-то из родителей приходилось бегать к ней минимум один раз в день — то по одному, то по другому поводу. Немного легче стало, когда бабушка переехала в дом престарелых, но и там она не отказалась от роли мученицы и ни один визит к ней не проходил без долгой череды жалоб.

Колин знал, что давно должен был ей позвонить, и через несколько минут, услышав на автоответчике голос матери, которая напоминала, что завтра у Мармы день рождения, девяностый по счету, почувствовал себя еще более виноватым. В последнее время он был так поглощен своими мыслями, что совершенно об этом забыл. Он сразу же перезвонил матери.

— Я хотела бы, чтобы ты был с нами, — сказала она, когда после стандартных любезностей зашел разговор о дне рождения бабушки. — Для Мармы это значит очень много. Мы устраиваем небольшую вечеринку. Я приготовлю ее любимые блюда.

— Я тоже хотел бы быть с вами, — солгал Колин.

На другом конце послышался вздох:

— Кто знает, сколько дней рождения у нее еще будет?

Колин засмеялся.

— Ты начинаешь говорить, как Марма.

Мать откликнулась:

— Правда? О господи! Должно быть, я переняла это от нее.

— Не переживай насчет Мармы. Она крепкий орешек.

— Не стану спорить. — Она усмехнулась. — На самом деле, Колин, ничего с тобой не случится, если ты приедешь. Дело не только в Марме. Мы все скучаем по тебе.

— Я знаю, мама, — вздохнув, сказал он.

Он тоже по-своему скучал по ним. И в то же время одна только мысль о доме его детства в Квинсе — с небольшим куском газона, который только льстивый риэлтор мог назвать двором, со стенами, пропитанными запахом каждого блюда, которое готовилось в нем за последние три десятилетия, — навевала на него глубочайшую тоску.

Они еще немного поболтали. Мать сообщила последние новости об ишиасе отца и рассказала о доме, который его брат и невестка купили в Поконосе. Он ни словом не упомянул об Эллис. Его мать жила в вечной надежде, что однажды Колин женится снова, и он не хотел расстраивать ее новостями о том, что никаких свадебных маршей из их с Эллис дружбы не выйдет.

Повесив трубку, он позвонил бабушке. Несмотря ни на что, он любил старушку. Вечная блондинка, всегда одетая по высшему разряду, при полном макияже, она была звездой в доме престарелых, где у нее, по ее же словам, была масса поклонников. На прошлый день рождения Колин подарил ей подписку на журнал «Гламур», и когда она сказала, что это лучший подарок из всех, он был уверен, что она действительно так считает.

— Я тебя разбудил? — спросил он, когда она слабым голосом ответила на звонок.

— Среди дня? — Она хмыкнула от абсурдности такой мысли. — Не глупи. Я просто прикрыла глаза.

— В дневном сне нет ничего плохого, — сказал он.

— Конечно, если ты старушка. Но я не старая, мне просто прибавляется лет. А это большая разница.

— Ты никогда не будешь старой, Марма, — согласился он. — Тебе же нужно поддерживать всех нас.

Она от души рассмеялась. Колин был единственным человеком в семье, который мог заставить ее вот так смеяться. Они не всегда ладили, но связь между ними была крепкой.

— Я уже сто лет тебя не слышала, — проворчала она. — Неужели у тебя так много важных дел, что даже нет возможности время от времени позвонить бабушке?

— Не очень, — признался он. — Но не в этом дело.

— Как твой бизнес с устрицами?

— Я сообщу тебе сразу же, как только будет чем похвастаться, — сказал он. — Пока что там особо нечего смотреть.

— Да ладно. Мистер Дитс гордился бы тобой. Он был старым болваном, но знал свое дело. У него было так много устриц, что они лезли у нас из ушей. Каждую субботу я готовила тушеных устриц, а то, что оставалось, скармливала собакам. Представь! Как там наш старый дом?

— Мне пришлось кое-что подремонтировать, но в целом он на удивление хорошо сохранился.

— Тебе там не одиноко?

— Временами. Но мне это даже нравится. Стыдно, правда, что я один наслаждаюсь всем этим. Здесь очень красиво, особенно в ясные дни.

— Я это хорошо помню. — В голосе ее послышалась тоска.

Повинуясь секундному порыву, он сказал:

— Ты должна приехать ко мне. Я серьезно, Марма. Я вышлю тебе билет.

У него еще оставались кое-какие деньги от продажи антиквариата — пары ламп Тиффани и серванта из зала с маркой Стикли, — которые он пустил на финансирование устричной фермы и на бытовые нужды.

Последовала долгая пауза, во время которой он слышал ее дыхание — звук, который напомнил ему шелест пожелтевших страниц старой книги. Потом она с сожалением ответила:

— Спасибо, дорогой. Это очень мило с твоей стороны, но не думаю, что я смогу на это согласиться.

— Снова артрит?

— Нет! И можешь перестать притворяться, что не знаешь, в чем на самом деле причина, — резко сказала она.

— Собственно говоря, я не знаю. Мы никогда всерьез об этом не говорили. — Раньше он просто перевел бы разговор на другое, но в этот раз не стал отступать. Пребывание в старом доме все чаще заставляло его думать об обстоятельствах развода бабушки и дедушки. И сейчас он чувствовал, что дух деда как никогда возмущен замалчиваемой правдой и затаенной обидой, которые разрушили их семью.

— Не вижу, что тебя может в этом заинтересовать. Это давняя история, — сказала бабушка. — И вообще… Если ты хотел об этом узнать, то надо было спросить деда, пока он был жив.

— С ним мы тоже никогда об этом не говорили.

— Мне сложно в это поверить. — Она говорила с горечью, которая не исчезла с годами. — Я удивлена, что он не забросал тебя историями о том, какой паршивой женой я была.

Колин был удивлен тем, что бабушка могла такое подумать. Она действительно плохо знала Уильяма.

— Он никогда не сказал плохого слова ни о тебе, ни о ком-то другом. Единственное, что я от него услышал, — это то, что вы не смогли прийти к единому мнению по поводу воспитания моего отца.

Марма презрительно фыркнула.

— Он был расстроен тем, что я забрала Дэниела к своим родителям. Но что мне еще оставалось делать?

— Ты могла остаться на острове.

— Что? Чтобы меня все жалели? Бедная миссис МакГинти, ее муж сделал из нее дуру!

— Значит, здесь была замешана другая женщина, — догадался Колин.

Марма помедлила с ответом, словно понимая, что уже и так сказала слишком много. В конце концов она тяжело вздохнула.

— Да. Ее звали Элеанор.

— Женщина на портрете.

Последовала еще одна долгая пауза, и на какой-то момент Колину показалось, что Марма больше ничего ему не расскажет. Но, может, из-за того, что близился очередной день рождения, напоминавший о том, что ей не так много осталось, а может, просто бабушка решила, что срок давности для дедовых прегрешений истек, но она продолжила:

— Это была не просто случайная связь. Такое я смогла бы ему простить. Но он действительно любил ее.

— Это он тебе сказал?

— Ему не нужно было это делать. Это сказал портрет.

— Мне всегда было интересно, почему он так его и не продал. — Пользуясь неожиданной покладистостью бабушки, Колин спросил: — Почему ты оставила деда? Потому что он отказался бросить ее?

— Отчасти да. Хотя я, наверно, могла бы его уговорить — ради Дэнни, если не ради себя. Но я была слишком гордой. И слишком сильно его любила, чтобы остаться, зная все, — странным, пустым голосом сказала она. — Конечно, я никогда не говорила ему об этом. Он бы все равно не поверил. Наша жизнь стала… — Она почти шептала. — Спустя какое-то время семейная жизнь превращается в рутину, ты погрязаешь в быту… Началась война. Думаю, я уделяла мужу меньше внимания, чем должна была. А твой дед… Он сделал то, что делают все мужчины. Он стал искать внимания на стороне.

Колин поймал себя на том, что рассматривает портрет, который стал центром семейной трагедии. И в котором даже сейчас заключалась какая-то тайна.

— Так почему же он не женился на Элеанор?

— Ну, с одной стороны, потому, что она была замужем. Ее муж был на войне, когда они с твоим дедом познакомились. Какое-то время все считали его мертвым, но потом оказалось, что он только пропал без вести. — Колин слушал сосредоточенно, потому что история становилась все более странной. — Его тяжело ранили, я слышала, и, думаю, она просто не смогла его бросить.

— А когда ты об этом узнала, то не думала о том, чтобы вернуться?

— Нет. — Еще один глубокий вздох. — Даже если бы я сумела его простить, не думаю, что он смог бы простить меня.

— Из-за отца? — спросил Колин, понимая всю горечь, которую испытывает человек, когда у него забирают единственного ребенка.

— Нет, он сделал бы все, чтобы вернуть Дэниеля обратно. Дело было в портрете. — Казалось, она не хотела продолжать.

— А что с портретом? — поторопил ее Колин, размышляя над этими загадочными словами.

Через мгновение Марма сказала:

— Именно из-за него я узнала об их связи. Я наткнулась на портрет в мастерской. И, конечно же, все поняла, стоило мне только на него взглянуть. — В ее голосе слышалось удивление, словно она потрясена тем, что воспоминания прошлого, спрятанные все эти годы, все еще живы. — Никто, кроме любящего мужчины, не смог бы так ее изобразить. Она словно сияла. Я не могла этого вынести, поэтому схватила первое, что попалось под руку. Ножницы, как потом оказалось. Это было какое-то временное помрачение. Я даже не очень помню, как все произошло. — Она запнулась на миг, но продолжила: — К тому времени как я закончила, от портрета ничего не осталось.

Колин попытался постичь смысл ее слов.

— Значит, тот, что он мне оставил, не оригинал?

— Он написал портрет второй раз, уже по памяти. Точно повторил каждую деталь. Даже сделал лучше. — Он услышал нотки горькой гордости в ее голосе. Она могла сколько угодно поносить Уильяма в кругу семьи, но всегда помнила о том, что была миссис МакГинти. Зачем еще ей было оставлять его фамилию? — Когда я снова его увидела, то не поверила своим глазам. Я пошла на выставку его работ в бруклинском музее. Скорее из любопытства, чем по какой-то другой причине. И там на стене висела она. Как ни в чем ни бывало! Словно мне просто приснилось, что я ее уничтожила. Словно… словно меня никогда и не существовало. И только позже я поняла, что произошло.

— Любопытная история. — Потрясенный, Колин покачал головой. Ему сложно было представить бабушку и дедушку в молодости, участниками этой драмы. В какой-то момент ему захотелось сказать Марме, что он подружился с внучкой Элеанор — причем не просто подружился, — но он передумал. Она бы этого не вынесла.

— Ну вот, теперь ты все знаешь. Надеюсь, ты удовлетворен, — сказала она.

— Прости, что заставил тебя вспомнить обо всем.

— Переживу. Я уже пережила. И ты не обойдешься без своей порции синяков… Возможно, у меня их было больше, чем у других, но я все еще здесь.

— Да, — Уильям улыбнулся. — С днем рождения, кстати. Прости, я не выслал тебе подарок.

— Пустяки. Ты дал мне больше, чем можно купить за деньги. — По любви, звучащей в ее голосе, он понял, что прощен.

