Кир Луковкин

Человек в полоску

(рассказ)

Пока аэрокар подруливал к парковке, Андрей Хоф заприметил среди призрачных шапок деревьев бастионы стационара и попытался угадать, сколько лет исполнилось зданию. Корпуса выглядели сравнительно новыми, но Хоф отлично знал, насколько обманчивой бывает внешность. Некоторые элементы его архитектуры явно указывали на период промышленного авангарда. Со стороны стационар выглядел заброшенным, впечатление усиливали решетки на окнах и высокие стены.

Хоф поблагодарил водителя и направился к административному корпусу. Секретарь провела его по длинному коридору к кабинету с массивной дверью. Пока она сообщала директору о прибытии, Хоф украдкой отметил про себя, что здесь довольно чисто, светло и совсем не пахнет больницей. Секретарша бросила «проходите» и, потеряв к нему всякий интерес, удалилась по своим делам. Андрей зашел в просторный кабинет и первое время не мог найти его хозяина — сфокусировать зрение мешал бьющий прямо из окна солнечный свет. Эта осень выдалась на удивление теплой и светлой.

— Присаживайтесь, — сказал человек, сидящий в высоком кресле.

Они пожали друг другу руки, Андрей сел. Директор Бедерман какое-то время сдержанно рассматривал Андрея; тот мужественно терпел.

— Ну что же, Андрей, приятно слышать, что нам на смену приходят новые специалисты, — отрывисто сказал Бедерман, сплетя пальцы на столе, — Тем более, что психиатрия всегда в них нуждается. На нашем поприще всегда достаточно работы. И работа — не сахар. Вы прибыли к нам по направлению на преддипломную практику и сразу скажу, что все бумажки оформят надлежащим образом. У меня другой вопрос…

Хоф приготовился.

— Вы курите?

— Нет, — признался практикант.

— И правильно делаете, — одобрил Бедерман. — Как называется тема вашего диплома?

— «Посттравматические расстройства личности».

Бедерман задумчиво поморгал. Его глаза шарили по зеленому покрытию стола. Видимо, название не произвело на него особого впечатления.

— Мое исследование направлено на изучение деградации психического состояния после различных шоковых ситуаций, — решил проявить инициативу Андрей. — Я изучаю защитные механизмы человеческой психики и ищу причины, почему они не срабатывают. Или наоборот, срабатывают слишком эффективно. Это поможет разработать рекомендации по поведению в экстренных ситуациях, когда невозможна квалифицированная помощь. Я хотел бы работать в Космическом агентстве, готовить астронавтов к полетам. Космос таит в себе не только физические опасности.

Брови Бедермана поползли вверх:

— Похвально, молодой человек. Но всякий большой путь начинается с первого шага, верно? Знаете такое выражение — «Нет психически здоровых людей, есть не обследованные»? Так что, если стесняетесь рассказать о своих переживаниях, я к вашим услугам.

Они рассмеялись. Обстановка сразу же разрядилась.

— Я вижу в ваших глазах целеустремленность. Это хороший признак. Поскольку вашу анкету я получил за неделю, то имел возможность подыскать сферу применения ваших способностей.

Директор стационара прошел к массивному стеллажу, вытащил с верхней полки папку и вручил ее Андрею. Папка с личной карточкой была тонкой, в ней помещалось от силы листков десять.

— Пойдемте, — сказал он, выходя.

Они направились в лечебный корпус по соединяющему коридору. Бедерман попросил двух санитаров привести пациента и неторопливо расположился в предбаннике комнаты для бесед, доставая сигареты. Андрей скромно разглядывал внутренний двор в окно. Когда минут через десять больного привели в комнату, практикант и директор подошли к обзорному окну.

Бедерман кратко обозначил диагноз, пока практикант листал историю болезни:

— Параноидальная шизофрения. Миф заключается в том, что он — робот в человеческом обличье, и все кругом тоже роботы. Его паранойя достаточно четкая и последовательная, но в ней есть пара прорех. А вот каких именно, разберетесь сами. Поосторожней с ним, он резковат в выражениях. Да, за последний месяц наблюдается незначительное улучшение. Он стал более общителен и принимает пищу сам.

Хоф вопросительно поднял глаза на директора.

— Раньше питание вводили через трубку, — получил он ответ. — У вас неделя на выработку методики. Пациент ваш. Предоставляю полную свободу действий, в пределах разумного, конечно.

Бедерман откланялся и ушел, властно развевая полами халата. Какое-то время Хоф разглядывал через смотровое стекло человека, сидящего за столом в комнате и внутренне готовился к общению. Блеклая полосатая пижама свободно охватывала его жилистое тело. Шизофреник никак не отреагировал на появление Андрея, все так же бесстрастно уставившись в пространство прямо перед собой. Симметрично выложенные на столе руки казались асбестовыми из-за бледности. Зажав под мышкой папку с карточкой, Андрей представился.

