Кир Луковкин

Метаморфозы

(рассказ)

Солнечный зайчик прыгал по обгорелым обломкам. Зеленая поляна, лето. Почерневший от пожара, угольный, полуразваленный, утопающий в земле дом. Как бы выставленный на всеобщее осмеяние силами природы, которые не оставят через несколько веков и следа от строения. Первый этаж уцелел, но чердак полностью завалился. Развалины обступила двухметровая трава.

Это был старый дом. Это была эпоха, когда исполнялись желания — стоило только зайти внутрь и захотеть чего-нибудь. Половицы тихо скрипели здесь множество лет, прогибаемые вниз под тяжестью тысяч ног; тысяч людей, давно ушедших в иные миры по собственной прихоти. С замиранием сердца вдыхали они здешний воздух, терпкий и затхлый, от которого свербит в носу и хочется чихнуть. Они давились, зажимали руками рты, лишь бы не нарушить устоявшуюся временем тишину. И вот, утирая ладонями раскрасневшиеся лица, они пытались понять, они вглядывались в немую древнюю темень — тщетно. Только паутина беззвучно колышется под потолком, да пыль медленно оседает на пол.

Чего хотят люди? Не имея возможности воплотить мечту в жизнь, они четко видят перед собой желаемую вещь. Но едва появляется такая возможность, желаемое меркнет по сравнению с новыми горизонтами, лишь волевой человек достигает намеченной цели. Каждый, как и тысячи предыдущих, ничем не отличался от остальных — такой же, слишком неподходящий, слишком амбициозный, слишком прихотливый, чтобы дышать одним воздухом на всех, есть пищу, жить и умирать среди себе подобных — среди людей. Они были худшими из худших, они являлись лучшими из лучших, почти все они оказывались такими же дураками, как и гениями, святыми и преступниками, царями и нищими, женщинами и мужчинами, красавицами и отвратительными уродами. Каждый что-то искал, сам не зная что именно.

Они желали и им преподносили это. Но так, что ни один не смог возвратиться обратно и исчезал. Навсегда. Время текло, годы сменяли друг друга, как и люди, переступая крепкий дубовый порог.

Это была эпоха войн, великих открытий и свершений, грандиозных заблуждений, поражений и триумфов, эпидемий, революций, далеких путешествий.

Рано или поздно, но это должно было случиться.

Человек битый час искал дорогу, но наткнулся вот на это.

Человек стоял на ступеньках, закрывая собственной тенью сплошной прямоугольник яркого света на полу.

Человек спиной ощущал ветер, который разгуливал по ветхому помещению, гудел под деревянными досками в подвале, взметал с половиц клубы пыли, закручивая их в маленькие бури, теребил волосы пришельца.

Чужак стоял на ступеньках, а дом принюхивался к нему: пот, алкоголь, недавно съеденная пища, аромат крепкого одеколона, синтетики и хлопка образовывали невероятную смесь, которая все более будоражила старые сморщенные ноздри.

Чужак стоял и размышлял на предмет того, стоит ли войти, а дом запускал свои щупальца ему в голову, где роились спутанные в клубок мысли.

Что еще за хибара, раздраженно спрашивал он себя, такие стоят сейчас наверное в музеях; правда не следует удивляться, ведь я сам забрел черт знает куда! Лес, дебри какие-то, прямо как в сказках… Он прикидывал в уме: вдруг дом обрушится, если я зайду? Зачем я вообще ушел, что мне, у друзей на даче, не сиделось что ли? Захотелось, видите ли, прогуляться, в итоге — блуждаешь по этим дебрям, весь искусанный, причем на пьяную голову, совсем потерялся. Вряд ли они будут меня искать, сейчас они заняты, они, наверное, даже не заметили мое отсутствие, конечно — бутылок-то еще много осталось, ничего, посмотрим, кто последним смеяться будет, когда утром они проснутся среди объедков, а я к тому времени благополучно переболею похмельем…. Нет, надо бросать пить, потому что я пить не умею, и делаюсь полным придурком.

Тьма, хоть глаз выколи.

Он колебался. Искал доводы, но понял, незачем оправдываться, потому что никто этого не видит. Его тянуло туда, неимоверно. Дача подождет.

Половицы скрипнули, и человек оказался внутри. Свет падал на его спину, обрисовывая силуэт, и тонул. Помещение, казавшееся снаружи не таким уж большим, изнутри превратилось в бесконечную бездну — темнота стирала всякие границы, она до краев заполняла дом, она являла собой океан небытия, посреди которого существовал только остров из почерневших половиц и человек на нем, одетый в хлопок. Даже просветы в потолке больше напоминали ночные россыпи звезд. Несколько протяжных минут человек привыкал к темноте. Внезапно голова его очистилась, рассудок стремительно трезвел: такое случается, когда происходит что-то чрезвычайно важное. Но ничего такого человек заметить не мог, внутренне пообещав себе ничему не удивляться.

Дом догадался об этом.

Дом замер в предвкушении.

Человек двинулся, осторожно ступая по покрытию; на каждый шаг половицы отвечали пронзительным скрипом. Скрип уничтожил тишину и человек пошел вперед уже гораздо смелее, небрежнее. Освещенная часть его туловища уменьшалась по мере того, как он углублялся в дом, словно в море заходил купальщик. Он меньше всего думал тогда о невозможности вернуться назад, он думал ни о чем. Его до краев переполняла апатия ко всему сущему, грудь ровно вздымалась и опадала, тускло поблескивали глаза. В носу засвербела едкая пылевая взвесь, и человек громко чихнул. Стены дрогнули, строение, казалось, ухнуло от негодования. Мужчина, засопев, крякнул и смахнул рукой выступившие слезы. Глаза настолько привыкли, что можно было, наконец, различить смутные тени прячущихся по углам предметов, видимо, составлявших здесь своеобразный интерьер. Воздух щекотал ноздри, но избавлял от летней жары, словно чисто выглаженная простыня.