— И что это? — спросил он.

— То, что я старая и больная, не помешало тебе высказать все, что было у тебя на уме.

Колин усмехнулся.

— Ну, Марма, это потому, что я так о тебе не думаю. — И тут же добавил: — Впрочем, это я должен тебя благодарить. Твой рассказ многое объясняет. И не только насчет дедушки, но и относительно нашей семьи.

— Я бы не хотела, чтобы ты упоминал при отце о нашем разговоре, — сказала она. — Ты же знаешь, как он относился к деду. Это заставит его волноваться.

Что Колин знал, так это то, что если у его отца и была неприязнь к Уильяму, зерно ее зародила Марма и подпитывала его годами, пока оно не разрослось и не зацвело пышным цветом. Но не было смысла говорить об этом. Да это и не принесло бы никакой пользы.

— Я попытаюсь разобраться во всем к твоему следующему дню рождения, — сказал он, когда они прощались.

— Если я доживу, — проворчала она.

— Марма, ты переживешь всех нас, — смеясь, сказал он, на какую-то секунду даже поверив в это.

Когда он повесил трубку, в доме, казалось, было тише, чем обычно. Он присел на диван, рассматривая портрет. Бабушка раскрыла лишь одну сторону истории — другую Уильям и Элеанор унесли с собой в могилу, — но она сообщила крайне важную деталь. Он снова услышал ее голос: «Он написал портрет второй раз, уже по памяти. Точно повторил каждую деталь. Даже сделал лучше». Это признание потрясло Колина: оно говорило о любви такой великой, что ничто, даже время, не смогло с ней совладать. Любовь, которая позволила Уильяму увидеть Элеанор сквозь призму воспоминаний настолько четко, что он написал ее точно такой же, как в жизни. Такая любовь может существовать только в том случае, если знаешь, что она взаимная. Колин увидел ее на лице деда, когда спросил о женщине на портрете. Он был верен Элеанор до конца.

Колин мог лишь представить адские муки, которые они испытывали, будучи так близко друг от друга и в то же время так далеко. И все же они оставались на острове. Возможно, уехать было еще тяжелее. Что бы эти двое подумали о дружбе — за неимением лучшего слова — детей своих отпрысков? Что счастье, которое не судилось им, достанется ему и Эллис? Возможно, своей разлукой они даже приложили к этому руку? Колин не верил в духов, за исключением тех, что были созданы его воображением, но в то же время сложно не верить, что это лишь простое совпадение.

Он подумал об Эллис и почувствовал тепло при воспоминании об их близости. И в этот раз его мысли не были затуманены воспоминаниями о Надин. Словно дымка рассеялась, и он увидел Эллис так же отчетливо, как изображение на портрете, на которое она была очень похожа. Изображение, которое сейчас сияло, словно освещенное окно, появившееся в темноте в конце долгого пути и подсказывающее дорогу, пока Колин искал, что скрыто у него в сердце.

Дениз сидела на краю кровати, рассеянно глядя на скомканную салфетку на коленях.

— Просто иногда так тяжело… — сказала она. Эллис не помнила, чтобы сестра выглядела такой подавленной. — Жизнь не заканчивается, когда происходят подобные вещи. Даже когда умираешь внутри, ты все же должна просыпаться каждое утро и идти на работу. Должна улыбаться ради детей, чтобы люди не говорили о тебе за спиной больше, чем они уже говорят. О, я знаю, что они говорят! Они говорят, что наша семья проклята. — Она взглянула на Эллис. Глаза ее были опухшими, покрасневшими. — А что, если это правда? Что, если мы действительно прокляты?

— Это просто смешно, и ты это знаешь, — сказала Эллис. — Всему, что случилось, есть объяснение.

Виной всему был Оуэн Уайт.

Она ждала, когда появится ощущение того, что внутри все сжимается, как это всегда было, когда она думала об Оуэне. Но ничего не произошло. Было такое чувство, словно у нее гора с плеч свалилась. Она поняла, что Оуэн Уайт был не чудовищем, а просто человеком с подлой душой, и это толкало его на чудовищные поступки.

— Очень удобно так думать, — раздраженно сказала Дениз.

Эллис погладила руку сестры.

— Это не конец света. Тебе просто сейчас так кажется.

Дениз покачала головой, не желая, чтобы ее утешали.

— Такое впечатление, что я не узнаю собственного мужа. Я словно проведываю больного родственника, которого должна подбодрить.

— Я знаю, сейчас в это трудно поверить, но ты справишься.

— Вопрос как?

Эллис перешла к насущным вопросам.

— Что говорит адвокат Гарри?

Дениз немного приободрилась.

— Стив добился соглашения. Гарри получает условное наказание и пока остается под присмотром врача. Бретт Логгинс, — она говорила о помощнике прокурора округа, — старый школьный товарищ Гарри. Они иногда встречались попить пива. — Она немного помолчала и добавила: — Но, вероятно, те времена закончились.

— Ты не должна так думать. Некоторым, конечно, будет трудно с этим справиться… Но когда Гарри вернется домой, ты еще удивишься, обнаружив, сколько у него друзей, — сказала Эллис, вспоминая старых друзей и знакомых, которые ее поддержали.

— Возможно, но это лишь часть проблемы. А что будет с его работой? А как мы? — простонала Дениз.

— Вы говорили с ним? Я имею в виду, по-настоящему?

Дениз покачала головой. Скомканная салфетка порвалась на части, и она грустно смотрела на маленькие кусочки, словно снежинки разбросанные на коленях.

— Доктор считает, что сейчас это не очень хорошая идея. Он говорит, что Гарри все еще слаб. Но я знаю, что у него что-то на уме. Я это чувствую. Но только не могу понять, почему он это от меня скрывает. Мы ведь всегда делились всем.

— Возможно, он боится.

Сердце Дениз забилось быстрее. Она уставилась на Эллис.

— Боится? Меня? Своей жены?

— Человек меньше всего хочет обидеть тех, кого любит, — мягко сказала Эллис. Она не говорила сестре ничего из того, что рассказал в ту ночь Гарри. Лучше ей услышать об этом от него самого. — Может, он просто пытается тебя защитить.

— Защитить от чего? Я уже знаю о самом худшем.

— Просто дай понять, что ты его любишь, что бы ни случилось. Может, это все, что ему нужно услышать. — Она сама простила Гарри, узнав о давлении, которому он подвергался.

Дениз медленно кивнула и улыбнулась.

— Прямо как в былые времена, да? Ты даешь мне советы. Только тогда мне казалось, что у тебя есть ответы на все вопросы.

Эллис грустно усмехнулась.

— Нет даже и на половину.

Она думала о Колине, о том, как не права была по отношению к нему. Той ночью она почувствовала связь между ними сильнее, чем когда-нибудь. Ни один мужчина никогда ради нее так не рисковал — ни муж, ни даже отец, когда был жив. Двигаясь шаг за шагом в темноте, она чувствовала, что была к нему ближе, чем к любому другому человеку, словно они были одним целым. Она чувствовала, как его силы передаются ей, дают мужество сделать то, что она должна была сделать. Все ее прежние страхи по поводу него исчезли. «Должно быть, это и есть любовь», — подумала она, почувствовав восторг вместо страха перед будущим, который испытывала постоянно. Любовь — это когда кто-то дает то, что тебе нужно, без просьб и ожидания чего-то взамен.

Но с тех пор он, казалось, спрятался в кокон. Обиженная, она тоже держала дистанцию, думая о том, как могла в нем ошибиться…

Сейчас у нее, конечно же, не было на все ответов. Да и кто, в конце концов, она такая, чтобы давать советы?

Дениз тяжело поднялась на ноги.

— Пожалуй, пора приниматься за ужин. Хотя, если бы не дети, я бы, наверно, и не вспоминала об этом. В последнее время у меня пропал аппетит. Но нет худа без добра, правда? — Дениз взглянула на свои слаксы, которые свисали на бедрах, так много она потеряла в весе. Направляясь в кухню, она спросила: — На тебя накрывать?

— Спасибо, нет. Сегодня мы с Джереми едем есть пиццу. — Эллис получала удовольствие, просто говоря об этом. Даже такая обычная вещь для нее была чем-то особенным.

— Разве тебе не нужно работать?

— У меня отгул. Кальперния справляется, да и молодой паренек, которого мы наняли, похоже, неплохо работает.

Обычно Эллис отдыхала только по понедельникам, но в последнее время бизнес пошел в гору — хорошие отзывы о них, да и статья в «Сиэтл Таймс» сделали свое дело, — так что сейчас она могла время от времени позволить себе лишний выходной. И она хотела погулять с Джереми, чтобы на следующий день ему не нужно было идти в школу и они могли провести время, не волнуясь о домашнем задании.

Дениз обняла Эллис на прощание.

— Спасибо. Не знаю, как бы я со всем этим без тебя справилась.

Эллис подумала обо всем, что сделала для нее Дениз. Сестра ни разу не отказала ей, ни разу.

— Считай, что я возвращаю свои долги.

— А можно мне пойти с вами?

Рэнди говорил спокойно, словно это было обычным делом. Ее сердце оборвалось. Ей так хотелось побыть с сыном наедине! Но, понимая, что Джереми наблюдает за ними, что он ждет ее реакции, она попыталась не выказать разочарования.

— Я не против. Если ты согласен.

Она повернулась и вопросительно посмотрела на Джереми. Тот стоял, прислонившись к дверному косяку, воплощение юношеской беззаботности, в своих мешковатых штанах и балахоне с символикой «Сиэтл Маринерс», который был по крайней мере на три размера больше, чем нужно. Джереми переводил взгляд с отца на мать, отмечая каждую мелочь в их общении.

— Мне все равно. — Он пожал плечами. Но она видела, что он доволен.

— Тогда поехали? — Она улыбнулась, надеясь, что улыбка не выглядит слишком вымученной.

По дороге в город разговор был несколько натянутым. Она не могла вспомнить, когда они в последний раз ездили куда-то всей семьей. Воспоминания о событиях, что произошли после смерти Дэвида, смазались в памяти, словно цвета на детском рисунке. И вот они снова были вместе. При мысли о потерянных годах Эллис стало грустно.

— Я рад, что мы смогли выбраться, — сказал Рэнди позже, принимаясь за последний кусок пиццы. Джереми встретил пару друзей из школы — не тех, с которыми он обычно гулял, и она была очень этому рада, — и, доев пиццу, отправился с ними в зал игровых автоматов. — Я хотел тебе сказать… Мне жаль, что я не был с тобой во время этого происшествия с Гарри. Ты не должна была проходить через это одна.

Она снова мыслями вернулась к Колину.

— Да я, в общем-то, была не одна.

— Да, я знаю. Джереми очень расстроился, — сказал Рэнди, очевидно, не зная о роли Колина. — Как дела у Гарри?

— Лучше. Похоже, лечение идет ему на пользу.

— Бедный парень! — Он сочувственно покачал головой. — И Дениз тоже очень тяжело.

— Да, но она держится. В основном она переживает, как они будут жить, если он не сможет найти работу.

— Возможно, я смогу ему помочь.

— Правда? — оживилась Эллис.