Человек медленно повернул голову и уставился на Хофа долгим сверлящим взглядом.

— Вы робот, — резюмировал он. — Не надо корчить из себя человека.

Хоф моргнул.

— Вы действительно так считаете, Ник?

— У меня нет имени. Только порядковый номер, но он слишком длинный. Сам себя я привык называть «95», по последним цифрам номера. И вы тоже можете меня так называть. Да, я действительно так считаю. Потому что это правда.

— О'кей, Девяносто пятый, — согласился Андрей, шлепая папкой по пластиковому столу. — Я постараюсь помочь вам.

Человек растянул губы в вымученной улыбке, которая смотрелась в сочетании с его взглядом как-то дико и неестественно, словно приклеенная, однако ничего не сказал. Хоф перевел дух и продолжил:

— Нашей задачей станет поиск этой правды. Для чего я здесь и нахожусь.

— А вы уверены, что ее нужно искать? Мне и так хорошо.

— Факт вашего пребывания в стационаре говорит об обратном, — сказал Андрей. — Вы были достаточно видным деятелем науки, журналистом, писателем. И так резко сдали позиции. Ваши коллеги беспокоятся за вас. Это трагедия и личная, и общественная.

— Я уничтожил все свои рукописи, — выпалил «95», и впервые тень эмоции мелькнула на его продолговатом лице, — а опубликованные отозвал из печати! И не спрашивайте, почему, вам этого не понять. Если бы поняли, то сидели бы со мной в одной палате, пускали бы слюни. Так что хватит называть меня всякими эпитетами.

— Как скажете, — быстро согласился Андрей.

Пациент держался очень уверенно, чего нельзя было сказать об Андрее, которому почти физическим усилием приходилось сохранять спокойный вид. Хоф решил подождать с расспросами. Кивнув, он распрощался с человеком и ушел. Попутно отметил, что первая беседа могла получиться гораздо хуже.

Последующие дня два практикант искал ходы, вел пространные рассказы о пользе лечения на природе, о новых методиках. Пациент все это слушал, или делал вид, что слушает, но на каверзные вопросы упрямо не отвечал. Пришлось наводить справки, детально отслеживать биографию этого человека. Хоф потихоньку отчаивался, и уже придумывал повод, по которому можно заглянуть в кабинет к Бедерману. Признавать собственную неопытность очень не хотелось.

Неделя стремительно приближалась к концу. Андрей все меньше осторожничал и настал момент, когда он напрямую попросил Девяносто пятого рассказать о своей прежней жизни. До того, как он обнаружил, что является роботом.

И шизофреник неожиданно легко согласился. Они степенно прогуливались по внутреннему парку стационара, когда это произошло. Погода стояла ясная, кристально чистое небо купалось в солнечных лучах.

Девяносто пятый рассказал, как по молодости лет работал младшим научным сотрудником. Изучал социологию и политологию при кафедре в университете. Затем, опубликовав пару статей, решил взяться за монографию. Устроился в исследовательский центр, где изучали общественные процессы и статистику. Пять лет он собирал факты, постепенно приходя к выводу, что в обществе появился некий новый закон взаимодействия. Закон, которого раньше просто не существовало.

— Я чувствовал, что происходит какой-то скрытый процесс, — говорил Девяносто пятый, — который связан с движениями человеческих масс. Постепенно, шаг за шагом я понимал, что наше общество становится все более упорядоченным. Некоторые случайные события перестали происходить. Митинги, массовые демонстрации, погромы бесследно исчезли. Я стал присматриваться к людям, и замечал в глазах у некоторых из них пустоту. Все более обращал я внимание на различные мелкие детали, незначительные подробности, про которые нормальный человек забудет через пять минут. Особенно много таких странностей я видел в государственных учреждениях. Чиновники и раньше, по правде сказать, не вызывали у меня особой симпатии, но те, с которыми я имел сомнительное удовольствие общаться, потеряли всякий человеческий облик. Они даже взятки брать перестали. У них окончательно атрофировалось чувство юмора. А в новостях передавали, что нагрузка на наш госаппарат растет. И при этом я не видел ни в судах, ни в мэрии, ни в иных органах никаких признаков очередей, суматохи, криков и так далее. Поначалу это вызывало у меня удивление. Затем те же странности я стал замечать за рядовыми гражданами. Обычные мелкие грешки, которые совершает каждый, вроде бесплатного катания на общественном транспорте или мелкого хулиганства стали жестко пресекаться. Не представителями правопорядка, а гражданами. Я сам видел, как одна дамочка тащила старого алкоголика, здорового мужика, за шиворот в участок. Видели бы вы лицо этой…

— Это же нормально, — возразил Хоф. — Каждый сознательный гражданин обязан содействовать укреплению порядка. Я бы на ее месте поступил так же.