Минуты тянулись, человек неторопливо исследовал каждый квадратный метр помещения, заглядывал в ящики, вертел в руках погнувшиеся ложки, иголки, посуду, открывал шкатулки, ворошил кипы старых газет, поднимая целые облака пыли, пока не набрел на крепко сколоченную низкую дверь, квадратную, похожую на громадную крышку погреба. Хотя петлицы насквозь проржавели, дерево выглядело странно свежим. К гамме запахов наряду с какими-то горькими полевыми травами примешался острый гнетущий аромат животного мускуса — так пахнет дикий зверь. Пришелец чуть не чихнул во второй раз, но сумел удержаться.

Дом наблюдал.

Человек пристально разглядывал старинное чугунное кольцо, выполнявшее функцию ручки, видимо, отлитое из куска руды таких размеров, чтобы его ничто не смогло покорежить, и пригнанное к древесине здоровенными болтами диаметром шляпок с ладонь новорожденного. Он напряженно размышлял, можно ли вообще отворить такую махину. Человек попробовал дернуть ручку, но, разумеется, из этой затеи ничего не вышло.

Дом удовлетворенно отметил, что сейчас непременно расквитается с наглецом и сможет уснуть. Сдвинуть с места дубовое покрытие оказалось не так-то легко: мужчине понадобилось немало усилий, чтобы совершить это. Взмокший, немного подуставший, решивший бросить напрасные попытки, уже не надеясь на результат, он уперся ногами в шершавую кирпичную кладку стены, и дернул в последний раз, — изо всех сил, — и дверь со страшным скрежетом распахнулась, прочертив в полу борозду. Пивная бочка с глухим стуком от удара отлетела прочь. Человек понял, что дорога каждая минута и, превозмогая боль вместе с остатками нерешительности, ринулся в бездну входного отверстия. Вслед за этим раздался грохот: дверь захлопнулась также стремительно, как и отворилась. Сама.

Очнувшись после падения, он сообразил, что путь назад отрезан. Ловушка, спрашивал он себя, пытаясь успокоиться, или фатальная случайность? Окончательно исчезло чувство времени, пространство сузилось до маленького клочка земли, на который он упал. Он лежал бесконечно долго. С закрытыми глазами, возможно по воле инстинкта самосохранения, возможно из-за осознания того, что независимо от положения век он все равно ничего не увидит, и, когда он приоткрыл один глаз, то не почувствовал существенной разницы. Только где-то слева замаячило светло-оранжевое пятно, разглядывая которое, он отметил про себя отсутствие всякого страха перед неизвестным.

Он сел, скрестив ноги, и попытался осмотреться. Чудилось, что он находится в глубокой пещере без входа и выхода, с затхлым, удушающим воздухом. Тьма обволакивала, в ней можно было захлебнуться. А оранжевый сгусток все колыхался впереди; расплывался в темноте, как капля краски, но не исчезал. Человек попробовал отмахнуться — огонек засверкал еще больше. Мужчина с трудом поднялся на ноги, пытаясь вспомнить о себе в третьем лице, мол, жил такой парень на свете, а кто он такой? Как его зовут? Где жил, где работал, чем занимался, имел ли семью, близких людей — и это стерлось из памяти. Значит, остается одно. Идти дальше.

Ныли бока. Пошарив сзади дрожащей рукой, человек понял, что там находится наклонная поверхность: следовательно, прежде, чем упасть, он прокатился кубарем. Она не то чтобы скользила, но казалась пропитанной влагой, будто после свежего дождя. Поняв, что взобраться к выходу, не зная длины ската довольно опасно, пришелец сделал несколько шагов по неровному полу. Каблуки застучали о камень. Свет стал ближе, он отражался от булыжника. Человек продвигался по пологому каменному тоннелю до тех пор, пока не увидел перед собой источник света. Это был факел, воткнутый в подставку; подставка крепилась в стенном углублении, как бы отмечая резкий поворот влево. Мужчина смотрел на факел, огонь плясал в его глазах, на его лбу заблестел пот, хотя атмосферу здесь нельзя было назвать жаркой. После поворота тоннель вел вниз, вслед ему тянулась змейка утыканных на равном расстоянии друг от друга факелов, которая упиралась метров через триста в размытое голубое пятно.

Когда он вышел из тоннеля, окружающие вещи окончательно потеряли связь с хоть какой-нибудь человеческой деятельностью и временными ее рамками. Он находился в гроте, который миллионы лет назад имел все шансы быть точно таким же первобытным творением природы.

Грот переливался синевой — от нежно-небесных оттенков, дрожащих по бокам крутых скал до сизых клочьев тени, съежившихся за громадными валунами на дне ущелья и в темных углах каменных расселин. Размеры его не превышали площади футбольного поля, а стены, образованные кусками скальной породы, сужались кверху в усеченный конус примерно на высоте девятиэтажного дома, но не смыкались. Сквозь брешь между ними сочился дневной свет; его белесые полоски падали на песчаный берег подземной речки. Поток воды казался невероятно прозрачным, подтачивая камни, он фонтаном выбивался из под невысокой скважины в гранитной породе, а затем, на манер водопада скатывался по нескольким порогам вниз, чтобы скрыться в пропасти у противоположной стены, из-за которой только что вышел человек.

Как вкопанный, замер он недалеко от косых световых столпов при виде столь редкого зрелища. Он заметил, что голубизну источают здесь сами скалы, стены как бы ненавязчиво мерцали, словно залежи урана. Он подошел к краю речки, присел на корточки, чтобы зачерпнуть воды… и замер. Поверхность искрилась всеми цветами радуги. Это походило на ночное небо, ежесекундно вспыхивающее звездами разной величины, но маленьких ярких вспышек оказалось гораздо больше, в миллионы раз больше, чем это обычно бывает в ясную погоду. Будто загорается и тухнет каждый атом этой волнующейся жидкости, звонко журчащей у самых ног. Чудеса на этом не кончались. Жидкость не отражала предметы. Сколько мужчина не всматривался в микроскопические фейерверки, он не смог ничего разглядеть. Пальцы сами потянулись к «воде»: ожидая чего-нибудь ужасного, пришелец внутренне приготовился к новой боли, однако ничего такого не произошло — он ощутил лишь прохладу, а когда поднес ладонь к глазам, увидел, что она полностью покрыта этой причудливой пыльцой!