— Я знаю парня, у которого свой магазинчик в одном из торговых центров. Они постоянно ищут охранников. Возможно, удастся убедить его взять Гарри.

— Это было бы здорово! — Пусть и не идеальная, но это была работа.

— Я позвоню ему и узнаю, что можно сделать. — Рэнди помолчал, нахмурившись. — Конечно, им придется переехать. Что они думают насчет того, чтобы покинуть остров?

— Уверена, это не слишком их обрадует, но если не будет другого выхода…

Возможно, так будет даже лучше. Жизнь в ограниченном круге людей, после того как ты побывал в центре скандальных событий, могла стать навыносимой, Эллис знала это из собственного опыта. Тронутая неожиданным проявлением заботы со стороны бывшего мужа, она потянулась через стол и сжала его руку.

— Спасибо, Рэнди. Я очень тебе благодарна.

Он улыбнулся с большей теплотой, чем обычно.

— Без проблем. Рад помочь, чем могу. — Он отодвинул недоеденный кусок пиццы. — Знаешь, Эллис, нам стоит делать это почаще.

Она не совсем понимала, что он имеет в виду, и не хотела особенно в это углубляться, поэтому сказала:

— Ты прав, стоит. Я уверена, что Джереми это понравится.

Рэнди внимательно посмотрел на нее.

— Я думал не только о Джереми.

— О… — Она почувствовала, как начинают гореть щеки, и, понизив голос, спросила: — Что ты имеешь в виду, Рэнди?

Он сделал глубокий вдох, потом медленно выдохнул. Он почему-то нервничал.

— Послушай, Эллис, я последнее время много думал. О нас. Я буду с тобой честен. Я не горжусь тем, как поступал в прошлом. Но что бы ты ни думала, я не пытался тебя наказать. Я думал о Джереми и поступал так, как мне казалось, будет лучше для него. Я был не прав. И пойму, если ты не сможешь меня простить. Но если есть шанс, пусть даже самый маленький, что мы сможем оставить это в прошлом и начать все сначала… Ты не думаешь, что мы должны сделать это для себя и для Джереми. Хотя бы попробовать?

Эллис сидела молча. Как она могла быть настолько слепа и ничего не замечать? Когда-то она знала о Рэнди каждую мелочь: выражение его глаз, когда он был не совсем честен; как краснели кончики его ушей, когда он был настроен на любовный лад; особенные нотки в его голосе, когда он собирался совершить очередной рывок, обычно это касалось дорогих вещей, которые они не могли себе позволить: фотоаппарат «Минолта», поездка на Гавайи, новый пропановый гриль. И даже когда она чувствовала, что он врет, или не хотела заниматься любовью, или раздражалась от его расточительности, все равно они были близки. Он был первым мальчиком, которого она поцеловала, — ей тогда было шестнадцать лет. Первым, с которым у нее был секс. В колледже у нее были и другие поклонники, и она знала, что Рэнди тоже встречался с другими девочками, но в конце концов они всегда возвращались друг к другу. И даже если бы она не забеременела на втором курсе, брак с Рэнди был предрешен.

Старые воспоминания воскресли, но за ними маячила мысль о том, что Рэнди не было рядом, когда она в нем так нуждалась. После смерти Дэвида у нее было ощущение, словно она потеряла и мужа. Но, несмотря на то что он был не прав, не подпуская к ней Джереми, она знала, что он действительно пытался сделать как лучше. Она помнила и о том, что Рэнди был с Джереми все эти годы, когда она не могла быть рядом. Он был хорошим отцом, даже если совершал ошибки как муж.

Наконец голос к ней вернулся.

— Не знаю, что и сказать. Для меня это так неожиданно.

Он пристально смотрел на нее. Его глаза горели, словно ответ можно было узнать одним только усилием воли.

— Пообещай мне хотя бы подумать об этом?

— Хорошо, я подумаю.

Возможно, Рэнди прав. Возможно, им действительно стоило попытаться. Возможно, это было бы лучшим вариантом для всех, не только для Джереми. Но она не была готова сейчас принять решение, поэтому предостерегла:

— Не говори Джереми ничего. Я не хочу его обнадеживать.

— Я не скажу. — Рэнди улыбнулся так, словно они уже обо всем договорились. Он не отрывал от нее глаз, и, к своему смущению она заметила, что кончики его ушей покраснели. — Я подумал, что в следующий раз мы могли бы сходить куда-нибудь вдвоем. В какое-нибудь приятное местечко со свечами. — Он посмотрел на гирлянду красных фонариков в форме перчинок на кирпичной стене, и они обменялись смущенными взглядами. — Я что-то придумаю для Джереми. Скажу, что пошел играть в боулинг с друзьями или что-то вроде того.

— Ты не играешь в боулинг, — улыбнулась она.

— Да, но я всегда могу научиться.

Эллис подумала о том, как давно она не была на настоящем свидании. Приятно было бы принарядиться и для разнообразия надеть туфли на каблуках. Даже если это свидание с бывшим мужем.

Снова закралось воспоминание о Колине. Нежность, с которой он поцеловал ее, когда они прощались у него дома… Словно он знал, что это было последний раз. Словно уже принял решение, которое, хотя и наносило ей боль, она все равно уважала. Разве не чувствовала она ту же тягу к прошлому с Рэнди? Отпустить его было тяжело, даже если все, за что можно зацепиться, — всего лишь воспоминания.

У их столика появился Джереми. Его глаза сияли, и он казался более спокойным, чем в последнее время. Эллис улыбнулась.

— Хорошо проводишь время?

Он улыбнулся в ответ.

— Кент и Тайсон собираются к Букки. Там сегодня выступает неплохая группа. Они приглашают меня. Можно мне поехать?

— Если только пообещаешь, что вернешься не слишком поздно, — сказал Рэнди. — Я хочу, чтобы ты был дома не позже двенадцати.

Джереми выглядел несколько удивленным, словно ему давно уже не устанавливали подобных ограничений, но сделал вид, что так и надо. И хотя Эллис понимала, что Рэнди просто хвастается перед ней своими педагогическими навыками, все же она была тронута.

— Мама?

Эллис не сразу заметила, что теперь Джереми смотрит на нее. Она с удивлением поняла, что он спрашивал и ее разрешения тоже, давая понять, что она его мать, несмотря ни на что. У нее комок встал в горле, но она не стала смущать его своей чувствительностью и просто сказала:

— Я не против. Только помни, что завтра рабочий день.

Она смотрела, как он побежал к ребятам — как подросток, желающий побыстрее вернуться к друзьям, — и грядущее судебное заседание в этот момент казалось ее далекой угрозой.

19

Музыка обрушилась на Джереми, как только он переступил порог. Сплошная стена звука, пульсирующее биение которого передавалось через подошвы ботинок, наполняя его энергией и ощущением бескрайности собственных возможностей. Джереми ждал в очереди, пока ему на руку поставят печать, а когда повернулся к друзьям, то увидел, что Кент и Тайсон уже направились к танцполу. Кент что-то крикнул через плечо, но Джереми не расслышал, а потом их поглотила толпа. Джереми пошел было за ними, но пока пробрался через скопление тел, уже потерял их из виду.

Они были знакомы не очень-то давно. У Кента Парка, его партнера на лабораторных по биологии, тихого на вид корейца, как оказалось, было оригинальное чувство юмора: однажды утром Джереми пришел в класс и увидел, что лягушка, которую им предстояло вскрывать, посажена в позу молящегося, словно просит о помиловании. Через Кента он познакомился с его лучшим другом Тайсоном Фоулером. Они были не самыми крутыми парнями в школе — Кент объявил себя помешанным на технике, а Тайсон был президентом шахматного клуба, — но достаточно популярными, и репутация Джереми не могла пострадать оттого, что он проводил время с ними. Не то чтобы теперь его это очень волновало — такого рода вещи перестали казаться ему важными с тех пор, как он узнал цену славе. А с Кентом и Тайсоном он мог быть самим собой, с ними не нужно было притворяться, чтобы казаться классным.

Случайно он наткнулся на Руда и его компанию. Они всегда приветствовали его криками и поднимали вверх кулаки — так они представляли себе дружеское приветствие, — и он отвечал тем же. Но теперь он уже не примыкал к ним безоговорочно, как это было прежде. Он ловил себя на том, что стал замечать вещи, которых не видел раньше. Как, например, однажды Джереми обратил внимание — и это его слегка шокировало, — что светлые волосы Руда начади редеть и под ними все отчетливее просматривается бледно-розовый череп. «Он так к тридцати уже облысеет», — подумал Джереми. А как-то раз, когда они проходили мимо Беттины Стромбергер, она скривилась и помахала рукой перед носом, заслышав запах курилки, которая шлейфом тянулась за ними.

Джереми удивлялся, как он мог когда-то считать их «крутыми», как говорил Руд. Его отец был прав. «Если проводить время с лузерами, можно стать одним из них», — заметил Рэнди. А к тому времени, когда достигнет возраста своего отца, Джереми точно не хотел махать веником, чтобы заработать себе на жизнь, или вверх ногами читать свое имя, написанное на бэйдже, приколотом к карману рубашки. У него были более серьезные планы на будущее.

Затем у него как всегда засосало под ложечкой при мысли, что, вместо того чтобы ходить в колледж, он вполне может провести несколько лет за решеткой. Это мысль стала его второй тенью — он мог не замечать ее, но она сопровождала его повсюду.

Сначала он наивно полагал, что его проблема будет отодвинута на задний план ввиду шумихи, которая поднялась вокруг его дяди. Но все оказалось иначе. Тот же окружной прокурор, который так сурово обошелся с Джереми, был крайне обходителен по отношению к Гарри. Дело было улажено тихо, и хотя дядя еще не скоро сможет приступить к работе, он хотя бы не попал под суд.

Помогло то, что Оуэн Уайт не выдвинул против него обвинения. В газете цитировали слова мэра о том, что, несмотря на тот факт, что действия Гарри нанесли ему и его жене определенные травмы — миссис Уайт пряталась у себя в комнате, и это она вызвала копов, — он понимал, что в этих действиях не было криминальной подоплеки и что бывший заместитель начальника полиции таким образом просто среагировал на «нервно-психическое напряжение», которому подвергался.

Из разговоров матери с Колином Джереми знал, что старик был как-то связан со срывом его дяди и имел какое-то отношение к тому, что прокурор столь сурово обошелся с ним самим. Но они не могли этого доказать, поэтому по его делу ничего не изменилось.

Размышляя над этим, он столкнулся с Кэрри Энн Флаглер. Она несла большой пластиковый стакан с чем-то, напоминавшим колу, — по пятницам у Букки на вечеринках для подростков предлагали только безалкогольные напитки, — и когда он случайно толкнул ее, немного жидкости попало ей на топ. На мгновение он замер, не сразу осознав весь ужас произошедшего, и только потом с трудом выдавил из себя:

— Черт! Прости. Я тебя не заметил.

Проигнорировав его извинение, она начала яростно тереть топ салфеткой, которую держала в другой руке. Он на секунду задумался, узнала ли она его вообще. Но тут Кэрри Энн вскинула голову и посмотрела на него.

— Ты что, преследуешь меня? — спросила она, повышая голос, чтобы ее было слышно на фоне громкой музыки.

