Мария Николаева

Практика хатха-йоги: Ученик без «тела»

Пролог. Конец трилогии

Данный труд представляет собой логическое завершение трилогии «Практика хатха-йоги». Первые две книги были опубликованы ранее: «Ученик среди учителей» (СПб., 2004) и «Ученик перед стеной» (М., 2005), причем первая из них была переработана и в настоящее время готовится к переизданию, а по теме второй книги появилось немало дополнительного материала. Если первая книга была посвящена практической ориентации среди многообразных современных стилей хатха-йоги, а вторая предоставляла вариант построения самостоятельной практики, то в третьей речь пойдет об устойчивости во взаимодействии с теми духовными традициями, которые имеют области наложения с хатха-йогой. Книга написана мною на многолетнем личном опыте контактов с представителями различных индийских традиций и снабжена редкими авторскими фотографиями. Большиство встреч происходило в последние годы работы в Индии (2006–2007) перед отбытием в Индокитай.

Процессы глобализации культуры затронули самое основание пути духовного самосовершенствования, поскольку смешение традиций стало неотвратимым и необратимым. Для индийской философии такая ситуация не представляется кризисной, ибо она изначально развивалась в полемике школ, в которой соответственно развились сами философские школы. Достаточно одного примера: в Южной Индии ныне процветает медитационный центр дза-дзэн, созданный христианским священником из Германии. Исторически получается следущая картина: буддизм возник в Индии, после превратился в чань-буддизм в Китае, затем преобразовался в дзэн в Японии, а в наше время дза-дзэн стал популярен на Западе до такой степени, что его стали вводить в христианских монастырях Европы, а само христианство продолжает распространяться по азиатским странам. И вот на алтарь в индийском центре дза-дзэн водружены Распятие и статуя Будды, а все сидят в Пустоте. Итак, круг замкнулся.

В философской деятельности, которая заведомо самодостаточна как возведение единичного во всеобщее вплоть до предстояния перед чистым Бытием, в принципе отсутствуют поиски некоего учителя или попытки остановиться на некой отдельной традиции. Даже идентификация с йогой как таковой в пределе неприемлема, и мне хотелось бы сразу отмежеваться от себя как объекта своих исследований. Практика хатха-йоги составляет один из способов философской рефлексии, и длительность применения любого из них в жизни не означает конечного самоотождествления с данным способом. Существует множество путей конкретизации личного сознания в высшей Самости, и к каждому можно подходить либо просто осознанно, либо самосознательно. Выбор первого варианта лишает необходимости обращать внимания на структуру пути, и важно лишь воспроизвести ее, а второго — требует понимания соотношения данной структуры с другими структурами.

Одновременно недостаточность и ценность этого труда составляет его намеренная субъективность. Поставив целью систематически освоить современные йогические стили, я воплотила ее еще в дипломной работе «Философские основания современных школ хатха-йоги» (СПб., 2004). Но уже впоследствии, приняв решение постоянно проживать в Индии, я соприкоснулась с традициями, смежными с хатха-йогой. Критерий нахождения «на границе» в том, что субъективность переживания и осознания конкретной ситуации в высшей степени совпадает с Субъектом, создающим ситуативность в Реальности. Постепенно в поле исследований попадало все больше разных традиций, что совершенно неизбежно при их смешении в современном культурном контексте, а сквозь сплетение событий постепенно вырисовывалась общая структура заложенного в них знания и намерения к развитию. Реальность не поддается систематизации, но отвечает намерению к вступлению в неизведанные области их постепенным раскрытием.

В итоге, представленная здесь субъективность отражает, по сути, объективное положение, в котором ныне находится всякий субъект духовной практики. Не только западные практикующие склонны создавать личное сочетание тех или иных техник разных традиций, которые они используют для самореализации. Даже признанные индийские учителя высокого уровня свободно применяют методы иных традиций или, по крайней мере, изучают их в такой мере, чтобы выработать личное отношение к их методологии. Применять или хотя бы понимать инаковые подходы к самоосуществлению — таков вызов современной глобализации духовности. Философский подход состоит в преобладании формы над содержанием: важно не просто на личном опыте удостовериться, что Все есть Единое, но и представить в дискурсивном виде, Как единение Осуществляется. Данный труд составляет вклад в подобное самосознание с позиций хатха-йоги по отношению к «внешним» традициям.

Достаточно очевидно, что выбор хатха-йоги как подобного центра составляет методологический прием. После отчетливого обнаружения открытости границ данной традиции центрация на данном способе самоощуществления отпадает за ненадобностью при дальнейшей работе в целостном контексте традиций.

Введение. «Тела» традиций

Понятие телесности рассматривается здесь в широком контексте, принятом в современной философии, а именно, как воплощение определенного способа построения мышления, заданного той или иной культурной системой ценностей. «Тело» новорожденного совершенно неоформленное и, можно сказать, никакое, а традиция состоит в придании определенной формы телам. Воплощение — это не факт рождения в человеческом теле, а процесс формирования, который обретает свое завершение в обнаружении пределов тела, то есть в развоплощении, или смерти. Все усилия самосознания сводятся к попыткам выделить чистое сознание из видимости тела и осознать саму телесность. Все духовные пути расходятся по их отношению к телу, — производится ли самореализация в духе или в теле, — но все они сходятся в сосредоточении на отношении к телу. Одухотворение тела вплоть до преображения материи в сознание принято в даосизме, буддизме ваджраяны и хатха-йоге.

Культурные традиции заняты воплощением человеческих существ, а духовные практики — их развоплощением. Практика хатха-йоги предполагает методологию полного развоплощения и овладения сознательным построением своей телесности того или иного вида. Определение пограничных областей в сфере хатха-йоги состоит в опознавании традиций на уровне структуры индивидуального тела их адептов. При подобных взаимодействиях практик хатха-йоги выступает как человек, сознание которого в наименьшей степени обусловлено культурным «телом». Как известно, в йогической философии нет вообще ничего, кроме телесности, и вся духовная структура представляет собой различные «тела» той или иной степени тонкости и осознанности. Мышление как виджнянамайя-коша есть некое «сознание» в физическом теле, но оно также есть некое «тело» для такого сознания, как анандамайя-коша, которое тоже есть некое «тело». Телесность — это сознательность.

Взаимообусловленность воплощения и развоплощения достаточно очевидна, что и отражается в нераздельном и неслиянном со-бытии сакрального и профанного на протяжении истории существования воплощенных человеческих существ. Ученик в хатха-йоге не обладает «телом» в двояком смысле: с одной стороны, он уже не довольствуется неосознанным культурным «телом» и решительно растождествляется с ним, снимая всякую социальную личность, а с другой стороны, он не владеет телесностью как таковой, то есть теми способностями к развоплощению, которые далее позволяют мастеру хатха-йоги создавать себе такое тело, которое его вполне удовлетворяет для совершения тех или иных действий, если в них вообще имеется надобность. Таким образом, «утрата тела» — это предпосылка овладения хатха-йогой как таковой: пока человек доволен своим телом, он не чувствует его вообще, не задается целью его преобразовывать, и у него нет стремления к практике.

Существует мнение, что хатха-йога преимущественно относится к практикам, направленным на «разбирание» тела, нежели на его «собирание». Здесь предполагается, что прежде чем правильно собрать и выстроить тело, сначала нужно разобрать неправильное телосложение. По существу, данная позиция относится скорее к так называемым современным стилям хатха-йоги, которые имеют весьма опосредованное отношение к исконной хатха-йоге. Можно привести немало высказываний современных учителей, что йога призвана создавать «пространство в теле» или «очистить тело». Процессы структурирования и наполнения действительно носят производный характер, а нередко переводятся уже в терминологию энергии и сознания, а не телесности. Однако полная реализация в изначальном замысле хатха-йоги означала способности не только к растворению тела в чистом свете, но и к сгущению нужного тела или даже несколько совокупных тел одной личности.

Тело само представляет собой некую «метафору» духа, поэтому провести границу метафоричности и действительности в описании хатха-йогической «внутренней алхимии» не всегда возможно, если вообще необходимо. Пока поддерживается противоположность между телесным и духовным, вопрос о подлинной реальности того или иного — это не более чем договоренность о терминологии. В философии основателей хатха-йоги Реальность понималась как полное единство воплощенного состояния духа и развоплощенного состояния тела. Причем, идеальным считалось не статическое, а динамическое единство. Таким образом, телесность — это всегда некий процесс, и такое представление о теле отражается во многих школах индийской философии. Следовательно, бытийность «без тела» характерна для ученика хатха-йоги в смысле налаживания процесса там, где он отсутствует в силу культурной стагнации, и тела воспроизводят некие штампованные формы.

В философии хатха-йоги наличие или отсутствие тела — это не количественная, а качественная характеристика. Тело как некая данность вовсе не заведомо предопределяет дальнейшее овладение телесностью или же забвение в чистой духовности, когда тело постоянно выпадает из поля внимания и теряется.

I. Кульминация телесности

Пристальное внимание к телу позволяет создавать осознанные структуры опосредования телесных проявлений. Здесь вводятся понятия, позволяющие возвести представление о телесности во всеобщность: с одной стороны, расширить чувство своего тела, распространив принципы работы с телом на целостные жизненные ситуации как на завершенные воплощения определенных спектров представлений, а с другой — применять непосредственно в практике асан или в совершаемых поступках медитативные техники вичары — самовопрошания об истинной сущности всеобщего самосознания, которое обычно начинается с утверждения «Я не есмь мое тело». Оба встречных подхода достигают кульминации в концепции принятия санньясы как «отречения от мира», или снятия внешне обусловленной телесности, с целью обретения личной свободы для внутреннего построения тела, в зависимости от необходимости находиться в поле той или иной традиции. Все три составляющих — ситуация, вичара и санньяса — имеют современные истолкования.

Ситуация в практике йоги

Утверждение «вся жизнь — садхана» не просто «лирично» в смысле настроя на преображение, но и вполне «технично» в плане осуществления на практике погружения нереального в реальное. При серьезном отношении к проживанию собственного бытия, отмеченном непреклонным намерением «видеть реальность», каждый телесный жест значим. Дело всегда не в содержании, а в форме. Любой поступок создает читта-вритти или изглаживает прежние, а в большинстве случаев существования обычного человека — то и другое вместе с переменным преобладанием того или другого. В итоге, человеческое воплощение в кармическом аспекте «вечно», особенно если к проживанию добавляется игра в виде творчества или лжи. Будь то в позитивном или негативном варианте, игровые вариации создают, так сказать, дополнительный слой читта-вритти, неизбежных даже при самой «простой и честной» жизни для ее осуществления.

Противоположным образом, йога есть «прямой путь в реальность», то есть здесь недостаточно обыкновенной простоты и чистоты, которые служат лишь подготовительным этапом. Для достижения необходимой прозрачности, проницаемой для света подлинной реальности, требуется на деле возводить каждый отдельный поступок во всеобщее. Таким образом, читта-вритти перестают возникать хаотически, а начинают формироваться без искажения истинной субстанции, куда относится и ситуация практики асан. Это постоянно стремились подчеркнуть комментаторы «Йога-сутр» при истолковании слова ниродха, если опираться на писания практикующих йогов, а не академические труды. Все попытки исправить отношение к личным читта-вритти с «изглаживание» на «контроль» отражают скрытую сущность ключевой сутры: «йога есть самадхи». При всматривании в канву повседневности этот принцип становится очевидным.

Поведение йога в каждой ситуации должно быть нацелено на то, чтобы вводить его в состояние самадхи, для чего требуется сознательно возводить череду событий от ямы до самадхи. Хатха-йога в виде практики асаны и пранаямы включается в этот путь. Для каждого человека конкретное содержание, предоставляемое жизнью в виде «случайностей» со спектром выбора или «роковых стечений обстоятельств», когда выбора нет, а есть только способ принятия и смирения, уникально. Тем не менее, при видимости череды «поражений и побед», которая со стороны может казаться очень похожей, в жизни среднего человека остаются сожаления о содеянном в прошлом и сомнения в будущем, тогда как у йога все «верно до точки». Здесь коренится основание отрешенности от мира при нахождении в самой гуще событий, в соответствии с предписанием в «Бхагавадгите», данному для карма-йога: «Лишь на действие будь направлен, от плодов же его отвращайся».

Рассмотрим для примера наиболее распространенную ситуацию, которую один из классиков русской литературы определял так: «человек женился и счастлив». Всем известны многочисленные вариации дальнейшего развития подобной ситуации, и нет смысла на них застревать. Перейдем сразу к йогическому подходу, где испокон веков для подвижника существовало только два реальных пути: брак или санньяса, а все прочее — «от лукавого», или мельтешение читта-вритти. Что бы ни преподавали современные инструктора, в житиях святых нет места «смене партнеров» под предлогом непривязанности, который не выдерживает никакой критики. Но супружеская верность — это вовсе не моральное предписание, каковым оно выступает для обывателя, неспособного постичь сущность происходящего. Неукоснительная верность в любви составляет в данной ситуации основу, которая позволяет возведение во всеобщее, или развитие от ямы до самадхи.

Схематически подобное развитие можно представить следующим образом. Яма позволяет очистить видение людей настолько, чтобы совершить правильный выбор, подготовить встречу с безупречным спутником жизни (не «хорошим», а «реальным»). Нияма позволяет очиститься до такой степени, чтобы получить согласие со стороны объекта любви, точнее, вызвать в нем ответное чувство. Асана состоит в принятии четких решений по обустройству совместной жизни, вроде положения в обществе и местожительства, включая также те или иные формы сексуального взаимодействия. Пранаяма заключается в налаживании обмена энергией внутри новой целостной системы, что внешне выглядит как выражение взаимных чувств. Пратьяхара нужна для исключения всех посторонних влияний, не говоря уже об отсечении «блудных помыслов». Этим ограничиваются внешние формы практики, которая переводится с уровня «я» на уровень «мы».

Длительность совместного существования является достаточно веским фактором для перехода к слитной внутренней практике. Большинство супружеских пар расстаются задолго до того, как переходят к подлинному взаимодействию. Только когда уже не возникает вопросов на внешнем плане, тогда вступает в силу то изначальное сущностное притяжение, которое ранее послужило подлинной причиной заключения брака. Дхарана выступает в форме экаграты — точечного сосредоточения «в» спутнике жизни в целом. Дхьяна служит для конкретного расширения объема сосредоточения, наполнения многообразием совместной жизни. И, наконец, самадхи наступает при такой полной слитности, когда два человека действуют как единое целое, вообще не нуждаясь в обсуждении происходящего. Так, Шри Ауробиндо говорил: «Я и Мать — Одно», а ведь в завершающий «затворнический» период они даже виделись всего не более получаса в день.

Поскольку хатха-йогические практики возникали в процессе интериоризации ритуального действа, в данной связи крайне показательным феноменом оказывается овнутрение сати. Это древний обряд самосожжения жены на погребальном костре усопшего мужа, который в современной Индии не только отменен, но даже запрещен законом. Однако его внутренняя суть полностью сохранена в житиях современных подвижников. При той степени единства, которой они достигали на протяжении совместной жизни, сати было закономерной неизбежностью. Дико вообразить, чтобы Сарада Дэви после ухода Рамакришны или же Мать после ухода Шри Ауробиндо вознамерились устроить свою «личную жизнь» с кем-то другим. Просто сати как процесс самосожжения в огне продолжения начатой ими трансформации тела растянулось на десятки лет. Все равно они остались вместе не просто духовно, а реально на «видимом» или «клеточном» уровне.

Конечно, только святые «пишут» свои жития сразу «набело», исходно обладая тем незамутненным видением реальности, которое позволяет безошибочно предопределить в самом начале ситуации: «так будет верно». Йогическая практика ученика без «тела» на поверку выходит переписыванием множества пробных «черновиков» ситуаций, прежде чем удается добраться до чистого «белого листа» телесности. Неизбежно при полной самоотдаче и искренности через какое-то время человек сталкивается с тем, что все вокруг рушится, ибо мир заведомо не соответствует силам истинной реальности. Если исходить из того, что «все верно до точки», то внешний мир скоро начинает поглощаться реальностью без читта-вритти. Самый момент, когда нереальное поглощается реальным, вызывает ответное чувство реальности нереального, или совершенства бытия, а экзистенциальная боль дает возможность «видеть реальность» в безобъектной невероятной ясности.

Здесь имеет смысл остановиться на понятии «рабочей боли» в ситуации, известном практикам хатха-йоги из сферы освоения асан. Как-то на одной из лекций известный буддист задал вопрос, на который сам же после общего молчания и ответил: «Если ли у святого гнев?… Есть!». Просто скорость преобразования ранящей, разрушительной энергии в любовь достигает почти молнеиносной в силу его всеобъемлющего понимания. Также нам известно, сколько слез проливали святые — не по слабости душевной, а по глубине проникновения в сущность бытия. Когда Шри Ауробиндо уже стоял во главе огромного ашрама, однажды он оступился на лестнице и сломал ногу. Полагая, что он ничего не делает напрасно, ученики стали спрашивать: «Учитель, зачем вы сломали себе ногу?». И тот отвечал: «Я думал, что способен всякую боль превратить в ананду. Но теперь знаю, что вовсе не всякую!». Боль сопровождает тело в самом широком смысле обоих слов.

Отношение к боли в ситуации должно быть рабочим. Как в асане только после долгой практики удается отличать, какая боль ведет к углублению в асану, а какая калечит тело, так и в прохождении ситуаций требуется немалый личный опыт для того, чтобы точно определять «качество» боли. Раскрытие реальности вызывает подчас невыносимую боль, но тесно сопряженную с чувствами всеобъемлющей любви и самозабвения в свете потрясащей истины расширения границ самосознания личности — того спектра состояний и явлений, которые включаются в понятие «Я». Такую боль необходимо проходить насквозь, не пытаясь делать вид, что якобы ничего не происходит. Ложная боль связана со страхом и злостью, поэтому безусловно бессмысленна и бесполезна для духа. Отрешенность — вовсе не тупая бесчувственность, а та последняя точка, где «радость, страданье — Одно (самадхи)».

Сам процесс обнаружения реальности — будь то фрагментарно или последовательно — зависит от степени развития разума (буддхи) конкретного воплощенного человека. Буддхи определяется именно как способность безошибочно отличать реальное от нереального, и она остается в еле-теплящемся состоянии у большинства людей. Здесь мы возвращаемся к началу: честность с Собой составляет основное условие развития буддхи, и наоборот, смысл ямы и ниямы становится ясен только в свете самадхи. Вот почему многие комментаторы «Йога-сутр» настаивают на том, что выделенные самим Патанджали восемь звеньев практики вовсе не должны проходиться как последовательные этапы, а их надлежит рассматривать как компоненты целостной практики от начала до самореализации. Работая с телом, нужно учитывать вневременный характер бесплотной Самости как в приведенном примере, так и в любой другой ситуации в практике йоги.

Вичара в асанах или адвайте

Буддхи осуществляет различение между реальным и нереальным, которое называется вичарой, но само это понятие по-разному истолковывается. Индийская философия представляет собой нечто целостное именно благодаря бесконечной полемике между ее школами. Будучи философом, необходимо иметь определенную точку зрения, последовательно проводя ее не только теоретически, но и практически. Чтобы успешно справляться с первой задачей, приходится основательно промыслить аргументы оппонентов, что же касается второй задачи, напротив, ни в коем случае не следует практиковать все подряд. Если мы обладаем свободой занимать трансцендентную позицию по отношению к индийской философии в целом, то нам позволено избежать принадлежности к школе, а экспериментировать с методами практики. Видимо, такой подход лишает нас возможности достичь самадхи, нирваны или иного типа освобождения, детерменированного предписанным путем. Но мы свободны на самом пути, превращая процесс из логической последовательности в универсум с многими измерениями. Мы не связываем себя целью освобождения, априори выбрав наилучший путь, а разбираемся с комплексом вариантов освобождения.

Данная деятельность различения на теоретическом уровне вызвана логическим несовпадением одного и того же понятия вичары с самим собой в разных системах, описывающих состояния самадхи, например, в раджа-йоге Махариши Патанджали и адвайта-веданте Ади Шанкарачарьи. В практическом применении, известном по современным источникам, классическое несовпадение выражено диаметрально противоположными подходами к телу: интеграция с Самостью и отчуждение от Самости. Такое соотношение можно счесть надуманным, если бы не два объективных обстоятельства. Во-первых, в личностном опыте представителей каждой из сторон присутствует сознательное отмежевание от другой в дискурсивном выражении. Во-вторых, освобождение с телом или без тела — вопрос не случайный, а лежащий в самом основании выбора пути освобождения, на котором выстраивается особый способ практики и специфическая методология его описания.

Кроме хорошо известных восьми этапов практики, по которым система Патанджали получила название аштанга-йоги, приводится классификация самадхи (степеней сосредоточения) тоже из восьми состояний, причем все они радикально разделены на две стадии: сабиджа (с «опорой») и нирбиджа (без «опоры»), — где первая предполагает возвращение к обычному существованию, а вторая его исключает. Самадхи подготовительной стадии включает в себя четыре состояния: витарка, вичара, ананда, асмита, причем первые два подразделяются на са- (савитарка, савичара) и нир- (нирвитарка, нирвичара), то есть сопровождаются осмыслением или нет. Всего получается шесть состояний «опорного» самадхи. Очевидно, что среди них вичара относится к слабой концентрации сознания, поэтому два состояния самадхи «без опоры», ведущие к окончательному освобождению, не актуальны при первом подходе к «телу». При сосредоточении на внешнем объекте, подверженном изменениям, концентрация в принципе не может быть чистой, и практикующий вынужден далее переходить к сосредоточению на внутреннем объекте, а затем и устранять его полностью, смещая внимание от периферии к источнику осознания.

Пока достаточно определить, что вичара следует за витаркой, иными словами, анализ предшествует синтезу. В истолковании современного учителя хатха-йоги Б. К. С. Айенгара получается, что витарка есть разумный самоанализ, аналитическое мышление, а вичара — это целостное созерцание (прозрение), совершенный интеллект, в котором всякая логика приходит к завершению, или же синтетическое мышление (можно добавить: a priori). Вичара принадлежит к области разума, хотя и занята удержанием тонких элементов (чистых форм), а не грубых элементов (чувственных представлений). Но главный вопрос — как это истолковать в контексте практики хатха-йоги, направленной на развитие осознаного владения телом, а значит, особого рода самосознания, коль скоро человек отождествляет себя с телом? Согласно Айенгару, посредством практики и самоотречения все составные части человеческого существа — кожа, клетки, дыхание, движение мысли, разум — становятся едиными с Самостью.