Шизофреник скорбно посмотрел на Андрея. Тот, осознав промах, спросил:

— Возможно, с этой женщиной было не все в порядке? Может быть, это была его жена, которой окончательно надоело терпеть в доме дебошира?

— Сомневаюсь, — ухмыльнулся Девяносто пятый. — Потому что я видел, как она его обезвредила. Хрупкая женщина останавливает свирепого мужчину одним движением кисти! Это невозможно.

Они помолчали, слушая трели певчих птиц.

— Такое поведение характерно для государств с тоталитарными режимами, но в нашей стране царит благословенная демократия. Стойте… — Девяносто пятый увидел троицу пациентов, бредущих по парковой дорожке мимо них.

Когда процессия миновала, он прошептал:

— Они следят за мной. Везде. Хотят меня перепрограммировать. Думают, я не понимаю, что все больные здесь липовые…. Ну так вот. Демократия. При терроре народ боялся и боготворил правителя. В нашей стране подобного нет. Однажды я просматривал по визору выступление нашего любимого премьер-министра и пришел к страшному открытию. Премьер — не человек, а его искусно выполненная копия.

— Но, позвольте… — хотел было возразить Хоф, но Девяносто пятый в исступлении замахал руками:

— Молчать! Это был робот. Механоид. Ни один человек не может говорить так складно и четко, так прямо стоять, так ровно держаться. Я с изумлением наблюдал, насколько искусно выполненной оказалась эта копия. Я прекрасно помню нашего премьера еще со студенческой скамьи, когда он еще возглавлял ведомство по экологии. Этот человек был харизматичным, резким, одиозным политиканом. Но то, что я увидел, развеяло всякие сомнения — из него словно вытянули душу. Оставили какое-то жалкое подобие человека.

Девяносто пятый перевел дух.

— Сначала я думал, что это произошло с управленцами. Кто-то из них вел себя совершенно естественно. Кто-то с самого рожденья был серостью, неприметным, неприглядным винтиком в бюрократической машине и ничем нельзя было отличить его от механоида.

Один раз мне пришлось стать свидетелем несчастного случая. На строителя упала стрела крана. Она перебила ему ноги, но парень остался жив. В таких случаях обычно кричат или теряют сознание. Я подбежал к бедняге, чтобы узнать, насколько все серьезно. Стрела ударила точно под колени. Видимо, строитель что-то монтировал и согнулся, иначе арматура размозжила бы ему голову. Так вот, я видел ноги того парня, обломки костей. Бедолага потерял много крови, но держался молодцом и даже не жаловался, только все время просил вызвать карету медицинской помощи, которая уже давно была в пути. В этот момент я обратил внимание на то, что из раны у него торчали какие-то полупрозрачные волокна, а мышцы были неестественно бледными. Самое страшное я обнаружил, разглядывая кость. Андрей, вы знаете, что такое кость млекопитающего?

— Да. — Удивленный, Хоф слушал. Он совсем позабыл, где находится.

— Белое твердое образование, придающее форму всякому живому существу, не так ли?

— Все верно, — согласился Хоф.

— Кость пострадавшего была выполнена из металла. Я клянусь вам, кость была металлической, я видел ее своими глазами. Вместо того, чтобы сломаться, она изогнулась, а коленная чашечка вылетела из углубления, как какой-нибудь… подшипник из паза.

Девяносто пятый закусил губу, отдавшись волне воспоминаний. На глаза ему навернулись слезы.

— Я просто опешил, — продолжал он. — И самое страшное, приехавшие врачи смотрели на рану так, словно это нормально. Сработал внутренний тормоз, что-то подсказывало мне, что криком делу не поможешь, это ухудшит мое положение. В конце концов я решил, что стал невольным участником розыгрыша или съемок фильма. Или у парня были протезы. Я предпочел забыть про это. Но металлические скелеты приходили ко мне по ночам, и клацали зубами, а в глазницах у них горели лампочки.

— Осмелюсь возразить, но достаточно простого знания биологии, чтобы определить, кто перед вами — человек или машина, — сказал Хоф.

Девяносто пятый покивал.

— Да, это железный аргумент. Однако здесь не так все просто, как кажется. Вы знаете, что такое пластик?

— Да, это полимер, который широко используется повсюду в производстве.