Серебряные отблески от вращающегося зеркального шара над головой опускались вниз, словно хлопья снега, падали на ее светлые волосы и отражались от блесток, нашитых на глубокий вырез ее топа, который сделан был из какой-то необыкновенной ткани. Люди на танцполе толпились вокруг, в них периодически врезались кружащиеся под музыку парочки, подталкивая Джереми все ближе к Кэрри Энн. Достаточно близко, чтобы он смог уловить запах ее духов — что-то легкое, похожее на дождь.

Джереми попытался перекричать музыку:

— Могу я купить тебе другой? — Он указал на полупустой стакан.

Она пожала плечами, что он расценил как согласие. Они пробрались сквозь толпу к бару, и он купил им по стакану колы. Ситуация стала уже настолько нереальной, что когда она предложила выйти на улицу, где было не так шумно, то это уже не показалось странным.

На улице она принялась снова вытирать топ.

— Черт! Думаю, ему конец. А ведь я надела его первый раз. Как думаешь, еще можно вернуть его в магазин? — Она посмотрела на него, и он увидел, что за хмурым выражением скрывается легкая улыбка.

— Шутка, — сказала она. — Это была шутка.

Ему стало интересно: быть ложно обвиненным в изнасиловании — это, на ее взгляд, тоже смешно?

— Я понял, — сказал он сердито.

Ее улыбка внезапно исчезла. Они стояли на бетонной площадке, откуда вели ступеньки к парковке. Он слышал музыку, теперь уже приглушенную, которая доносилась из-за закрытой двери, через которую они только что выбрались наружу, а от стоявшего внизу мусорного бака несло прокисшим пуншем и гнилыми фруктами. Легкий ветерок играл ее волосами — то приподнимал их с лица, то мягко опускал обратно. В свете щербатой луны, которая проглядывала между деревьями, ее глаза с ресницами, накрашенными тушью, которая успела уже слегка размазаться, казались особенно яркими. Она посмотрела на него таким же удивленным взглядом, какой, как ему казалось, был у него.

— Странно, правда? Если бы нас увидел мой отец, он уже вызвал бы копов.

В ее голосе послышалась нотка вызова, словно ей было плевать на отца, и Джереми заметил, что у нее слегка заплетается язык. Она немного выпила. Он знал, что некоторые ребята брали с собой на дискотеку напитки, которые либо тайком проносили внутрь, либо распивали на парковке. Но она не была пьяна, как тогда, когда у них был секс. И одна только мысль о той ночи заставила его член среагировать.

И больше, чем то, что она сделала, его злило то, что она все еще его привлекала.

— Что, боишься, что я тебя изнасилую? — спросил он с издевкой.

— Я этого не говорила, — сказала она, и сейчас ее пренебрежение, казалось, было направлено на него.

— Тебе и не нужно было.

— В этом не только я виновата, ты же знаешь.

— Да, а кто же еще? — позабыв предупреждения мистера МакГинти, матери и отца, набросился он на нее. — Ты, черт подери, солгала. Ты же знаешь, что случилось на самом деле, но в полиции сказала другое.

Ее лицо помрачнело.

— Ты говоришь так, словно это было сделано специально. Все совсем не так.

— Значит, ты признаешь, что солгала? — перешел в наступление Джереми.

— Я этого не говорила. Ты перекручиваешь мои слова.

Джереми продолжал давить на нее:

— Все, что я хочу знать, это зачем. Зачем ты это сделала?

Она встретилась с ним взглядом, и он увидел в ее глазах замешательство.

— Не знаю, — сказала она, пожав плечами. — Я просто… словно сама не своя была. Мой отец обратился в полицию, и понеслось… Как будто это была уже не я, понимаешь?

— Не очень, — холодно ответил он.

— Если это что-то для тебя значит, то знай: мне очень жаль.

Он внезапно почувствовал надежду.

— Но ты ведь можешь сказать им, что я этого не делал?

Она медленно покачала головой. Ее глаза налились слезами и засияли, словно новенькие монеты в свете луны.

— Не могу! Отец убьет меня. Той ночью он поймал меня, когда я пробиралась в дом, и пришел в ярость. И не только потому, что я пила. Он словно знал, что мы сделали, словно унюхал это на мне. Я плакала, мама плакала… И началось… Я не должна была выставлять все так, словно только ты виноват, но, черт, я должна была что-то сказать, или он обвинил бы во всем меня! И прежде чем я успела опомниться, он уже вызывал копов. Что я должна была делать? — Ее глаза молили о понимании.

Но Джереми все это вовсе не казалось сложным.

— Ты могла сказать правду.

— Ты не знаешь моего отца. Когда он становится таким, он ужасен! Если бы я сказала, что сама во всем виновата, я… я не знаю, что бы со мной было! — Задрожав, она обхватила себя руками, и по выражению ее лица Джереми понял, что это было не только от холода.

Странно, но он сочувствовал ей. Он всегда думал, что его семья была самой неудачной из всех, но сейчас начал понимать, что были семьи намного хуже, например семья Кэрри Энн. Но он не мог это так оставить. Возможно, она слишком напугана, чтобы противостоять отцу, но Джереми был не меньше напуган тем, что случится с ним, если она не скажет правду.

— Должен быть кто-то, с кем ты могла бы поговорить. Какой-то учитель или, например, мистер Брэдли, — убеждал он, имея в виду их школьного наставника-консультанта, который действительно умел слушать и не говорил с ними свысока. — Если дома все действительно так плохо, есть люди, которые могут тебе помочь.

Не следовало этого говорить, он сразу это понял. Выражение ее лица мгновенно изменилось.

— Ты говоришь так, словно он сделал мне больно или что-то вроде того. — Тон ее стал воинственным. — То, что у моего отца тяжелый характер, еще не означает, что он псих. В любом случае, — ее глаза сузились, — ты не так уж невиновен. Откуда я могу знать, что все произошло именно так? Мы оба были достаточно пьяны в тот вечер.

— Потому что, — сказал он, — если бы я тебя изнасиловал, ты бы сейчас со мной не разговаривала.

Кэрри Энн не могла спорить с логикой. Она все так же смотрела на него, только по выражению ее лица казалось скорее, что ей шесть лет, а не шестнадцать. С парковки донесся звук двигателя. Когда машина отъезжала, свет фар осветил лицо Кэрри Энн. И Джереми прочел в ее глазах, что она разрывается между тем, чтобы поступить так, как — она знала — будет правильно, и желанием защитить свою семью. Ему было знакомо это желание. После смерти брата Джереми тоже пытался защитить мать от свалившегося на нее горя, которое, как он понимал уже тогда, буквально разрывало ее на части, но не смог. Отчасти потому он был так зол все эти годы. Он злился на себя — так же, как и на мать, — за то, что подвел ее.

Неожиданно лицо Кэрри Энн стало печальным, и слезы потекли по ее щекам.

— Прости, — сказала она тихим голосом, почти шепотом. — Пожалуйста, не надо меня ненавидеть.

Он не знал, о чем она сожалеет: о содеянном или о том, что у нее не хватает мужества все исправить. Джереми понимал, что больше ничего не может сделать, по крайней мере сегодня вечером. Завтра, когда она успокоится, он попробует еще раз. Он мягко коснулся ее руки.

— Пойдем внутрь. Ты замерзла.

— Мне хочется танцевать. Потанцуешь со мной? — Она высморкалась в смятую салфетку, и слабая улыбка появилась на ее заплаканном лице.

— Ты не боишься, что скажут люди? — спросил он.

— Плевать, — сказала она и засмеялась.

Через пожарный выход они забрались внутрь, в пульсирующее биение музыки и теплоту тел, сгрудившихся на танцполе, в смешанные запахи пота, духов, разлитых липких напитков и вони перегретых усилителей, напоминавшей горелые тосты. Их с Кэрри Энн словно уносило волной, и им ничего не оставалось, как держаться друг за друга.

20

Эллис обдумывала предложение Рэнди уже больше недели, когда однажды утром к ней в ресторан наведалась мать с остатками розмарина из сада. Люси осталась поболтать, пока Эллис чистила крабов для фаршированных помидоров — блюда сегодняшнего дня. И уже собираясь уходить, она сказала:

— Ты слышала, что старый дом Наны выставлен на продажу?

Эллис остановилась, счищая с пальцев остатки панцирей и крабового мяса.

— Нет, не слышала, — сказала она, удивленно глядя на мать. — Я думала, что люди, купившие его, собирались остаться там до пенсии.

Люси пожала плечами и потянулась за голубой стеганой сумкой, которую носила с собой повсюду. В ней наряду с обычными предметами, такими как кошелек, чековая книжка и связка ключей, был небольшой арсенал аварийных принадлежностей: освежитель дыхания и зубная нить, ибупрофен и жевательная резинка на случай, если в самолете заложит уши, салфетки «Клинекс» и небольшая упаковка влажных салфеток, световое перо[33], если она, находясь за рулем, заблудится в темноте и нужно будет посмотреть на карту (хотя это вряд ли, потому как на острове она могла найти дорогу с закрытыми глазами), маленькая записная книжка на спирали с прикрепленной к ней ручкой, складной зонтик и дождевик, который складывался в мешочек, на случай ливня. Ее мать была слишком большой оптимисткой, чтобы жить в страхе, что на нее упадет небо, но если бы это вдруг случилось, она была бы к этому готова.

— Креншоу? Он никогда не уйдет на пенсию, — сказала она, сделав опровергающий жест рукой. — Он не может себе этого позволить. Я уверена, что поэтому он и продает дом. Ты только никому не говори, — она понизила голос и наклонилась поближе, — но Дарлин Овербай, который принимает сбережения и дает займы, сказал, что они уже отстают по оплате.

Люси всегда гордилась тем, что не лезла в чужие дела, и когда выдавала такие пикантные подробности, то предварительно отпускала фразы вроде «Ты же знаешь, я не люблю сплетен», но на острове ей была известна мельчайшая деталь.

— Интересно, сколько они за него просят, — вслух подумала Эллис.

— Сама земля там стоит немало. Цены сильно выросли. Мне тоже нужно подумать о продаже. Я всегда смогу купить себе часть в доме-совладении.

С тех пор как умер отец Эллис, мать постоянно говорит о том, чтобы продать свой дом и переехать в какой-нибудь поменьше, но Эллис знала, что это не более чем разговоры. Когда ее мать переедет — дай Бог, чтобы это было нескоро! — то она переедет на кладбище к отцу Эллис.

— Ну, мне пора. Нужно занести Коре баночки с маринадом. Я тебе говорила, что она будет одной из судей в этом году? — Люси повесила сумку на плечо и помахала на прощание Кальпернии, которая в другом конце кухни мыла латук.

Эллис вспомнила, что сегодня последний день заявок на участие в ежегодной зимней ярмарке самодельных изделий, которая проходила каждый год на Рождество. Кроме предметов ручной работы и съестного, продававшихся на ярмарке, там был киоск с различной выпечкой и домашним вареньем, которые выставлялись на конкурс. На прошлогодней ярмарке тыквенный пирог ее матери получил голубую ленту в конкурсе пирогов.