Подчеркивая, что Патанджали поощряет практикующего к работе сразу на всех уровнях бытия, Айенгар считает более чем уместным рассматривать состояния самадхи прямо в процессе практики асан. В самадхи «с семенем» сознание распространяется внутри и вокруг тела, становясь незамутненным, подобно чистой глади озера. Тогда достигается чистота созерцания объектов, но сохраняется различие между наблюдателем и наблюдаемым. Когда начинающий лишь приступает к практике асан, он действует методом проб и ошибок, то есть выполняет самим телом аналитическую деятельность — и это витарка. Постепенно он становится в состоянии применять накопленный опыт, чтобы выстраивать тело в целом, соединяя его тем самым в процессе различения верных и неверных действий — и это вичара. При совершенствования практики, сознание начинает свободно управлять всем телом от поверхности кожи до сущности бытия, но это уже выхожит за пределы состояния вичары, взятого в конкретном смысле. Мы вернемся к концепции «алмазного тела» в истолковании Айенгара в связи с истоками хатха-йоги.

Рассмотрим теперь оппзиционный вариант осуществления вичары в отношении к собственному телу. Метод достижения самадхи в учении Шри Раманы Махарши называется самовопрошанием или самоисследованием — в зависимости от перевода оригинального санскритского термина вичара. Таким образом, вичара выступает не как один из этапов углубления самадхи, а как единственный способ его достижения. Опыт самореализации Махарши, хотя и предшествовал его знакомству с классической философией, позже описывался им самим в рамках системы адвайта-веданта. В данном контексте немаловажны его переводы трактатов Шанкарачарьи, — создателя философии недвойственности сущего, — окончательное постижение которой отождествляется с состоянием самадхи. Перевод «Вивека-чудамани» был выполнен Махарши в период многолетнего пребывания в пещере Вирупакши, во время которого он ежедневно надолго погружался в самадхи. Это очень вольный перевод, который сам по себе является истолкованием, коль скоро даже многие параграфы переставлены местами, и он лучше всего показывает трансформацию исходного учения.

В предпосланном введении Махарши пересказывает содержание трактата, представляя его как свое собственное учение, вплоть до того, что место вивеки занимает вичара. Шанкарачарья начинает с того, что обнаруживает в каждом человеке исходное стремление к освобождению, блаженство которого переживается как подлинная реальность собственной Самости. Данное состояние достижимо только посредством джняна-йоги, а истинное знание (джняна) становится результатом лишь настойчивого вопрошания (вичары). Применение метода состоит из трех этапов: шравана, манана, нидидхьясана. Чтобы изучить метод вичары, ученик без «тела» должен развить в себе необходимые качества и найти достойного учителя, слушание которого есть шравана. Далее, он переходит к самостоятельной практике более тонкой формы вопрошания, или углубленного сосредоточения в самосозерцании, состоящего в исследовании и отрицании трех «тел», которое есть манана. И, наконец, нидидхьясана есть упрочение пребывания в собственной Самости путем дальнейшего контроля тенденций к постоянному ложному отождествлению с «телом». В итоге, для Махарши, как современного представителя адвайта-веданты Шанкарачарьи самадхи оказывается полным растождествлением с телом, в отличие от классической раджа-йоги Патанджали в передаче современного мастера хатха-йоги Айенгара.

Продолжая тему отрешенности от тела, следует рассмотреть, как Махарши относится к практике асан, и какой смысл он вообще вкладывает в понятие асаны. Сделать это несложно, ибо такие вопросы ему неоднократно задавали человеческие существа, предназначенные к пребыванию в теле и привязанные к желанию его усовершенствовать. В своих пояснениях Махарши переводит определение асаны из «Йога-сутр» Патанджали как «положение тела, пригодное для пребывания в блаженстве бытия». Для самого Махарши единственной асаной, отвечающей данному требованию, оказывается сосредоточение всех помыслов в сердце, причем даже «сердце» понимается не как явный центр физического тела, а как центрация сама по себе — центр Самости. В результате, перед нами такой феномен, как великий йог, ушедший из жизни от рака, но тем не менее ушедший в махасамадхи. Можно переформулировать основной фопрос человека: не «быть или не быть», ибо от бытия ему все равно никуда не деться, а «быть в теле или вне тела». Но блаженство бытия достижимо как при полном осознании тела, так и при полном забвении тела, а единственное условие — полнота сосредоточения, то есть самадхи.

Карма-санньяса — снятие тела

Карма-санньяса, как современный подход к отрешенности от мира, развита в традиции адвайта-веданты, где Атман есть Брахман, то есть работает с кармой сама Самость. Инициация в карма-санньясу оказалась самым радикальным и недопонятым из нововведений Бихарской школы йоги, сделанным Свами Сатьянандой Сарасвати уже в 1983 году. Он не считает ее собственным творением, а лишь переобозначением традиционного ванапрастха-ашрама. Однако на принятие решения о практическом претворении этой идеи на Западе у него ушло целых пятнадцать лет, хотя еще во время первого визита в Европу в 1968 году последователи просили о чем-то подобном. Свами Сатьянанда однозначно заявляет, что данный вид санньясы труднее для воплощения в реальность, поскольку требуется привести в равновесие активную мирскую позицию с полной отрешенностью и интенсивной садханой, направленной в основном на свадхьяю и витарку. Во многом карма-санньясин подобен Арджуне на поле битвы, а «Бхагавадгита» признана основным его руководством, и все же здесь нет полного сведения к обыкновенной карма-йоге с самоотдачей Господу. Данный подход смещает многие акценты с внешнего на внутреннее, и мы отметим лишь те аспекты, которые конституируют общее представление о теле — «как стоит и как ходит подвижник».

Прежде всего, неочевиден характер самоотречения при принятии карма-санньясы, ведь по видимости человек остается в том же самом внешнем окружении, не меняя одежд и не ослабляя, а наоборот, усиливая деятельность. Садхана как таковая опирается на вайрагью и абхьясу — отречение и практику, и в данном случае оба принципа совмещены в позиции «недеяния в действии». Под вайрагьей понимается ровность в прохождении противоположных ситуаций (потерь и обретений, радостей и горестей) с сохранением непрерывного сосредоточения на абхьясе. Абхьяса же состоит в приверженности Самости, которая нуждается для осуществления в развитии способности к распознаванию ее подлинной реальности. Таким образом, работа с кармой служит к оттачиванию буддхи: карма-санньясин принимает ответственность за свои решения, тщательно анализируя происходящее и обретая искусность в различении видов кармы и выбора такой стратегии поведения, при которой новая карма не складывается. Самоисследование — это свадхьяя, а распознавание — это витарка. Очевидно, что витарка переходит в вичару, поэтому примером снова выступает опыт современного адвайтиста Махарши, перешедшего от состояния полной поглощенности в самадхи к видимой вовлеченности во внешний мир. Такую полноценную вовлеченность составляет путь правритти в форме карма-санньясы.

Для карма-санньясы характерна полная терпимость адвайтистов к вероисповеданию и практике в любых других традициях. При длительном общении со многими санньясинами ордена Ади Шанкарачарьи я успела привыкнуть к тому, что большинство из них является людьми крайне широких взглядов. Именно основание в недвойственности позволяет адвайтистам воспринимать любые традиции не только на философском, но и на практическом уровне. Так, почитаемый пандит Свами Веда Бхарати учит медитационным техникам, разработанным будь то в дза-дзэн или христианском духовном делании, стремясь прежде всего устранить ментальную зашоренность, и мы еще вернемся к его достижениям. Давший мне посвящение в карма-санньясу Свами Самарпанананда Сарасвати — прямой ученик Свами Ниранджанананды Сарасвати, преемника Свами Сатьянанды Сарасвати, — рассказывал, что учился у далай-ламы и суфийских мастеров, переводит натховские тексты, и все это будучи полным санньясином в традиции адвайта-веданты. На вопрос, как такое возможно, он отвечает просто: «Поскольку я исхожу из единства всех учений, для меня не составляет трудности учиться у любых учителей, хотя у некоторых возникают проблемы с тем, чтобы обучать меня…» Тем более, вовсе не требуется отрекаться от имевшихся ранее посвящений, а вполне допустимо продолжать отрабатывать полученные передачи.

Традиционная санньяса ассоциируется с брахмачарьей, которую до сих пор многие сводят к безбрачию в форме подавления сексуального желания, то есть попросту избегания физических контактов. Сразу отметим тот исторический факт, что первыми инициированными Свами Сатьянандой в карма-санньясу была супружеская чета, а Свами Самарпанананда в интервью, данном сразу после проведения моего посвящения, подчеркнул сохранение формального права вступать в брак. В Бихарской школе йоги слово брахмачарья понимают буквально — «пребывание в Брахмане», иными словами, данный принцип вообще изначально не находится в одной плоскости с решением сексуальных проблем на уровне тела. В связи же с воздержанием Свами Сатьянанда выделяет три вида брахмачарьи: контроль в супружеских отношениях (семейная жизнь), переведение тонкого оргазма в Аджну при физической близости (тантрическая брахмачарья) и полная трансформация сексуальной энергии в духовную силу (полная санньяса). Среди брахмачаринов в браке наиболее яркие примеры дают Рамакришна Парамахамса и Махатма Ганди, причем оба они превозносили чистоту своих супруг, позволившую им реализоваться духовно. При карма-санньясе же приемлемы все три вида брахмачарьи в зависимости от конкретной ситуации — состояния практикующего и характера его связи с близким человеком.

После описания основных аспектов следует, как в случае всякой духовной практики, очертить ситуативные, или телесные, границы данной садханы — вступление и завершение. Относительно начала и конца возникают два вопроса: почему необходима инициация и каковы перспективы перехода к полной санньясе или, наоборот, сложения с себя данных обетов. Казалось бы, подобные обеты можно принять самостоятельно, и посвящение представляется излишним. Однако оно выступает как процесс преобразования личного намерения в фактическое признание, то есть оно имеет формообразующий характер. Свами Сатьянанда подчеркивает момент наполнения посвященного силой отречения, накопленной в традиции санньясы. Посвящение в полную санньясу служит закономерным развитием исходного намерения, точнее, полная реализация карма-санньясы сама по себе оказывается полной санньясой, хотя вторая инициация тоже считается важной. Весьма показателен ответ Свами Сатьянанды на коварный вопрос об отпадении от карма-санньясы или же сознательном отказе от продолжения следования этому пути. Коль скоро позиция карма-санньясина заключается в осознанности собственных деяний, то после выхода на данный уровень понимания посвященный просто не в состоянии «забыться», а тем более «захотеть забыться», хотя он волен переформулировать достигнутое осознание.

Существуют даже «курсы подготовки санньясинов», проводимые Свами Самарпананандой прежде дозволения ритуала посвящения в карма-санньясу. В Бихарской школе йоги давно стало традицией проводить такие отдельные программы, которые предполагают временное принятие обетов санньясы, чтобы испробовать на личном опыте качество подобного образа жизни. По окончании курса не обязательно принимать санньясу, а можно вернуться к прежней мирской жизни, продолжая выполнять свои обязанности. Именно этой традиции следует Свами Самарпанананда, несколько лет проводящий аналогичные курсы в Ришикеше длительностью около одного месяца с насыщенной ежедневной программой с раннего утра до позднего вечера. Посвящение в полную санньясу требует преданности конкретной школе, тогда как карма-санньясу может принять каждый после окончания курса. Поскольку я много лет проживаю в индийских ашрамах и знакома с образом жизни санньясинов, для меня не потребовалось проходить данный курс. Само посвящение в карма-санньясу представляет собой типичную пуджу, во время которой дается новое имя, передается мантра и назначается основной учитель. Оранжевое одеяние символически набрасывается на время проведения пуджи вместе с гирляндами, но снимается сразу же после завершения ритуала.

Фото 1. Карма-санньяса-гуру Свами Самарпанананда Сарасвати

Фото 2. Посвящение Марии Николаевой в карма-санньясу (фото Льва Викторова)

II. Экстремальная бесплотность

После снятия непосредственного отношения к телу как самому себе нужно вырабатывать осознанное опосредованное отношение. Здесь приводятся примеры наиболее радикальных подходов к растождествлению Себя со своим «телом» — либо в варианте совершенного овладения телом как неким инструментом вплоть до управления всеми физиологическими функциями, либо в варианте пренебрежения плотью как совершенно асоциального поведения. Первый вариант представлен обычными для хатха-йогов сиддхами, вроде временной остановки пульса, не считая восьми классических сиддх, названных в «Йога-сутрах» Патанджали. Второй вариант хорошо иллюстрируют такие традиционные ордена, как нага-бабы и агхори, широко известные своим нестандартным поведением — хождением без одежды и покрытыми пеплом, обитанием на гхатах сожжения и прочими странностями, если смотреть с позиций тела. Я ограничусь приведением только таких сведений, которые были полученны в личном общения с адептами подобных традиций, не вдаваясь в общие рассуждения. Но следует сразу отметить, что все подобные экстремальные проявления телесности характеризуют скорее «бесплотность» своих владельцев, поскольку требуют очень значительной степени растождествления с телом и дистанционного управления им в полной отрешенности.

Демонстрации обычных сиддх

Пожалуй, ни один из учителей современных стилей хатха-йоги не претендует на воспроизведение классических сиддх, граничащих с явным чудотворством. Однако многие из них способны поражать воображение обывателей достижениями в области физиологии, среди которых наиболее распространены временная остановка пульса на кумбхаке (задержке дыхания), изменение мозговых волн в медитации, устойчивость к колющим предметам и выдерживание тяжестей благодаря тренированности тела в асанах и т. п. Особенно много таких учителей в Варанаси, и мне приходилось встречаться с несколькими их них, а также принять участие в видеосъемке сиддх. Демонстрация довольно сложных асан (наподобие лотоса в стойке на голове) данная Шри Вишвагуру в Ришикеше на его 100-летнем юбилее тоже выходит за пределы обычных человеческих способностей. Также один из моих учителей свидетельствовал, что его дада-гуру Шри Локнатх провел в самадхи 60 лет уже после достижения 100-летнего возраста, не принимая даже капли воды, и ныне почитается как бенгальский святой. Косвенно мне известны свидетельства проявления сиддх и современными учителями.

Йогирадж Ракеш Пандей из Варанаси, даже получив гуру-дикшу в крийя-йоге, к чему мы вернемся ниже, вовсе не был удовлетворен полученными знаниями и опытом, поэтому он разыскал всемирно известного учителя хатха-йоги Йогираджа Раджбали Мишру и изучил под его руководством асаны и пранаямы на столь высоком уровне, что впоследствии давал бесчисленные демонстрации таких сиддх, как остановка пульса, сгибание железного прута движением головы с упором в закрытый глаз, удержание бешеного слона, лежание на битом стекле, выдерживание веса машины на своей груди и т. п. После того, как я получила от Ракеш Пандея передачу в крийя-йоге, мы довольно часто общались у него дома во время моих визитов в Варанаси. В конце концов, мне довелось убедиться в его выдающихся способностях, когда в моем присутствии была сделана видео-съемка двух сиддх — остановки пульса и сгибания железного прута с упором в глаз, причем я собственноручно проверяла остановку пульса, держа руку на запястье йогачарьи. Кроме того, он позволил мне переснять множество его архивных фотографий с подобных демонстраций, проведенных в различных индийских городах. Наконец, весной 2007 года демонстрация его сиддх была организована в Москве, так что русские йоги тоже смогли познакомиться с этим примечательным явлением.

Конечно, достоверно констатировать полное прекращение пульса чисто тактильным методом довольно сложно. Однако подобные эксперименты со Свами Веда Бхарати, с которым я тоже лично беседовала в Ришикеше, проводились в европейских лабораториях при помощи самых новейших приборов. Направления дальнейших научных исследований в разнообразных медитативных состояниях намечены им в книге «Йог в лаборатории», вышедшей в 2006 году. Они опираются на отчеты о ранее проделанных опытах, таких как операции без анастезии, сознательное изменение мозговых волн (дельта и гамма) и т. п. В частности, лабораторные исследования его сознания проводились в Институте духовных наук, созданном астронавтом Эдгаром Митчелом после того, как на пути с Луны на Землю он получил в космосе незабываемый опыт вневременного и внепространственного состояния сознания. В 2004 г. Свами Веду пригласили для проведения экспериментов, во время которых он замедлял в длительной медитации дыхание до одного цикла в минуту и т. п. Точное измерение мозговых волн показало, что даже его обычное состояние глубоко медитативно, и подобный покой достижим средним человеком лишь в глубоком сне. Очевидно и влияние на физиологическое состояние человека, находящегося на расстоянии: стоило Свами Веде сосредоточиться на фотографии незнакомца, как у того сразу учащалось сердцебиение. В итоге, ученые признали, что он действительно обладает запредельными способностями, развитыми посредством медитации.

Уместно приравнять к сиддхам одну из наиболее впечатляющих демонстраций асан, данную на столетнем юбилее Шри Вишвагуру, основателем ашрама Вед Никетан в Ришикеше. Не только редкая способность завязывать ноги в «лотос», балансируя на голове, в столь преклонном возрасте, но и сам его внешний вид вдохновлял окружающих на занятия хатха-йогой. Без посторонней помощи он поднимался в комнату на третьем этаже, принимал всего один раз в день небольшое количество пищи, и даже в зимний период, когда все закутываются в шерстяные шали, продолжал носить лишь легкое оранжевое дхоти. Каждый вечер он давал своим преданным даршаны, лично беседуя с посетителями, иногда присутствовал на сатсангах, завершая их негромким отчетливым пением мантры. Еще в ранней молодости он принял санньясу от своего гуру Шри Хирананды Сарасвати, который был знатоком йоги и прожил 125 лет, посвятив жизнь самореализации. Под руководством учителя он предавался строгому аскетизму: жил в джунглях и пещерах, питался кореньями и фруктами, совершал паломничества к святым местам, а в результате стал мастером в хатха-йоге, добившись совершенства в практике. Он покинул тело три года спустя после своего столетнего юбилея (осенью 2007 года), напоминая живую мумию, но сохраняя память и ясность мышления.

Длительное пребывание в самадхи не относится к проявлению сиддх, а превосходит любые аномальные проявления. Как известно из «Йога-сутр», сиддхи служат вехами на пути к самадхи, но и препятствуют его достижению в случае увлечения ими. Самадхи признается высшей духовной реализацией как в классической йоге Патанджали, так и в адвайте-веданте. Однако, это именно чисто духовная реализация с окончательной отрешенностью от тела и отбрасыванием его безвозвратно при уходе из жизни. Далеко не все традиции признают самадхи последней стадией реализации: так, в хатха-йоге необходимо сделать далее переход к полному телесному преображению, а в буддийской випассане оно считается недостаточным даже для духовного просветления. В этом смысле, самадхи как таковое оказывается неким проявлением сиддх, то есть отрешенным, но не завершенным отношением к собственному телу. Мы вернемся к данному вопросу при рассмотрении традиций натхов и тамильских сиддхов, послуживших истоками хатха-йоги, а также в отдельной главе о випассане. Достаточно отметить, что суждение Патанджали в определении связи «сиддхи — самадхи» нельзя принимать за последнее слово в философии тела, как это подчас опрометчиво делают современные учителя йоги. Более того, заключение о том, что все духовные пути ведут к одной цели, тоже ставится под сомнение, ибо уже здесь вполне очевидно, что идеалы самореализации сильно рознятся.

Продолжением темы проявления сиддх может послужить пример выполнения особой «стоячей» садханы (практики непрерывного поддержания вертикального положения тела) на протяжении 14 лет махантом Маханирвани-акхары — одного из подразделения нага-баба, входящего в орден дашанами-санньясы Шанкарачарьи. Выполнение данной садханы проходило перед глазами Ракеш Пандея, о котором шла речь в предыдущей главе, поскольку он арендовал дом, принадлежавший данной акхаре, а махант был его покровителем вплоть до оставления тела. Сохранилось несколько архивных фотографий, на которых сам Ракеш Пандей запечетлен рядом с грузным стоящим старцем. Хорошо видно, что физическое тело последнего вовсе не обладало особой сверхпрочностью, и вся садхана выполнялась скорее силой воли, нежели дисциплиной тела. Каким бы нелепым ни казалось принятие подобных обетов современному человеку, именно подобные разновидности тапаса (подвижничества) находятся у самых корней хатха-йоги. В конце концов, это прототип Тадасаны (позы «скалы»). Напрашивается интересная аналогия со стоянием в «столбе», который считается в даосизме основополагащей практикой для дальнейшей работы с телом, как и Тадасана — базовой асаной в хатха-йоге. Кроме того, если вспомнить о «стоянии столбом» на христианской молитве, то оказывается, что старец выбрал «всеобщий путь».

Фото 3. Сгибание железного прута с упором в глаз (из архива Йогираджа Ракеша Пандея)

Фото 4. Остановка пульса задержкой на кумбхаке (из архива Йогираджа Ракеша Пандея)

Фото 5. Стоячая садхана маханта Маханирвани-акхары (из архива Йогираджа Ракеша Пандея)

Нага-баба — «покрытые пеплом»

Испокон веков отличительной особенностью всех нага-баба было хождение обнаженными и покрытыми пеплом, и хотя сейчас они избегают подобных крайностей, все равно их образ жизни остается исключительным даже для ордена санньясы, в который они входят. Ади Шанкарачарья не создал институт санньясы, а объединил разрозненные аскетические ордена в общую систему, распределив их по четырем монастырям (матхам) и десяти именам (даша-нами). Нага-бабы обычно принадлежат к одному из четырех имен: Пури, Гири, Бхарати и Сарасвати, но сохраняют свою внутреннюю систему акхар. Существует другая версия их происхождения: при создания ордена была острая необходимость противостояния буддистам вплоть до физических сражений, и для этого посвящали в санньясу людей не брахманского рода, принадлежащих к трем низшим кастам, и именно они составили отличительный разряд нага-баба. Разумеется, последняя версия не принимается самими нага-баба, а существует по отношению к ним внешним образом. Важно лишь подчеркнуть то обстоятельство, что санньяса санньясе рознь, и способы снятия телесности обусловлены определенным телесным выражением конкретного способа «ухода от мира». Имеется не только адвайтическая санньяса, но и тантрическая, вишиштадвайтическая и т. д. Их легко можно отличить по внешним признакам обращения с собственным телом, ибо в конечном счете отрицание мирского тела неизбежно остается инаковой формой восприятия телесности как формы ее принятия.

В данной связи чрезвычайно интересен опыт первого западного посвященного в орден Джуна-акхары — американца Рампури Бабы. Тридцать семь лет назад, еще совсем ным, после экспериментов с наркотиками от общей неудовлетворенности «светским» образом жизни он прибыл в Индию и остался там навсегда, полностью погрузившись в иную духовную культуру. Посвящение в самую древнюю и многочисленную акхару он получил во время Кумбха-мелы, впоследствии принимал участие в пятнадцати мелах, а во время последней возглавлял ряд Джуна-акхары. Мы встретились с ним в одном из его ашрамов (в Харидваре) и провели целые сутки в практически непрерывном общении, которое облегчалось для меня знакомством с его книгой о собственном опыте. Несмотря на полное вживление в индийский уклад жизни, он оставался в убеждении, что культура «бытия бабой» вырождается, ибо больше не остается индийцев, посвященных с трехлетнего возраста. Что же касается западных исследований индийской культуры, то здесь Рампури однозначно заявил, что подобные представления суть совершенно отвлеченные конструкты, не имеющие по большей части ничего общего с реальностью. Как реальный представитель традиции, во времена разрушительного воздействия общества на структуру ордена Рампури способен показать мир с обратной стороны — как чудесное наследие «генов» Даттатрейи.