— Этот полимер лет тридцать-сорок назад стали применять в медицине, в качестве заменителей органов. Феноменальная пластичность полученного материала давала широкие возможности для его применения в протезировании. Можно было делать искусственные мышцы, сухожилия, сердце, хрящи. Слабые электрические импульсы заставляли материал сокращаться, совсем как живой. Наука пошла дальше. Клонированные органы пересаживали реципиентам, если те были генетически здоровыми. Но вы знаете, что некоторые болезни передаются по наследству, а подходящий орган подыскать чрезвычайно хлопотно из-за отторжения его организмом, и к тому же затратно. Для таких людей стали разрабатывать адекватную замену. Разумеется, ставились опыты на простейших человеческих органах, типа сердца. Сердце, по сути насос, создать было легче всего. Но разделение органов по функциям влечет колоссальное усложнение их внутренней структуры. Задачей физиологов стало внедрение искусственного органа в живой организм таким образом, чтобы он органично в нем разместился и работал.

— О, я слышал про серию операций на сердце. Многие люди на грани инфаркта получили второй шанс! — подсказал Хоф.

— Совершенно верно, — Девяносто пятый, казалось, был доволен догадливостью собеседника. — И, как известно, успех опьяняет. Физиологи решили продолжить эксперименты. Велись работы по созданию искусственных почек, печени, желудочно-кишечного тракта, легких. Чем они закончились, общественности неизвестно. План этой группы мелькал в заголовках газет как «Янус». Шли годы, о проекте подзабыли.

И вот, во время Токийского землетрясения, когда около трех тысяч человек погибло, а пять с половиной тысяч получили тяжелые ранения, хирург Шлейк заявил, что может спасти их. Но для этого необходимо законодательное внедрение «кибермедицины», так он выразился. Правительство во внеочередном заседании поручило парламенту разработать соответствующий закон ограниченного действия — применительно к той ситуации. Получив зеленый свет, медики спасли больше четырех тысяч жизней. Это был триумф. Поправка стала действовать по кругу лиц под условием добровольности. Но каждый, кто подвергался операции, был обязан дать подписку о конфиденциальности, под угрозой самого строжайшего наказания. Власть умеет припугнуть народ, и это требование стало соблюдаться. Да и порой даже сам пострадавший не знал, что с ним сделали, так как операции проходили под наркозом.

Девяносто пятый внимательно воззрился на Андрея:

— Ну что, продолжать? Или вы сами все поняли?

— Предположим, что да, — уклончиво отозвался тот.

— После случая со строителем у меня появилась одна догадка. Проиллюстрирую. В молодости у меня был автомобиль. Старенький, раритетный, он двигался на колесах. Я любил возиться со всякими там коробками передач, конденсаторами и прочим. На заработанные деньги я постепенно заменял ему все запчасти новыми. Сначала я сменил сиденья, затем приборную доску, поставил двигатель. Как думаете, с какого момента авто стал новым, или перестал быть старым? Внешне он был той же модели, но ни одного болта от старой машины в нем не осталось, кроме каркаса. Как вы думаете, это был тот же авто или совершенно новая машина?

— Признаться, затрудняюсь ответить, — усмехнулся Андрей.

— Вот так и с людьми. Сначала тебе меняют кость на левой руке, потом желудок, потом селезенку. Потом сердце. И, в конце концов в тебе не остается ничего родного, кроме крови и мозгов. Но я подозреваю, что и кровь можно заменить, на плазму или какой-то иной питательный раствор.

Андрей ошарашено молчал.

— И вы допускаете, что…

— Я? Я не допускаю, я вижу. Оглянитесь вокруг. Нас окружают биомашины. Они, возможно, даже сами не подозревают об этом. Как и вы. В сущности, это не так жутко, как то что я вам дальше скажу.

— О чем вы? — спросил Хоф.

Если ученые могут сделать лёгкое, почему бы им не синтезировать нервную клетку? Спинной мозг, например. А? Или репродуктивную систему.

— Это звучит слишком дерзко. Синтезировать такие сложные клетки невозможно, — Андрей убежденно скрестил руки на груди.

Девяносто пятый хитро прищурился. В чистом свете солнца его лицо казалось каким-то прозрачным. Он медленно заговорил:

— Вы правы. Сейчас это кажется невыполнимым. Думаю, пока люди рождаются полноценными, а затем им меняют органы, оставляют лишь головной и спинной мозг. Это длительная, обстоятельная процедура, включающая в себя изменение всего, из чего мы состоим. Не знаю, насколько далеко зашел проект в совершенствовании синтетического человека. Многие вещи кажущиеся нам естественными, просто скопированы. Принятие пищи, питье, отправление потребностей. Избавьтесь от сказок про батарейки, генераторы и тому подобное барахло. Механоид существо элегантное, такое же гармоничное, как человек. Когда я пришел к подобному выводу, мне стало очень одиноко. И меня посетила логичная мысль — что если я… сам?

— Но если мы видим перед собой человека, значит это и есть человек!