— Тогда ты не проиграешь, — улыбаясь, сказала Эллис. Кора Брэдли была одной из давнишних подруг матери.

Люси сделала вид, что потрясена подобным предположением Эллис. Кора не позволит дружбе повлиять на свое решение, непреклонно заявила она. Возможно, это действительно так и было, но на острове связи тоже многое решали.

Глядя, как мать выходит из двери, одной рукой придерживая пальто, а другой ухватив сумку со средствами на все случаи жизни, Эллис думала о том, что сеть старых связей и союзников, с помощью чего на острове делается бизнес, тоже имеет темную сторону. Ту, что использовал для своей выгоды Оуэн Уайт. Он словно паук сидел в центре паутины, в которую теперь попался сам. Несколько дней назад Гарри сделал полное чистосердечное признание. И не только в том, что брал взятки. Он рассказал о том, как Оуэн использовал компрометирующие материалы, чтобы заставить его совершать если не противозаконные поступки, то уж точно не этичные. Это вызвало скандал, и Оуэна заставили покинуть должность. Работы по застройке Спринг-Хилл были приостановлены, поскольку по этому вопросу тоже ожидалось расследование по заявлениям Гарри.

Эллис надеялась, что то же самое будет и по делу Джереми. Гарри, конечно, даст показания в его пользу, но он мало что мог предложить, кроме слухов. Кроме того, насколько надежным свидетелем могли счесть Гарри в его нынешнем положении? Сейчас, когда до суда оставалось лишь несколько недель, она уже потеряла надежду на спасение в последний момент. Им просто придется пройти все это до конца и молиться, чтобы присяжные поверили Джереми.

Попытки Эллис вмешаться только все испортили. Она поехала к Флаглерам, думая, что если сможет поговорить с миссис Флаглер, как мать с матерью, то ей удастся разомкнуть этот круг. Но Уоррен Флаглер вернулся как раз тогда, когда она готова была начать разговор, и буквально вытолкал ее из дома.

«Вы просто нахалка, леди! — прокричал он, приблизив свою бульдожью морду к ее лицу. — Вы и ваш сын, вы двое — пара гнилых яблок. Если я еще раз увижу кого-нибудь из вас возле членов своей семьи, я вызову копов!»

И все-таки дело обстояло не так плохо. По крайней мере теперь она знала, что Джереми будут судить честно. С одной стороны, прокурор округа, вместо того чтобы оказывать услугу мэру, будет стараться держаться от него подальше. С другой стороны, судья Воукс только на прошлой неделе ушел в отставку, предположительно по состоянию здоровья (хотя Колин не сомневался, что он был связан с мэром и просто пытался избежать позора), и на это дело был поставлен новый судья, который, по мнению Колина, должен был быть более снисходительным.

Колин… Как всегда мысль о нем принесла с собой острую боль сожаления. Но может, и хорошо, что ничего у них так и не вышло. Возможно, ей суждено быть с Рэнди. Может, поэтому он и не женился повторно? Потому что в глубине души все это время ждал ее?

От этих мыслей ее отвлекла Кальперния, которая стояла напротив и размахивала руками: «На старт. Внимание…» Эллис удивленно посмотрела на нее, и Кальперния сказала:

— Малышка, если ты не сделаешь перерыв и не пойдешь в отпуск, это скажется на твоем внешнем виде.

Эллис ничего не ответила, сделав вид, что ищет щипцы для крабов среди остатков панцирей на столе. Неужели окружающие видят ее насквозь? Так и с Колином… Наверное, все, что она чувствует, написано у нее на лице. Эта мысль вызвала раздражение, и Эллис почувствовала себя такой же уязвленной, как в тюрьме, когда соседка по камере, Норма Фунтес, схватила ее дневник и, размахивая им, принялась зачитывать вслух…

Видя, что Кальперния никак не отреагировала на ее недовольный вид и не сдвинулась с места, Эллис запротестовала:

— Я не могу просто уйти. А как же все это? — Она указала на крабов, которых необходимо было почистить, на овощи, которые нужно было нарезать, на куриные грудки, которые надо было разделать. И это только для первого блюда.

— Я здесь тоже не отсиживаю задницу. — Кальперния уперла руки в бока, лицо ее стало упрямым. Слова «нет» в ее лексиконе не было. — И если этот парень не может перенести некоторую суматоху в кухне, то он не на своем месте, — сказала она, имея в виду Террела Луиса, повара блюд быстрого приготовления, который работал на подхвате. Пока что Террел показал себя только с хорошей стороны, но он ушел по поручению в город и его не будет как минимум час, а Эллис еще столько всего нужно сделать…

— Я в самом деле не могу. Я уже брала столько выходных… — настаивала она, думая о часах, потерянных из-за судебных тяжб. Странно, что ее бизнес до сих пор не рухнул.

— Из-за часа или двух ничего с тобой не станется. Как и с аппетитом посетителей. Они будут есть то же, что и всегда, даже если это приготовил сам черт.

Видя, что подруга не собирается отступать, Эллис сдалась.

— Хорошо, я пойду. Но если мы не будет успевать с заказами, вся ответственность упадет на тебя, — проворчала она, снимая форму.

— Хорошо. Только скажи, где ты будешь, на случай, если мы нечаянно все здесь подожжем или сделаем что-нибудь еще и нужно будет срочно тебя найти? — Кальперния изобразила на лице зловещую ухмылку.

Эллис не имела ни малейшего представления о том, куда пойдет, но неожиданно для себя сказала:

— Я думала проехаться к старому дому бабушки. Я слышала, он продается.

Она не ездила туда с тех пор, как его продали, что случилось уже много лет назад, и, направляясь к парковке, вспоминала о приятных минутах, которые были связаны с этим домом. Бабушка постоянно суетилась — Эллис помнила ее сидящей только в то время, когда она шила или вязала, и даже в этот момент ее руки не переставали двигаться, — но у нее всегда находилось время для внуков.

Садясь в машину и поворачивая ключ в замке зажигания, Эллис улыбалась, думая о том, что если она и была хорошим поваром, то в основном благодаря Нане, которая научила ее доверять интуиции. Она вспомнила, как в девять лет впервые приготовила кукурузный хлеб под руководством Наны.

«Сколько муки, Нана?» — спросила она, стоя на стульчике у кухонного стола. «Я всегда кладу пару пригоршней», — ответила Нана, одетая в цветастый застиранный передник, казавшийся неотъемлемой ее частью. «Моя рука меньше твоей», — сказала Эллис, нахмурившись. «Зато у нас есть глаза и рот. — Нана улыбнулась и легонько постучала себя по голове, где на вьющихся волосах цвета меди уже начала появляться седина. — Ты не станешь хорошим поваром, если будешь просто следовать рецептам, Элли. — Кроме Наны, никто ее так не называл. — Как не сможешь научиться ездить на велосипеде, если будешь только читать инструкцию. Все дело в ощущении, во вкусе, в готовности экспериментировать». Когда тесто было готово, она заставила Эллис окунуть в него палец и попробовать. «А теперь скажи, не нужно ли добавить соли? А сахара достаточно?» Эллис заявила, что стоит добавить еще немного соли, и Нана посмотрела на внучку так, словно она решила сложное математическое уравнение. «Вот видишь, ты все умеешь! В следующий раз тебе уже не нужна будет моя помощь».

Думая об этом сейчас, Эллис понимала, что это был урок не только кулинарии. Нана хотела, чтобы у нее хватало смелости экспериментировать и в жизни, преодолевая преграды. Возможно, потому что ее собственная жизнь была сплошным компромиссом…

Эллис размышляла над этим, ведя машину по знакомой извилистой дороге к дому Элеанор. Вокруг бушевали растения — дугласовые пихты, земляничные деревья, клены. Их было так же много, как воспоминаний в ее сердце. Воспоминаний, из которых она черпала силы, пока была в тюрьме. И именно в них таилась сила самой Элеанор. Лишь благодаря им она выстояла. И перенесла не только войну и потерю мужа (потому как человек, который вернулся, был совсем не тем, кого она проводила на поле боя), но и величайшую из всех потерь — утрату настоящей любви.

Эллис помнила отсутствующее выражение, которое иногда появлялось у Наны на лице. Она могла делать какую-то работу, например чистить картофель или вырывать сорняки в саду, как вдруг замирала и молча смотрела вдаль, в окно или на глинистые холмы. Морщины у нее на лице разглаживались, и оно становилось мягким, почти девичьим, с тем же мечтательным взглядом, который Эллис спустя много лет увидела на портрете, написанном Уильямом МакГинти.

Этот портрет и стал последним ключиком к загадке. Сейчас, увидев его и вспомнив все, что знала, Эллис поняла: это по Уильяму тосковала Элеанор.

В старости у них еще был шанс соединиться. Но, к сожалению, когда в восемьдесят шестом году Джо умер от удара, Элеанор вскоре последовала за ним. У нее на печени была небольшая опухоль, за которой наблюдал врач. Пока Элеанор заботилась о муже, опухоль оставалась пассивной, не росла и не уменьшалась, но как только с бабушки снялась ответственность за деда, начала пускать метастазы с сумасшедшей скоростью. Словно на некоторое время Элеанор подчинила ее своей воле, и теперь она смогла усилить хватку. Спустя шесть месяцев Элеанор не стало. Ее похоронили возле мужа на небольшом кладбище за церковью, где когда-то был пастором ее отец.

Эллис было интересно, на этом ли кладбище был похоронен Уильям. Хорошо, если влюбленные соединились хотя бы после смерти. Хотя из того, что она знала об Уильяме, скорее можно было предположить, что он был кремирован, а пепел развеян над океаном или над крутыми, открытыми ветрам скалами, которые он так живо изобразил на холсте.

Через полчаса Эллис подъезжала к дому Наны. Местами он был окружен разросшейся ежевикой и кустарником, которые при жизни посадила бабушка. На поле справа она увидела красное пятно на фоне пожухлой травы и вспомнила, что кардиналы не улетают на зиму — об этом она тоже узнала от бабушки. Она поехала медленно, осматриваясь, вспоминая долгие прогулки, когда Нана называла ей каждое растение и птицу, животное и насекомое. Она показывала ей лысого орла, который прогуливался по горячему источнику, и доставала из пруда ветки, чтобы продемонстрировать желеобразные образования с черными точками на них, которые позже превращались в саламандр. «Это просто природа, — со смехом говорила Нана, когда Эллис с отвращением морщила нос. — Она не всегда красива, но всегда содержательна. А что может быть прекраснее?»

Нана учила ее слушать лягушек, которые возвещали весну, и радоваться мелодии, которую они создавали, распевая на прудах и болотах. Учила замечать темные тела коричневых летучих мышей, которые в сумерках ловили насекомых, и мохнатых гусениц, которые лепились к нижней части листочков, чтобы потом превратиться в бабочек. А зимой она рассказывала, как различать следы животных на снегу.

Скромный дом в конце аллеи прятался за старое земляничное дерево с волнистой корой и искривленным от возраста стволом. Оно всегда напоминало Эллис старика, с годами согнувшегося под тяжестью ноши. За поворотом была припаркована последняя модель «плимута». Эллис остановилась за ней и как раз выбиралась из машины, когда из дома вышла женщина — изящная, с короткими светлыми волосами, опрятно одетая, в белом брючном костюме и туфлях-«лодочках» на невысоких каблуках. Несомненно, риэлтор. С ней была пара среднего возраста, скорее всего потенциальные покупатели. Она увидела Эллис, остановилась, что-то сказала клиентам и быстро направилась к ней.