Рампури пересказывает историю нага-баба с позиций наследника ее славы, хотя ему прошлось пройти через суровые испытания как изначальному представителю западного мира, чтобы заслужить это право даже после рутуального (формального) получения передачи. Нага-бабы принадлежат к ордену Даттатреи («нагого» философа), основанному еще в Трета-югу и лишь впоследствии включенному в дашанами-санньясу. Они рассматриват сами себя как защитники санатана-дхармы (извечной праведности), призванные утверждать и поддерживать законы природы. Проходя через врата посвящения в санньясу, обычный домохозяин становится жителем иного мира — мистического мира, где действуют иные законы, и преобразуется в инаковое существо, почти мифическое — наделенное мифическими силами, способное творить настоящие чудеса, особенно связанные с проявлениями вещей по законам сверхъестественного мира. Он вступает в мир богов и демонов, становясь потомком рода не по крови и генам, а посредством преемственности в эзотерической традиции, создаваемой мистическими «генами» Даттатрейи. Все родственные связи в этом роду устанавливаются и усиливаются во время Кумбхамелы, где нага-баба решают внутренние вопросы и взаимодействуют с представителями других орденов.

Взаимоотношения между духовными практиками строятся иначе, чем между традиционными культурами. Здесь мы возвращаемся к вопросу о размытости границ хатха-йоги, точнее об их исконной проницаемости. Если орден нага-баба оказался в адвайтической системе санньясы, то хатха-йога зародилась и развивалась в поле шиваизма и тантры. Однако сразу же после посвящения Рампури стали обучать асанам и иным хатха-йогическим техникам, причем отметив, что данные методы принадлежат другой — натховской традиции, но были заимствованы и используются нага-бабами. Отсюда не следует, что хатха-йога и традиция натхов не имеют структуры отдельной оформленной практики, а состоят из набора техник, которые могут применяться по отдельности кем угодно. Впоследствии это послужило причиной развития разновидностей йогических методов в Индии. Равным образом, Джуна-акхара не сводится к собранию заимствованных техник, а имеет целевое ядро, которое и делает ее конкретной духовной практикой. Налицо определенная зона пересечения, исторически создавшаяся при длительном взаимодействии двух духовных орденов, а потому позволяющая совмещать практики без ущерба для возможностей практикующего в самореализации. Отношение натхов к веданте более строгое. Уайт отмечает тенденцию к вливанию отдельных орденов в натха-сампрадаю, очевидную в течение длительного времени, называя среди них дашанами нагов (как шиваитов), наряду с вайшнавскими авадхутами, джайнами и суфиями. Чистота традиции всегда стоит под большим духовным вопросом.

Обычно нага-бабы проводят всю зиму в ашрамах, расположенных в Варанаси, Харидваре, Уджайне и других древнейших священных городах. Летом же ашрамы пустеют, поскольку все нага-бабы поднимаются в высокогорье Гималаев, в основном предпочитая обосновываться в святых местах паломничества, преимущественно шиваистских. В своих странствиях я неоднократно встречала их во многих храмах. Так, повыше Кедарнатха расположено небольшое святилище: на каменном помосте установлены изваяния, воткнут трезубец обмотанный цветными лентами и подвешен колокол — вот и все. Рядом примастился скальный ашрам всего из двух-трех пещерных комнат, где маячат молчаливые тени садху, возможно, вообще никогда не спускающиеся вниз, хотя и странствующие с места на место. Все они курят чарас (гашиш), а без «дымления» переносить здешний климат было бы нереально. Возле главного храма в самом Кедарнатхе вдоль стены тоже постоянно сидят курильщики-бабы, передавая друг другу источник тепла и трансцендентности. Среди них отчетливо выделяются нага-бабы, натирающие обнаженное тело белым пеплом, а когда приходит новый садху, он молча садится в ряд и затягивается. Общение не выражается в словах, сводясь к привычным телодвижениям. До прихода в страну английских колонизаторов нага-бабы совершали традиционные паломничества по всем святым местам, подобно всем остальным санньясинам и даже мирянам.

Хитросплетения древних традиций кажутся изрядно запутанными. Здесь уместно вспомнить меткий ответ одного индийца на вопрос иностранки, как будет проще всего познать индийскую культуру: «Мадам, вам следует умереть и вновь переродиться в Индии!». Смена традиционной культуры и впрямь сродни перерождению, ибо полностью меняет способ обращения с «телом». Но совсем иное дело — духовные практики в культурном контексте, которые неизменно начинаются со снятия любого традиционного «тела».

Фото 6. Нага-бабы в ашраме Маханирвани-акхары (Варанаси)

Фото 7. Рампури Баба в ашраме Джуна-акхары (Харидвар)

Агхора — предпочтение шмашана

Несмотря на все усилия выжить, люди склонны умирать. В силу ускоренного изменения стиля жизни ценность человеческого тела утрачивается. В индийской традиции тела принято жечь не только на дровах, но и почти как дрова, ибо благодаря исконному культу предков граница между мертвыми и живыми здесь весьма условна. Каждому, кто бывал в Варанаси, знакома картина: вокруг дома собирается небольшая толпа, запруживая улицу и останавливая движение рикш, вскоре на носилках выносят тело, завернутое в позолоченную парчу, и с криками проносят к гхату сожжения. Там усопшего окунают в священные воды Ганги, оставляют ненадолго обтечь, затем без промедления водружают на высокую поленницу дров и поджигают. Никто никогда не плачет, а лишь деловито следят за точностью исполнения ритуальных действий. Стоит лишь костру, из которого выпрастываются руки и ноги покойного, догореть, как площадку разравнивают и уже несут следующего. Гхат сожжения нисколько не отгорожен от остальной набережной, и через него непрерывно проходят туда-сюда живые, направляясь по своим делам, неподалеку стирают белье, кипятят чай, чистят зубы, плещутся дети, пьют коровы и собаки… Неудивительно, что подобное место пересечения интересов живых и мертвых стало сферой необыкновенной телесно-духовной практики.

Как выяснилось в личной беседе с агхори Райсахибом из ашрама в Варанаси, под шмашаном вовсе не обязательно понимается гхат сожжения, да и пересуды о том, что агхори питаются мертвечиной, относятся к суевериям. Все дело снова лишь в снятии культурного «тела» и обеспечении себе пространства для практики. В качестве шмашана — уединенного места, где тебя никто не потревожит и ты чувствуешь себя свободно, — могут выступать ложе распутницы или общественные туалеты. Одно из основных значений шмашана — это просто тихое и безлюдное место, и в первую очередь там, где разрушаются мирские привязанности. Всего в священном писании агхоры выделяется шесть видов шмашана, и выбор одного из них — дело личное. Первым названо просто-напросто отшельническое пребывание под деревом пиппал за околицей деревни. Основной акцент делается на «естественной жизни», и, как ни покажется странным, агхора, пугающая экстремальностью даже индийцев, понимается ее адептами как самый «легкий путь». Легкость здесь состоит именно в снятии всех социальных обусловленностей, то есть культурно-«бесплотном» существовании, не обременненном заботой о «теле». Надо отметить, что во время ранней утренней пуджи, проводившейся с пяти до шести часов, в ашраме агхори было совсем немноголюдно, а точнее, всего несколько человек за исключением самих ашрамитов. Иными словами, последователей столь «легкого» пути всегда находится не так уж много, ибо тело составляет необыкновенно цепкую сущность.

Агхора как особая система образовалась всего несколько столетий назад, а ее основатель был изначально вишнуитом, и портрет Кенарама с гирляндой из черепов занимает центральное место в ашраме агхори. Здесь снова имеет смысл отметить, что границы культурного «тела» воспринимаются гораздо более жестко, нежели принадлежность к иной духовной традиции. Так, будь мы просто западными людьми, настоящий агхори вообще не стал бы с нами разговаривать, но, опознав натховское посвящение, стал охотно отвечать на любые вопросы. Беседа стала оживляться, ибо агхори неплохо разбирался в редких священных текстах и к тому же знал английский. Выяснилось, что натхам вполне позволено принимать агхоровское посвящение без всякого ущерба для принадлежности к натховской традиции, равно как и любой другой. И наоборот, рассматривая стадии натховского посвящения, мы увидим аугхара (вторая передача), которые являются агхори. Неудивительно, ибо агхори и натхи — обе традиции относятся, по большому счету, к шиваизму. Они имеют общие корни, связанные с Даттатреей, от которого, по преданию, и получил в откровении знания агхоры основатель традиции Кинарам-Баба в городе Гирнар (Гуджарат). Переход Кинарам-Бабы из вишнуизма в шиваизм представляется более радикальной сменой традиции, которая все же произошла и была признана. Что касается практики, то в нее входят обычные составляющие всякого духовного делания в индийской культуре: мантра, пуджа, отречение и т. п.

Однако существует отчасти модернизированная агхора, известная по книгам Роберта Свободы о своем учителе Вималананде, где основной сюжет разворачивается на бомбейском ипподроме. Здесь «легкий путь» превращается в тщательное распутывание сложных кармических ситуаций, наслаивающихся одна на другую в суете и напряжении индийского мегаполиса, где заведомо смешиваются восточная и западная культуры в целом. С позиций построения «алхимического тела», необходимо отметить владение мудрами, в частности ваджроли-мудрой, умение применять которую восходит к тантре и натха-сампрадае, поскольку позволяет преобразовывать сексуальную энергию, и в переводе исследователя Д. Г. Уайта имеет значение «запечатление пениса в матке». Безусловно, это исконная хатха-йогическая техника, которую излагает западному ученику Агхори Вималананда. Более того, даже посвящение через «проникновение» в шиваистской агхоре происходит посредством помещения капли спермы гуру на язык ученика. Самый принцип подобной инициации описывается в «Тантралоке» Абхинавагупты (классике кашмирского шиваизма) и в шактийской «Горакша-самхите» (тексте основателя натховской традиции). В предельной ситуации, владение ваджроли-мудрой превращается в вампиризм, особенно опасный со стороны женщины, способной вытянуть из мужчины сперму и жизненную силу. Суть обозначенных связей станет яснее при рассмотрении с обратной стороны — как тантризм, кашмирский шиваизм и традиция натхов связаны с образованием хатха-йоги в качестве отдельной духовной практики.

В итоге, хотя агхора прекрасно сочетается с истоками хатха-йоги, она кажется несовместимой с новейшей асана-йогой, которую никакой агхори не счел бы за «легкий путь». И здесь уместно привести высказывание некоего индийского пандита по поводу крайне распространенных ныне занятий сложнейшими асанами в динамическом стиле: «Да, в писаниях упоминаются такие ады…».

Фото 8. Ашрам агхори — портрет основателя Кинарам-Бабы

Фото 9. Беседа с агхори Райсахибом на гхате сожжения

Фото 10. Ночной вид на кремационный гхат (Варанаси)

III. Два истока и устье хатха-йоги

Как известно историкам, исконная хатха-йога имеет два источника — традиции сиддхов и натхов, которые не прекратились вместе с созданием хатха-йоги, но поныне продолжают свое существование в присущих им формах. Неудивительно, что практикующий йог рано или поздно сталкивается с их представителями, а нередко находит их более глубокими и серьезными, нежели современные школы хатха-йоги. В научных кругах они считаются прерванными, однако представителей обеих традиций можно встретить и поныне в сохранившихся орденах, хотя контакты с ними крайне трудны для западных людей. Натха-йога существует преимущественно при храмах, правда, натховское посвящение до сих пор практически недоступно для иностранцев. Всего три из них прошли все ступени посвящения натхов: один итальянец, один китаец и один русский. Сведений об истоках хатха-йоги постепенно становится больше, и ориентироваться во взаимопроникновении традиций тоже проще. Получив посвящение в традиции натхов и переведя на русский язык серьезное исследование классики тамильских сиддхов (по личному предложению ученого Маршалла Говиндана), я привожу собственный перепросмотр современного состяния обеих истоков хатха-йоги, а затем анализирую наиболее характерный стиль айенгар-йоги с позиций утрачивания исходных целей.

Для первооснователей хатха-йоги внимание к телу исходило из вдохновения на преображение тела, и любые пригодные для этого методы составляли хатха-йогу. Среди них асаны занимали некое место, но не случайно классическое объяснение термина «ха-тха» как уравновешивания двух полюсов энергии отсылает скорее к пранаяме. Современная история хатха-йоги полна парадоксов, большей частью вменяемых Шри Кришнамачарье, который начал усиленно разрабатывать асаны практически в полном отрыве от традиции хатха-йоги. «Йога-сутры» были для него программным текстом, что доподлинно известно из многих источников, а все остальные методы он прекрасно подгонял под цель аштанга-йоги — самадхи. Безусловно, он хорошо владел целым спектром методов, применимых в хатха-йоге, но цель у него была не хатха-йогическая (не полная трансформация тела). В итоге, его последователи считают практику асан необходимой для духовного освобождения (самадхи), тогда как идеал телесного преображения, заложенный у истоков хатха-йоги, осуществим иными методами и позволяет обходиться минимумом асан.

«Возрождение» нетленных натхов

Долгое время считалось, что традиция натхов «вымерла», тем не менее, приобщиться к ней вполне возможно. Здесь я опираюсь на мои частные наблюдения при посещении натховских храмов и плоды изучения англоязычной литературы по данной традиции, которой, впрочем, еще крайне мало. Отчасти это информация из книги Маханта Аведьянатха «Введение в натха-йогу», которую я отредактировала, а позже посетила и автора. В целом, философия натхов составляет основу практики хатха-йоги для обеспечения равновесия духовного и телесного начал. Сами натхи считают, что Горакхнатх создал хатха-йогу как особую традицию совершенства физического и духовного тел, способных находиться в полной гармонии. В пределе, физическое тело способно стать полностью одухотворенным. «Ха» и «тха» означают полное единство Атмана и Параматмы — личного и всеобщего духа, равно как и Пракрити-пинды и Пара-пинды — человеческого и космического тел Шивы. Одновременно на духовном и телесном уровне бог и человек должны находиться в полном равновесии (самарасья), которое натх обретает в своем физическом теле. Натхи признают тело, как и мир, проявлением Шакти, а по сути — самим Шивой.

Посвящение у натхов традиционно проходит три главных стадии. Первая — это джигьясу, мираская ступень принятия в ученики. Им передаются гуру-мантра, четки, ритуальная одежда, духовное имя. Джигьясу находится во «внешнем круге», он может получать от гуру практики йоги и наставления в разных методах ритуальных поклонений божествам. Он почитает Горакхнатха как первого гуру и аватара Шивы и девять известных натхов в традиции. Вторая ступень посвящения — это аугхара, доступная тем, кто утвердился в практике йоги и преданности традиции, хорошо знает учение натхов и отличия практики от других школ. Аугхаров много среди агхори и пиров (мусульманских йогов). Чаще всего аугхары — это аскеты или тантрические садху. Они могут странствовать, общаясь с учителями разных духовных школ. При посвящении передается ритуальный свисток нади и соответствующие практики, которые сильно отличаются от всех практик в других религиозных орденах. Третья и наивысшая ступень посвящения у натхов — это даршани, или авадхуты. При посвящении им передаются кундалы (даршаны, павитри), которые вдеваются в отверстия, прорезанные в ушном хряще. В Индии они почитаются как гуру теми натхами, которые имеют посвящения на уровне аугхара и джигьясу. Сам процесс получения этого посвящения может происходить долго.

Отмечу свое положение в этой иерархии и причины, по которым именно оно оказалось для меня наиболее приемлемым. Имея начальные посвящения в тибетском буддизме ваджраяны и крийя-йоге, принятые одновременно с джигьясу, год спустя я приняла адвайтическую карма-санньясу, которая не требовала отрекаться от ранних передач, а сводила их воедино. К тому же ранняя линия Горакшанатха была связана с традицией дашанами, и их практики имеют особое сходство в среде нага-баба. Эта ветвь дашанами (встречи с представителями которой были описаны мною выше) восходит не столько к Ади Шанкарачарье, сколько к Авадхуте Даттатрейе. Не случайно его текст «Авадхут-гита» практически буквально повторяет то, что написанно в «Сиддха-сиддханта-паддхати» о натха-авадхуте. Наконец, мой карма-санньяса-гуру Свами Самарпанананда в традиции дашанами санньясы не только не имеет ничего против других передач, но, как сразу выяснилось, начал издавать в Европе собственные комментарии к натховским текстам, к которым сам относится с огромным пиететом. Что же касается всех остальных посвящений, то они тоже имеют особые связи, поэтому видимость противоречия с натховской традицией создается лишь внешне, к чему мы вернемся ниже.

Непосредственный опыт общения с натхами я получила сначала в Непале в марте 2007 года. На территории Пашупатинатх-мандира в Катманду располагается Горакхнатх-ашрам. Примечательно, что в этом храме верующие исконно отождествляют Шиву и Будду, что выступает одним из ярких моментов снятия противоречий между посвящениями в натха-сампрадае и ваджраяне. Кроме того, ими отождествляются Матсьендранатх и Авалокитешвара, и в обрядах можно провести дальнейшие параллели. Во время моего появления натхи были заняты одновременно приготовлением пищи на всех в большом котле и чтением «Горакша маха-пураны», то есть жития основателя традиции Горакшанатха. От предложенной трубки я вежливо отказалась, но приняла радушное предложение выпить чаю и побеседовать. Однако, поскольку почти никто не говорил по-английски, а мой хинди годился лишь для книжных переводов, наше общение сводилось к повторению мантры и имен «общих знакомых». Среди них было и несколько мирян с посвящением в грихастху, которые восприняли меня как «свою». К сожалению, вечерняя пуджа заканчивалась позже начала комендантского часа в Катманду, поэтому добраться после нее в отель не представлялось возможным и от участия в ритуале пришлось воздержаться, хотя со стороны самих натхов возражений не было.

Сразу же после принятия адвайтической карма-санньясы в мае 2007 года я побывала единственный раз в древнем прославленном Горакхнатх-мандире в Горакхпуре. Этот храм, стоящий на месте погребения множества гуру натхов, веками и поныне остается важнейшим натховским храмом. Он также служит резиденцией нынешнего высшего держателя и патриарха в традиции натхов главного маханта Шри Аведьянатха, даршан которого я получила дважды — индивидуально и сместе с группой русских кундалини-йогов. Общая встреча, когда он произнес целую речь и отвечал на вопросы, заняла около двух часов и была запечатлена на фото и видео. Кроме того, я была представлена маханту Митхлетшнатху и совершила положенный ритуал почитания гуру. Вечерняя пуджа произвела на меня сильное впечатление мощным энергетическим эффектом, можно сказать, сместив восприятие собственного тела на вибрационный уровень. В первый же вечер натх-звонарь провел нас на колокольню под самым куполом, где вибрации достигали необыкновенной силы. Проникновение в натховскую традицию способно изрядно изменить представления о хатха-йоге, как она есть на самом деле — по изначальному замыслу основателей, ибо непосредственный мистический опыт приводит ученика к полной свободе от обусловленности любыми техниками.

Всеобщность самого тела делает его «открытым» всякому опыту, создатель же современной хатха-йоги Шри Кришнамачарья сделал слишком широкий шаг назад, так что традиция натхов выпала как среднее звено между двумя малыми посылками — асаны и самадхи. Поясним это лаконичное утверждение. Ставя своей целью полное телесное преображение, натхи разрабатывали различные техники, составившие хатха-йогу, в частности, асаны. В этом процессе появилась «Хатха-йога-прадипика», ставшая своего рода библией хатха-йоги, где делается немало реверансов в сторону древнейших «Йога-сутр» в смысле единства целей практики в самадхи. Однако натховская конкретизация цели в телесности расширяла смысл самадхи, чему соответствовала техническая разработка асан. Речь шла уже не просто о просветлении, а о телесном преображении. Шри Кришнамачарья сделал основой своего учения сами «Йога-сутры», опираясь в технологии построения отдельной практики асан непосредственно на текст, где для самадхи достаточно одной асаны. Просто он начал трактовать «удобную и устойчивую» асану как «каждую» асану. Так многообразие асан стало средством достижения самадхи в духовном смысле, без преображения тела, и отчасти поэтому натхи разделили участь иных истоков хатха-йоги, до нынешнего времени пребывая в забвении.

Фото 11. Горакхнатх-мандир (Горакхпур, Индия)

Фото 12. Даршан Маханта Аведьянатха (май 2007)

Фото 13. Встреча с Махантом Митхлешнатхом (май 2007)

Фото 14. Ашрам Горакхнатха (Катманду, Непал)

Фото 15. Непальский натх в традиционном облачении

Кайя-садхана тамильских сиддхов

Кайя-садхана означает телесно-ориентированную практику. Хотя современные практикующие уже не путают йогу с гимнастикой и патологической фиксации на здоровье тела, почти никто из них не представляет себе хатха-йогу без асан, прочно отождествляя их. Доныне расширение спектра положений тела во всех доступных конфигурациях представляется основным методом проработки тела для трансформации. Однако вопрос о степени необходимости асан в хатха-йоге решается в зависимости от того, что преобладает в самом определении: методология или целеполагание. Дело не в «бесполезности» асан или неадекватности их выполнения и даже не в исключении асан из хатха-йоги, а в растождествлении одного из методов и цели всей системы. Хатха-йога по определению отличается от йоги тем, что в ней присутствует нацеленность на то, чтобы не ограничиться духовным освобождением (самадхи), а добиться телесного просветления вплоть до полного перевода материи в энергию. Лишь поверхностная рефлексия исходит из видимости, где асаны (как работа с физическим телом) суть хатха-йога. Возможно, но не обязательно, — что и демонстрирует второй исток хатха-йоги в традиции тамильских сиддхов.

Шри Кришнамачарье удалось проигнорировать оба истока хатха-йоги — не только натхов на севере, но и сиддхов на юге, — хотя он славится синтезом северного и южного индийских учений. Как выходец из Южной Индии, он был потомком великого альвара Натхамуни (имя не означает принадлежности к натхам). К тому же это течение вайшванизма развивалось в рамках вишиштадвайты Рамануджи и противостояло адвайте. Но в тамильской традиции шиваиты- сиддхи составляли оппозицию всем другим учениям, включая альваров, именно по качеству отношения к телу. Как известно, пранаяма и прочие техники хатха-йоги складывались на пути интериоризации ритуала, или введения духовных отношений внутрь тела. В отличие от альваров, сиддхи никогда не совершали храмовых богослужений, считая тело единственной обителью духа. Напротив, для Шри Кришнамачарьи ритуальная практика в наследии альваров до конца дней оставалась важной частью духовной реализации. Но он никогда не передавал вайшнавские посвящения своим ученикам в области асан, поэтому те сами становились просто учителями асан как таковых.