Само собой, ему неимоверно захотелось пить, такой жажды никогда еще ему не приходилось испытывать. Возможно, жидкость ядовита? Он осторожно поднес палец к губам, но не почувствовал отравы, только необъяснимое покалывание на языке. Это ни о чем не говорит, многие яды не имеют вкуса, и действуют через какое-то время. Вдруг к нему пришла мысль, что жажда, усиливающаяся с каждым мгновением, может принести смерть, он, повинуясь импульсу, зачерпнул рукой и сделал несколько глотков. Затем еще и еще…

Тело будто загорелось новой энергией, по жилам заструилась иная, очищенная кровь, усталость и боль исчезли. Человек почувствовал небывалый прилив сил, скорее захотелось узнать, что ожидает его дальше. Он принялся обследовать грот. Около получаса рыскал он среди россыпей камней, между которыми обнаруживались иногда крупные трещины и щели, но из них веяло сыростью и холодом, а внутрь попасть было попросту невозможно. Обломки обступали его, скрывая нечто, что нужно отыскать. Он вообще не догадывался, чем это может быть, он должен был найти это и все. Передохнув немного, он предпринял вторую атаку и удачно: у самого неприметного участка пещеры, за невзрачным валуном, он обнаружил некое подобие прохода, скорее нору, чем лаз. Две плиты, одна побольше, наваленная на другую, образовывали нечто, напоминающее треугольное отверстие, которое смотрело прямо на берег водоема, но таким образом, что заметить его оттуда не представлялось возможным — оно умело пряталось среди сумрака тени. Отхлебнув еще немного жидкой радуги, человек решительно двинулся к отверстию. Оказавшись внутри, он на секунду остановился, и вынужден был прикрыть лицо рукой, потому что прямо в него пахнуло знакомым горячим мускусом. Лаз оказался значительно уже и темнее, чем тот, с факелами. На смену синеве пришли бурые, древесные блики. Они густо переливались в сумраке, поблескивая изредка темно-вишневым. На этот раз пришельцу пришлось подниматься примерно под тем же углом, под каким прошел спуск, и если бы не живительная влага, он окончательно выдохся бы к концу своего восхождения. Дополнительным испытанием для него стали неровности и искривленности этого тоннеля; пару раз он спровоцировал маленькие обвалы, так что дорога к отступлению уцелела.

Наконец, тяжело дыша, он выполз на ровную поверхность. Колени подгибались. Сердце бешено стучало в груди, готовое выпрыгнуть. Человек задыхался, со свистом втягивая теплый сухой воздух. Через минуту это прошло.

Пришельцу почудилось, что стены пещеры политы кровью и характерный запах источают как раз они. Низкие своды пещеры, соединенные вместе щербатым темным потолком напоминали чем-то желудок гигантского, изрыгающего пламя чудища, стенки и днище которого пульсировали рубиновыми красками. Человек пошел вдоль пещеры, по удивительно ровному и гладкому дну. По мере того, как он продвигался вглубь, матовые оттенки постепенно поглощали серо-бурые тона. Внезапно пещера оборвалась выложенной белым камнем аркой правильной овальной формы. Арка тянулась на десяток-другой метров, затем обрывалась на той стороне. Человек без лишних колебаний прошел под ней и очутился в зале, наполовину меньшим алого. Это был именно зал и зал этот был мраморно-белым, с легким намеком на пурпур. Переливающийся внутренним сиянием, он показался человеку самым призрачным из всех трех, туманным видением, порождением чьего-то больного воображения, фантазии, обладатель которой находился здесь; он пристально разглядывал пришельца из под насупленных, словно припорошенных инеем, бровей. Посреди круга, очерченного таинственными символами в центре храма, стояло сооружение, похожее на трон. Мертвенно-белые подлокотники, основание, высокая спинка трона были выполнены, из материала, напоминающего слоновую кость, все это переливалось непохожими ни на что земное формами. Напротив него стояло точно такое же. Оно пустело. Оба сидения, отчужденные от мира символическим кругом, возвышались боком к арке.

Человек опешил — его ждали.

Мгновение спустя он очутился в кресле напротив, сам не зная, как это получилось: тело просто впихнуло его под усталым чужим взглядом.

Напротив сидело существо, имеющее вполне человеческую внешность, и сколько не напрягал пришелец глаза, он не мог найти в его обличии, кроме белой хламиды, ничего диковинного, но стоило только заглянуть в глубь этих глаз, как тело охватывала необъяснимая дрожь, пробуждающая…нет, не страх, благоговение. Точно смотришь в открытый космос. Глаза существа могли быть чем угодно, только не человеческими органами чувств. Старец имел длинную, до пояса, бороду, не менее белесую, чем его волосы, спускающиеся ровными полосами к плечам и торсу. Руки его, сжимающие подлокотники, можно было принять за цельные глыбы мрамора — такие они были бледные и узловатые. Хрупкая фигура. Сухощавое, морщинистое лицо, лик изваяния, ни разу не дрогнувшего, не пошевелившегося с тех пор, как пришелец оказался здесь. Человек затравленно, еле дыша, смотрел в эти глаза, он не мог отвести взгляд по своей воле, он вынужден был смотреть. Молчание вдавливало в трон, расплющивало, душило. Пытка прекратилась, когда старик моргнул, видимо, убедившись в чем-то, и разлепил ссохшиеся губы. У человека все похолодело внутри.

— Пришедший, твое имя — Юлий.

Названный не знал, что ответить. Голос прозвучал глухо, но отчетливо и так гулко, словно заговорили сами стены. Человек чувствовал себя неуютно, потому что понимал собственную уязвимость перед этим странным стариком, один бас которого способен был вызвать в нем животный ужас. Мысли разбегаются, никакой возможности сосредоточиться. Пришелец хотел подтвердить сказанные слова, но издал лишь невнятный хрип; он совершенно не знал, где находится и что здесь происходит, панически озирался и снова возвращал взгляд к старику.