— Добрый день! Вы желаете осмотреть дом? — спросила она.

— Собственно говоря, нет. Это дом моей бабушки, — ответила Эллис. — Я слышала, что он выставлен на продажу, и вот проезжала мимо…

Женщина оживилась.

— О! Вы, должно быть, имеете в виду миссис Стайлз?

Эллис кивнула.

— Она долго здесь жила, более пятидесяти лет.

Элеанор казалась неотъемлемой частью этого места, как и земляничное дерево. Настолько неотъемлемой, что когда после ее смерти дом продали, чувство потери, которое испытала Эллис, было практически столь же сильным, как и когда она смотрела, как гроб с телом бабушки опускают в землю.

— Сильвия Бреннер, — представилась женщина, протянув руку с аккуратным маникюром. — Позвольте оставить вам свою визитку. — И она полезла в большую кожаную сумку на плече.

Эллис сунула визитку в карман и сказала:

— Вы не будете возражать, если я осмотрю дом?

Улыбка риэлтора несколько угасла, и она незаметно взглянула на часы. Но в ней, видимо, проснулся инстинкт продавца, и Эллис практически слышала, как она думает: «Чем черт не шутит! Вдруг из этого что-то выйдет».

— Конечно же, нет, — сказала она. — Почему бы вам хорошенько не посмотреть все внутри, пока я покажу этим людям остальную территорию. Входная дверь не заперта.

Эллис вошла, и ее сразу же окружили запахи, которые ассоциировались с визитами к бабушке: старых деревянных изделий, пропитанных лимонным маслом, сосновой колоды и потемневших от дыма кирпичей дымохода… и, конечно же, собаки. Она не знала, были ли у нынешних владельцев животные, но собачий запах, такой же мускусный и знакомый, как и одеяло на печи, на котором спали колли бабушки, когда она позволяла им ночевать в доме, был настолько четким, что Эллис казалось, будто в любую минуту ее поприветствуют мокрый нос и виляющий хвост.

Дом практически не изменился. Сучковатые стены из сосны в зале и медный канделябр, который соединялся с перекладиной нитью паутины. Камин, в котором они в проволочной корзинке на длинной ручке жарили над открытым огнем попкорн. Переходя из комнаты в комнату, она заметила, что нынешние хозяева внесли в них некоторые изменения, в частности заменили старые шифоньеры в спальнях на встроенные шкафы и обновили старую кухонную мебель, но дух дома сохранился. Острее всего присутствие бабушки Эллис чувствовала на кухне. Занавески на маленьком открытом окне вполне могли развеваться от ветерка, который поднимался от неустанно снующей по кухне Элеанор. Эллис практически видела, как она двигается между столом и печью, накрывая к ужину. Путь, который она проделывала столько раз, что на этом месте вытерся линолеум. Никто не видел ее усталой или излишне суетливой, но объем работы, которую она проделывала за день, сейчас казался Эллис, оценивающей его с точки зрения взрослого человека, ошеломляющим.

Каждое утро она купала и одевала дедушку Джо, что было особенно трудно, когда у него случалось то, что Элеанор называла «приступ». Если ночью происходила «неприятность», что с ним часто случалось в старости, ей приходилось чистить матрас и вытаскивать его на улицу, чтобы проветрить. До этого она уже успевала накрыть стол к завтраку. Остальную часть дня, когда не занималась мужем, она убирала, готовила или шила, а летом еще возилась в саду. Воскресенье было единственным днем недели, когда она некоторым образом отдыхала. Эллис не помнила, чтобы бабушка когда-нибудь ходила в церковь, это было не в стиле Наны, но в те дни, когда дедушка Джо спал после обеда, она совершала длительные прогулки, захватив с собой Эллис и Дениз, если они гостили у нее.

К тому времени она уже давно заколотила конуру и оставила лишь несколько собак — Руфуса, Чекерса и их мать Джуэл, милую старушку, которую назвали в честь ошейника с искусственным бриллиантом, который ей купили, когда она была еще щенком. Эллис помнила, как рыдала Нана, когда умерла Джуэл. Эллис была потрясена, когда зашла к ней в спальню и увидела, что она лежит на кровати, спрятав лицо в подушки, чтобы не слышно было всхлипываний. До этого она никогда не видела, чтобы бабушка плакала. Как не видела и того, чтобы она лежала среди дня.

Тогда Нана приподнялась, указала на место рядом с собой, и Эллис забралась на кровать.

— Ты грустишь из-за Джуэл? — спросила она.

Нана смахнула слезы со щеки сморщенной от старости рукой.

— Да, я грущу из-за Джуэл.

Она снова заплакала, и Эллис обняла ее со словами:

— Не плачь, Нана.

Бабушка улыбнулась сквозь слезы:

— Плакать хорошо, Эллис. Это помогает помнить.

— Как это?

Нана помолчала, подбирая нужные слова.

— Пока ты оплакиваешь тех, кого любила, они остаются частью тебя. Ты можешь действительно потерять кого-то только в том случае, если забудешь его.

Сейчас Эллис понимала, что она имела в виду Уильяма. Она вздрогнула: в старом доме всегда было прохладно, даже летом жара с улицы сюда не проникала.

Как могла бабушка все это вынести, зная, что человек, которого она любила, был так близко… и в то же время далеко? Должно быть, бывали моменты, когда она ужасно хотела сбежать от своих обязательств, сбежать к Уильяму. Особенно когда Люси выросла. Но бабушка осталась, а к тому времени, как она стала свободной, было уже слишком поздно.

Из задумчивости Эллис вывел шум подъехавшей машины. Должно быть, еще один потенциальный покупатель. Через несколько минут скрипнули старые петли на передней двери. Эллис подняла взгляд и увидела, как на старый деревянный пол упала тень, которая протянулась от входа до гостиной, где она сидела. Потом появился высокий темноволосый мужчина, выглядевший смертельно уставшим, но красивый красотой героя-мученика, с голубыми глазами и лицом, в которое никогда не устанешь смотреть.

— Колин! — вскрикнула Эллис. Она была так погружена в мысли об Уильяме и Элеанор, что на секунду решила, будто увидела привидение. — Что ты здесь делаешь?

— То же самое можно спросить и у тебя, — улыбаясь, ответил он.

— Когда-то здесь жила моя бабушка, — сказала она. — Я услышала, что дом выставлен на продажу, и решила посмотреть на него в последний раз.

Эллис огляделась. Ей почему-то трудно было встречаться с Колином взглядом.

— Здесь очень мило, — сказал он, осматриваясь.

— Ты так и не сказал, что здесь делаешь, — сказала она. — Только не говори, что ищешь новый дом.

Он покачал головой.

— Кальперния сказала мне, где тебя можно найти.

— Ты мог просто позвонить мне на работу. Что же настолько важное заставило тебя проделать этот путь?

— Я хотел лично сообщить тебе новость. — Эллис почувствовал, как внутри все сжалось, но он улыбался, значит, новость не могла быть плохой. — Мне недавно позвонили из офиса окружного прокурора. Они решили снять с Джереми обвинение.

Эллис была так потрясена, что только смогла выговорить:

— Но как?..

— Кажется, Кэрри Энн решила внести изменения в свой рассказ, — объяснил он. — А без ее показаний нет дела. Кроме того, подозреваю, это стало щекотливой темой и в политических играх.

Наконец до нее дошло! Эллис вскрикнула и бросилась Колину на шею. Она могла бы подумать, что все это ей снится, если бы не обнимала Колина, такого же крепкого и надежного, как этот дом. Ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы отстраниться от него.

— Ты сказал Джереми?

— Еще нет. Я хотел, чтобы ты узнала об этом первой. — Колин улыбался.

— Думаю, мне нужно присесть. — Ноги у нее подкосились, и она опустилась на диван. Колин сел рядом. — Разве такое бывает? — спросила она.

— Вобще-то довольно редко, — сказал он. — Обычно предлагают более легкое наказание в обмен на то, что защита признает свою вину. Иногда, если речь идет о какой-нибудь шишке, могут дать неприкосновенность. Я лишь дважды за всю свою карьеру видел, чтобы на этом этапе снимали обвинения. Все, что я могу сказать, это что Джереми — счастливчик.

— Думаешь, все дело в удаче?

— Кто знает? Он как-то говорил, что однажды встретил Кэрри Энн у Букки. Возможно, это как-то взаимосвязано.

— Странно, мне он об этом не говорил.

— Наверное, не хотел тебя тревожить. На случай, если она прибегнет к судебному запрету или еще чему-то в этом роде.

— Неужели я так много переживаю?

Он улыбнулся.

— Ты мать. Переживать — это твоя работа.

Она никогда не думала об этом в таком разрезе. Моя работа. Понимание этого пришло сквозь старые, запекшиеся слои вины и самобичевания.

— Спасибо, что приехал, чтобы сообщить мне, — сказала она сквозь ком в горле.

— Боюсь, у меня были скорее личные, нежели профессиональные мотивы.

По выражению его лица Эллис поняла, что что-то изменилось, что-то, с чем он до этого боролся, победило. У нее появилось ощущение, что и ее ждут перемены.

— Я много думал… — продолжал он. — В основном о том, сколько всего испортил, но еще и о своем деде. Как ему, должно быть, было грустно потерять двоих людей, которых он любил сильнее всего в жизни. Пожалуй, он ничего не мог поделать в случае с Элеанор. Но в отношении моего отца он сделал все, что мог. Думаю, если бы он сейчас был здесь, то дал бы мне тот же совет. Он бы сказал, что не стоит отказываться от чего-то дорогого, даже не попробовав его удержать.

Тогда она поняла, что ничего не придумала, — связь между ними действительно существовала. Она была столь же реальной, как и этот мужчина рядом.

— Кажется, твой дед был умным человеком, — сказала она.

— Да. Просто ему не повезло в любви.

— А тебе?

Колин взял ее за руку.

— Я на два очка отстаю по подачам, но игра еще не окончена.

— Я не знала, что ты фанат бейсбола, — заметила она, улыбнувшись.

— В моем доме им сложно было не быть. Хотя мне кажется, что я был единственным ребенком в Бейсайде, который не мог отбить быстрый мяч, чтобы спасти свою жизнь. — Лицо его снова стало серьезным. — Послушай, Эллис, я знаю, что немного запоздал. Я был так занят тем, чтобы жалеть себя, что не видел дальше собственного носа. Но недавно я кое-что осознал: в жизни не всегда появляется второй шанс. Я не хочу тебя потерять! — И более официальным тоном он добавил: — Я хочу спросить вот что: не желаешь ли ты попытать счастья с адвокатом, у которого нет ничего, кроме собаки, которая ему не принадлежит, и устричной фермы, которая не принесла еще и десяти центов дохода?

— Я люблю устрицы, — сказала она. — И собак тоже люблю.

— Можно считать, что это «да»?