В самой Индии последним реализованным тамильским сиддхом считается святой Рамалингам, но он подвизался еще в XIX веке и просто «превратился в свет», не оставив преемников, кроме поваров на кухне, где до сих пор ежедневно готовят еду для раздачи всем голодным — что и составляло основную «телесно-ориентированную» практику самого просветленного. Можно найти сиддхов среди тамильских лекарей, но они изъясняются только на тамильском, если вообще выказывают склонность изъясняться. Большинство этих адептов сейчас известны в своей местности как врачи сиддха — медицины, марма — целители или же травники и т. п. Так, у одного аюрведиста на территории клиники построен целый храм 18 сиддхов, где он с местными брахманами проводит пуджи. Известным адептом шайва-сиддханта, признанным индийскими авторитетами, был американец Шивая Субрамуниясвами, автор книг «Танец с Шивой» и «Слияние с Шивой». Именно эта школа представляет на Западе тамильский шиваизм и своим важнейшим текстом считает «Тирумандирам». По-видимому, они имеют прямое отношение к линии тамильских сиддхов. Гуру самого Субрамуниясвами был тамильским святым, жил на Шри Ланке как аскет, демонстрировал сиддхи. Но на внешнем уровне у них преобладает обрядовый шиваизм, а в практику кундалини-йоги инициируют только принявших монашеские обеты.

«Тирумандирам» — один из основополагающих источников сиддхов в Тамилнаду — еще не скоро будет доступен на русском языке, и даже полный английский перевод (в девяти томах) подготовлен коллективом тамильских ученых к выходу только в 2007 году. Однако имеется хорошее научное исследование «Тирумандирама», выполненное путем сравнения нескольких тамильских списков и анализа множества комментариев пандитов, где традиция сиддхов представлена в общих чертах. В книге «Йога сиддхи Тирумулара» представлена вся система кайя-садханы (телесно-ориентированной духовной практики) в контексте Шива-йоги, которую авторы склонны отождествлять с Кундалини-йогой, хотя сам Тирумулар нигде не пользуется этим термином. Следовательно, он способен показать новый путь к исконной цели подлинной традиции хатха-йоги, нисколько не впадая в зависимость от известной ему методологии выполнения асан. Отмечая восемь необходимых асан, он упоминает, что всего их 108, но тем и ограничивается. Тирумулар определяет сиддху как дживан-мукту (освобожденного при жизни), который обладает телом из просветленного осознания, подобно телу самого Шивы, и все же это физическое тело!

Хотя «Тирумандирам» считается тирумараем (литература бхакти в тамильском шиваизме), он явно отличается по содержанию изложением нового типа йоги (нава-йоги), которая имеет дело с чакрами, пранаямой, париянга-йогой, символизмом и т. п. Важно, что в «Тирумандираме» в рамках Шива-йоги разработана также и аштанга-йога, и как источник он необыкновенно информативнее, чем «Йога-сутры» Патанджали. Это самый первый трактат на тамильском языке по Шива-йоге, ранее известной как Кундалини-йога, заложивший основы новой традиции. Тирумулар называет йогов, практикующих Шива-йогу, непосредственно сиддхами. Они суть дживан-мукты, пребывающие в телах после достижения освобождения, или йоги, стяжавшие бессмертие. Дживан-мукти — это состояние воплощенной премудрости, при котором йогические достижения вполне преображают все аспекты человеческого существования. Тирумулар обозначает дживан-мукту термином чомбар, который буквально на тамильском означает состояние прозрачности. Быть освобожденным при жизни — значит стать Шивой, или Высшей Абстракцией, неограниченной формой или временем, что в смысле духовно-телесной реализации полностью совпадает с последней целью практики натхов.

Примечательна гипотеза Д. Г. Уайта, согласно которой сами натхи почитают Тирумулара под именем Муланатха, которое встречается в тантрах наряду с Адинатхом и при проведении параллелей в различных списках оказывается едва ли не тождественным самому Матсьендранатху — ученику бога Шивы и учителю Горакхнатха, основателя натха-сампрадаи. Таким образом, оба истока хатха-йоги сплетатся в некую единую традицию, и не случайно данный исследователь склонен различать их как натха-сиддхов и раса-сиддхов, где «сиддхи» выступает общим обозначением для всех средневековых мистиков, занятых созиданием «алхимического тела». Тирумулар выступает представителем в линиях передачи как девяти натхов, так и восемнадцати тамильских сиддхов, также известных как ситтары. В «Тирумандираме» он определяет сиддха как того, «кто изведал божественные сияние и мощь внутри себя посредством йогического воссоединения до целостности (самадхи)». Чрезвычайно интересны предания о том, что Нанди (Шива), учитель Тирумулара на горе Кайлаш, был буддийским монахом, а другой из восемнадцати сиддхов Богар — странствовал в Китай. Это позволяет проводить параллели и связывать воедино идеалы телесного преображения в еще более широком спектре традиций — в даосизме, буддизме и шиваизме — но мы воздержимся, в отличие от Говиндана, от столь смелых выводов.

Согласно тамильским исследователям «Тирумандирама», дживан-мукта подобен плоду тамаринда, у которого кожура отстает от мякоти, словно свободная одежда. Дживан-мукта не умирает физически, а преобразуется в пара-мукту, наделенного дивья-дехой, то есть божественным телом из света и блаженства, которое ничем не отличается от состояния бытия и становления единым с вечным сознанием. Иными словами, дживан-мукта не умирает, чтобы достичь освобождения, а полностью преображается в сам способ телесного освобождения — дивья-деху. Когда же дживан-мукта окончательно переходит в дивья-деху, он воссоединяется с Вечностью, где обретает единство со Свидетелем Вселенной — Пара-Муктой, постоянно просветленным сознанием (калатита), запредельным ограничениям пространства и времени, и достигает «Шивости». Наглядные примеры дивья-дехи дают Шри Чайтанья, вступивший в храм Пури и обратившийся в «столп света», и Рамалинга Свамигал, обретший «Шивость» путем преображения всего себя в чистый свет. В штате Тамилнаду и поныне никто не сомневается, что все прославленные сиддхи живы до сих пор, поскольку для них вообще не существует смерти.

«Алмазное тело» в айенгар-стиле

Только в айенгар-стиле, разработанном одним из последователей Шри Кришнамачарьи с акцентом на усиленную практику асан, обнаруживается претензия на преображение тела, которую можно обозначить как «метафорическую профанацию». Однажды после очередной демонстрации асан Б. К. С. Айенгаром некий журналист назвал его «железным», но тот поправил, что по прочности его тело сравнимо не с железом, а с алмазом. Согласно его учению, тело обычного человека состоит из первоэлемента «земля», а хатха-йога позволяет трансформировать телесность на клеточном уровне, делая ее совершенно прозрачной для излучения духа. Метафорически, такое превращение тела подобно преобразованию графита в алмаз под мощным прессингом в глубине недр. Идея «лучезарного тела» действительно составляет суть подлинной традиции хатха-йоги, но никто из современных практикующих не верит в реальность полного преображения. Йога ассоциируется с безупречным здоровьем и волевым характером, иначе она вообще немногим была бы интересна, поэтому учителя редко решаются на столь смелые высказывания. Конечно, мы не находим у Айенгара претензии на превращение тела в «чистый свет» в смысле полного исчезновения вместо смерти, характерного для средневековой алхимии духа, которая и считалась подлинной хатха-йогой. Пусть стремление к прозрачности тела делает айенгар-йогу ближе к идее подлинной традиции, чем остальные стили, даже сам Айенгар не объявляет себя самореализованным в подобном качестве, сохраняя за собой право на нормальную человеческую смерть.

Айенгар-йога первой из множества современных школ хатха-йоги завоевала популярность на Западе во многом благодаря «пропсам», превращающим ее на начальном этапе в йога-терапию, и до сих пор принципы «отстройки» тела в асанах ревностно оберегаются последователями Айенгара, ратующими за «чистоту» своего стиля. Посещение айенгар-класса оставляет впечатление бесконечного страхования с помощью веревок, блоков, матов и т. п., требуещего для начала практики асан признать себя полным инвалидом, не способным вовсе ни на какие правильные телодвижения. Всякого непосвященного одолевает искреннее недоумение, каким образом йога превратила Айенгара, по его собственному определению, из «паразита» в «человека». Однако, в действительности, для самого Айенгара существует прямая связь между обвязыванием веревками и сиянием духа, ибо его метод состоит в продвижении от внешнего к внутреннему, «от поверхности кожи к сокровенной самости», и в конечном счете каждая пора кожи на теле должна стать «глазом» божественного Наблюдателя. Призыв переходить «от фактов — к сути» роднит Айенгара с древними провидцами, которые получали истинное знание путем длительного углубленного самосозерцания. Именно эта «любовь к фактам» заставляет учителей айенгар-йоги отслеживать малейший сдвиг кожи на теле.

Биография самого творца данного стиля хатха-йоги в значительной мере проливает свет на кажущуюся необъяснимость перехода от запредельного к примитивному и требует отдать должное его искренности. Хотя Айенгар и считается почти «самоучкой», особенности его стиля были заложены в период недолгого ученичества у прославленного йогачарьи Шри Кришнамачарьи, а его позиция по отношению к натхам и сиддхам уже обозначена. Когда речь заходит об истоках его учения, сам Айнгар настаивает, что он не «сам себя сделал», а его судьба была последовательно сформирована настойчивой практикой. Переломные моменты его жизненного пути, вынуждавшие совершенствоваться в йоге, являются решающими для понимания его методов преподавания. Ведь только человек, на личном «горьком» опыте испытавший неприемлемость освоения йоги приступом, мог ввести столько вспомогательных средств в обычной практике до среднего уровня. Айенгар неизменно делает упор на «искусство осторожности», начиная с предписания имитации выполнения асан для немощных, а далее настаивая на частом возврате к простейшим асанам, даже после освоения сложнейших из них. Основания для подобной дотошности становятся очевидны, если познакомиться, через какие испытания пришлось пройти самому мастеру в асанах.

Первый невероятный факт биографии Айенгара состоит в том, что сияние духа оказывается способно прорваться сквозь болезненное тело, поначалу травмируя его еще больше. Учитель показал ему сложнейшие асаны, которые обычно выполняют после долгих лет регулярной практики, и дал несколько дней, чтобы довести их до совершенства и демонстрировать. Уникальное сочетание внешней слабости и внутренней силы объясняет то обстоятельство, что «безнадежный» ученик оказался в состоянии выполнить то, от чего ранее сбежал наилучший. На демонстрации он старался изо всех сил, буквально вгоняя тело в невообразимые формы. Так Айенгар навсегда стал йогом, хотя боли во всем теле мучили его еще долго. Вслед за тем произошла новая непостижимая для традиционного обучения перемена: после демонстрации Шри Кришнамачарья решил изменить свою оценку и начал учить йоге «неизбранного». Так, Айенгар в самом начале получил поистине уникальный опыт: усилие, приложенное к изменению личного тела в отдельности, закономерно приводит к изменению совокупности обстоятельств, удерживающих тело в прежних границах. Далее это влияние стало расширяться почти стремительно для обычной размеренной индийской жизни: всего за два года болезненный юноша проделал путь от негодного ученика до признанного учителя, что следует признать за полную неосновательность или гениальность.

Всмотревшись пристальнее в тот период обучения, по окончании которого всякий ученик обыкновенно стремится передать то, чему он научился, здесь мы увидим прямо противоположный случай. Айенгар впоследствии сознательно шел «от противного», стремясь избавить уже своих учеников от повторения собственного опыта, — предпочитая перестраховаться, нежели переусердствовать. Он еще долго находился в неразрешенном противоречии между учителем и собственным телом, подверженном земным законам разрушения. Так, он неоднократно просил учителя научить его пранаяме, но неизменно получал отказ. Основываясь на том, что ему удалось запомнить, он приступил к самостоятельным занятиям пранаямой. Первые шаги давались с трудом: если он делал глубокий вдох, то сил на растянутый выдох не оставалось. Когда же он перестроил практику асан и сделал акцент на наклоны вперед, дыхание начало поддаваться контролю. После прогресса в пранаяме Айенгар начал терять сознание в асанах, но продолжал занятия. Его упорство было вознаграждено: следующие двадцать лет стали «золотым веком» телесности. Тогда Шри Кришнамачарья, в соответствии с традицией, велел снизить физическую нагрузку и медитировать. В итоге, постепенно тело Айенгара начало «сдавать позиции».

Основной вопрос, который всю жизнь решал Айенгар, оттачивая методы практики, звучит так: «Где пролегает путь от гибкости тела к божественности разума?» Выполнение асан и пранаям не самодостаточно, а учит концентрироваться на любом предмете по собственному выбору и развивает способность различения между реальным и нереальным. Практикующий отделяет в восприятии существенное от случайного и достигает не только физической устойчивости, но и душевного равновесия. Расслабление позволяет разуму быть наедине с собой в состоянии чистоты, недостижимого при недостаточной проработке телесности. Истинная релаксация повышает одновременно как восприимчивость к божественному, так и «вместимость» тела и сознания. Такое отношение проясняет связь «гибкости» с «божественностью» и оправдывает значение, которое уделяется долгой работе в асанах, где акцент делается на выстраивание правильного положения тела. Ответом на основной вопрос Айенгара становится основной тезис айенгар-йоги: «Пока не достигнута свобода тела, о свободе духа и говорить не приходится». Медитация — дело сугубо личное, такому состоянию нельзя научить технически, ибо в нем каждый остается наедине с абсолютным Духом. При слиянии с божественным человек уже не осуществляет никаких нарочитых телодвижений.

Итак, все восемь ступеней древней йоги, начиная с дисциплины и кончая просветлением, преподаются посредством методов хатха-йоги. Техническое введение Айенгара «коэффициент сложности» при выполнении асаны учитывает не просто трудность принятия физической формы, а доступность выполнения заданной работы с чувствованием и осознанием. Айенгар уделяет особое внимание трем уровням в практике асаны: конативному, когнитивному и рефлективному. Внешнее копирование положения тела в асане — это конативное действие, обусловленное способностью к волевому импульсу, или проявлению активности разума. При физическом выполнении позы органы чувств начинают ощущать, что именно происходит теперь с телом, — это когнитивное, или познавательное действие. Третья стадия наступает, когда разум наблюдает связь познавания кожей с управлением плотью, и практикующий не просто чувствует, а осознает асану. Разум действует как посредник между движениями мышц и чувствами, налаживая связь со всеми частями тела и анализируя ощущения — это рефлективное действие. Наконец, когда достигается полнота ощущений в деятельности, все три уровня практики сливаются воедино в полноте осознания — от внутренней сути до поверхности кожи, — в чем и заключается духовная практика в айенгар-йоге.

Резюме практики Айенгара, обозначающее границы айенгар-стиля, выражено в его словах: «Я хочу умереть с сознанием того, что сделал все возможное с телом, которое у меня есть».

IV. Фоновый шиваизм-тантризм

Вышеупомянутые истоки хатха-йоги коренятся в более обширных традиционных полях шиваизма и тантризма, несмотря на попытки современных учителей хатха-йоги возводить ее к классической йоге (одной из шести даршан) и ведантической традиции в целом. Только Свами Сатьянанда Сарасвати из Бихарской школы йоги упоминает о тантрических корнях хатха-йоги, добавляя тантру к синтезу йоги и веданты, одновременно отмечая стремление прочих учителей отмежеваться от всякой связи с тантрой из-за ее «дурной репутации» в форме вамачары. Практикующие асаны и пранаямы нередко воспринимают шиваизм и тантризм как совершенно иные формы реализации. Однако, продвигаясь вглубь веков в обратном направлении развития хатха-йоги и минуя на этом пути традиции натхов и сиддхов, мы погрузимся в ритуальные основы практики. Большинство внутренних техник, начиная с жертвоприношения дыханием (пранаямы), были созданы интериоризацией внешних ритуалов. Шива считается первым йогом и представляет собой прототип хатха-йога, а шиваизм — наиболее «йогическое» из всех течений индуизма. Шиваитские мантры лучше всего подходят для практики йоги, а места паломничества шиваитов выступают для хатха-йогов «местами силы», откуда они черпают энергию для практики. Здась приводятся краткий отчет о паломничествах по шиваистским святым местам и обзоры двух систем — кашмирского шиваизма и тантрической ваг-йоги, учителя которых проживают в Варанаси — самом шиваистском городе Индии. Всматриваясь во взаимную дополнительность шиваизма и тантризма, я постараюсь обращать внимание на точки соприкосновения с хатха-йогой.

По шиваитским святым местам

Кедарнатх — древнее место индуистского паломничества, наиболее притягательное для шиваитов и хатха-йогов, ибо там находится древнейший храм Шивы. Также, по преданию, в окрестных горах навсегда исчез Шри Шанкарачарья, что делает их священными и для ведантистов. Однако это не постоянное место для жизни, ибо дорога «наверх» закрывается на зиму, когда Гималаи завалены глубоким снегом. Обычно путь для паломников открывают в конце апреля и закрывают в начале ноября, но сезон муссонов делает Кедарнатх малодоступным летом, когда дороги бывают совсем размыты и перекрыты оползнями. В поселке Гауриконд кончается дорога и начинается крутой подъем по мощеной плитами тропе протяженностью около полутора десятка километров до самого Кедарнатха, почти вплотную к которому застыл сползающий вниз ледник. Индуистская культура паломничества сосредоточена на даршане — видении святая святых храма, которое занимает всего пару секунд. Никого не интересует внешнее: вереница индийцев на тропе плавно переходит в очередь к храму в Кедарнатхе, откуда многие без задержки спускаются вниз и снова садятся в автобус, направляясь в следующий пункт. Я заходила в храм ради даршана всякий раз поздно вечером, чтобы не отстаивать длинную очередь босиком на обледеневших каменных плитах.

Кедарнатх — это первый из пяти «кедаров» (шиваистских храмов), которые вместе носят название Панч-Кедар, но об остальных ныне помнят немногие даже среди правоверных индуистов. Два года спустя после посещения Кедарнатха я побывала в двух следующих — Мадхьямахешваре и Тунгнатхе, к которым ведет уже совершенно безлюдная тропа от деревни к деревни, где встречаются лишь редкие путники и почти никогда западные туристы. Мы ходили вместе со Свами Пранавом из Ришикеша, что сильно облегчало общение с местным населением на хинди и устройство на ночлег в деревнях. Однако в самих местах паломничества было слишком холодно оставаться долее чем на одну ночь, поскольку все кедары находятся на значительной высоте — от 3500 до 4500 м. К тому же неожиданно Гималаи завалило снегом, и вместо посещения двух последних кедаров (Рудранатха и Кальпешвара), расположенных в наиболее труднодоступных отдаленных местах, мы со свамиджи решили спуститься в Гопешвар, где тоже находился древний храм Шивы и его знаменитый Трезубец. Вообще, по дороге почти в каждой деревне расположен небольшой шиваистский храм или хотя бы открытое святилище с Лингамом.

Шиваиты веруют, что вместо тяжелого паломничества в Кедарнатх достаточно посетить Кедар-мандир в Варанаси. Как известно, в Вишванатх-мандир — главный шиваистский храм в «городе света» — не пускают иностранцев, тогда как в Кедар-мандире можно даже посетить святилище и провести пуджу. Он связан с Кедарнатхм, поскольку там тоже почитается так называемый «нерукотворный» Лингам — выступающая из земли остроконечная вертикальная вершина скалы. Варанаси в целом — город Шивы, где умершие и кремированные сразу достигают освобождения, и дух шиваизма как разрушения и разделения пронизывает самый воздух, так что в городе сложно жить длительное время. Но не случайно учителя шиваизма и тантризма, о который пойдет речь ниже, проживают именно в Варанаси. К тому же город наводнен нищими, особенно престарелыми, которые обитают прямо на гхатах (набережных) священной реки Ганги в ожидании своей кончины и скорейшего освобождения. Ныне там на каждом углу преподают хатха-йогу, хотя уровень практики асан преимущественно крайне низкий. Но учителей, способных демонстрировать сиддхи, мне доводилось встречать тоже только в Варанаси. В целом, это странное место содержит самый сильный «концентрат» шиваизма, который можно встретить где бы то ни было вообще по всей Индии.

Тем не менее, по всей стране существует множество шиваистских святынь, а храмы в Южной Индии отличаются совершенно иной архитектурой. Особенно почитается древний храм в Рамешвараме — изначально вишнуитский, а впоследствии ставший шиваистским. Значимость его столь велика для настоящих паломников, что даже Свами Вивекананда отложил свое путешествие в Америку, пока не посетил Рамешварам как последний пункт монашеских скитаний. Это огромный храмовый комплекс, где расположено множество «колодцев», каждый из которых символически содержит воды священных рек и праягов (почитаемых мест слияния двух рек). Прежде чем паломник будет допущен в святилище, он должен пройти по всем источникам и принять омовение во всех «святых водах». Обычно священнослужитель с ведром на длинной веревке сопровождает группу паломников, останавливаясь возле каждого колодца и окатывая по очереди каждого с головы до ног. Как во многих храмах, «святая святых» запретна для иностранцев, однако в самый последний день моего пребывания в Рамешвараме мне неожиданно предложили пройти полный обряд омовения и все же допустили к лицезрению Лингама. Времени уже не оставалось, и в поезд я села в мокрых одеждах с красным пятном во весь лоб. Впрочем, индийцев этим не удивишь.

Древнейший шиваистский храмовый комплекс (восьмого века) находится также в городке Тируванамалаи под горой Аруначалой, прекрасно известной благодаря пребыванию на ней Шри Раманы Махарши на протяжении всей жизни. По индуистским преданиям, сама гора Аруначала представляет собой воплощение бога Шивы, и множество аскетов и мудрецов веками населяли это священное место. Во время праздника Шиваратри на вершине горы разводят огромный огонь, полыхание которого видно во всей округе, а вершина на весь год остается обугленной до черноты. Махарши всегда поощрял преданных на совершение прадакшины — древнего ритуала обхода вокруг Аруначалы, и даже старикам он советовал проделать этот путь, хотя бы совсем замедленно. В индийской традиции данный ритуал входит в любое богослужение: когда вы входите в храм, нужно хотя бы раз обойти по ходу солнца вокруг святыни, а в данном случае целая гора почитается как святыня. Махарши называл Аруначалу духовным центром мира — сердцем земли, причем именно сердце он считал вместилищем истинной Самости, отвечающей всякому человеку на искренний вопрос: «Кто я?» Как-то вечером, когда преданные собрались совершать прадакшину, один из них почувствовал, что не в силах проделать столь долгий путь, поэтому поспешил трижды обойти вокруг Махарши. Тот улыбнулся понимающе: «Обойди вокруг самого себя, и это будет настоящая Атма-прадакшина».