— Я вижу недоумение на твоем лице, — невозмутимо продолжал старик. — Ты удивлен, не так ли?

Человек сдавленно кивнул в ожидании возвращения дара речи. Старик изобразил что-то похожее на ухмылку — первое проявление человеческих эмоций.

— Тебя мучают вопросы. Ты узрел, но не постиг. Успокойся, я нахожусь здесь не для того, чтобы причинять людям вред, мое предназначение состоит в ином. Ты попал сюда потому, что это необходимо и закономерно. Ты очутился здесь не по своей воле, но пришел сознательно. Я готов ответить на твои вопросы.

Человек сглотнул. «Что за бред?! Может, мне это снится? Но если это сон, он, должно быть, очень забавен!.. Уму непостижимо». Старик спокойно пронизывал его глазами. Мужчина размышлял над ответом и, прежде, чем он решился что-нибудь произнести, прошло несколько минут. Слова старика и его мирный вид немного успокоили пришельца.

— Хорошо, — тихо сказал он, — Что это за место?

Вдали также тихо шуршал подземный водопад.

— Это храм.

— Храм?

— Единственный настоящий храм. На твоем языке данное слово наиболее соответствует действительности.

«Он подкинул мне еще больше загадок…»

— Этого не может быть. Это слишком неправдоподобно. Ты снишься мне.

Старец вновь улыбнулся, его иссеченное морщинами лицо просветлело.

— Если твоему разуму от осознания этого станет легче, считай это видением. Пожалуйста.

— Все, что происходит сейчас со мной, слишком необычно для реальности. И я не пьян, о, я трезв как никогда, — убежденно кивнул он, прощупывая подлокотники. Камень обжигал.

— Реальность, говоришь? Ты знаешь, что такое реальность?

Пришелец впал в замешательство: ему не нравился тон, с каким был задан вопрос.

— Что вы, люди, называете реальностью? То, с чем соприкасаетесь на протяжении жизни — с вашими машинами, городами, работой и развлечениями. То, что неизменно. То, что способен принять ваш разум. Задавай вопрос.

— Кто ты такой?

— Я — Хранитель.

— Маг, что ли? — ляпнул пришелец, поздно спохватившись, но собеседник никак не отреагировал, лишь слегка склонив голову, продолжал.

— Соблюдай свои условности, я не против. Мое предназначение состоит в том, чтобы выполнять прихоти людей на то достойных и заброшенных сюда по воле судьбы. Я — Исполнитель желаний. Я храню величайшие секреты человечества, я отвечаю на все вопросы, ибо знаю все. Тысячи лет я нахожусь здесь. Я помогаю и советую, служу и повинуюсь. Я отыскиваю правильное решение, у меня есть ключи от всех замков, заключенных в видимой по ночам вселенной. Я — один из тех немногих, охраняющих и защищающих, которые стоят на страже у всех входов и выходов. Меня нигде нельзя найти, но я вижу мир. Я существую, но для живых меня нет.

— Но я живой, я вижу тебя!

Старик сощурился.

— То, что предстает перед тобой каждый день, также можно увидеть, но это не значит, что твой двойник существует на самом деле. По крайней мере, ты бы так рассудил. Что же касается вопроса жизни, то ты, друг мой, мертв наполовину — ты потерял к жизни всякий интерес, но ты не собираешься убивать себя. Такие как ты, боятся смерти.

— Ты не человек.

— А как думаешь, кто? Почему люди сочиняют сказки о магах? Вряд ли они берут это из воздуха, просто так, правда?

У человека защемило внутри.

— Любая легенда основана на достоверных событиях, а персонажи ее существуют независимо от знания или незнания людей.

— Господь Бог, — полувопросительно, полу-утвердительно пробормотал пришелец.

— У меня множество имен, — согласился старик. — Но я далеко не так всемогущ, каким ВЫ подсознательно представляете меня. Да, я — Истец, но существуют силы, о которых даже я могу догадываться, и высказанное тобой понятие следует возвести в очень большую степень, чтобы понять, кто они такие, эти силы, выполняющие каждая свою функцию так же, как я сейчас отвечаю на твои бессмысленные вопросы.

Мужчине стало любопытно.

— Как же ты… Впрочем, люди тоже…

— Люди знают только то, что им положено знать. Везет немногим, тебе, например. Некоторые из нас тоже могут с ними разговаривать.

— «Нас»? Ты не один такой?

— Да. Нас, подобных мне, — множество. Но все мы — единое целое, способное мыслить независимо ни от кого из составляющих. Мы призваны хранить и открывать, когда это необходимо, тайны мироздания. Что-то вроде фильтра.

Человек задумался: никогда еще не снились ему такие причудливые и необычные сны. В пещерах завывал ветер.

— Почему я здесь?

— Почему именно ты? На этот вопрос я уже ответил.

— Нет… Почему? Все эти тысячи лет ты ждал, чтобы встретить меня?

— И да. И нет. Все идет своим чередом. Это должно было случиться — и это свершилось. Природа вселенной такова, что все в ней взаимосвязано, образует бесконечность. Каждый атом, как и каждая планета составляют неразрывную систему, по-разному называемую вашими мудрецами — «Бытие», «Вселенский разум» и прочее. Я и мне подобные знают о вас все до мельчайших подробностей. О каждом индивиде, о вашей планете, солнечной системе. Большинство из вас не знают о нас ничего, а если и знают, то располагают лишь смутными обрывками информации, из которых невозможно составить внятную картину; такие люди чувствуют меня, они проводят в поисках меня годы и сходят с ума. Но для того, чтобы поддерживать с вами связь как с особым своеобразным проявлением разумной жизни, я время от времени контактирую с отдельными личностями вроде тебя, но от меня не зависят ни время, ни конкретный человек. Это происходит и все. Я не знаю, кто контролирует процесс, но форма взаимодействия со мной для вас наиболее приемлема: человек загадывает желание — я исполняю их, вернее, одна из моих составляющих. Ведь ничто так не раскрывает человека как его желание!