— Есть только один способ определить, — убежденно сказал Девяносто пятый, и по выражению его лица Хоф понял, о чем идет речь. — Ах да. Забыл сказать про свое открытие. Его суть вкратце такова. Люди большей частью перестали быть агрессивными. Не все, конечно. Настоящие остались такими же. А вот те, у кого синтетика в башке, уже не затеют драку в метро, не наорут на продавщицу, не поссорятся с женой. По улицам стало удивительно скучно гулять.

Я хотел опубликовать свое исследование, — ведь оставшиеся живые люди (в их существовании я не сомневаюсь) должны знать правду, — но совершенно точно установил, что в моем Центре работало как минимум трое механоидов. Оглашение информации было сопряжено с опасностью. И тогда я пришел к неожиданному решению. Решил облечь все это в литературу, в художественный вымысел. Я стал писать рассказы и публиковать их в различных журналах. В рассказах, разумеется, сюжеты вертелись вокруг различных роботов, компьютеров и андроидов. Постепенно я входил во вкус, да, мне нравилось писать. Кстати! Могу со всей ответственностью заявить. В ремесле писателя наступает такой момент, когда уже не он пытается при помощи произведения что-то сказать миру, а само произведение пытается при помощи писателя появиться на свет в наиболее важной форме, и ты уже пишешь против своей воли, потому что не можешь иначе, тебя словно что-то ведет, заставляет, тянет. Со страшной силой. У меня такое случалось. Пару лет назад я буквально «родил» за ночь одну вещь. Я не спал, мне зверски хотелось восполнить энергию. Но это было сильнее меня. Это подобно амоку.

Причем, писательство — это именно ремесло. Не профессия, не специальность.

— Так как же вы пришли к выводу, что являетесь биомашиной? — для Андрея этот вопрос был чрезвычайно важен.

Девяносто пятый засунул руки в карманы полосатой пижамы, задумчиво пошевелил там пальцами и глухо произнес:

— Когда потерял интерес к жизни. Мне не хотелось ничего. Я ел и пил потому что этого требовало тело. Разум мой молчал. Свободное время я бездумно смотрел на стены. Я намеревался проверить себя, но потом бросил это дело. Кто знает, тому доказательства не нужны. Как сказал мудрец, доказывает не знающий, знающему это не нужно. Каким бы совершенным не было мое синтетическое тело, оно принадлежит гомункулусу. В нем нет искры божьей. И поэтому «железки» вроде меня и вас не имеют права носить имена — лишь порядковые номера на лбу. Все мы давно умерли.

Затем он улыбнулся:

— Таков я и таков мой бред. Вы сторож, но задумайтесь, кто стоит над вами, ибо даже сторожей кто-то охраняет.

Затем улыбка сползла с его губ, как потек на стене, а взгляд померк. Шкатулка захлопнулась, решил Хоф, но услышанного ему было достаточно, чтобы сделать выводы и разработать методические рекомендации по дальнейшему лечению.

На том они расстались.

После отчета перед директором Бедерманом Хоф уезжал из клиники со смешанным чувством удовлетворения и соучастия в каком-то мерзком преступлении, о котором никто никогда не узнает. И не будет наказания. Причем Девяносто пятый фигурировал бы в деле как пострадавший.

Хоф пришел домой поздно и дико устал. Все из-за проклятых отчетов. На самом деле, работа могла подождать до понедельника, но хотелось сделать все в пятницу, чтобы новая неделя не начиналась так тяжело. Хофу нравилось чувство утомления. Чувство, что ты славно потрудился и имеешь право на заслуженный отдых.

Какое-то время он сидел на кухне, ковыряя разогретый в духовой печи ужин. Сил не было даже на то, чтобы поесть. Спагетти так и норовили выползти из тарелки. Стакан с пивом едва не пролился на скатерть. Под бормотание визора Хоф быстро уснул.