Множество храмов посвящено супруге Шивы — Богине Парвати, а некоторые храмы — им обоим вместе. Примечательно, что многие храмы оспаривают право считаться местом их бракосочетания, и один из них в поселке Триюги-Нараяна я посетила еще на пути в Кедарнатх. Относительность священной географии проявляется и в данном случае. Никто не помнит, когда был построен храм, но считается, что в нем тысячелетиями поддерживается тот самый священный огонь в том же самом священном очаге, перед которым состоялось венчание богов, осуществленное самим Нараяной — богом богов. Каждый паломник подкладывает полено в неугасимое пламя, делая свой вклад в увековечивание божественного союза. На противоположном конце Индии — на самой южной точке под названием мыс Каньякумари — находится трагическое место, где согласно древним Пуранам, божественная Мать в совем прежнем воплощении как Ума Кумари совершала суровое подвижничество, чтобы удостоиться бракосочетания с богом Шивой, но безнадежно. По сию пору на скале, где она сидела, каждый день возлагается свежая гирлянда цветов. Множество других менее важных храмов связаны с конкретными мифологическими сюжетами.

Смысл даршана в шиваистском храме сводится к переживанию присутствия чистого сознания в материальном мире. Шива есть само чистое сознание, а Лингам — просто абстрактная «отметка», что в данном месте присутствует чистое сознание. Однако это не означает, что шиваиты самосознательны только в храмах, скорее наоборот, посещение храма выступает частной внешней формой выражения осознанности вездесущности сознания. Шиваиты очень любят следующую притчу о Лингаме. Ученик отправился в лес в поисках учителя и нашел его спящим, положив ноги на священный Лингам. Когда он разбудил учителя и указал ему на неподобающее действие, тот охотно передвинул ноги в сторону и положил их на пустое место, но и там сражу же оказался Лингам. И куда бы он не отодвигал свои грязные ноги, всюду под ними появлялся Лингам. Наконец, ученик совсем отчаялся и положил ноги себе на колени, и в тот же момент он сам превратился в Шива-Лингам! Тогда он осознал истину, и учитель отправил его домой с богом. Целую философскую школу, построенную на осознании избыточности любых внешних практик и на передаче чистого осознания путем непостредственного шактипата от учителя к ученику, составляет кашмирский шиваизм, к рассмотрению которого мы переходим, возвращаясь тем самым в шиваистский город Варанаси.

Фото 16. Храм Шивы в Кедарнатхе (Фото Михаэля Джекеля)

Фото 17. Свами Пранав возле храма в Мадхьямахешваре

Фото 18. Тунг-натх — третий из пяти кедаров

Фото 19. Кедар-мандир (Варанаси)

Резонанс с доктриной вибраций

Кашмирский шиваизм тоже относится к традициям с прерванной преемственностью, и после ухода последнего признанного в ХХ веке гуру Лакшманджо, наверное, остался единственный знаток данной философской системы, причем не индиец, бывший его непосредственным учеником. Марк Дичковски родился в Лондоне в 1951 году, получил степень магистра индийской философии и религии в индуистском университете Варанаси и вернулся на родину, чтобы завершить работу над докторской диссертацией в Оксфорде. Затем он обосновался в Варанаси, будучи признанным ученым, где и продолжил работу в санскритском университете над переводом тантр и сутр. На основе исследования древнего трактата «Спанда-карика» им была написана книга «Доктрина вибрации. Анализ теорий и практик кашмирского шиваизма», изданная в университете Нью-Йорка и неоднократно переизданная в Индии. Марк Дичковски по-прежнему проживает в Варанаси, будучи автором более десятка книг и «одним из самых ценных людей в Индии». Оказалось, что он проживает на том же самом гхате, где я снимала жилье, когда останавливалась в Варанаси по месяцу и более. Я стала заходить к нему в гости, хотя и не часто в силу обоюдной занятости, но узнала немало ценного. Нижеизложенное представляет собой пересказ главы из книги Марка Дичковски, переведенной мною для публикации в журнале «Йога».

В целом, кашмирский шиваизм определяется как интегральный монизм, поскольку понятие чистого сознания составляет самое основание, на котором построена данная философия, и Дичковски склонен представлять ее как психологию абсолютного сознания. Сознание в подобном значении не сводится к осведомленности человека о самом себе и внешнем окружении, а составляет вечный всепроницающий принцип. Все сущее есть проявление сознания как высшей реальности, и все существа производны от природы сознания, поэтому сама реальность обозначается им как сплошной массив сознания и блаженства. В подлинной реальности вообще нет пустот, где отсутствует сознание, которое блаженно покоится внутри своей собственной природы, свободное от внешних связей. Лишенное устремлений, оно направлено лишь на самое себя. Итак, существенная природа чистого всеобщего сознания есть истинная природа Самости, которая получила имя бога Шивы. В качестве достоверного тождества всех живых существ сознание выступает как высший объект для поклонения. В кашмирском шиваизме сознание по сути отождествляется с богом.

Здесь уже заложено йогическое представление, согласно которому телесность идеально сознательна, а сознание проницает все тело. Йоги почитают бога в виде некоего уплотненного массива единого сознания, поскольку ни одно божественное состояние не лишено сознания, как отмечает Бхагаватотпала в комментариях к станцам о вибрации. Всемогущество, всеведение и прочие божественные качества принадлежат сознанию в качестве высшего субъекта, который осознает все сущее. Однако сознание вовсе не пассивный свидетель, но оно исполнено деятельности по творению мира и растворению его в себе в конце каждого цикла. Свобода сознания, позволяющая ему поступать по собственной воле, признается его независимой силой, благодаря которой единственный бог правит вселенной. Абсолютная свобода познавать и создавать все сущее составляет в кашмирском шиваизме первичную характеристику божественности. Сущность природы чистого деятеля заключена в пульсирующей вибрации света сознания, которая называется на санскрите спандой. Ее всеобщая деятельность и составляет основу суверенного статуса Шивы, поскольку без нее он не был бы богом. Таким образом, высшая реальность в данной системе не статична, а динамична, что вполне соответствует философии натхов.

Здесь вскрывается главное различие между шиваизмом и ведантой. Высшая реальность, которая была бы совершенно неактивна, уподобляется ведантическому Брахману. Хотя ведантисты считают бога единственным источником всего сущего, Брахман не может быть творцом, поскольку его мнимое творение нереально. Понятие творца предполагает, что его творение существует как отдельная реальность, а это противоречит принципам, на которых строится понятие о недвойственности в веданте. Кашмирские шиваиты же веруют в абсолютного личного бога, который представляет собой единственную реальность. Разные планы абсолюта соотносятся с иерархией правящих божеств, которые облачены властью самим сознанием. Бог есть такой высочайший уровень сознания, который устанавливается при полнейшем единстве бытия. Оно достигается путем восхождения через все уровни бытия, или посредством расширения состояний сознания вплоть до достижения высшего и полнейшего само-распространения. Верховный Господь пребывает в предельном разворачивании объективности, простирающейся от низшего до сверхразумного состояния чистого сознания. Высшее состояние называется по-разному в объединенных в кашмирском шиваизме традициях. Когда школьные различия несущественны, тогда наивысшее называют вообще Шивой.

В изложении высокоразвитой философии кашмирского шиваизма Марк Дичковский опирается преимущественно на Абхинавагупту — автора «Тантралоки», где она была изначально систематезирована. Крайне интересно, что в писаниях Абхинавагупты содержится немало сведений о древнем Матсьендранатхе, учителе Горакхнатха — основателя натха-сампрадаи. Главный труд «Тантралока» (XIX век) начинается с восхваления Матсьендранатха как величайшего мастера своего времени, Кали-юги. Более того, Матсьендранатх считается основателем значительного числа тантрических культов, где центральное место занимает его роль в преобразовании древнейшей традиции Кула в «реформированный» каулизм, что отражено в труде самого Матсьендранатха «Кауладжнянанирная», на который опирается множество ответвлений как тантрической, так и сиддхской традиций. Не говоря уже о том, что именно в нем Матсьендранатх объявляет самого себя преверженцем Сиддха-Каулы и основателем Йогини-Каулы, явившим богооткровенную (хатха-йогическую) доктрину матсьодары («рыбьего брюха»). Под божественным откровением здесь подразумевается подслушивание Матсьендранатхом в форме рыбы тайного учения, которое Шива передавал на острове посреди моря своей супруге Парвати. Но мы рискуем углубиться в предания о Матсьендранатхе, которые не только объемны, но и противоречивы, особенно в истолкованиях. Достаточно отметить, что в данной точке находится, пожалуй, сокровенный центр образования традиции хатха-йоги, о котором ныне помнят лишь серьезные ученые вроде Марка Дичковски.

Фото 20. Марк Дичковски на Нарад-гхате (Варанаси)

«Санскритизация» Кундалини

При слове «тантра» в сознании западного человека часто возникает стереотип, весьма далекий от индийской реальности. Тантра как автохтонная магия сохранилась в народной жизни с доведических времен в самой зловещей форме. В современных газетах на хинди часто встречаются заголовки вроде «Новая жертва тантриков», где речь идет о совершении жутких жертвоприношений. Например, для того чтобы бесплодная женщина смогла забеременеть, нужно принести в жертву невинного младенца, после чего тот должен перевоплотиться в виде ее сына. Конечно, йога заимствовала из тантры намного более благородные ритуалы, а сама тантра в лице ее лучших представителей избавилась не только от черной магии, но и от сексуальных излишеств вамачары. Так, когда я решила познакомиться в Варанаси с «настоящим тантриком», он оказался заслуженным профессором санскрита. Дом был оборудован для приема учеников и издания его книг, которых вышло несколько десятков, а в течение нашей более чем часовой беседы он почти постоянно пребывал в глубокой медитации, открывая глаза лишь на время произнесения ответа. Впоследствии мне приходилось беседовать на ритуальные темы и с другими тантриками, и все они поражали своей разносторонней образованностью.

Для тантрических учений характерен прежде всего ритуализм, и они включают в себя работу с мантрами и проведение пуджи, а значит, требуют сохранения символического мышления, что прямо относится к образным представлениям «змеи» Кундалини и чакр, присутствующих в любой тантрической системе, например, ваг-йоге. По официальной версии, Вагиш Шастри принялся обучать этой древней системе полвека назад, после того как спустился с Гималаев, где он изучил ее под руководством некоего «подлинного гуру». Но он во многом является создателем или же воссоздателем системы, где техники пробуждения внутренней силы Кундалини совмещаются с ускоренным изучением санскрита. Парадоксальное сочетание объясняется просто — через сохранение символического мышления: ваг-йога состоит в работе с мантрами, производимой на вибрационном уровне знания. Звук универсально воздействует на тонкие структуры в теле человека, способствуя созданию соответствующих смысловых структур в сознании. Кундалини же изначально является звуковой вибрацией, представленной в чакрах как матрика (сила Богини) в виде букв санскрита. Вагиш Шастри долгие годы занимал должность директора исследовательского института индологии в рамках санскритского университета, а ныне перешел к частному обучению иностранцев.

Подобный подход можно назвать практикумом по уже изложенной доктрине вибраций кашмирского шиваизма в истолковании Марка Дичковски, основанным на мантра-дикше — личной передаче нужной мантры. Составляющая основу медитационного поднятия Кундалини в системе ваг-йоги, мантра действенна только при получении ее путем шактипата (передачи силы) от истинного учителя. Звучание мантры существует на шести уровнях звука: 1) слышимого грубого, 2) слышимого тонкого, 3) неслышимого, 4) небесного, 5) сверхсознательного, 6) превыше сверхсознания. Медитационная работа с вибрацией состоит в утончении звучания мантры при проведении его через чакры от низших к высшим. Это длительный процесс, и для подготовки тела к нему используется хатха-йога в самом общем смысле: асаны помогают уравновесить нервную систему, а пранаямы — раскрыть тонкие энергетические каналы. Предельно очищенный и утонченный звук позволяет погрузить сознание в Шабда-Брахман, или божественное звучание, дарующее освобождение. Впрочем, данное состояние используется учителем также и для ускоренного изучения санскрита, который считается воплощением первичной вибрации в многообразии звуков. Йог способен сделать даже мирскую жизнь гармоничной, как следует наладив вибрационное мантрическое взаимодействие между духовным и телесным уровнями.

Примечательно, что, по своему понятию, Кундалини сама меняется в процессе практики в свою противоположность. В дремлющем состоянии она отождествляется с огнем времени, персонифицируя наслаждение как таковое, а в пробужденном и возвышенном до верхней чакры — освобождает от всех ограничений времени и оков наслаждения. Собственно, хатха-йога и выступает процессом «обращения природного порядка» на уровне микрокосма, то есть в пределах отдельно взятой индивидуальной системы тело-сознание, невзирая на продолжение общего развития мироздания. Путем выполнения асан, пранаям, мудр и бандх, разжигается внутренний огонь йоги, который поглощает огонь времени. Отсюда следует, что цель йога, как и любого практикующего тантрика, двояка — освобождение, включающее в себя наслаждение. Один из поздних последователей Абхинавагупты восхваляет Кундалини как Шакти — силу Шивы, которая налагает на человека оковы в его конечном существовании, но при распознавании ее безмерного могущества, дарует ему все сиддхи. Таким образом, сиддха — это тот, кто знает, как «обмануть смерть» посредством преобразования собственного тонкого тела (мезокосма) в алхимическую лабораторию, где осуществляется таинственное превращение сознания в телесность и телесности в осознанность.

Роль Матсьендранатха как восстановителя исходных тантрических учений Шивы, по Абхинавагупте, состояла в очищении тантризма от всех ранних «ужасных» практик и возведении алхимического символизма в описание абстрактных состояний сознания, который и представлял собой развитие философии хатха-йоги.

Фото 21. Вагиш Шастри (предоставлено Йоги Матсьендранатхом)

V. Крийя-йога — феномен Бабаджи

Из того, что ныне представляется доступным в виде приобщения к традиции сиддхов, на самой поверхности находится крийя-йога. По теории Маршалла Говиндана — переводчика «Тирумандирама» с тамильского на английский — основатель крийя-йоги Бабаджи есть не кто иной, как один из восемнадцати тамильских сиддхов. Сам Говиндан получил инициацию непосредственно от Бабаджи в тонком теле, и его утверждения не поддаются подтверждению или опровержению. Таким образом, идущая через него современная крийя-йога как традиция еще более спорна, нежели современная хатха-йога. При скептическом подходе, требующем преобладания достоверности над суждением, обращают на себя внимание две «мистические гипотезы»: во-первых, сама идея Говиндана об ученичестве Бабаджи у Боганатхара; во-вторых, все его астральные встречи в некоем гималайском ашраме с неизвестным «бабой», посвящающем в широко распространенные среди подвижников мудры и пранаямы. Очевидно, что несложно поставить под вопрос как древние истоки данной крийя-йоги, так и ее принципиальное отличие как отдельной традиции. Примечательно лишь то, что здесь тоже практически отсутствуют асаны при сохраненном акценте на качественное изменение физического тела.

Исходная традиция крийя-йоги, основанная Шри Лахири Махасаи полтора века назад, возводится к Махаватару Бабаджи, которого ее адепты считают сиддхом или натхом. Это пример системы, где все вышеприведенные традиции оказались в определенной мере смешаны на базе применения хатха-йогических техник, сведенных в разработанную последовательность. Несмотря на сравнительно недавнее происхождение, новая традиция успела разделиться на несколько линий преемственности, где передаются несколько отличающиеся варианты практики. На опыте личного общения с тремя учителями крийя-йоги и получения посвящения от двух из них, я привожу наиболее показательные моменты пограничных ситуаций — как лакун в промежутках между традициями, так и их наложения. Однако я могу делиться лишь внешней информацией, поскольку при посвящении требуется хранить полученные техники в глубочайшей тайне. Тем не менее, если традиция натхов только начинает воскресать из забвения, многие русские инструктора по хатха-йоге приняли посвящение в крийя-йогу, и она гораздо лучше известна в России. Все учителя, с которыми я встречалась лично, относятся к традиции Шри Лахири Махасаи.

Кхечари-мудра — основа системы

Кхечари-мудра, как и все мудры вообще, исконно принадлежит к традиции хатха-йоги, упоминается в древних и средневековых трактатах, и не является изобретением или принадлежностью крийя-йоги. Наоборот, включение Кхечари-мудры в крийя-йогу в качестве самой первой ступени, без прохождения которой нельзя продвигаться далее, делает данную систему во многом близкой к истокам хатха-йоги. Наибольшее внимание Кхечари-мудре уделяет Йогирадж Ракеш Пандей, известный читателю по демонстрации хатха-йогических сиддх. В принципе, для него все четыре ступени передачи представляют собой совершенствование Кхечари-мудры. Он родился в деревне неподалеку от Варанаси и провел детство в монастыре в обществе отца и садху, где глубоко впитал духовные устремления и заинтересовался йогой. В юности он вступил в контакт со Свами Нитьянандой Гири, учителем крийя-йоги в почти неизвестной линии передачи и основателем центра крийя-йоги в Хаоре под Калькуттой. Его учитель Свами Шуддхананда Гири в свою очередь обучался непосредственно у Шри Лахири Махасаи и тоже имел небольшой центр крийя-йоги в деревне Моури в Восточной Бенгалии. На протяжении четырех лет Ракеш Пандей практиковал техники крийя-йоги, осваивая по одной ступени данной системы за год, и в конце концов был уполномочен своим учителем давать передачи другим ученикам.

Несмотря на деревенское происхождение и духовные искания, Йогирадж Ракеш Пандей получил хорошее образование, а недавно защитил докторскую диссертацию по хатха-йоге, написанную на санскрите и снабженную фотографиями его личных практических достижений. Ему неоднократно был присвоен титул йог-шри, а кроме того он издал свою книгу по хатха-йоге на хинди. Дважды его приглашали преподавать йогу в Сингапуре, где провел каждый раз несколько месяцев, но предпочел вернуться в родную Индию. Впервые я встретилась с Ракеш Пандеем на конференции по йога-терапии, где он демонстрировал очистительные крийи, будучи в этом действительно непревзойденным мастером. Но тогда мы не познакомились лично, и я попала в его дом спустя целый год — всего за несколько часов до поезда в Непал. Уже в первые часы я была несказанно поражена сочетанием в нем обширных познаний и простоты жизни. Я приняла от него посвящение в крийя-йогу по возвращении, когда время общения было ничем не ограничено. В дальнейшем я получила передачу также от другого гуру, но наше общение с Ракешем Пандеем не прекратилось.

Во время визита в Варанаси главного редактора журнала «Йога», имеющего передачи в крийя-йоге от Шри Шайлендры Шармы, мы провели целый вечер в доме Ракеша Пандея, а на следующий день отобедали вместе. Конечно, было крайне интересно узнать, что он думает о Кхечари-мудре. По его мнению, практика этой тайной мудры позволяет обрести контроль над четырьмя составляющими телесной жизни обычного человека: пищей (ахара), сном (нидра), страхом (бхе) и сексом (майтхуна). Собственно, слово «кхечари» переводится как «движение в акаше», и овладевший этой техникой йог обретает подлинную свободу перемещения в пространстве, нескованный более законами материального мира. Надо отметить, что Ракеш Пандей лично встречался еще двадцать лет назад с Шри Шайлендрой и даже его учителем — внуком Шри Лахири Махасаи, который был в то время уже очень стар, но все еще оставался превосходным практикующим йогом. Вообще, непосредственных учеников великого учителя крийя-йоги не так мало, ведь Шри Лахири Махасаи жил в Варанаси, и нам неизвестны имена еще многих учителей, избегающих мирской славы. Но Ракеш Пандей заслуживает особого уважения, как учитель, совместивший в своей практике крийя-йогу и хатха-йогу, что соответствует углублению обеих традиций в их исторических истоках.

Для примера, в книге Свами Нитьянанды «Крийя-йога-виджняна» на первое место выводится Маха-мудра (тоже баховая техника хатха-йоги), после которой идет описание целостной системы пранаямы, и только затем вводится Кхечари-мудра, после которой добавляется две другие мудры — Йони-мудра и Джьоти-мудра. Именно в такой последовательности сам Шри Лахири Махасаи объявлял крийя-йогу естественной (сахаджа). А именно, практика пранаямы доставляет успокоение ума, а при вполне равновесном уме достигается состояние, при котором сложная Кхечари-мудра выполяется автоматически, так что язык сам заворачивается назад и заходит в носовую полость через отверстие позади мягкого нёба. Совершенство в Кхечари-мудре переводит осознанность в ананду (блаженство), и именно в этом состоит ее основное назначение, в силу которого она предписывается в качестве обязательной для каждого практикующего. Кхечари-мудра должна выполняться в Маха-мудре, но мы не будем углубляться в технические тонкости. На основании данного описания сахаджа-крийи (естественного выполнения) Свами Нитьянанда подчеркивает, что Шри Лахири Махасаи отвергал применение всяческих техник на растягивание или подрезание языка. Ракеш Пандей мог заимствовать их от своих учителей хатха-йоги, которых у него было немало.

В контексте традиции натхов скрыты истоки применения Кхечари-мудры. Натхи утверждают, что кха — это пространство светящегося сверхсознания (Шива), а чари — движения форм в пространстве (Шакти). Все формы проявления Шакти есть мудры, поскольку она составляет отражение света Шивы, неотделимое от самого Шивы. Мудра как «печать» отражает свет (пракаши) в явной форме. При практике Кхечари-мудры тело наполняется светом сверхсознания, элексиром бессмертия (амрита), и в нем пробуждаются духовные силы. В тантрически-шактийских культах Кхечари существовала как практика работы с сознанием, но натхи восприняли ее, как и многие другие практики, не только как медитативные техники, но и совершенно конкретные упражнения физического тела. Кхечари выполняется как дохана (растягивание или подрезание уздечки языка), после чего язык заводится назад в отверстие в нёбе, что позволяет контролировать жизненную силу и сознание. Кхечари считается главной среди всех мудр, и она содействует остальным мудрам в хатха-йоге. Вот почему некоторые учителя считают эту практику базовой, обучая своим вариациям выполнения Кхечари. Она вполне сочетается с другими техниками: так, можно мысленно повторять мантры и выполнять другие мудры.