— А другая, другая составляющая?

— Другая, третья, четвертая! — сморщился старик. — Я могу распасться на тысячи частей, и каждая из них будет делать то, что от нее потребуется. Знаешь, почему Менделееву явилась во сне периодическая таблица химических элементов? Наверняка догадываешься. Эйнштейн не верил в меня, он знал о моем существовании, а зачем верить в то, что, несомненно, присутствует в материальном мире? Ты не веришь в свои ботинки и упаковку жвачки, лежащую в правом кармане брюк.

Воцарилось молчание.

— Сколько же времени стоит этот дом? — выдохнул пришелец.

— Какой дом?

— Наверху, над тоннелем в пещеру, есть дом. Если бы не он, я бы ни за что не нашел тебя. Старый обгоревший дом.

— Хм… — озадаченно буркнул старик. — Дом, в смысле — жилище, а?

Мужчина попробовал скрыть удивление, но старец сразу же это заметил.

— Для тебя, может, нехитрое дело — дом.

— Ладно, — скептически махнул рукой человек, — проехали.

— Нет, погоди, — старик сосредоточенно потер руки, — можешь думать, что душе угодно, я хочу разобраться. Дом, разумеется, не стоял здесь с сотворения мира. Понимаешь ли, это вход. И всякому, кто должен войти, необходимо уразуметь, что перед ним вход или хотя бы заинтересоваться. По видимому, тебе нравится архитектура.

— Повторяю, строение сильно обгорело, — покачал головой человек, — почти разрушилось.

— Ах вот как…. Это о многом говорит, — погладил бороду старик. — Уж так устроено, одних людей привлекает музыка, других золото, третьих женщины. Каждый что-то находил и, прельстившись, двигался дальше, спускался вниз, пил у источника, затем встречался со мной. Помню их всех до одного, по имени.

— Получается, дом появился там, — он указал на потолок, — благодаря мне?

— Да что ты прицепился к этому дому! — взорвался старик. — Забудь про него, это оболочка, камуфляж, она также быстро меняется, как и погода. Вот тебе пример.

Человек невидящими глазами смотрел на существо, которое в считанные секунды из старика превратилось в точную копию Императора Российского Его Величество Николая II. С меланхолическим выражением лица царь произнес:

— Затейнику Гегелю я подкинул лишь крупинку того, что вы называете истиной. Посмотри, что из этого получилось — за ним последовал Маркс и Ленин, которому я пытался объяснить возможные последствия, но он так ничего и не понял. Ваше общество опасно и без моего присутствия, представь, что произойдет, если человечество соединится со мной. Только благодаря моей корректировке ваша цивилизация еще не свалилась в бездну. По этой причине со мной могут общаться немногие.

С не меньшей быстротой Николай превратился в человека во фраке и с роскошной бородой. В руке у него дымилась трубка пахучего табака.

— Можно ли было представить, что страна, основанная беглыми переселенцами из Европы, через два века станет негласным правителем почти всего мира, сокрушит титана коммунизма и отправит человека на Луну? Невероятно, но я заранее знал это, и… я специально сделал историю такой. Иначе две державы испепелили бы планету.

Президент США преобразился, борода исчезла, а фрак сменился парадным мундиром со свастикой на плече:

— Кстати о войнах. Если бы не Вторая мировая, население вашей планеты уже к третьему тысячелетию перевалило бы за десять миллиардов человек… ну, и тут спектакль завершился бы печальным финалом.

Существо вновь приняло облик старика.

— Думаю, у тебя уже сложилось обо мне некоторое представление.

— Почему я должен верить тебе?

— Человек создание крайне недоверчивое, путающееся в собственных догадках и не принимающее очевидных фактов.

— Отвечай на вопрос.

— Ты можешь мне верить, можешь не верить, это твое сугубо личное дело. Если захочешь, — старик медленно развел руками, — ничего этого не будет: проснешься на даче, в кругу пьяных друзей, которые тебе глубоко противны.

Он умолк, ожидая со стороны пришельца реакции.

— Нет, — протянул задумчиво человек. — Я еще не все выяснил, черт возьми. А как же время? Как долго ты живешь?

Старец громко и раскатисто расхохотался, обнажив два ровных ряда белых зубов.

— Когда-то я был красным муравьем, — сказал он благодушно, — и прожил ровно тридцать дней. Мне показалось этого маловато, как и триста лет, впрочем. Время — всего лишь барьер, который создан специально для того, чтобы, умудряясь с годами, люди не делали огромных и непоправимых ошибок. Человечество еще не готово принять такую вещь как бессмертие.

Мужчине залила лицо краска. Стало душно.

— Да, — согласился с его мыслями Истец. — Я вам искренне сочувствую: я доподлинно знаю шаг каждого из твоих соплеменников, его слабости, привычки, недостатки, сны и радости, я знаю, как будет умирать каждый человек, я смотри на людей с самого момента их рождения, едва они появляются из материнской утробы. Все в нашем мире обратимо. Увы, это даже скучно, ибо суть всегда остается прежней, меняются лишь обертки. Ты, надеюсь, представляешь себе, что такое линейка. Так вот, время для меня — ничто иное, как этот простой инструмент, ровная линия с точно прочерченными отметками. Я могу посмотреть, что творилось на Земле миллион лет назад, могу заглянуть на двадцать тысяч вперед, для меня это не представляет особого труда, так же как для тебя — отмотать видеопленку. Забавно, не так ли?

— Докажи, — прохрипел человек.

— Проще простого! До десяти лет ты жил в Кракове, затем переехал в Германию, после — в Россию, где находился до настоящего момента. Твою мать звали Анита, ты ненавидишь вареные яйца, тебе нравятся шатенки с зелеными глазами. Терпеть не можешь математику и прочие технические науки, предпочитаешь красному вину белое… продолжать?

— А как насчет пространства?