Ее сердце было настолько переполнено, что оказалось сложным подобрать слова. И вдруг они возникли сами по себе, словно написанные невидимой рукой.

— Ты еще сомневаешься? Ты уже дал мне больше, чем я могла бы попросить. Единственное, что для меня имеет значение, — что ты не сдался. Мне достаточно уже этого.

У него было лицо человека, наконец вышедшего из тени на свет. Человека, у которого не осталось ни единого сомнения. Он обнял ее, и после легкого поцелуя, который прошел сквозь Эллис, как вода через губку, она вспомнила, что почувствовала, когда после освобождения вышла из тюрьмы. Как остановилась и стояла с закрытыми глазами, всей кожей ощущая солнечный свет и глубоко вдыхая воздух, который, казалось, был предназначен только для нее. И такое же чувство было у Эллис сейчас — чувство освобождения.

Сильвия, риэлтор, выбрала самый неподходящий момент, чтобы заглянуть в комнату.

— О! — воскликнула она. Когда она увидела, что Эллис целует какого-то неизвестного мужчину, вид у нее стал ошеломленный и несколько смущенный, словно это был их дом, а она вмешивалась в чужие дела. — Простите. Я пришла закрыть дом. Вы с мужем не хотите назначить время, чтобы прийти сюда еще раз?

Муж... При этой обмолвке Эллис и Колин обменялись улыбками. Пока нет, подумала она, и «нет» может быть еще долгое время. Если вообще когда-нибудь станет «да». Но это звучало очень мило…

Эпилог

Год спустя

С заднего сиденья такси, застрявшего в пробке в центре города, Колин смотрел на хрустальную снежинку от Сваровски, мерцавшую, словно вифлиемская звезда. Она наполнила его радостным настроением, как и улица с праздничными витринами и развешенными на деревьях гирляндами. Рождество в Нью-Йорке… Он только сейчас понял, как соскучился по городу, особенно в такое время года.

Он повернулся к Эллис:

— Ты в порядке?

Она была такой тихой весь вечер, и он боялся, что поездка кажется ей утомительной.

Она кивнула, и ее затянутая в перчатку рука скользнула в его руку.

— Я думаю о том, какой долгий путь мы проделали.

Он улыбнулся и слегка сжал ее руку.

— В первый раз всегда так. Это пройдет.

Он множество раз был с родителями на аукционах. Время от времени Уильям присылал им свои полотна, и все, что не продавалось дилерам, уходило с аукциона. Колин вдруг почувствовал горечь при мысли о том, что эти подарки без малейшего сожаления тут же переводились в деньги. Но, наверное, таким и было желание Уильяма, а деньги всегда шли на что-то полезное. Например, когда его отец не работал из-за проблем со спиной. И на эти же деньги Колин получил образование в колледже.

Желание Колина продать с аукциона последнюю оставшуюся картину Уильяма не имело ничего общего с нуждой, по крайней мере с его собственной, хотя деньги ему не помешали бы. Это было связано со Спринг-Хилл. Большие деньги, требующиеся на его разработку, и понимание того, что в ближайшем будущем придется много времени провести в судах, привели к решению продать графству участок за минимальную сумму в пятнадцать миллионов. Несколько местных групп по охране природы собрали часть денег, кроме того подключились богатые меценаты, но все равно не хватало нескольких миллионов. Деньги, вырученные за портрет Элеанор, должны были покрыть эту разницу.

Вот туда-то они сейчас и направлялись. На Сотбис. Аукцион, посвященный значительным художникам двадцатого столетия, привлек внимание ценителей искусства, кураторов художественных галерей и дилеров со всего мира. «Женщина в красном», отлично представленная в каталоге, уже успела вызвать значительный интерес, и надежды на то, что эта работа побьет рекорд цен всех предыдущих произведений Уильяма МакГинти, были более чем оправданы.

Колину казалось правильным, что деньги пойдут на такую благую цель. Это был поступок, который его дед оценил бы по достоинству. Это помогло бы Уильяму посмертно получить то, чего он не смог сделать при жизни: стать ближе к Элеанор, в том смысле, что портрет помог бы сохранить землю, которую она так любила. Сладостно-горькая мысль заставила Колина на секунду закрыть глаза и вспомнить все, что произошло за этот год. Когда он их открыл, то увидел, что Эллис внимательно смотрит на него.

— Сельская жизнь, наверное, кажется очень тихой по сравнению со всем этим. — Ее тон был мягким, но он знал, что она думает о том, насколько эта поездка связана с Надин. — Ты скучаешь по ярким огням?

— Ни капли. Во-первых, я не уверен, что не спился бы здесь. И я бы не встретил тебя.

Он чмокнул ее в щеку и подумал, что еще никогда не видел ее такой красивой.

— Хороший ответ. — Она расслабилась и даже улыбнулась. — Хотя я не отказалась бы задержаться здесь на денек или на два.

— У нас впереди еще целый завтрашний день, — напомнил он. — Если погода будет хорошей, я поведу тебя на вершину Эмпайр Стэйт Билдинг. Оттуда открывается отличный вид. Можно разглядеть все аж до самого Нью-Джерси. Если, конечно, нет других планов или пожеланий, — добавил он, заметив, что она колеблется.

Она немного помолчала, но все-таки осмелилась сказать:

— Я думала, ты захочешь побывать на месте взрыва.

Теперь была очередь Колина молчать. Воспоминания нахлынули на него… Наконец он покачал головой и сказал:

— Это может показаться странным, но для меня это всего лишь дыра в земле. Где бы ни была Надин, она не там.

Он сам был удивлен легкости, с которой говорил о жене. Совсем недавно малейшая мысль о ней повергала его в темноту… обычно в темноту ближайшего бара. Она всегда будет частью его, он знал это, но кое-что изменилось. Теперь Колин не считал, что его собственная жизнь закончилась в тот день, и Эллис была живым доказательством этого. С ней он вновь открыл не только чудо любви, но и чудо самой жизни.

До свадьбы все еще было далеко, но он работал над этим. Сначала нужно было уговорить Эллис переехать к нему. Она пока что сопротивлялась, ссылаясь на то, что ей нужно заботиться о Джереми, но в последнее время Колин чувствовал, что она уже почти согласна. Они говорили о том, чтобы следующим летом поехать в Италию, уже втроем. Джереми был в восторге от такой перспективы. Кроме того, Джереми положил глаз на свободную комнату в доме — Колин намекнул, что она могла бы достаться ему.

— Твой отец что-нибудь говорил по поводу сегодняшнего вечера? — спросила Эллис.

Колин почувствовал, как все внутри сжалось, — как и всегда, когда речь заходила о его семье.

— Да, он не приедет. — В его голосе послышались горькие нотки. — Он отговаривается тем, что Марма больна и он хочет быть рядом на случай, если ей что-нибудь понадобится.

— А твоя мать?

Колин снова покачал головой.

— Если бы она приехала без него, это бы добром не закончилось.

— Не будь с ними так строг, — посоветовала Эллис. — Они поступают так не для того, чтобы сделать тебе больно. Просто им хочется, чтобы все было как раньше. И я рада, что мне удалось с ними познакомиться.

Колин улыбнулся при мысли о вечере, проведенном в доме родителей. Эллис со всеми поладила, навсегда завоевав симпатию его матери тем, что помогла ей с ужином и уборкой со стола, а расположение отца и брата — проявив интерес к спорту, их любимой теме. Даже Марма была покорена, хотя вначале был напряженный момент, когда он всех представил, а бабушка вышла вперед и уставилась на Эллис, словно узнав ее. Но вскоре они уже болтали, словно старые подруги.

— Кстати, — сказал он, — отец и остальные считают, что ты особенная. — Вообще-то Колин не нуждался в чужом мнении на этот счет, он и сам это знал. — Но предупреждаю: теперь давление будет сильным. Не удивляйся, если в качестве рождественского подарка от моей матери ты получишь подписку на журнал «Невеста».

— Думаю, я справлюсь, — сказала она, смеясь и не выдавая своих истинных чувств.

Колин подавил вздох. Ему нужно быть терпеливым. Рано или поздно это случится. А тем временем жизнь прекрасна! Он все еще был трезв — через три месяца будет уже два года. Устричная ферма отлично развивалась: уже поступили заказы на первый урожай.

Такси остановилось на углу Восточной семьдесят второй и улицы Йорк, где располагался дом Сотбис — кубическое здание в стиле модерн со стеклянным фронтоном, изнутри залитым светом. Вдоль тротуаров в два ряда были припаркованы лимузины с по-театральному одетыми водителями, из выхлопных труб в морозный воздух вырывались клубы дыма. Колин помог Эллис, обутой в туфли на непривычно высоких каблуках, перейти тротуар, и они направились к входу, минуя сугробы грязного снега, оставшегося после снежной бури, которая бушевала над городом за неделю до этого.

Внутри они попали в большую толпу, собравшуюся возле гардероба. И пока они стояли в очереди, до них вместе со смесью различных духов доносились обрывки разговоров: «Один только Ногучи должен стоить… Не самая лучшая из ее работ, на мой взгляд… Вы были на экспозиции в Уитни?» Сдав верхнюю одежду, они прошли в холл, где привлекательная молодая женщина в короткой обтягивающей юбке направила их в галерею на третьем этаже.

Вчера один из директоров Сотбис по имени Спенсер Мортон, джентльмен с элегантным галстуком, провел для них экскурсию по работам, выставленным на аукцион. Когда они подошли к портрету Элеанор, он остановился и негромко сказал:

— На фотографиях это не так видно, но картина прекрасная. Я не удивлюсь, если она уйдет в какой-нибудь музей. Некоторые уже проявили интерес.

— Хотелось бы мне, чтобы Дениз тоже смогла на это посмотреть, — сказала Эллис Колину, пока Мортона кто-то отвлек по другому вопросу. — Она всегда говорила, что нашей бабушке нужно поставить памятник после всего, что ей пришлось пережить. Хотя, зная Нану, мне кажется, ей бы эта идея очень не понравилась. Она не любила привлекать к себе внимание. А самым ужасным для нее было сидеть без дела.

— Думаю, твоя сестра в этом кое-что понимает. — Колин улыбнулся, думая о том, что благодаря, в частности, усилиям Дениз Спринг-Хилл был спасен.

— У нее сейчас много работы, — со вздохом сказала Эллис. — В прошлый раз, когда мы говорили, она не знала, сможет ли приехать.

— Требуется время, чтобы устроиться на новом месте. — Дениз начала работать в начальной школе неподалеку, а Гарри только становился на ноги. — Думаю, ее бы очень подбодрило, если бы ты проведала ее. Если хочешь, можем остановиться у них на обратном пути. — Колин сказал, что они могли бы взять машину напрокат и доехать до Спокана.

— Я это предлагала, но она отказывается. — Лицо Эллис стало грустным. — Думаю, она согласится, чтобы я приехала, когда будет готова к этому.

Колин знал, что Эллис скучала по сестре, но в то же время достаточно уважала ее, чтобы позволить самой принимать решение.