Ему снился тот всклокоченный человек, Девяносто пятый, наряженный в полосатую пижаму. Они куда-то шли по больничному саду. Человек подвел его к высокой бетонной стене, которая была покрыта сверху колючей проволокой. В стене зиял пролом высотой c человеческий рост. Из пролома били острые световые лучи. «Смотри», — сказал человек. — «Это ваш мир». Хоф посмотрел в пролом, но глазам стало больно от слишком яркого света. Прикрывая глаза ладонью, он напряженно всматривался в пейзаж, открывшийся за этой несуразной дырой. По ту сторону находился город, одна из его центральных улиц. Солнечный свет чертил желтые дорожки между темными зданиями, обнажая весь город в мелких подробностях, словно мрачную пещеру, своды которой, образованные плотной шапкой из туч, вдруг озарились заблудшим факелом. И город жил, двигался, бурлил — как всегда. «Смотри внимательно» — говорил человек. Хоф стал вглядываться в проходящих под носом людей. Люди вблизи оказались роботами, идеально повторяющими человеческую анатомию. Их металлические остовы тускло поблескивали в лучах солнца. Роботы, наряженные в мужские и женские костюмы, большие и поменьше, быстрее и медленнее, вышагивали по тротуару. Они двигались четко, слаженно, по геометрически правильным траекториям, чуть ли не в унисон друг другу. По выражениям их стальных лиц невозможно было понять эмоции, мысли или желания. Роботы просто выполняли каждый свою задачу. По крайней мере, со стороны это виделось именно так. Хоф заворожено наблюдал, как робот в плаще останавливает аэротакси, робот-таксист открывает дверь салона, прохожий ныряет туда и машина уносится прочь, к потоку таких же аэробусов. Чем больше он рассматривал эту странную картину, тем больше подробностей замечал. Роботами были не только люди, но и собаки, и кошки, и птицы. Две вороны с лязгом спикировали на ближайший фонарь и принялись скрипуче каркать. Робот-собака гавкнула в их сторону, принюхалась, побрела по своим делам. Сегментный хвост вяло мотался из стороны в сторону. Робот-парень и робот-девушка увлеченно целовались на скамейке возле парка. Роботы были настолько естественны в движениях, что создавалась полная иллюзия жизни. Вместе с тем, в их жестах не было ничего лишнего, все подчинялось неумолимому закону экономии энергии и наименьшего сопротивления, который так характеризует машину. Все уличные шумы сливались в единый гул, с каким рой пчел деловито суетится в улье.

Солнечный свет поднимался, скользил по блестящему асфальту и прежде чем умереть в объятьях грозовых туч, подпалил разноцветные витражи в церкви, из которой доносился колокольный звон. Робот-пастор вышел на крыльцо, поглядел по сторонам, кивнул прихожанам и ушел читать молебен.

Небо быстро заволокло тучами. Один за другим, на тротуарах расцветали бутоны зонтиков. Первые капли тяжело ударили по брезентовым плакатам с улыбающимися на них искусственными улыбками роботами-звездами. Одного из них Хоф даже узнал: знаменитый шоумен и ведущий.

Грянул гром. Картину заволокло пеленой дождя. Хоф посмотрел на спутника. В отсвете вспышек лицо человека в пижаме тоже показалось ему неестественно блестящим и гладким, словно выплавленное из металла. Ему показалось, что губы Девяносто пятого чуть заметно шевельнулись, произнося знакомое слово. Хоф вздрогнул и проснулся.

Удивительно реалистичный сон, но слишком бредовый для реальности, решил он, моргая.

Хоф оделся, застелил постель, умылся, не спеша приготовил завтрак. Омлет получился как надо. С большим аппетитом он слопал это нехитрое блюдо. Посмотрел выпуск новостей.

Утро было тихим. Дом тонул в ватной тишине выходного дня. Соседи, обычно активные ранним утром, не подавали никаких признаков жизни. Хоф чувствовал еле заметное беспокойство. Слова человека прочно засели у него в голове. Он хотел было пойти прогуляться, или позвонить подруге, чтобы составить планы на вечер. А потом задумался: зачем? Месяц за месяцем он делал именно так, и это было одним из незыблемых столпов в его жизни. Работа. Девушка. Друзья. Театр. Твердые как кирпичи, надежные фрагменты реальности, за которые можно зацепиться, если подкашиваются ноги. А тот человек опрокидывал с ног на уши всю его систему ценностей. Всю картину мира.

Чтобы отогнать назойливые мысли, он пошел в ванную бриться. Полосами, смахивая крем с подбородка, он смотрел на свое лицо и размышлял над тем, что будет с тем шизофреником. У парня ремиссия, должен выкарабкаться. А вот мое лицо… Обычное лицо. Глаза, нос, рот. Внезапно нашлось решение или возможная причина: ему нужен отпуск. Он просто слишком заработался. Улыбнувшись, — как легко решилась проблема, — Хоф сделал слишком резкое движение и порезался. Из продолговатой царапины проступила темная кровь. Хоф замер с бритвой на полпути к скуле, и смотрел, как капли крови набухают, и стекают вниз по подбородку, а затем капают в раковину. Хоф смочил лицо кипяченной водой. Оголенное, теперь оно казалось каким-то чужим. Кожа влажно блестела в свете лампы. Брился он редко.