— Не хватайся за соломинку, друг мой, тем более зная, что она тебе не поможет! — старик нетерпеливо закатил глаза. — Повторяю: это такой же барьер. Я могу уменьшиться до размеров молекулы водорода, могу раздуться, как ваше Солнце. Тебя с детства учили, что земное притяжение равно 9,8 G. Как думаешь, кто установил все физические, химические, одним словом, материальные законы во вселенной? А? Как думаешь, зачем их вообще устанавливали? С какой целью? Не смотри на меня так — не я виновен в их появлении, я всего лишь скромный слуга, следящий за выполнением велений свыше. Я могу обходить правила, но не придумываю их, так как не участвую в игре, не делаю ставок, не бросаю кость, я являюсь этой костью. Сейчас твой ход.

— Значит я здесь, чтобы ты смог установить контакт.

— Да. Твой последний предшественник побывал здесь полтора века назад. Мы о многом успели побеседовать, встреча оказалась плодотворной. Это великий шанс. Я исполню любое твое желание. Так что ты пожелаешь? Что хочешь? Я исполню все.

Старец смиренно склонил голову. Человеку он почему-то больше не казался чудовищем. Воцарилось продолжительное молчание. Две фигуры в зале застыли безмолвными изваяниями. Один — старик, другой — вжавшийся в трон мужчина. С мучительной гримасой бороздил он взглядом мерцающий потолок. Искал выход, но не находил. Открывшиеся перед ним возможности, а он не сомневался в серьезности происходящего (потому что ни когда не страдал избытком воображения), так вот, возможности эти тяготили его. Должно быть, старику забавно наблюдать за каждым прибывшим, как везунчик мучается, придавленный собственной титанической властью, словно крыса, которую неожиданно отпустили на волю, чтобы полюбоваться, что она предпримет.

— А если я ничего не пожелаю? — иронично спросил человек.

— Все равно чего-нибудь захочешь. Чтобы ничего этого не было, чтобы произошедшее оказалось не реальнее дурного сна.

— Да, действительно… — промямлил пришелец, чувствуя дикую дрожь: на него обращено внимание, те, кто бы они там ни были, ждут, ждут от него действий. Но как бы он не поступил, его шаг будет предугадан и не окажется неожиданностью.

— Могу я хотя бы задать вопрос?

— Ты уже его задал? — засмеялся старец. — Конечно, я слушаю.

— Какова цена? Чем я отплачу за это?

— Только собственным желанием…

— …В сути которого заключается мой дух. Попахивает дьявольщиной.

Существо издало подобие вздоха.

— Опять эти первобытные религиозные страхи.

— Но ведь все уже предопределено! Ты же заранее знаешь, как я поступлю!

— Ты можешь поступить так, но ты можешь сделать иначе. Существует множество вероятностей твоих поступков, но суть не в том, что я знаю о них все, знаю, как ты поступишь, а в том, почему ты поступишь именно так, а не иначе! Важны причины твоего будущего решения.

Существо снова замерло, влилось в трон.

— Ладно, — человек немного утомился. — Могу я хотя бы подумать вслух? — волнение сказывалось на чуть заметно дрогнувшем голосе. — ведь твоя миссия помогать людям, поправлять их, если путь окажется ложным…

— Правильно. Но проблема состоит в том, что тогда любое действие индивида потеряет всякий индивидуальный, личностный характер: он все время будет действовать по наущению, теряя самостоятельность в осуществлении принятого решения. Человечество превратится в бездумное скопище машин. Вот почему я не вмешиваюсь в дела каждого непосредственно, прямым способом, даже если это касается его жизни и смерти, даже если он в слезах умоляет меня сделать это, распластавшись навзничь перед алтарем. Тебе я могу дать лишь подсказку.

— Ну хорошо, — кивнул человек. — Допустим, я загадал это гипотетическое желание, и оно исполнилось. Но что же со мной дальше-то будет? Смогу ли я возвратиться обратно?

Старец опустил глаза, словно озадаченный неожиданностью вопроса, помедлил немного, затем вскинул их на пришельца, которому показалось, что из них сейчас ударит ослепительная молния.

— Это зависит от содержания твоего желания.

— Почему?

— Что делает человека человеком? — воззвало существо и само же ответило, — Его сущность. Существуют такие желания, от которых меняется твоя сущность: ты как бы заново рождаешься, но на ином уровне и даже если захочешь вернуться в родную среду, среда эта станет чуждой тебе. Ты вполне можешь остаться таким, каким был, но с тобой все равно произойдут изменения.

Человек озадаченно потер веки, упершись локтями в колени, схватился за голову. Он пытался мыслить, не теряя трезвости ума…. Напрасно пытался.

Время шло, останавливалось, расплывалось и исчезало. Дугой искривилось пространство, вместе с белоснежной фигурой, образовывало перед глазами причудливые узоры. Все смешалось между собой — пол, своды, стены; мерцание ослабло. Человек погрузился словно в вакуум, растворяясь в нем, как в сильнодействующей кислоте. Остался только его разум, такой не похожий на всех, особенный, не похожий на остальных, непохожесть — клеймо, проклятие. Нет слов, чтобы описать, что он почувствовал, проваливаясь в небытие — просто происходило нечто, такое же неоспоримое, как и странное анабиотическое состояние, в которое он впал, какие-то метаморфозы, открывающие перед ним тайны происходящего. Теперь-то он догадался, из чего состояла подземная родниковая вода. Из таких вот, подобных его разуму искорок — человеческих душ, извергаемых из ниоткуда и исчезающих в никуда. Хронос — река времени, бесконечный поток, созданный чем-то или кем-то с особой целью. Какова она? Зачем вселенной нужны люди? Парадокс бытия — для чего? Открывший только что собственную ничтожность по отношению к истине, он думал о своей конечности, смертности, уязвимости. Он — человек и этим объясняется все, все, о чем он размышлял на протяжении жизни и последние часы, казавшиеся ему особенно важными, хотя все было ясно заранее. «Человек» — это звучало, как приговор. Свидание со смотрителем. Мысль вспыхнула, но человек поспешно отогнал ее. Не хотелось напрягаться, и он сделал это мысленно:

— Одно желание…

— Одно. А сколько тебе нужно?