Вернемся к исконному замыслу применения Кхечари-мудры и мудр вообще в хатха-йоге. Классическое описание Кхечари именно как хатха-йогической практики впервые встречается в «Горакша-шатаке»: «Сознение странствует в эфире (кхе), поскольку язык, введенный в отверстие (кхе) над горлом, меняет местоположение». Это описание очевидным образом символично и тесно связано с тантрическими практиками, в которых Кхечари позволяет йогу использовать накопленный в голове оджас, «не теряя семя даже в объятиях страстной женщины». Данная полярность мужского и женского соотносится с делением человеческого тела на правую и левую стороны и определением мудры как «печати», посредством которой хатха-йог способен запечатывать, то есть изолировать, отдельные части своего тела или же придавать телу полностью герметичность, чтобы производить в нем нужные преобразования. Примечательно, что исследователь Д. Г. Уайт впервые увидел Кхечари-мудру в исполнении встреченного по дороге в Кедарнатх молодого нага-бабы из Джуна-акхары. Он поясняет (со ссылкой на Марка Дичковски): наги — это особый воинствующий отряд из ведантического ордена дашанами-санньясы, который весьма тесно связан с натха-сиддхами. Здесь возможно возвратное обращение к использованию хатха-йогических техник.

Фото 22. Йогирадж Ракеш Пандей (кхечари-мудра)

Последовательное освоение крий

Восемь лет назад Свами Шанкарананда основал крийя-йога ашрам в Ришикеше, перебравшись сюда из прежнего ашрама в Ориссе, который продолжает действовать до сих пор. Хотя я жила подолгу там годами, ранее я никогда не посещала этот ашрам, уже имея передачу в крийя-йоге от Ракеш Пандея. Случайно ознакомившись с описанием практик, вводимых в этом ашраме на первой ступени, я обнаружила некоторое отличие от полученных в своей линии передачи и пожелала встретиться с учителем для беседы. Свами Шанкарананда Гири представляет линию передачи, которая идет от Шри Лахири Махасаи через Шри Юктешвара Гири и его ученика Прабхуджи Свами Нараяну Гири. Кроме последнего Свами Шанкарананда считает учителем Свами Харихарананду Гири, ученика Парамахамсы Йогананады, через которого другая линия передачи при обратном прослеживании снова замыкается на Шри Юктешваре. Хотя на момент моего нежданного визита в ашрам Свами Шанкарананда только что вернулся из поездки по всей Индии и собирался через несколько дней в Америку, он радушно уделил мне время для встречи, после чего я посетила проводимую им медитацию в огромном зале, по конструкции отчасти напоминающем Матри-Мандир в Ауровиле.

На мой прямой вопрос о явном отличии передаваемых техник от полученных мною, Свами Шанкарананда заверил, что в его линии передачи учение Лахири Махасаи сохранилось неискаженным и никак не разрабатывалось учениками, а лишь практиковалось и тщательно сохранялось. Прежде чем переходить к изложению собственно системы медитативных техник, важно отметить два момента, касающихся самоопределения крийя-йоги среди других традиций. Среди учителей крийя-йоги всегда были как миряне, так и санньясины, а данная линия передачи представлена именно последними. Из разговора с Свами Нитьянандой Гири я получила некоторое представление, как это совмещается. Сначала он начал практиковать крийя-йогу, а пять лет спустя почувствовал желание углубиться в практику и принял санньясу. Однако вся линия Гири принадлежит к ордену Шанкарачарьи, откуда следует, что крийя-йога прекрасно укореняется в адвайта-веданте. Вместе с тем, истоки крийя-йоги возводятся к первой сутре «Садхана-пады» в «Йога-сутрах» Патанджали: «Тапах свадхья-ишвара-пранидханани крийя-йога». Налицо непосредственный и таинственный переход от Патанджали к Бабаджи, наставившего Лахири Махасаи. Итак, крийя-йога также коренится в раджа-йоге, которая зиждется на дуалистической системе санкхья, где признается два первоначала. Это подспудное наложение адвайты и двайты никого не смущает, если его вообще замечают последователи крийя-йоги, поскольку для таких выводов надо занимать «внешнюю» позицию.

В данной линии передачи выделяется шесть уровней практики, называемых крийями, причем на каждом из них имеется несколько отдельных ступеней. Разумеется, получение последующих техник зависит от освоения предыдущих. Техники крийя-йоги передаются только от реализованного учителя, то есть они представляют собой гуру-мукхи-видью (или шрути-шастру), однако их общее описание доступно для непосвященных, что позволяет составить априорное представление о системе в целом и принять решение о принятии посвящения. Первая крийя состорит из восьми техник: кхечари-мудра, аум-каушала, гуру-пранам, хамса-садхана, маха-мудра, крийя как таковая, паравастха (подлинное состояние медитации) и джьоти-мудра. Конечно, не только Кхечари-мудра, а все техники известны из других йогических источников, и существенно именно сведение их в определенную систему. С их помощью начинающие получают общее представление о собственной пране, управлении дыханием, контроле над мозгом и позвоночником, что составляет необходимую основу для дальнейшей практики. Ученик пребывает в непрестанном божественном сиянии, звучании и вибрации, хотя медитация выводит за пределы этих трех качеств в состоянии сосредоточения. Кхечари-мудра довольно сложна, а техники на растягивание языка здесь не даются, поэтому переход на второй уровень может занять не только месяцы, но и годы.

Все последующие крийи описываются в гораздо более лаконичной форме, коль скоро подобные описания не для многих становятся ясны. Вторая крийя состоит из пяти ступеней, на которых ученик работает с чакрами, устраняя блоки, избавляясь от последствий негативного влияния планет и личной кармы. На данном уровне обеспечивается состояние савикальпа-самадхи, которое означает превосходство над внутренними элементами человеческого существования. Отсюда следует способность свершать мирскую деятельность при полной отрешенности от восприятия качеств видимости и слышимости, связанных с внешними объектами, которые составляют иллюзорность. Первая техника направлена на пронизывание чакр дыханием, вторая — на гармонизацию их ритма и созвучия, третья — на элементы внутри позвоночника. Здесь ученик вступает в правильные отношения со своей внутренней Самостью, что приводит его в состояние полной пустоты (шунья). На последней стадии медитации отсутствуют мысли и образы, качества и очертания, и ученик вступает в самадхи. Третья крийя состоит из трех техник, позволяющих достичь запредельности в сфере хираньягарбхи и пребывать в данном состоянии постоянно. Четвертая крийя прекращает дыхание и дарует бессмертие, пятая — наделяет отрешенностью от жизни, а шестая — кладет крайний предел одинаково течениям как смерти, так и жизни, их последним проявлениям. Нирвикальпа-самадхи считается седьмой крийей, не входящей в систему техник, будучи освобождением от всякой предметной обусловленности, включая техники.

Несмотря на заимствование понятийной терминологии из йоги, сама инициация в крийя-йоге не полностью интериоризирована, а сохраняет внешний вид ритуальной практики. Учитель не просто обучает техникам (как в хатха-йоге) или же передает собственное медитативное состояние путем шактипата (как в кашмирском шиваизме), а проводит традиционную пуджу. Если же учитывать исходную установку на веру в Бабаджи, то крийя-йога оказывается не духовной, а религиозной практикой. При посвящении требуется поднести пять плодов (символ пяти причинных тел), пять цветов (символ пяти астральных тел), определенную сумму денег (символ пятидесяти частей физического тела), а также гхи и благовония. Уделяется внимание одежде: предпочтительно светлое свободное одеяние, полностью покрывающее тело. Инициация в ашраме обычно занимает весь день: утренняя трехчасовая пуджа, дневное изучение техник, а после вечерняя медитация с их применением. Дальнейшая практика может осуществляться самостоятельно, хотя медитации проводятся в ашраме дважды в день — утром и вечером, что создает прекрасные условия для совместного освоения техник и обеспечивает нужную регулярность практики. Я получила там передачу на техники первой крийи, дополняющие Кхечари-мудру.

Фото 23. Учитель крийя-йоги Свами Шанкарананда Гири

Фото 24. Медитационный зал в ашраме (Ришикеш)

Теория самореализации времени

Шри Шайлендра Шарма проживает более десяти лет практически безвыездно в селе Говардхан, неподалеку от Матхуры. Сначала он хотел поселиться в Сарнатхе близ Варанаси, где жили учителя его линии, но в ходе паломничества по святым местам Индии, после совершения парикрамы (ритуального обхода) вокруг легендарного холма Говардхана, он почувствовал, что это место благоприятно для его практики, и поселился в запустевшем царском дворце на месте сожжения жен Кришны. Шри Шайлендра Шарма считает, что бывшее место кремации весьма способствует практике йоги, так как таким местам покровительствует сам Господь Шива. Здесь, на территории дворца, с помощью мистического откровения им был найден и установлен Шивалингам древнего происхождения. Ежедневно утром и вечером проводятся пуджи Шиве, Бабаджи и Хануману. Там мне и довелось с ним встретиться, чтобы задать вопросы по его комментариям к «Йога-сутрам» и «Шива-сутрам», которые я тогда переводила (кроме того, он написал комментарии к «Бхагаватдгите», где Кришна рассматривается прежде всего как Йогирадж — Повелитель Йогов). Тексты были сильно непохожи на прочие истолкования сутр, поскольку Шри Шайлендра вводил в них представления и даже техники из крийя-йоги. Учитель был предупрежден о моем появлении, поэтому мне не составило труда получить аудиенцию и перейти к делу сразу же после внезапного появления на пороге дома в сгущающихся сумерках. Несмотря на величественные манеры, Шри Шайлендра давал незамедлительные ответы с искреннем желанием внести ясность.

Для него главным понятием выступает Время как таковое, которое он отождествляет с самим Господом Шивой, и сутью йоги для него оказывается познание Времени и становление самим Временем, после чего йог окончательно побеждает смерть. Тогда все тайны жизни открываются перед йогом, и он встречается лицом к лицу с Господом, пребывающим в сердце каждого человека в форме праны, жизненной силы. В конечном счете, освобождение означает единение со Временем. Надо отметить, что подобных рассуждений не встретишь у Парамахамсы Йогананды — самого известного на Западе учителя крийя-йоги, равно как и у всех вышеупомянутых учителей — других учеников Шри Юктешвара. Шри Шайлендра принадлежит к не столь прославленной линии передачи, а именно, к «семейной» преемственности в роду Шри Лахири Махасаи, где техники крийя-йоги передавались через его сына Шри Тинкори Лахири и внука Шри Сатьячарана Лахири. Собственно, последний и был учителем самого Шри Шайлендры, число личных учеников которого приближается сейчас к тысяче, после чего он намерен впредь прекратить давать передачи.

Кхечари-мудра традиционно составляет основу первой ступени посвящения наряду с несколькими пранаямами. Шри Шайлендра Шарма стал самым первым учителем крийя-йоги, который открыто продемонстрировал Кхечари-мудру, даже вывесив фотографию в интернете и снабдив показ анатомическими пояснениями. Однако техники выполнения по-прежнему доступны лишь при прямой личной передаче от учителя к ученику. Точно так же он сделал общедоступной саму структуру обучения в этой линии, которая не совпадает с системой посвящений в линии передачи Парамахамсы Йогананды, однако близка многим другим линиям крийя-йоги, в частности, известным мне на опыте. Здесь также четыре ступени посвящения, освоение каждой из которых может занимать около года или больше (чем выше ступень, тем сложнее практика), хотя все зависит от личных способностей и усердия. Им соответствует «развязывание» так называемых «четырех узлов»: языка, пупка, сердца и промежности. Нетрудно заметить, что техники крийя-йоги относятся к арсеналу высших практик хатха-йоги (мудры и пранаямы), хотя здесь не используются асаны, кроме собственно сидячей медитативной позы или асан-мудр.

Вкратце Шри Шайлендра Шарма так описывает четыре ступени. Как отмечалось, на первой ступени осваивается и практикуется Кхечари-мудра: язык удлиняется с помощью специальных техник, после чего его можно завести вверх в носовые проходы. Здесь же даются несколько особых техник пранаямы. На второй ступени с помощью пранаямы развязывается «узел» пупка, высвобождая «серебряный шнур», связывающий астральное тело с физическим. Далее основание этой связи перемещается от пупка в межбровье. Третья ступень делится на несколько стадий, каждая из которых содержит определенные техники для развязывания «узла» сердца и обретения контроля над жизненной силой (праной). Йог достигает способности пребывать бездыханным, останавливать сердце и лицезреть самого Господа. Наконец, на четвертой ступени йог получает от гуру технику, которая дает возможность постичь сущность Времени и воспринять Господа в форме самого Времени. Это происходит путем развязывания «узла» Муладхары (нижней чакры в промежности). Таким образом, йог достигает полного освобождения и единения со Временем.

Как свидетельствуют его русские ученики, в большинстве своем инструктора хатха-йоги в стиле аштанга-виньяса, Шри Шайлендра Шарма передает крия-йогу в строго традиционном ключе. Он не проводит семинаров и групповых занятий, не участвует в съездах и конференциях, поскольку сам основатель традиции Шри Лахири Махасаи не одобрял подобной деятельности, a дает инициации и наставления ученикам индивидуально. Также он не устанавливает платы за обучение (возможна только гуру-дакшина, добровольное пожертвование), но оставляет за собой право самостоятельно определять, кого взять в ученики, а кого нет. Кому-то он может назначить определенный срок ожидания, кому-то — пройти суровое испытание, а кому-то вообще однозначно отказать. В соответствии с заветами Шри Лахири Махасаи, получающие от него инициацию в крийя-йогу дают ряд пожизненных обетов. В данной линии передачи преданность гуру чрезвычайно важна, что приближает ее к традиционным системам, ограничивая свободу интерпретации, а соответственно, и лишая почвы для «конфликта интерпретаций», свойственного современной философии вообще и философии йоги в частности. Иными словами, ученик должен воспринять учение в точности, а не-ученик просто ничего не понимает за неданностью. Доселе из почти тысячи учеников реализованного гуру нет никого, признанного способным ппродолжать традицию далее.

Фото 25. Обитель Шри Шайлендры Шармы (Говердан)

VI. Секторы из спектра медитаций

Прослеживание соотношения традиций позволяет опровергнуть современное представление о том, что хатха-йога и медитация — две отдельные духовные практики. Сегодня даже в индийских йога-центрах можно встретить в объявлениях о занятиях некий перечень, где будут значиться «йога и медитация», как будто это две разные сферы деятельности. Разумеется, в данном случае под йогой понимается хатха-йога в значении асан и пранаям, однако мы показали, что хатха-йога не только включает в себя медитацию, но выходит за пределы даже достижения самадхи. Хатха-йога есть медитативная работа с телом, тогда как медитация используется для решения основного вопроса человеческого воплощения о назначении данного тела. В самом общем смысле под медитацией обычно понимается созерцательность как позиция «свидетеля», которая субстанциальна для йоги как таковой и составляет связь между любыми видами йоги. Здесь приводятся примеры подходов к решению хатха-йогических задач медитативными методами, относящимися к разным видам йоги, среди которых традиционно выделяются три главных пути: джняна-йога, бхакти-йога, карма-йога. В проекции на работу с телом они позволяют преобразовать, по словам Свами Шивананды, «голову, сердце и конечности».

Мы рассмотрим промысливание тела, так сказать, «сверху вниз», начав с общего обзора соотношения йогических путей в целом. В действительности, мы уже рассмотрели соотношение джняна-йоги с хатха-йогой в главе о практике вичары — самовопрошания о сути бытия Самостью, которая и составляет основную медитативную технику. Соотношение бхакти-йоги с хатха-йогой раскрывается через отношение к Шиве, причем уже в натха-йоге предполагается совершенно беззаветная преданность, ведь речь идет не просто о духовной самоотдаче, а телесном слиянии, где не остается разницы между телами человека и бога. И, наконец, карма-йога связана с хатха-йогой через тождество действующей Шакти и всеведущего Шивы, поэтому уже в натха-йоге делается акцент на динамическое воплощение идеала при полной самоотдаче Шакти. Здесь следует вспомнить отмеченное отличие карма-йоги от карма-санньясы, где деятельность становится предельно самосознательной с полной личной вменяемостью и ответственностью, вовсе без перемещения центра деятельности в некоего высшего Деятеля. Для примера карма-йоги мы рассмотрим ее вариацию в интегральной йоге, которая на поверку оказалась ближе всего к идеалу тела.

Джняна-йога: лабораторный опыт

Подтвержденные лабораторными исследованиями необычайные психофизические достижения Свами Веды Бхарати (преемника Свами Рамы), описанные в главе о сиддхах, он развивал всю жизнь. Свами Веда Бхарати родился в в семье, где говорили на санскрите, а в возрасте девяти лет начал учить «Йога-сутрам» Патанджали. Он проявлял столь необыкновенную ученость, что в четырнадцать лет удостоился хвалебных отзывов уважаемых пандитов, после чего его стали приглашать повсюду с лекциями. Без подготовки он воспроизводил вдохновенную речь по поводу любой мантры из четырех вед. На его выступления в индийских университетах и колледжах собирались тысячи людей. Так он начал странствовать по всему миру, распространяя йогу и ведическое знание. В различной степени он владеет семнадцатью языками, причем итальянский выучил за одну ночь в йога-нидре. К настоящему времени он побывал в тридцати странах, где ему доводилось погружать многотысячные аудитории в глубокую медитацию в считанные минуты. Всего за два года он получил все ученые степени вплоть до докторской в Лондоне и Голландии и занимал должность профессора санскрита в американском университете. Наибольшую славу ему принес многотомный труд по сравнению древнейших комментариев к «Йога-сутрам».

Решающую роль в жизни Свами Веды сыграла встреча с учителем Свами Рамой, прославленным автором «Жизни среди гималайских йогов» и почти полусотни книг, который посвятил его в тончайшие состояния медитации. Сначала он основал центр медитации в США, а впоследствии возглавил садхана-мандир, созданный его гуру в Ришикеше. После ухода учителя в махасамадхи десять лет назад Свами Веда продолжил его дело, сочетая практику с наукой: он обучает медитативным техникам в разных духовных традициях и принимает участие в нейрофизиологических исследованиях йогических состояний сознания, проводимых с ним в лабораториях западных стран. Позже он основал Свами Рама садхака-граму в Ришикеше, рядом с ашрамом Свами Рамы, продолжая оставаться его президентом, и несколько смежных организаций. Программы для проживающих рассчитаны на разный уровень подготовки, однако предполагают полную погруженность в практику и изучение с пяти утра до девяти вечера. Кроме Свами Веды лекции читают заслуженные пандиты, тоже бывшие учениками Свами Рамы десятки лет. Но основной акцент делается имено на практике медитации, как в этой традиции понимают йогу в целом.

Гималайскую традицию йогической медитации, представляемую ныне Свами Ведой, выделяет следующее. Это первая медитативная традиция, которая дает начало основным медитативным традициям мира и продолжает обогащать их всех, сама оставаясь наиболее целостной и всеобъемлющей. Она не требует приверженности какой-то системе верований, а помогает в личном опыте проверять любую метафизическую реальность. Линия преемственности здесь сохраняется непрерывной благодаря передаче через шактипат при посвящении и медитации. Свами Рама из Гималаев представил традицию в научной форме в лекциях на Западе и инициировал достойных учеников для продолжения линии передачи, которая составляет главное в Гималайской традиции. Квалифицированный учитель должен знать основные тексты йоги и практиковать все части йоги (такие как мантра-йога, кундалини-йога, шри-видья и прочие) с той или иной степенью мастерства. Ему необходимо обладать видением взаимосвязи между Гималайской традицией и всеми другими духовными путями: буддийским, христианским, суфийским, даосским, тибетским и другими. Он должен уметь определять тип личности ученика, чтобы подобрать для него верный путь и конкретные техники, равно как и создавать общее поле ума при ведении групповой медитации.

Обратная связь физиологии с сознанием была проработана Свами Ведой в книге «Философия хатха-йоги», первое издание которой вышло тридцать лет назад в США, и с тех пор она неоднократно переиздавалась. Свами Веда отмечает во введении, основываясь на изучении санскритских источников по хатха-йоге, что изначально тело хатха-йогина само собой приходило в особое состояние под воздействием практики медитации и подъема Кундалини, и лишь вторичным образом предписание определенных положений тела стало применяться для достижения подобных соответствующих состояний сознания. Отсюда следует, что занятия хатха-йогой без предварительной тренировки ума бесполезны: только ментальная практика превращает тело йогина в вибрационное поле, подобно тому как электрический ток пронизывает медную проволоку. Понимая хатха-йогу прежде всего как философию тела, то есть «наблюдение за умом, наблюдающим за телом», Свами Веда последовательно разбирает ритуальную, кармическую, знаковую и энергетическую составляющие практики хатха-йоги, постепенно вводящие йога в состояние осознания собственного тонкого тела. Представление современного человека о хатха-йоге как йоге вообще обусловлено прочным отождествлением с физическим телом, хотя хатха-йога призвана запускать обратный процесс.

Во время нашей встречи Свами Веда старался подчеркнуть, что в его понимании йога — это медитация, но в самом широком смысле слова. Стремясь избавиться от «зашоренности» сознания, он учит медитационным техникам в самых разных традициях. Так, его интересовало, практикуют ли русские люди духовное делание по христианскому «Добротолюбию», и он был рад услышать, что подобный опыт у меня был задолго до знакомства с йогой, сразу отметив: «Я учу здесь также и этому!». Впервые я посетила Свами Рама садхака-граму, когда там проходила лекция Дэвида Фроули, давнего друга Свами Веды, на тему «Йога и веда». Надо отметить, что сам Дэвид Фроули выступает представителем ведантической медитации, которая собственно составляет джняна-йогу в наиболее общем значении, где основной техникой служит самовопрошание. Мой перевод книги Дэвида Фроули «Ведантическая медитация» готовится к изданию, поэтому не стоит пересказывать содержание, за исключением краткой передачи самых главных принципов. Так, важно подчеркнуть, что выполнение асана-йоги встроено здесь в целостный контекст самоисследования.

Согласно Дэвиду Фроули, главный подход веданты трехчастен: вслушивание в учение с восприимчивым умом (шравана), глубокое размышление (манана) и длительная медитация (нидидхьясана), которая продолжается до тех пор, пока не воссияет полнейшее понимание, которое выступает как самадхи, или трансцендентная осознанность. Здесь слушание предполагает не просто внимание к словам учений, но включает углубленное внутреннее вслушивание с открытыми умом и сердцем. Размышление требует полного сосредоточения и неизменного устремления к пониманию самого себя. Медитация означает настойчивую практику самовопрошания и самовоспоминания на протяжении дня, присущую человеку в виде ведущего умственного настроя. Веданта — это йога знания, или путь медитации. Но при этом другие йогические пути тоже признаются действенными, особенно путь преданности, который вводит прямо в божественное присутствие в сердце. В веданте применяются все этапы классической йоги от асаны до самадхи, с использованием методов йоги знания, преданности и служения, в зависимости от потребностей практикующего. По большому счету, гималайская традиция медитации в линии передачи Свами Веды также принадлежит к ведантической традиции.