Девушки всю жизнь говорили ему, что он очень красив. Что ж, их право. Хоф пожал плечами, не понимая, в чем тут красота. Просто у него симметричный, правильной формы череп. И все. Он уже собирался выходить, перекинул полотенце через плечо, как новая странная мысль возникла, но тут же угасла, торопливо задавленная подсознанием. Хоф попытался ее реанимировать. Долго ничего не получалось, но вот она снова проявилась. Чушь! И все же… чтобы уничтожить свой страх, нужно пойти ему навстречу. Так его учили в армии. Иначе будешь всю жизнь бояться теней. Ладно, он вернулся к зеркалу. Напряженно вгляделся в отражение. Поединок с самим собой продолжался минуту, другую, третью, за которые Хоф скрупулезно, сантиметр за сантиметром осматривал собственное лицо. Ничего не добившись, он отошел от зеркала, чтобы увидеть себя в полный рост. Снова приблизился. Посмотрел на левую руку, на правую. Рука, шрам, веревки жил. Пальцы с заусенцами. Ничего особенного. Хоф сжал руку в кулак и разомкнул, внимательно отслеживая механику движения. Повторил процедуру. Снова повторил. Он сжимал руку, вертел перед собой запястье, сгибал ее в локтевом суставе. Мышцы и сухожилия работали так, как и положено. Хоф постоял, раздумывая. Бред какой-то… Постоял еще, оправдывая себя перед принятым решением. Нашел хиленькое оправдание и, успокоенный, взял старую дедовскую бритву. Вынул безопасное лезвие. Облизнув кончиком языка губы, он поднес лезвие к левой ладони. Аккуратно сделал надрез на указательном пальце, вдоль фаланги, длиной в сантиметр. Появилась кровь. В каком-то отупении он смотрел, как жидкость сочится из пальца. Потом он расширил надрез, провел бритву до фаланги и по ней. Плоть охотно разъезжалась под тонким лезвием. Кровь размеренно капала в раковину, но Хоф уже не обращал на нее внимания. Он взял кусок ваты и протер ранку, так чтобы было видно мясо. Если углубить надрез, он наткнется на кость. Так Хоф и поступил. Когда лезвие прошло вдоль всей косточки и уперлось в сустав, он, чуть поколебавшись, проделал круговой поперечный надрез на самом суставе. Дыхание его участилось, словно вся операция заставляла прикладывать неимоверные физические усилия. Хоф смотрел на растерзанный палец, и глаза его заслезились от напряжения. Он смыл кровь и сукровицу проточной водой. Вытер глаза тыльной стороной ладони. Кровотечение не должно останавливаться, он это знал, так как по пальцам идут артерии. Но произошло обратное: влага будто уходила внутрь организма. Хоф очень медленно положил бритву на полку. Затем еще медленнее он протянул руку к краю надреза, взял плоть двумя пальцами и стал отгибать. Кожа и мясо сходили так легко, словно он чистил банан. Отогнув плоть до самого сустава, он посмотрел на то место, где должна была быть кость. Он почти не удивился увиденному. Почти.

Под мясом скрывался стальной каркас. Наконец давешняя мысль оформилась в его мозгу четко, как приговор. Он не чувствует боли.

Уже не мешкая, Хоф взял бритву и стал вскрывать ладонь. Когда он поднес к зеркалу металлическое запястье, то решил, что сегодня никуда не пойдет. С отражения руки его взгляд плавно переместился на лицо.

В дверь постучали. Директор Бедерман крикнул, чтобы гость вошел. Петли бесшумно провернулись, и в кабинете оказался доктор Хан. Директор приветливо улыбнулся:

— А, Набору! Проходите, присаживайтесь.

Доктор с достоинством поплыл к креслу.

— Благодарю вас. Я пришел поговорить по поводу этого вашего… — доктор наморщился, припоминая имя, но безуспешно, — суицидника. Вчера принесли дело с грифом секретности. Если честно, его смерть меня мало беспокоит. Вызывают опасения другие факты. Вы видели статистику по стране? Граждане убивают себя. Они скидываются с крыш, режут вены, жрут таблетки, вешаются на трубах, пускают пулю в лоб. Совершенные люди — андроиды. А вот теперь волна пошла по больницам.

— Я в курсе, — сухо парировал Бедерман, — Выпьете чего-нибудь?

Доктор раздумывал дольше, чем полагалось по этикету, и Борис расценил это как согласие.

— Этот жуткий случай должен остаться в стенах лечебницы, — с нажимом произнес он, принимая стакан. — А вы?

— Само собой, останется. Я не буду. Язва.

— Заменили бы желудок, или экономите? Ох, воротит меня уже от всего этого, воротит. Надоело мне эти дела просматривать. Фотографии эти.

— А вы не просматривайте, — просто сказал директор.

Хан секунду-другую смотрел на Бедерамана мутным взглядом.

— Экспериментаторы, — он сделал паузу, чтобы проглотить выпивку, — Ваш сумасшедший освежевал себя, как поросенка под Рождество. Умудрился где-то скальпель откопать. Вы извините, я во внутренностях не очень разбираюсь, и то что на фотографиях изображено — легко с суповым набором спутаю… Так кто из них был биологическим человеком, а кто нет? И кто кем себя считал?

— Человеком был шизофреник. Примечательно, что он считал себя андроидом. «Механоидом», так он выразился. А вот Хоф вел себя как белковый человек, до тех пор, пока сумасшедший не ввел в его оперативную память эту мысль. Мы поместили их в контрастные среды. Пришлось заменить всех пациентов на андроидов.