— Немного. Всего два.

— Да будет так.

— Не делай мне одолжение.

— Никаких одолжений. Я хочу, чтобы было так.

— Ты можешь исполнить любое желание, верно? И все из загаданных исполнялись?

— Да. Все, до единого.

— Последний вопрос. Что пожелал мой предшественник?

Молчание. Затем гулкое эхо:

— Он был мечтатель. Он захотел побывать во всех уголках Вселенной.

— Она громадна…

— Поэтому он никогда не вернется на Землю.

Голос растворился, постепенно умирая отголосками в лабиринтах скал.

— Я готов сказать тебе первое желание.

— Я слушаю.

— Я хочу постичь истину. Истину!

— Глупее желания я не слышал! Ты не6 вернешься назад. Большую ее часть ты не одолеешь.

— Я согласен. Хотя бы часть.

Мерцание потухло, пляски отсветов уничтожила тьма.

— Постигай же.

Холодная пустота, лишенная измерений. Что-то изменилось, человеческий разум поначалу не мог определить, откуда оно исходит. Оно пришло, чтобы наполнить разум до краев, информация устремилась прямо в мозг. Процесс восприятия повернулся вспять: если раньше информацию он узнавал благодаря органам чувств, а затем осмыслял ее, то сейчас она рождалась в голове, поясняя все, что говорят ему глаза, уши… что воспринимает в себя извне разум…

Истина оказалась слишком горькой, невыносимо горькой.

Человек дернулся, разгребая руками, пытаясь выбраться из дурмана, что-то еще нашептывающего ему на ухо. Пелена вмиг рассеялась, уступив место слепящему рубиновому свету, будто глаза ему залили свежей горящей кровью. Будто он — пробудившийся раньше времени эмбрион. Легкие жгло иголками, мешало дышать. Белоснежная вспышка. Пришелец вновь оказался в кресле, глотая воздух взахлеб, как рыба на льду. Старик все также сидел напротив. Из под седых бровей на пришельца был по-прежнему обращен насупленный взгляд. Оба безмолвно смотрели друг другу в глаза. Как и раньше, матовые пятна ворочались в отверстии арки, словно клейковина, не решаясь вторгнуться в мраморный зал. Как и раньше, нежно шелестел поток.

— Ты не узнал и четверти того, что мог бы осилить, — сказал Хранитель, — Почему ты прервал процесс?

Человек устало сдвинул брови, точно пытаясь что-то вспомнить.

— Трудно объяснить… Возможно, я каким-то образом пришел к выводу, что если не прекращу это, то не смогу осуществить задуманное позже — позже это покажется мне бессмыслицей. Я же человек, сам сказал. Поэтому я хватаюсь…хватаюсь за себя, вернее, за человеческое во мне. Как младенец за соску.

— Младенец рано или поздно встает на ноги, учится говорить, ходить. Вырастает. Ты уже не такой, как твои сородичи. Ты похож на куколку, внутри которой зреет существо, наделенное умением летать.

Человек внимательно посмотрел на старика.

— А как ты стал Хранителем?

— Ты не поймешь.

— Пойму. Говори.

— Нет.

— Нет? Ты, кажется, хвалился, что можешь ответить на любой вопрос? — подался вперед пришелец. — Твоим словам нельзя верить.

Старик невозмутимо молчал.

— Ну скажи же что-нибудь в оправдание!

— Мне незачем оправдываться, потому что ты получишь ответ. Просто загляни в себя.

— Не говори загадками. — сказал человек. — Ты что, совершил преступление?

— Не мучь меня. Всему свой черед. Загадывай желание.

— Но ведь я попал в точку! Тебя в наказание обрекли исполнять людские капризы. Защитник! Помощник! Плевал ты на людишек! Пожалуй, единственное, на что ты годен, кроме почетной должности свинопаса на этой ферме, так это реальное осуществление пожелания! Неважно, каковы именно правила, важно, умеешь ли ты их устанавливать или нет… — проговорил он уже в пространство, снизив тон.

— Но необходимо еще и нести ответственность, — предупредил старик.

Человек шевелил губами, уставившись в центр круга.

— Я хочу обладать этим умением! Слышишь, я хочу быть равным по силе с теми, кто затеял эксперимент под названием «человечество»!

— Ты даже не представляешь себе… — начал было старик.

— Молчи! — выпалил пришелец неистово. — Слушай и повинуйся! И не смей указывать мне, что делать! Ведь так я потеряю свою свободу, — съязвил он, вскакивая.

— Ты еще не готов к этому, — возразил Истец, сверкнув глазами.

— Меня это мало волнует! — возбужденно заорал человек. — Выполняй!

(Подсознательно он испытывал глубокое отвращение ко всему, что произнес, и, в первую очередь, к самому себе. Он чувствовал себя глупцом, но он привык доводить начатое единожды до конца).

— Что ж, пусть будет, как ты желаешь, — спокойно пробасил Хранитель, прекрасно зная, что произойдет дальше. Ничего не выражающий лик. Лишь слегка сощурились старческие веки. Но человек больше не мог этого увидеть — желание исполнилось.

Шел 2*** год по земному летоисчислению, когда началось это. Люди чувствовали, но не могли точно сказать, что происходит. Это началось — независимо от знания или незнания единицы, группы, множества, либо всей массы вместе взятой.

Антарктида дрогнула. Сдвинулись с мест, стремительно меняя полярности, магнитные полюса планеты. Температура резко поднималась, опускалась, затем проделывала еще один скачок, с каждым оборотом увеличивая амплитуду колебаний.