Они шли по галерее в поисках свободных мест, и Колин подумал, что было просто чудом, что они все еще стоят на ногах. Но они держались, и ему даже казалось, что в их жизни должны произойти перемены к лучшему. К счастью, они нашли два места в одном из ближних рядов, где не нужно было вытягивать шею, чтобы увидеть что-то. Колин откинулся в кресле, и в голову ему пришла внезапная мысль. Вот оно, теперь нет возможности повернуть назад! Самое ценное, что было у его деда, песнь его утраченной любви, вскоре попадет в руки совершенно незнакомого человека, кого-то, кто ничего не знает об этой истории, о сложном пути, которую картине пришлось пройти, чтобы попасть сюда. Колин почувствовал укол сожаления. Но одновременно он понимал, что так будет лучше.

Аукцион начался с одной из малоизвестных работ Томаса Шиле и скетча Энди Уорхола. Обе работы ушли дороже, чем предполагалось, причем Уорхол достался неизвестному покупателю по телефону. Все шло как по маслу. Стильно одетая женщина средних лет, принимавшая ставки по телефону, с каждой новой ставкой только слегка приподнимала палец, а когда торги достигли апогея, подтвердила намерения покупателя едва заметным кивком головы. Она не говорила ни слова, но все взгляды были прикованы к ней, как к актрисе, дававшей соло-представление.

Колин знал, что весь этот бизнес — аукционы произведений высокого искусства — был не более чем театром. Аукционист объявлял каждый лот голосом, напоминавшим барабанную дробь, а сам лот выставлялся на освещенный прожекторами мольберт на сцене. Тихое напряжение публики… Только поднимались таблички с номерами, в то время как суммы, которые и так уже значительно превышали годовой заработок среднего американца, продолжали расти. А после того как молоток аукциониста опускался, напряжение улетучивалось из комнаты, словно выдох из груди, и сменялось возбужденными комментариями и аплодисментами.

«Женщина в красном» шла во втором часу. Аукционист произнес небольшую речь, подготавливая посетителей к тому, что сейчас они увидят шедевр Уильяма МакГинти. Тот факт, что до сих пор картина была в частных руках, только добавлял блеска в ореол тайны, и так окружавшей ее. Колин, смотревший на картину глазами присутствовавших, прекрасно понимал почему. Она блестела в свете прожектора, цвета были такими полными, словно портрет только что написали, а резкие тона, казалось, вливали жизнь в ее давно умерший прототип. Это был не просто предмет искусства, это было посвящение.

— Семьдесят пять тысяч от джентльмена в последнем ряду… Будет ли восемьдесят? Сто?

Все возрастающие цифры без запинки соскакивали с языка аукциониста. Он едва успел вздохнуть, как цифры из пятизначных превратились в шестизначные, а затем и в семизначные.

Колин не отдавал себе отчета в том, с какой силой сжимает руку Эллис, пока она не вздрогнула от боли. Она склонилась к нему и спросила:

— У кого же столько денег? Кто эти люди?

Один за другим участники выходили из игры, пока наконец не остались только неизвестный телефонный участник и старик-азиат в черном, чья табличка опускалась и поднималась, когда цифра давно уже вышла за миллион. Колин повернулся в кресле, пытаясь рассмотреть его среди публики. Круглое лицо, зачесанные назад прямые седые волосы, спина такая же ровная, как и трость, которую он держал в руке. Казалось, напряжение в зале растет обратно пропорционально медленным движениям руки азиата и сотрудницы Сотбис, действовавшей от имени телефонного участника.

Колин был настолько напряжен, что едва мог дышать. Два миллиона… три… три с четвертью. На цифре в три с половиной миллиона азиат с безучастным видом поднял табличку в очередной раз. Тишина накрыла зал, все смотрели на женщину у телефона. Она что-то сказала человеку на другом конце провода, и наступила пауза, во время которой Колин чувствовал, как его сердце стучит в груди. Затем женщина покачала головой, давая знак, что ее доверитель отступает.

Молоток аукциониста опустился вниз. Продано.

Эллис была так же потрясена, как и Колин. Не дожидаясь, пока аукционист объявит следующий лот, они тихонько встали и вышли в коридор, где могли поговорить наедине.

— Я не могу в это поверить, — сказала она. — Господи, столько денег! Этот парень наверняка очень богат.

— Или представляет кого-то, кто действительно богат, — предположил Колин.

— Интересно, что он собирается делать с портретом.

— Кто знает? Положит в сейф, наверное.

Впрочем, Колин, конечно же, надеялся, что это не так.

— Полагаю, кто бы ни был этот покупатель, он оценит то, ради чего только что не пожалел такие деньги.

Они уже направлялись к лестнице, когда увидели таинственного покупателя около лифта. Вблизи он выглядел еще старше и стоял, облокотившись на трость. Несмотря на то что его костюм сидел идеально, а часы были очень дорогими, в его внешности было что-то смиренное. Незнакомец не выглядел человеком, выбрасывающим миллионы на картины.

Его глаза заискрились, когда они представились.

— Ах, да! Я так надеялся, что у меня будет возможность познакомиться с вами, — ответил он Колину на отличном английском. — Меня зовут мистер Ямамото. А вы, — сказал он, с улыбкой глядя на Эллис, — вылитая бабушка.

— Вы знали ее? — спросила она удивленно.

Мистер Ямамото почтительно склонил голову:

— Она была великой женщиной.

Эллис качала головой, не веря собственным ушам.

— Что за невероятное совпадение… — И вдруг она все поняла. — Или это не совпадение? И поэтому вы здесь.

Мистер Ямамото снова склонил голову.

— Ваша догадка верна. Из-за нашей дружбы я ценю портрет вашей бабушки еще больше. — Он повернулся к Колину. — Я знал и вашего деда. Хороший был человек. Настолько же добрый, насколько талантливый.

— Откуда вы их знали, если не секрет? — спросил Колин.

Мистер Ямамото улыбнулся, и эта улыбка-воспоминание сделала его сморщенное лицо намного моложе. Он сказал:

— Если вы не спешите, выпьем у меня в номере. Завтра я возвращаюсь в Токио, а мне хочется многое вам рассказать.

— Мистер Ямамото… — нетерпеливо обратилась к нему Эллис.

— Просто Йоши, — поправил он. — Ваша бабушка всегда называла меня по имени. Она была мне как мать, и я научил жену и детей чтить ее память.

— Я не понимаю. Если вы были так близки, то почему я впервые об этом слышу? — спросила Эллис, совсем сбитая с толку.

Подъехал лифт, дверь открылась. Старик с улыбкой взял Эллис под локоть и аккуратно, но настойчиво подтолкнул в лифт. Колин вошел следом за ними.

— Идемте, — сказал Йоши. — Давайте сядем и спокойно обо всем поговорим. Это долгая история.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

1

Описывается та или иная пещь, и игрокам следует отгадать, о чем идет речь. — Здесь и далее примеч. пер.

2

Персонаж детских книг одноименного автора, маленькая девочка, которая очень любит кошек и одевается в платья из лоскутов.

3

Американское хвойное дерево.

4

Младшая дружина девочек-скаутов от 7 до 10 лет в организации герл-гайдов.

5

Группа самых престижных частных колледжей и университетов на северо-востоке США: Йельский университет, Дартмутский колледж, Колумбийский университет, Пенсильванский университет, Принстонский университет, Корнеллский университет, Гарвардский университет и Университет Брауна. Известны высоким уровнем обучения и научных исследований. Название связано с тем, что по английской традиции стены университетов — членов Лиги увиты плющом.

6

Проект для детей от 9 до 19 лет, который предполагает личностное формирование и развитие. Имеет много разновидностей, в основном приучает детей делать что-либо своими руками, в данном случае — выращивать домашних животных и ухаживать за ними.

7

Парная линейная гонка на ускорение.

8

Ракообразные.

9

В Нью-Йорке: распространенное название нескольких кварталов района Ист-Виллидж на Манхэттене, расположенных вдоль авеню А, В, С и D.

10

Игра слов: shepherd — shep — овчарка.

11

Домашние огороды американцев во время обеих мировых войн, к обзаведению которыми активно призывало федеральное правительство.

12

Уэйнрайт, Джонатан Мэйхью, генерал. Вместе с Д. Макартуром руководил обороной Филиппин во время Второй мировой войны. В марте 1942 после перевода Макартура в Австралию возглавил оборону блокированного архипелага, в практически безвыходной ситуации проявил мужество перед лицом превосходящих сил противника. 6 мая 1942 после падения Батаана на Филиппинах попал в плен к японцам и до августа 1945 содержался в лагере военнопленных, где подвергался пыткам. По возвращении в США был встречен как герой: получил звание четырехзвездного генерала и был награжден Почетной медалью Конгресса.

13

Коррегидор служил одной из важных защит гавани Манилы и был последним местом, которое попало в руки японцев во время Второй мировой войны.

14

От McDonalds + mansion — частный дом огромных размеров.

15

Шеф-повар известного ресторана в Новом Орлеане, известный в определенных кругах кулинар.

16

Гарантийный талон дает право забрать уже оплаченную покупку, которой временно не оказалось на складе, позже. В данном контексте Гарри имеет в виду, что обязательно примет предложение, но в другой раз.

17

Игра слов: Dimmick — Dimwit (болван, тупица).

18

Остров в Тихом океане, в архипелаге Соломоновы острова.

19

Светотень.

20

Безвкусный, кричащий, яркий.

21

Имеется в виду выражение «наступить на одни и те же грабли».

22

Судебная процедура, которая проводится прокурором или коллегией присяжных, после чего обвиняемый должен признать себя «виновным» или «невиновным». Коллегия присяжных после принятия большинством голосов решения о привлечении к суду распускается.

23

Карточка с несколькими кадрами микрофильма.

24

Греки считали, что на самом краю света, на берегу бесконечного пустого океана, над Гибралтарским проливом, высятся два каменных столба, которые во время одного из странствий утвердил Геркулес в знак того, что дальше пути человеку нет. В данном контексте имеется в виду: «Я не железный, не несокрушимый».

25

Эллис (англ. Alice). В семнадцатом веке женщин, изменивших своим мужьям, заставляли носить на одежде алую букву «А» (adultery).

26

Jeremy — germ (от англ.: зародыш, эмбрион, бактерия, микроб, микроорганизм).

27

Американский авиатор, одна из первых женщин-пилотов, первая женщина, перелетевшая Атлантический океан. Исчезла во время кругосветного перелета на этапе маршрута Лаэ (побережье Папуа-Новой Гвинеи) — о. Хоуленд (центральная часть Тихого океана).

28

Нашумевшая история убийства известного диетолога Германа Танновера его пятидесятилетней любовницей, директрисой элитной женской школы Джин Харрисон на почве ревности к его ассистентке.

29

Невмешательство.

30

Пиво из корнеплодов с добавлением сахара, мускатного масла, аниса, экстракта американского лавра и др.

31

Рекламное мероприятие, проводимое компанией «Тапперуэр корпорейшн» в форме вечеринки. Хозяйка, предоставившая свой дом для проведения мероприятия и пригласившая гостей — потенциальных покупателей из числа своих знакомых, получает часть вырученной суммы.

32

Волокнистый материал на основе полиамидов (прочность в пять раз превышает прочность стали).

33

Устройство в виде содержащей источник света авторучки.

Content

Эйлин Гудж
Леди в красном

Благодарности

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

Эпилог

1