— Вы заменили этих животных на наших сограждан???

— А куда деваться? Эксперимент нужно было оправдать. Им заплатили, вы не переживайте. Теперь Хоф считает себя уродом в мире белковых людей. Дуралей, искромсал себя до неузнаваемости. Страховая компания наверно разорится, пока сошьет ему новую плоть. Вот будет потеха! И это, между прочим, второй раз.

— Мда… Похоже, парень получил травму на всю оставшуюся жизнь. Думал, что он один из этих, хотя на самом деле был истинным.

— Это необходимая жертва. Нам нужно понять человеческую психологию, а для того, чтобы понять собеседника, надо поставить себя на его место. Вот мы и поставили. Взрослых натуральных людей становится все меньше. Единицы знают о проекте «Янус», и эти единицы уже не в силах повернуть процесс вспять. Те, кто живет среди нас, андроидов, рано или поздно открывают истину, и их приходится отправлять в дурдом. У этого ситуация несколько иная. Он изначально причислил себя к классу высших биомашин. Феномен мимикрии! Мы его идентифицировали совершенно случайно. Такие экземпляры — редкость. В общем, надо сохранить их для истории. А практиканта отправить в санаторий. Ничего, пенсия до истечения срока годности ему обеспечена. Будет энергетические капсулы раз в месяц получать.

Доктор Хан засмеялся:

— Вот у малыша наступит шок, когда обнаружится что он не один такой. Отсюда вывод. Главное, чтобы под черепушкой все в порядке было. Ну и как, разобрались в человеческой психологии? — саркастически спросил он.

— Кое-что действительно обнаружилось…

— Кстати! А почему вы сказали про второй раз? — спохватился Хан.

— Парня уже перепахивали. — Бедерман с видимым усилием поднялся из-за стола и встал у окна, засунув руки в карманы халата. — Это случилось лет десять назад. Тогда людей и андроидов было примерно поровну. До официального «закрытия» проекта. И действовала поправка, позволяющая делать андроидные операции — в экстренных случаях, угрожающих жизни. И андроидам приходилось соблюдать некоторые меры предосторожности, чтобы не вызвать истерию. Нет ничего хуже массового помешательства. А парнишке… Ему было лет двенадцать. Попал в аварию. Перелом позвоночника, множественные переломы ног, рук, ребер. Обширные ожоги. Шестьдесят процентов кожного покрова восстановлению не подлежали. Удивительно, что вообще остался жив. Если бы не операция, в лучшем случае стал бы инвалидом. Или коматозником. Ему полностью заменили тело, оставили только головной и спинной мозг, а внешность смоделировали по старым фотографиям. Имплантировали в оба полушария нанопроцессоры.

— То есть он был настоящим человеком?

Бедерамн не ответил. Вместо этого достал пачку сигарет и закурил. У него болела голова.

— Как понять — "настоящим"? А вы — настоящий человек? Или бутафория?

Хан покраснел.

— Разумеется, настоящий — для сегодняшней ситуации, — продолжил директор, выпуская дым. — В общем, дорогой мой доктор, об этом случае можете благополучно забыть. Всю ответственность как всегда я беру на себя.

— Я имел ввиду биологическое строение организма, — пробрюзжал собеседник, — Так что же вам все-таки открылось, Борис?

Очень долго вопрос оставался без ответа. Бедерман тщательно затушил окурок в пепельнице и только после этого произнес:

— Что андроиды тоже сходят с ума.

— Тоже мне, великое открытие! — фыркнул Хан.

— Важно не открытие, а последствия, — наставительно сказал директор. — Клиентом лечебницы может оказаться любой из нас, любой полноценный, нормально функционирующий андроид. Ну да ладно. Вы извините, мне обход делать надо.

— Да-да, конечно! — Хан засуетился, барахтаясь в кресле. — Благодарю вас, Борис. Надеюсь, в нынешнем году подобного не повторится. До скорого.

Директор лечебницы для душевнобольных строгого типа рассеянно кивнул в спину удалившегося доктора. Не вынимая рук из карманов халата, он в задумчивости нарезал несколько кругов по комнате. Что-то подсказывало ему, что Хан заявится еще, и не раз. В каком-то отчаянном порыве директор рванулся к бару. Налил себе полную рюмку бренди и выпил залпом, как лекарство. Надолго зажмурился. По щекам брызнули слезы. Директор постоял так, качая головой, достал платок, вытер раскрасневшееся лицо, убедился, что все в порядке и отправился делать обход. Борис Бедерман очень хотел иметь право на сумасшествие, однако такого права у него не было. Как и права быть андроидом.

Content

Кир Луковкин
Человек в полоску