Фото 26. Свами Веда Бхарати

Фото 27. Лекция Дэвида Фроули

Фото 28. Свами Рама Садхака Грама

Бхакти-йога: «обезьянья» садхана

Отметив сродство джняна-йоги с бхакти-йогой, перейдем к ней. Садхана Ханумана широко распространена в бхакти-йоге. Один из самых ярких примеров ее выполнения — ранний опыт Рамакришны Парамахамсы, который несколько месяцев провел на деревьях, непрестанно взывая «Рама, Рама…», так что даже начал ощущать зуд в области копчика на месте отрастающего хвоста. В итоге ему было видение Рамы в подлинной божественной форме, после чего он прекратил эту садхану, ибо она принесла свои плоды. Как известно, почитание преданных Господа ставится в бхакти-йоге выше, чем поклонение самому Господу. В одной из версий «Рамаяны» есть эпизод, как Хануман летел по небу во дворец Рамы и вдруг заметил крестьянина, справлявшего большую нужду, повторяя «Рам-Рам…». Разгневанный оскорблением священного имени, Хануман подлетел, дал с размаху невеже сильную оплеуху и поспешил далее. Когда же он прибыл во дворец, то был потрясен тем, что правая сторона лица Рамы покраснела от мощного удара. Излишне добавлять, что Рама был вынужден сам защитить своего беспомощного преданного, ибо таков главный принцип бхакти-йоги. Вот почему садхана Ханумана — верного служителя Рамы — столь излюблена в Индии, хотя может показаться «дикой».

Одним из величайших бхакти-йогов современности, выполнявшим садхану Ханумана на протяжении всей своей жизни, был Шри Ним Кароли Баба. В возрасте всего одиннадцати лет он оставил дом и поначалу прожил семь лет в ашраме, где получил вишнуитское посвящение. Впоследствии он перебрался в деревню Ним Кароли, где долго жил в пещере, не замечая в медитации ползающих по телу змей. Имя Рамы не сходило с его уст, и хотя он поклонялся Хануману, жители считали его не преданным, а самим Хануманом в человеческой форме. Всю дальнейшую жизнь он странствовал, никогда не оставаясь в одном месте подолгу. Хорошо известен эпизод, когда его высадили из поезда, который смог тронуться в путь только после того, как его пригласили снова занять место. Он повсюду был окружен почитателями, допуская к себе верующих всех религий и творя подлинные чудеса в их судьбах. Вместо оранжевых одежд санньясина он носил белое дхоти и заматывался по местному индийскому обычаю в плед, прослыв в народе как «старик в одеяле». Даже когда стали возникать его собственные ашрамы и храмы Ханумана, баба не задерживался в них, вскоре передавая управление своим преданным. Он оставил сей мир в 1973 году, но его чудотворное влияние продолжается.

Лучшим свидетельством, что Шри Ним Кароли Баба выполнял садхану Ханумана в состоянии самадхи (полного сосредоточения) служит его явление преданным в образе самого Ханумана. Баба «позабыл» свое отдельное существование в такой степени, что при вопросе, с какого места читать «Рамаяну», как-то ответил: «С той строки, где я сказал Вибхишане…», выдавая свое отождествление с Хануманом. Он взял чтеца за руку, и тот почувствовал, что не в состоянии вынести тяжести руки. Вид бабы изменился: лицо покраснело, а все тело залил свет, исходивший от его волос. Вырвав онемевшую руку, служитель выбежал и несколько часов пролежал в лесу, потеряв сознание от невыносимости видения. Тем временем, баба тоже исчез, и никто не мог разыскать его, пока он не появился снова в своей обычной форме. Поскольку Хануман наделен всеми сиддхами, бабе было присуще также материальное всемогущество. Как-то раз он взял из сумки гостившего садху пачку мятых денег и бросил их в очаг со словами: «Огонь — банк монаха! Ты получишь их обратно из огня». Садху застыл, наблюдая за дематериализацией своих сбережений, а затем баба взял кочергу и выгреб ему из золы новенькие банкноты…

Собственно, если вынести за скобки весь ритуальный символизм, то бхакти-йога признается как путь освобождения в силу самадхи — в форме сосредоточения на Боге. Богореализация предполагает всеобъемлющее сознание, и проще понять это на случае Рам Даса — одного из американских учеников Шри Ним Кароли Бабы. Бывший профессор, выгнанный из гарвардского университета за опыты с ЛСД, отправился в Индию, намереваясь испробовать психоделики на святом. Ему удалось лично встретиться с бабой, и тот первым делом спросил: «Где таблетки?». Взяв сразу тройную дозу, он немедленно проглотил их, а потом как ни в чем ни бывало продолжил беседу. Вообще ничего не произошло. Впоследствии баба повторил прием уже четверной дозы с тем же эффектом. Отсутствие всяких изменений в психике бабы объясняется просто: психоделики открывают неизведанные области сознания, а ему и так было все открыто. Житие бабы полно преданий о том, как он предсказывал те или иные события, вплоть до выбора президентом Индии человека, который был тогда еще скромным губернатором. Всеведение есть явное следствие всеобъемлющего сознания, для которого не остается ничего внешнего.

Не менее показателен опыт другого американского ученика бабы. Как-то во второй половине ХХ века в одном из индийских храмов возникла обычная проблема: священнослужители присваивали пожертвования верующих. Храмовый совет сменил нескольких махантов, но всякий раз история повторялась. Тогда почитаемый индийцами Шри Ним Кароли Баба сказал: «Есть у меня ученик, который точно ничего не возьмет!». Совет единогласно принял решение поставить его махантом (главой храма), но оказалось, что ученик был… американцем, а ведь до сих пор иностранцам не позволяют даже заходить внутрь многих индуистских храмов. Но решение было принято, так что правоверные индуисты были вынуждены совершать ритуалы с «нечистым» махантом, морщась и отворачиваясь, едва ли не зажимая нос от отвращения. Это был Кришна Дас, который провел в храме три года, после чего гуру велел ему возвращаться в Нью-Йорк. Жизнь вошла в прежнее русло, но через некоторое время внезапно поступило известие об уходе учителя в махасамадхи. Охватившая Кришну Даса скорбь была так велика, что избавиться от нее помогало только громкое пение мантр и бхаджанов. Постепенно вокруг стало собираться все больше слушателей — так появился западный бхакти-йог.

Даже сам уход Шри Ним Кароли Бабы в махасамадхи оставляет впечатление непрерывной целостности сознания. Когда он начал «жаловаться» на сердце, приглашенные врачи, проверив состояние с помощью новейшего кардиографа, заверили, что он совершенно здоров. Тем не менее, он вскользь произнес: «Что поделаешь, если Бог зовет меня?» По пути в ашрам в Бриндаване с ним случился сердечный приступ, и ночью его привезли в больницу, пытаясь оказать помощь. Но баба отверг подачу кислорода со словами «все тщетно», трижды произнес имя Бога и застыл в неподвижности. После кремации пепел от тела был разделен на несколько частей и разослан по всем его ашрамам в Северной Индии, которых тогда насчитывалось уже до десятка. Одно из мест самадхи, которое я посещала лично, находится неподалеку от Ришикеша, хотя храм Ханумана был построен там спустя более десяти лет после его ухода. Раз в неделю читается «Хануман-чалиса» — прославление «обезьяньей садханы». Из жития святого очевидно, что он обрел многие сиддхи хатха-йогического типа одной преданностью, а если верить преданиям — вплоть до способности исчезать и появляться в физическом теле, производя дематериализацию и материализацию необходимого ему самому определенного облика.

Фото 29. Самадхи Ним Кароли Бабы неподалеку от Ришикеша

Фото 30. Статуя Ханумана на территории Хануман-мандира

Фото 31. Киртаны с Кришной Дасом в Шивананда-ашраме

Карма-йога: синтез без технологии

Помимо крийя-йоги, существует иная альтернатива приобщения к сиддхам, тоже возникающая с подачи Говиндана, — интегральная йога Шри Ауробиндо. На первый взгляд, здесь имеется огромная натяжка в предположении. Хорошо известно, что великий йог не признавал асаны, но по восемь часов в день ходил из угла в угол комнаты, проторив в каменном полу за тридцать лет глубокую траншею. Тем не менее, ирония неуместна: он делал это с вполне осознанной целью низведения сверх-разума в тело для полного преображения. Говиндан утверждает, что Шри Ауробиндо признал сходство собственного йогического опыта с описанием реализации Рамалинги — тамильского сиддха девятнадцатого века. Более того, ашрам в Пондичери, согласно некоторым источникам, оказался расположенным на месте древнего ашрама сиддха Боганатхара. Конечно, все это трудно проверить, но ведь «суть не в сути, а в колорите». Действительно, Шри Ауробиндо с большим скепсисом относился к современной хатха-йоге, понимая под ней, как всякий западнообразованный человек, примитивную «заботу о здоровье», которая заставляет сознание увязать в материи, как она есть. Однако его стремление к преображению тела на клеточном уровне путем непосредственного низведения сверх-разума отвечает цели подлинной хатха-йоги, а цель оправдывает средства.

Во время посещения прославленного Ауровиля я получила опыт медитации в Матримандире и непосредственно возле самадхи Шри Ауробиндо и Матери в ашраме в Пондичерри. Этот визит увенчал собой мое длительное погружение в учение интегральной йоги, откуда я основательно усвоила концепцию синтеза йоги, хотя применяла идею в дальнейшем вполне самостоятельно. Пять лет спустя, я случайно услышала о существовании ашрама Ауровели в окрестностях Ришикеша, а через пару дней состоялась моя встреча со Свами Брахмдевом — основателем нового эксперимента по низведению сверх-разума, ничуть не призванным воспроизводить опыт Ауровиля. Вопрос о личном ученичестве явно не актуален, ибо Шри Ауробиндо покинул мир более полувека назад, а Мать — тридцать пять лет назад, проведя последние годы в уединении. Свами Брахмдев начал свои духовные поиски после получения юридического и экономического образования. Будучи в Гималаях, он познакомился с философией Шри Ауробиндо и посвятил себя йоге, основав ашрам Ауровели и центр интегрального образования. Свами принимает людей со всего мира, относясь с уважением к личному пути каждого: его посещают практики кундалини-йоги, хатха-йоги и др. Свами еще при жизни оказался занесен в книгу «Святые Гималаев», и он делится духовным опытом, путешествуя по разным странам, а недавно вышло собрание его бесед.

Посетители «города будущего» Ауровиля нередко выказывают недоумение, что же именно там происходит, поскольку при самом кратковременном осмотре остается поверхностное впечатление, что люди продолжают жить самой обычной жизнью. На мой прямой вопрос к свами, не опасается ли он превращения своего ашрама в подобное уютное пристанище, где можно просто «ничего не делать», он спокойно ответил: «Это тоже великое достижение, если кто-то способен ничего не делать». Собственно, по замыслу Шри Ауробиндо, отсутствие всякой намеренной деятельности, побуждаемой обычным разумом, создает пространство, в котором сверх-разум способен нисходить непосредственно в материю тела. Впрочем, насыщенность духовной жизни в ашраме Ауровели не оставляла сомнений, хотя основатель считает его лишь очередным экспериментом по низведению сверх-разума, наряду с Ауровилем и опытом Сатпрема. Беседы со Свами Брахмадевом отличаются одновременно простотой и глубиной: он ненавязчиво создает диалектические предпосылки для снятия ментального слоя и открытия нисхождению сверх-разума. Показателен ответ на вопрос, дает ли он новоприбывшим какие-нибудь инструкции для медитации. Свами ответил, что все зависит от вибрационного ощущения состояния конкретного человека, и заключил: «Иногда даются инструкции, иногда они не нужны, а порой медитация происходит… с инструкциями и без инструкций». Вероятно, приводить другие ответы нет смысла, ибо они построены на том же принципе снятия противоречий разума не только на содержательном, но и на формальном уровне.

Свами выражает свое отношение к рутине повседневной жизни так. Господь послал Шри Ауробиндо и Мать с миссией, наделив их необыкновенной силой, чтобы они могли способствовать началу новой эры. Они низвели на землю супраментальную силу, чтобы новый вид — существо, следующее в развитии за человеком как сверх-разумное бытие, могло овладеть всеми божественными силами. В интегральной йоге надлежит развивать все части своего существа посредством знания, труда, преданности, в стремлении служить божественному, предаваясь высшей силе не ради личного освобождения, а с целью явления божественного. В интегральной йоге предполагается превращение всех религий и обществ в человеческое единение в божественной жизни на земле без смерти, бессознательности, лжи и страдания. Для Шри Ауробиндо человек не является конечным продуктом эволюции. Природа не может удовлетвориться настолько несовершенным результатом, поэтому после человека возникнет иное существо, которое Шри Ауробиндо называл сверх-разумным существом, со всеми божественными качествами. Божественное обладает двумя аспектами: статический безучастен и доступен только достигшим просветления (мокша), а динамический имеет творческую направленность и присущ всегда пребывающим в действии (махашакти). Супраментальная сила активно действует повсюду, меняя сознание материи.

Особенно последние заключения, в которых явно подчеркивается единство фуховной и телесной самореализации, роднит систему интегральной йоги с замыслом в истоках хатха-йоги. Конечно, опыт Шри Ауробиндо и Матери остался незавершенным, и трудно судить, насколько их садхана (практика), парадоксальным образом опирающаяся на отсутствие всякой технологии, действительно ведет к подобной реализации. После беседы со Свами Брахмдевом я осталась в ашраме на общую медитацию, которая проводилась в зале, по своему устройству отдаленно напоминающем Матри-мандир, где в центре установлен кристалл с падающим сверху лучом света. Переживание нисходящего потока энергии, будем ли мы называть его супраменталом или иначе, оказалось сильнее, чем пятью годами ранее в Ауровиле, хотя это может быть следствием большей открытости. В любом случае, здесь происходит реальный процесс который позволяет обрести вполне определенный опыт в избранном направлении неявной хатха-йоги, при подчеркнутом акценте на карма-йогу — работу не с телом, а посредством самого тела. Не случайно, провозглашение синтеза йоги остается скрытым за очевидным на поверхности непрерывным трудом ашрамитов.

Фото 32. Свами Брахмдев

Фото 33. Автор перед медитационным залом

Фото 34. Кристалл внутри медитационного зала

VII. Буддо-йогические параллели

Совершенно отдельную тему представляет собой соотношение хатха-йоги и буддизма, которое просматривается в основном через тантрический подход к полному преображению физического тела. Так называемое «алмазное тело» в тантрическом тибетском буддизме ваджраяны представляет единственный аналог цели реализации хатха-йоги среди всех остальных индийских традиций, основанных на веданте, где тело при окончательном погружении в самадхи отбрасывается за ненадобностью. Однако установка на телесную реализацию присуща не всему буддизму, а лишь отдельным школам, поэтому в целом отношение буддизма к йоге довольно сложное. Достаточно отметить, что после ухода Будды в маханирвану оставленное им тело было кремировано, и поныне место его самадхи почитается в Кушинагаре. Развитие идеи телесного преображения явно обязано взаимодействию буддизма с другими традициями, которое продолжается до сих пор. Огромное значение сыграл Нагарджуна в роли «буддийского алхимика». Между хатха-йогой и буддизмом можно провести технические параллели в процессе реализации, сложившиеся исторически или ныне вводимые с обеих сторон — йогами и буддистами.

Буддийское прибежище я получила давным-давно в Катманду от Чокья Нима Ринпоче после ретрита в монастыре Копана, а хатха-йогой занялась много позже. Десять лет спустя я решила получить следующую буддийскую передачу и встретила в монастыре Карма Лекшей Линг украинского монаха, тогда завершавшего трехлетний ламский ретрит, а вскоре ставшего Ламой Хозёром. Первый год он провел в затворничестве в комнате, а последние восемь месяцев — в изоляции в пещере. Благодаря ему и учителю йоги Андрею Лаппе, проходившего трехмесячный ретрит, я получила передачу у ламы Фунцока и подробное объяснение сначала первой из четырех предварительных практик, а год спустя — и второй. Таким образом я приобщилась к школе карма-кагью в тантрическом тибетском буддизме ваджраяны, связанным с индуистским тантризмом, о чем шла речь на протяжении всей книги. Впоследствие мне довелось побывать во многих монастырях Ладакха, а также встретиться и побеседовать с ваджра-мастером в Китае, посетить действующие монастыри карма-кагью и других школ ваджраяны в Восточном Тибете. Это доселе незавершенное направление исследований, и к нему добавляется другой спектр опыта — випассана тхеравады, которая продолжает тему внимания к «текучести» тела.

Виньясы-простирания и пустота тела

Получению передачи у ламы Фунцока на четыре предварительных практики предшествовало общение с практикующими, которые ранее занимались йогой и даже преподавали. Однако меня уверяли в необходимости неукоснительного следования избранному пути, уповая на «чистоту непрерывной традиции». Тем не менее, среди «памяток» на стенах комнаты, в которой шла беседа, попадались весьма примечательные надписи вроде «Перед завтраком — наули», свидетельствовавшие о том, что знание йоги не предано забвению. Монах Хозёр не стал отрицать, что считает действенной любую практику, если она помогает для выработки нужного состояния. Андрей Лаппа чередовал буддийскую практику в ретритах с периодами преподавания йоги. Более того, как выяснилось, даже сам основатель линии карма-кагью был изначально индуистом и при создании школы не применул интегрировать в нее имевшиеся познания и опыт. Таким образом, мне вовсе не пришлось нарочито выискивать параллели между индуистской йогой и тибетским буддизмом, а оставалось констатировать получаемые сведения. Объяснения практик я получила после ппередачи от монаха Хозёра с дополнениями Андрея Лаппы, и они были заведомо подробнее, чем мне дали бы другие обитатели монастыря. Примечательно, что именно они назвали простирания йогическим термином «виньяса», поскольку технически они действительно очень похожи.

Общение с ламой Фунцоком было простым: он спросил лишь, есть ли у меня буддийское прибежище, и назначил время передачи на следующий день. По щедрости душевной он начитал мне передачу сразу на все четыре практики нёндро, хотя выполнение только первой из них нередко растягивается на годы. Простирания не относятся к тайным знаниям — обычно можно наблюдать монахов, простирающихся на досках возле ступы. Всего нужно выполнить сто одиннадцать тысяч простираний и начитать сто одиннадцать тысяч мантр на тибетском языке. В режиме ретрита эта практика занимает около трех месяцев, если простираться буквально с утра до вечера, не жалея тела. При мирской жизни период выполнения простираний не должен превышать трех лет. Мантра длинная, и ее произношение занимает больше времени, чем одно простирание, поэтому в конце добавляется дочитка мантр сидя в медитативной позе. Но условность всех подсчетов становится очевидной, если учесть, что нередко перед получением более высоких посвящений ламы заставляют повторить полностью все сто одиннадцать тысяч простираний. Как всегда, важно не количество, а качество.

Качественное выполнение простираний состоит в точно таком же требовании сочетания сосредоточения и телесного движения, как и в хатха-йоге. Современные монахи обзаводятся рядом «пропсов» вроде скользящих подстилок, рукавиц, счетчиков, подушечек и т. п. Для себя я сразу отмела подобный стиль айенгар-простираний, решив ограничиваться традиционной доской в монастыре или же ковром для асан в комнате. Отсутствие пропсов делает движения более замедленными, ибо без подушки легко разбить колени, а без скользящей поверхности при опускании получается ощутимый удар ладонями и скоро начинают «вылетать позвонки». Однако замедленное выполнение устраняет излишнюю экзальтацию, что способствует сосредоточению и позволяет соразмерить повторение мантры с простираниями, отчего дочитка не требуется. Поскольку торопиться стать буддой — занятие опрометчивое, то тщательный подход дает много преимуществ. Сосредоточение в данном случае — не на теле, как в хатха-йоге, а на «древе» линии карма-кагью. Сначала мандалу нужно собрать вниманием, проследив по часовой стрелке за каждым элементом, а затем разобрать в обратном направлении. Андрей Лаппа сравнивал эту деятельность с работой анти-вирусной программы: воспроизведение структуры разрушает все ненужные изъяны в сознании, вот почему выполнение этой практики в режиме ретрита считается оптимальным.

Подключиться к буддийским потокам, на которых осуществляются простирания, мне удалось наилучшим образом на досках для простираний возле Бодхи в Катманду, отполированных коленями многих поколений буддийских монахов и праведных мирян. Скоро собирание и разбирание «древа» стало как бы нанизываться на разворачивание и сворачивание яркого света, самопроизвольно возникавшего и рассеивавшегося в представлении. Для подсчета простираний я пользовалась традиционными четками, смещая по одной бусинке на нити после каждого простирания, что позволяло обходиться без счета в уме. В четках 108 бусин, и нетрудно заметить, что одного круга в день достаточно, чтобы завершить практику за три года, а при трех кругах вполне хватает одного года. Три круга при замедленном и внимательном выполнении занимают час, поэтому практика прекрасно настраивает сознание и не приводит ни к каким ломкам, нередким в режиме ретрита. Так и Сурья-намаскар — основа для виньясы тоже повторяется 108 раз в «зимнем» варианте. Движения простираний имеют несколько вариантов, которые все же отличаются от йогической виньясы, но я не стану их приводить. Эффект очищения сознания накапливается при таком подходе постепенно, но он весьма устойчив.

Год спустя я снова оказалась в Катманду — и снова встретилась с завершившим ретрит и официально признанным Ламой Хозёром. Проведя в пещере целых восемь месяцев, выполняя наиболее сложные завершающие медитативные практики, он выглядел уже значительно просветлевшим. Благодаря его помощи мне удалось получить объяснения остальных трех подготовительных практик, с особенно подробными объяснениями второй из них, к которой мне предстояло перейти в своем личном взаимодействии с буддизмом. Они стояли гораздо ближе к практикам истоков хатха-йоги, а именно, в самой общей форме их можно представить как мантру (ваджрасаттва), пуджу (подношение мандала) и шактипат (гуру-йога). Таким образом, достаточно очевидно, что четыре практики состоят в утончении воздействия на практикующего, начиная с физических движений, проходя через очищение речевых структур и личное выражение преданности, и доходя до непосредственного восприятия духовной силы сознания. В итоге, они действительно подготавливают к основной практике в данной школе буддизма — махамудре, которая в пределе тождественна шуньяте. Махамудра — это процесс осуществления пустоты, а шуньята — сама пустотность, осуществление которой и дает полную власть над телом. Четыре предварительных практики очищают протекание состояний в теле, поднотавливая его в качестве сосуда для Пустоты.

Проведя лето в Ладакхе, где сохранились древнейшие монастыри тибетского буддизма, еще год спустя после последнего визита в Непал я оказалась уже в Китае. К превеликому удивлению без специальных усилий я обнаружила там живую преемственость школы карма-кагью. При посредничестве американки, владевшей китайским, мне довелось пообщаться с мастером ваджраяны в монастыре, который служил резиденцией главы данной школы во всем Китае. Если меня интересовали наставления в махамудре и объяснения последовательности практики, то ему, в свою очередь, было интересно узнать, что дает практика йоги. В ответ на прямой вопрос он ответил, что ничего не имеет против занятий йогой, и по его мнению, это просто вопрос достаточного количества времени на завершение нёндро и приближения постижения махамудры. Примечательно, что он лично втречался с Ламой Фунцоком, от которого я получила передачу на нёндро. После этой встречи я посетила еще несколько монастырей карма-кагью и других школ в Тибете, но это уже отдельная долгая история.