Усилилась солнечная радиация. Стремительно исчезал озон — так же, как и биологические ресурсы Земли. Начался голод. Объявился новый смертельный сверхвыносливый, не имеющий аналогов, вирус. Разразились эпидемии. С небес полились мощные кислотные дожди. Обострилась и политическая ситуация: руководители стран спешили обвинить друг друга во всех возможных смертных грехах. От последней пламенной речи до военного приказа остался всего один шаг, и он незамедлительно был сделан. Началась новая кровавая война. Стремительно вымирали флора и фауна. Назрел энергетический кризис: столп, на котором стояла цивилизация, — горючее, — внезапно закончилось. Скважины опустели. Резервов хватило ненадолго, и вскоре половина транспортных средств на земном шаре навсегда остановилась.

На Австралию обрушился крупный астероид, стерший с лица земли город под названием Сидней. Небесное тело тут же нарекли «звезда Полынь», потому что при соприкосновении с плотными слоями атмосферы (еще до удара) мгновенно выделилось облако газа, состоявшее из вещества, которое впитывалось в окружающую среду, а при попадании в живой организм за считанные дни разъедало его изнутри.

Активизировались фанатические религиозные секты, начавшие всевозможную террористическую деятельность. Лунные обсерватории пали под натиском плотного метеоритного ливня. Обе орбитальные станции оказались уничтожены по этой же причине. Первые ядерные грибы окончательно убили надежды на мирное разрешение планетарного конфликта. Глобальное потепление климата вызвало сокрушительные ураганы и наводнения — многие равнины ушли под воду. Выжившие начали понимать, что процесс необратим.

Это продолжалось несколько лет.

Затем наступил критический момент. Остатки человеческой расы, инстинктивно объединяясь в последних городах-крепостях, сосредоточенных в одной местности, в один прекрасный день увидели, как Солнце померкло. Они не придали этому особого значения, сославшись на лунное затмение. Но чернота не уходила, словно поглотив мир. Это продолжалось семь дней.

Произошло то, что когда-то описывали в религиозных книгах. Одна за другой, будто маленькие солнца, небо озарили семь ярких вспышек, повиснув полукругом далеко наверху. Через некоторое время в середине появилась восьмая, большая, чем остальные. Три дня продолжалось сияние, потом оно померкло, но на смену ореолу яркими всполохами засверкало все небо!

И взвыла твердь.

И вскипели воды.

Это длилось десять дней. Многие погибли. Уцелевшие с удивлением наблюдали, как на самой высокой горе столпилась кучка людей в белых одеждах, распевая древние гимны, и как один из световых шаров, мгновенно очутившийся неподалеку, приблизился к вершине, коснулся толпы, а когда удалился, от белоснежных людей остались лишь почерневшие обугленные камни, покрытые шлаком. Недолго осталось гадать наблюдавшим, что бы это могло значить. Ибо с противоположной стороны на них неслась огромная, погребающая под собой всех и вся, бурлящая в темном мутном неистовстве, волна.

Гром, гул и рев прекратились. Небо просветлело. Потухли, захлебываясь в приливной волне, вулканы и пожарища. Все замерло. Ни одного клочка земли не осталось.

Битва завершилась.

Старик почти по-отечески смотрел на него — уже подобное себе существо. Ничего не выражали его глаза — и страха перед содеянным при нем, ни ненависти за уничтоженный мир, ни смирения со свершившимся, ни жалости к приговоренному на знание и силу, которую нельзя использовать по прихоти, ни понимания, ни сочувствия — ничего.

Существо, некогда бывшее человеком, находилось напротив, сломленное и побежденное, прошедшее справедливый суд. Теперь оно являлось Хранителем.

И это звучало, как приговор.

— Ты уподобился мне. Но ценой миллиардов смертей ни в чем не повинных разумных существ. Ты уничтожил их, пытаясь устранить переменную, не поняв сути составленного уравнения. Я предупреждал тебя: за каждый поступок необходимо нести ответственность, каждую ответственность необходимо суметь понести. Ни к чему этому ты готов не был. Сейчас ты можешь созерцать результат. Однако то, что должно было свершиться, случилось. Закончилась еще одна фаза, скоро начнется другая.

Сидящий напротив не хотел спрашивать, потому что все знал. Когда почва будет подготовлена, Они вновь посадят в нее семена, чтобы создать Новый Мир, который будет контролировать он. Еще один Эдем, еще один Египет, Грецию, Рим… Какие они уже по счету? Какой по счету… Он?

Новый Истец с изумлением взглянул на Старого. Тот невозмутимо продолжил:

— Переменная постоянна. Как и мы, Хранители. Я вижу, ты начинаешь понимать. Теперь я спокойно могу открыть тебе свою последнюю тайну, — старик склонился вперед, приподняв брови, — Когда-то я тоже был человеком. Я поступил точно так же, как и ты, с той лишь разницей, что попытался улучшить, а не истребить. Я отобрал лучших из лучших и самостоятельно создал версию, в которой ты прожил всю свою прежнюю жизнь.

Он отступил назад.

— Наверное, я плохой Творец. Никчемный создатель. Что-то во вселенной постоянно, что-то ежесекундно меняется. Для того, кто живет мгновение, оно покажется вечностью. Половина правды — тоже ложь, если не знаешь ее целиком. Ты ее целиком не узнал, и я открою тебе глаза. Человечество кое для чего существует. Не тебе решать его судьбу.

Губы Нового дрогнули. Старик ласково улыбнулся:

— Хорошо, я отвечу. Отвечу в последний раз. Твои предшественники оказались гораздо мудрее тебя, они вполне могли загадать это желание, но отказались — все, до единого. Переходная часть позади, и я удаляюсь, потому что выполнил свое назначение здесь. Больше в этой галактике ты меня не увидишь. Прощай.

Тысячелетия звучало эхом в его сознании это слово. Он знал — всему свой черед.

Это была эпоха, когда исполнялись желания — стоило только зайти внутрь и захотеть чего-нибудь. Это была эпоха колонизаций планет, полетов к звездам, космических войн, эпидемий и социальных коллапсов, грандиозных открытий и гигантских ошибок…

Рано или поздно, но это должно было случиться.

Человек смотрел в портал, раздумывая, стоит ли заходить.

Content

Кир Луковкин
Метаморфозы