Фото 35. Пуджа в монастыре Карма Лекшей Линг проводимая Ламой Фунцоком (вверху слева)

Хатха-йога в медитационных центрах

Среди западных практикующих хатха-йогу, посещающих Индию и близлежащие страны, принято периодически посещать буддийские медитационные центры (особенно випассаны), чтобы посвятить какой-то период исключительно медитации, временно прекратив выполнение асан, кроме Падмасаны. Обычай чередовать практику хатха-йоги с медитацией в буддийской традиции превратился в явление вполне обычное, а постепенно его заметили и принялись учитывать создатели центров, ориентируясь на западных учеников. Так, всего около десяти лет назад в буддийском центре «Тушита» в Дхармсале (Гималаи), где я проходила месячный медитационный ретрит, никто даже не упоминал об асанах, а сейчас побывавшие там свидетельствуют, что под занятия хатха-йогой выделены часы. Подобные смешанные программы широко распространены на Шри Ланке — в буддийской стране, где йога не является исконной составляющей традиционной духовной культуры. Шри-Ланка еще сохраняет классическую тхераваду, распространенную в странах Юго-Восточной Азии, особенно в Бирме и Таиланде, о чем речь пойдет ниже. Там традиция випассаны сохраняется в монастырях в столь чистом виде, что никакое смешение с хатха-йогой даже не упоминается, тогда как современные центры на Шри-Ланке оно стало неким весьма ощутимым «камнем преткновения».

«Ни в Индии, ни в Непале противоречия между йогой и буддизмом нет, тогда как на Шри Ланке оно есть!» — заверил меня дежурный менеджер при регистрации в офисе буддийского медитационного центра Ниламбе. Тем не менее, в программе центра значилась хатха-йога, причем дважды в день — утром и вечером, а занятия проводились в том же помещении, что и медитации. Хотя занятия йогой входят в официально утвержденный распорядок дня, в центре нет постоянного инструктора, а существует система смены «волонтеров». Поскольку среди западных «медитаторов» всегда находятся два-три опытных учителя хатха-йоги, им предлагают проводить занятия, сменяя друг друга, а если добровольцев на роль временного инструктора не находится, то это время отводится под самостоятельную практику. И все же практиковать можно только в указанное время и лишь в помещении, а все попытки выйти с ковриком на горный склон пресекаются на том основании, что это все же центр для медитации, а не йоги. Конечно, уровень обучения асанам при таком подходе невысок, но ведь и само обращение к йоге носит здесь по сути прикладной характер.

Практика асан вписывается в контекст непрерывной медитации, не нарушая образа жизни в целом. Центр Ниламбе расположен неподалеку от города Канди в горной местности среди чайных плантаций. Всего в рассыпанные по склону небольшие домики вмещается одновременно несколько десятков человек, и каждому предоставляется отдельная либо двухместная комната. Длинное приземистое строение с небольшими окошками только в одной из стен служит местом общего сбора как для медитации, так и для занятий йогой. В центре нет электричества, и в темное время суток пользуются свечами и фонариками, а также требуется сохранять полное молчание весь день. Подъем по звуку гонга, и в пять часов утра все бесшумно собираются в зале и сидят неподвижно первый час, а далее целый день групповые медитации чередуются с перерывами на еду и другие виды «медитации», которые включают в себя карма-йогу, уединенные размышления, чтение в библиотеке, созерцание заката, пение мантр, вечернюю беседу. Таким образом, сами занятия хатха-йогой по утрам и вечерам, «обрамленные» всевозможными медитациями, совершенно естественным образом воспринимаются как медитация на теле.

Хатха-йога включена в программы и других буддийских центров на Шри-Ланке, например, медитационного центра Левелла, где проводятся одномесячные затворничества для мужчин. Однако самым неожиданным оказался опыт Франсуа Шаю — инструктора по йоге из Франции, относящегося к не такому уж редкому типу «странствующего йога-тичера». Годом ранее я встречалась с ним в Ришикеше, где он преподавал шивананда-йогу в ашраме, затем в Майсуре, где он сам изучал аштанга-виньяса-йогу, а после до меня доходили слухи о нем из самых разных мест как преподавателе современной хатха-йоги. И вот, к своему крайнему удивлению, я обнаружила его в центре Ниламбе, куда он только что прибыл после года, непрерывно проведенного в бирманском лесу в роли буддийского монаха (в буддизме можно принимать монашество на какой-то определенный период). Оказалось, что даже среди лесных отшельников в стране с древней буддийской культурой тхеравады и менее связанной с Индией, нежели Шри-Ланка, ныне существует интерес к хатха-йоге. По лесу распространялись слухи о том, что он учит йоге, и к нему периодически приходили монахи, чтобы осваивать асаны и пранаямы. Так, взаимопроникновение традиций можно считать далеко не поверхностным. Однако, впоследствии мне удалось убедиться в чистоте тхеравады в тайских монастырях, где внимание к телу делает хатха-йогу просто избыточной.

В тибетском тантрическом буддизме ваджраяны, который мы сознательно оставили за пределами данного труда, существует аналог хатха-йоги, который на Западе принято называть янтра-йогой, где динамическая практика асан связана с управлением дыханием. Почему же буддисты на Шри-Ланке все-таки вводят в своих центрах обучение индуистской хатха-йоге, оформившейся в русле иной традиции? Причин называют несколько, среди которых главная — необходимость посвящения в янтра-йогу, получения прямой передачи от учителя, принадлежащего к ваджраяне. Буддийские медитационные центры в стране с исконной культурой тхеравады, ориентированные на западных практикующих, могут предложить им только нечто общедоступное, каковой и является современная хатха-йога. Внутреннее разделение между школами в буддизме отчетливо в силу выдерживания линий преемственности, что не позволяет применять техники ваджраяны в контексте випассаны тхеравады. В результате оказывается, что им гораздо проще обратиться к внешней, но принципиально открытой хатха-йоге, чем нарушать традиции и структуры. Западные посетители медитационных центров просто обмениваются опытом хатха-йоги.

Недостаточность самадхи в випассане

Среди прочих буддийских медитационных центров со смешанной программой сильно выделяются центры випассаны, где все время с самого раннего утра до позднего вечера посвящено исключительно сидячей медитации. Благодаря Гоенке — основателю сети центров випассаны, эта буддийская техника распространилась из Бирмы сначала в пределах Индии, а затем и по всему миру. В центрах строго запрещено выполнять асаны, да и самадхи считается не достаточным для освобождения. Гоенка полагает, что видимая чистота ума, достигаемая посредством самадхи, наступает в основном благодаря подавлению, а не уничтожению модификаций сознания. Самадхи делает лишь высшие уровни ума кристалльно чистыми, тогда как залежи ментальных «нечистот» скапливаются в подсознании. Все скрытые завалы необходимо устранить, чтобы достичь освобождения, и именно для этого следует практиковать випассану. Как известно, нирвикальпа-самадхи считается высшим достижением в йоге, поэтому подобное заявление Гоенки не может не обескураживать практикующих, ведь при серьезном отношении к развитию возникает вопрос о верности пути. Хотя классическая випассана все же содержит техники при ходьбе, то есть включает телодвижения, устраненные в гоенковской системе.

В непрерывной линии передачи практики випассаны постепенно выработалась определенная картина соотношения буддизма с йогой. Сложность здесь в том, что все буддийские медитационные техники были известны ранее в йоге. Будда досконально изучил восемь состояний транса (или стадий самадхи), прежде чем достиг освобождения, однако йога как система сформировалась гораздо позднее. Патанджали, по принятой версии, жил на пятьсот лет позже Будды, а написанные им «Йога-сутры» содержат следы влияния буддийского учения. Но все йогические практики были и остались ограничены восьмью стадиями самадхи, или же джняны, которые, по мнению буддистов, остаются в рамках чувственного опыта. Будда же вступил в непостижимую ранее девятую стадию познания, запредельную джняна-йоге, — это и есть випассана, или озарение сознания, которое выводит практикующего за пределы чувственного опыта. Будда открыл существование подсознания, которое он назвал анушья, где коренятся причины желаний, ведущих к страданиям. Для полного их искоренения нужен метод, позволяющий проникать в глубины ума, и Будда создал способ «тренировки мудрости», ведущий к окончательному прсветлению, который известен нам как випассана.

После соотнесения обеих традиций в целом попробуем соотнести понятийные системы поэтапно — от начала до конца обоих путей духовной практики. Випассана состоит из трех этапов развития: шила, самадхи и панья, причем два последних объединены общим термином бхавана, который означает «ментальное развитие», а чаще переводится как обычная «медитация». Шила соответствует йогическим яме и нияме и содержит моральные предписания. В качестве асаны для випассаны приемлема «любая удобная поза», то есть просто Сукхасана. Вместо техник управления дыханием, или пранаямы, практикуется слежение за потоком естественного дыхания (анапана-сати), которое и служит для сосредоточения сознания. Пратьяхара выполняется в випассане с очевидностью, ибо объектом концентрации выступают ощущения внутри тела, а все внешние воздействия игнорируются. Дхарана присутствует при заданном сосредоточении на точке под носом после слежения за дыханием, а дхьяна состоит в сканировании всего своего тела по частям, что приводит к более углубленой стадии сосредоточения. Самадхи понимается как «развитие прозрачности», тогда как панья предполагает «возникновение озарения», которое уже не имеет явного и адекватного йогического аналога.

Однако причина недопустимости выполнения асан на протяжении курса состоит вовсе не в принципиальном неприятии хатха-йоги. Просто при групповой медитации любые внешние действия отвлекают всех окружающих от внутренней работы. Наоборот, во время домашней практики сам Гоенка советует непосредственно совмещать випассану с йогой: например, вы принимаете асану, а затем отслеживаете все возникшие ощущения в теле, что повышает эффективность практики асан. Однако йогические медитативные техники с использованием мантр и визуализаций (объектные) прямо противоположны випассане, и их нельзя смешивать. То же самое касается и пранаямы: дыхательные техники полезны для здоровья, но их не следует вводить в практику анапаны, которая состоит в слежении за естественным потоком дыхания и по сути является медитацией. Интересно, что многие йоги, прекращавшие выполнение асан на период десятидневного курса випассаны, обнаруживали после выхода из центра явный прогресс в асанах вплоть до выполнения невыполнимого. Наиболее показательно здесь повышение гибкости после периода полной неподвижности. Ничего удивительного в этом нет, ведь сосредоточение внимания на состояниях физического тела приводит к его расслаблению и созданию дополнительного пространства внутри, что неизбежно отражается на реальных телесных возможностях.

Надо отметить, что запрет на введение иных техник медитации оказался односторонним, в чем мне удалось убедиться после долгого разговора с санньясини Миссии Рамакришны. Американка по происхождению, она приняла адвайтическую санньясу еще в молодости и провела в индийском матхе (монастыре) более двадцати лет, после чего уже около десяти лет проживала в том же ашраме, в котором я по большей части пребывала в Ришикеше. Наш основной диалог завязался по поводу принятия мною карма-санньясы, и я расспрашивала о подробностях ее нелегкой судьбы. Случайно она обмолвилась, что иногда отпрашивается из ашрама ради курса випассаны в том самом центре, где проходила свой десятидневный курс я сама годом ранее. В ответ на неподдельное изумление она пояснила, что не только здесь свами относится с пониманием к ее стремлению к углубленной медитации, хотя бы и в буддийской традиции, но ей удавалось получать разрешение даже находясь в женском матхе ордена Рамакришны, где вообще очень строгие порядки. Один из высокопоставленных духовных чинов, бывший ее наставником, охотно поощрял такое усердие, добавляя, что можно «все оставить ради випассаны».

В контексте связи хатха-йоги и буддизма, остается ответить на вопрос, что дает практикующему йогу отдельный десятидневный курс випассаны. Прежде всего, не только панья — премудрость превыше самадхи — недостижима в кратчайшие сроки, но даже собственно самадхи в йогическом смысле здесь отсутствует (речь даже не идет о предельном нирвикальпа-самадхи). Дело в том, что техника випассаны даже в конце курса предполагает обязательное сканирование тела по частям. Хотя периодически вы отпускаете сознание в пронизывающий тело сквозной поток ощущений, но должны снова возвращаться к проведению внимания поэтапно сверху вниз и обратно. Таким образом, в сознании в принципе закреплена множественность, и не представлено самое главное условие йогической медитации — экаграта, или одноточечная концентрация сознания. Для йога данное занятие ограничивается лишь промежуточной стадией пратьяхары — отвлечения чувств от внешних объектов и сосредоточения внимания во внутреннем пространстве тела, при котором происходит переход от внешних к внутренним техникам. Однако проработка соотношения состояний тела и сознания существенна для практики йоги, поэтому, не переходя в буддизм, випассану можно понимать как действенную подсобную технику хатха-йоги. В свою очередь, випассана далеко не ограничивается десятидневным курсом, а предполагает даже многолетние усилия, но это уже выбор в пользу буддизма.

Заключение. Традиция «тела»

«Неужели я настоящий, и действительно смерть придет?»

Осип Мандельштам

Сомнения в реальности собственного тела и материального мира исконно присущи индийской традиции, но отношение к самому сомнению, составляющее уже уровень философской рефлексии — «чистого мышления о предметном мышлении», — всегда было двояким. Роковой выбор состоял в следующем: либо упрочивать подлинную духовную реальность Самости, позволяя нереальному непроизвольно развеиваться где-то за периферией внимания, либо пытаться упрочивать реальность нереального, привнося духовное в материальное, низводя небеса на землю, сверхразум — в тело и т. п. В древности большая часть практикующих совершала выбор в пользу первого варианта, а идеалы преображения тела оставались уделом немногих, так что натха-йога и подобные традиции были вытеснены адвайта-ведантой и классической йогой. Современный практикующий склонен выбирать второй вариант, даже если он толком не знает, как именно его осуществить, и не вполне уверен, возможно ли это вообще. Именно это стремление составляет суть интереса к хатха-йоге и телесно-ориентированным практикам, хотя и не всегда полностью выведенное в осознание.

Теснее соприкасаясь с индийской культурой, я поняла на личном опыте и на примере множества иностранцев, путешествующих по Индии, что «ученик» находится среди «учителей» не только хатха-йоги, даже если он сознательно к этому стремится, но и других традиций, не менее влиятельных. Отсюда закономерно выводится задача исследования, как сами традиции взаимодействуют друг с другом посредством совместного влияния на тех же самых людей. Вот почему, долгое время сознательно избегая посвящений, чтобы не потерять «исследовательской свободы», став последователем некой линии передачи, я приняла в течение одного месяца сразу три посвящения — в крийя-йогу, традицию натхов и ваджраяну. Это произошло подобно кристаллизации тех структур, с которыми я все более плотно взаимодействовала. Более того, это произошло потому, что я оказалась достаточно восприимчива к воздействию друг на друга самих названных традиций, происходившее отчасти на «территории» моего личного «тела». Приходится признать, что каждый из нас оказывается на «стыке» нескольких миров.

Немного о личной мотивации посвящения в карма-санньясу... Ее можно было бы рассматривать по-отдельности на теоретическом и практическом уровне, хотя по сути все сводится к единству и целостности. При многолетних исследованиях разных традиций с погружением в их содержание необходимо сохранять основание в Себе, поэтому позиция недвойственности упрочивалась годами мышления чистого бытия и поддержания установки на видение Реальности, и адвайта оказалась субстанциальна сама по собе. Разумеется, речь идет об адвайте как принципе недвойственности, а не выборе традиции адвайта-веданты с целью противопоставить ее остальным традициям, создавая в сознании двойственность. Что же касается образа жизни, то в последнее время мне приходится часто отвечать на вопросы не просто о тех или иных техниках, а о разрешении ситуаций и выборе стратегии развития. Подобная ответственность создала потребность упрочивать линию поведения все более отчетливо, и санньяса как таковая стала насущной. Хотя оба обстоятельства нашли понимание у Свами Самарпанананды, посвятившего меня в карма-санньясу под именем Атма Ананда, я продолжаю воспринимать знания в других традициях. Ведь по сути, истина присутствует во всех, кто непосредственно выявляет самим собой подлинную Реальность.

Само наличие тела и озабоченность его наличием — это всего лишь определенная традиция воплощенного существования. Хатха-йога позволяет понять данную традицию именно как традицию тела, и в таком смысле она действительно является физической культурой. Духовно культурный человек понимает плотное тело как некий вибрационный конгломерат сознания, содержащий осознанность в неимоверно концентрированной форме. Недоумения происходят из представления о системах, как «клетках», где оказываются заключены их приверженцы, тогда как в действительности это вибрационные поля, сущие в едином духовном пространстве и обладающие точками резонанса в каждом пункте духовного пути. В конце концов, становится желательным посмотреть на строение телесности в разных традициях изнутри — как на построение самого понятия телесности путем различных методов формирования тела. Ученик не имеет «тела», поскольку оно еще не сформировано, а мастер не имеет «тела», поскольку оно уже дематериализовано. Процесс перехода из одного состояния «бесплотности» в другое — такова неявная причина существования любого человека, которая переводится хатха-йогом в осознанную цель. Таким образом, ему удается конкретизировать задачу преображения тела, которая поначалу представляется совершенно абстрактной.

Сведения об авторе

Николаева Мария Владимировна (Шанти Натхини, Долма Джангкху, Атма Ананда) — специалист по западной и восточной философии и психологии личности; действительный член Индийской академии йоги; автор шестидесяти статей в научных и периодических изданиях, нескольких монографий и двадцати популярных книг по разным аспектам восточных культур и практических руководств (общим тиражом свыше ста тысяч). Постоянный корреспондент йогических журналов, переводчик классических текстов, редактор эзотерической литературы. Более пятнадцати лет углубленно занимается духовными практиками и исследованием различных традиций, начиная с христианства, оккультизма и экстрасенсорики, определенные периоды посвятив рейки, фэн-шуй и даоссизму.

В целом, пять лет провела в Индии, проживая в ашрамах и совершая паломничества к святым местам. Прошла курсы асан, пранаям и мудр в йогашалах, обучаясь у тридцати индийских учителей, сертифицирована как инструктор по йоге. Имеет посвящения в традиции натхов (джигьясу), крийя-йоге (в двух линиях) и тантрическом буддизме ваджраяны (школа карма-кагью). Приняла обеты карма-санньясы в ордене Шанкарачарьи (адвайтическая дашанами-санньяса в линии передачи Бихарской школы йоги). Практиковала випассану в Гималаях, проходила ретриты в медитационных центрах и монастырях Непала, Шри-Ланки и Таиланда. В настоящее время пребывает в странах Юго-Восточной Азии, продолжая практику и исследования.

Все книги автора

Shanti Nathini. Hatha Yoga Practice: Disciple against Wall. Charleston, 2007. — На английском.

Shanti Nathini. Taoist Female Practice: Period of Preparation. Charleston, 2008. — На английском.

Shanti Nathini. Moters Dao praktikos: Pasirengimo periodas. Vilnius, 2008. — На литовском.

Dolma Jangkhu. Krauter fur Yoga. Berlin, 2009. — На немецком.

1. Николаева М. В. Основные школы хатха-йоги. СПб., 2007.

2. Николаева М. В. Понятие «мы» и суждение «нашей» воли. СПб., 2008. — В печати.

3. Николаева М. Власть кармы: непрерывное перевоплощение. История идеи. М., 2005.

4. Николаева М. Практика хатха-йоги. Ученик перед стеной. М., 2005.

5. Николаева М. Практика хатха-йоги. Ученик среди учителей. СПб., 2004.

6. Шанти Натхини. Практика хатха-йоги. Ученик без тела. СПб., 2008. — В печати.

7. Шанти Натхини. Йога прозрения, или Путь слепца. СПб., 2006.

8. Шанти Натхини. Женские даосские практики. Период подготовки. СПб., 2006.

9. Шанти Натхини. Свами Вивекананда. Вибрации высокой частоты. 2 изд. М., 2007.

10. Шанти Натхини. Шри Рамана Махарши. Через три смерти. 2 изд. М., 2008.

11. Шанти Натхини. Власть над кармой. Современные методы. 2 изд. СПб., 2007.

12. Шанти Натхини. «Панчатантра»: Индийская стратегия успеха. 2 изд. М. 2007.

13. Шанти Натхини. «Хитопадеша»: Парадоксы взаимности. М., 2007.

14. Долма Джангкху. Травы для йоги: Опыт адаптации к умеренной зоне. 2 изд. М., 2008.

15. Долма Джангкху. Травы для аюрведы: Опыт адаптации к умеренной зоне. М., 2008. — В печати.

16. Долма Джангкху. Экодизайн в индийской традиции. 2 изд. СПб., 2008. — В печати.

17. Долма Джангкху. Экодизайн в китайской традиции. СПб., 2008. — В печати.

18. Долма Джангкху. Классический фэн-шуй. Обитель Дракона. 2 изд. М., 2008.

19. Долма Джангкху. Фэн-шуй. Стихия «Дерева» в городской культуре. 3 изд. М., 2007.

20. Долма Джангкху. Деловой фэн-шуй. Неорганические энергии. 2 изд. М., 2007.

21. Долма Джангкху. Фэн-шуй «сверхвысоких технологий». М., 2008. — В печати.

22. Атма Ананда. Культура сублимации: Опыты самодостаточности. — Рукопись.

Обратная связь

http://maria-yoga.narod.ru

Content

Мария Николаева
Практика хатха-йоги: Ученик без «тела»

Пролог. Конец трилогии

Введение. «Тела» традиций

I. Кульминация телесности

Ситуация в практике йоги

Вичара в асанах или адвайте

Карма-санньяса — снятие тела

II. Экстремальная бесплотность

Демонстрации обычных сиддх

Нага-баба — «покрытые пеплом»

Агхора — предпочтение шмашана

III. Два истока и устье хатха-йоги

«Возрождение» нетленных натхов

Кайя-садхана тамильских сиддхов

«Алмазное тело» в айенгар-стиле

IV. Фоновый шиваизм-тантризм

По шиваитским святым местам

Резонанс с доктриной вибраций

«Санскритизация» Кундалини

V. Крийя-йога — феномен Бабаджи

Кхечари-мудра — основа системы

Последовательное освоение крий

Теория самореализации времени

VI. Секторы из спектра медитаций

Джняна-йога: лабораторный опыт

Бхакти-йога: «обезьянья» садхана

Карма-йога: синтез без технологии

VII. Буддо-йогические параллели

Виньясы-простирания и пустота тела

Хатха-йога в медитационных центрах

Недостаточность самадхи в випассане

Заключение. Традиция «тела»

Сведения об авторе

Все книги автора

Обратная связь