Владимир Леонидович Дуров

ЗВЕРИ ДЕДУШКИ ДУРОВА

Чушка-Финтифлюшка

I

Первые уроки

Чушка-Финтифлюшка — обыкновенная свинья, которая попала ко мне поросенком, прямо от матери.

Мне принесли ее в уборную испуганную, визжавшую в то время, как там уже собралась теплая звериная компания. Из угла в угол свободно расхаживали козел, собака, гусь, ворон и — петух, а в сторонке на цепочке сидела мохнатая лисичка с длинным пушистым хвостом. Кругом стояли клетки с голубями, крысами, кроликами. Все это были мои воспитанники, в число которых с этого дня попала и маленькая свинка.

Мои воспитанники уже многое умели: гусь стрелял из ружья, козел прыгал через загородки; собака, как человек, курила папиросы, — одним словом, все мои зверки были уже достаточно образованы. Один — только поросенок ничего не знал и всего боялся.

Его страх усилился еще больше после того, как пришел служащий, чтобы загнать зверков в их клетки, и довольно недружелюбно сказал:

— Ишь, еще одна тварь на мою шею!

В этот день я ничему не учил мою воспитанницу, а на другое утро принялся за ее образование, сказав ей шутливо перед первым уроком:

— Помни, чушка, что терпение да труд к славе ведут.

Чушка меня сначала дичилась. Я приласкал ее и дал ей кусок мяса. Ей было мало. Она просила еще. Тогда, достав из кармана второй кусок, я отбежал от нее на значительное расстояние.

Очевидно Чушка ничего не понимала, но теперь пошла ко мне гораздо смелее, убедившись, что я ничего не сделаю ей дурного, и снова получила кусок мяса.

Так продолжалось несколько дней кряду, пока поросенок не догадался, чего я от него хочу: он должен был всюду следовать за мною.

Однажды я принес кусок хлеба, вымазанный салом, как раз в то время, когда надо было кормить моего поросенка. В этот час свинка проголодалась, и запах сала казался ей особенно заманчивым. Она бросилась ко мне, но я ей не дал лакомого кусочка и водил им над ее головою, поднося то и дело к самому пятачку.

Когда я стал медленно водить рукою вокруг морды Чушки, она потянулась за моей рукой и, понятно, должна была перевернуться на одном месте.

В награду я протянул ей кусочек сала.

Я повторял этот прием несколько раз, приговаривая:

— Чушка-Финтифлюшка, перевернись!

Она перевертывалась и получала награду.

Свинка скоро поняла, что чем чаще она станет вертеться, тем больше будет получать…

На следующий день, едва я показался в дверях, поросенок радостно побежал мне навстречу и быстро повернулся вслед за движением моей руки, но напрасно. Я заставил его перевернуться вторично и только тогда наградил.

Наконец, Чушка поняла, что должна крутиться до тех пор, пока ее не остановят наградой.

Я весело ей сказал:

— Ну, Чушка, теперь ты у меня танцуешь вальс.

На другой день я посадил свинку в клетку. Она сначала не хотела итти, когда служащий хотел ее туда загнать, но в клетку была поставлена миска с пищей, и животное не устояло перед вкусным запахом, добровольно войдя в дверцу.

С этого дня моя новая воспитанница поместилась в своем, деревянном домике в конюшне.

Ее окружил новый мир: конюхи с граблями в руках суетливо бегали взад и вперед; вокруг раздавалось ржание лошадей, мычание быков, рев верблюдов…

Я пришел на новоселье к Чушке, отворил дверцу ее клетки и позвал ее. Она быстро выбежала на мой зов. Я стоял, растопырив ноги и нагнувшись несколько вперед, держал в руках куски мяса и ждал.

Свинка потянулась за моей рукой и просунула морду между моими ногами, но я быстро переложил мясо в другую руку и описал ею полукруг.

Мясо неотступно влекло свинку, и она тянулась вперед.

Пройдя между ногами, она получила награду.

Так скоро она научилась «проходить ворота».

После этого я решил показать ее публике, но сначала должен был устроить репетицию.

Выпустив Чушку из клетки, я стал манить ее куском хлеба по направлению к выходу, на самую арену цирка.

Моя свинка вдруг испугалась артистов, из которых многие, сняв сапоги и пиджаки, суетились на арене, прыгали и кувыркались, и бросилась к выходу. Там ее встретил служащий и погнал ко мне.

Она робко прижалась ко мне, а я стал отталкивать ее от себя и пугать длинным бичом, называемым шамбарьером.

Чушка-Финтифлюшка очень скоро поняла, что должна бегать вокруг барьера в то время, как я подгонял ее, держа все время перед глазами шамбарьер. С другой стороны от нее стоял служитель.

Свинка поняла, что она должна бегать до тех пор, пока видит перед собою кончик шамбарьера. Когда же этот кончик опускался, она должна была подойти к хозяину за наградой.

Но вот принесли небольшую доску, поставив ее на землю так, что один конец упирался в барьер, а другой был в руках служащего.

В воздухе снова хлопнул бич, и Финтифлюшка побежала вдоль барьера к доске, хотела обойти ее, но вновь услышала хлопанье бича и изменила свое намерение, перепрыгнув через доску.

Вместо доски стали ставить барьеры все выше и выше.

Вот Чушка подбежала к барьеру: она немного подобрала под себя задние ноги, сделала некоторое усилие, выпрямилась и перепрыгнула, но зацепилась брюхом за барьер и упала, зарываясь в землю пятачком.

Мало-по-малу она поняла, наконец, чего от нее требовали.

Ее ноги скоро окрепли, мускулы развились, и она сделалась отличным гимнастом-прыгуном.

Тогда я заставил ее становиться передними ногами на маленькую табуретку, приманивая куском хлеба.

Как только свинка, дожевывая хлеб, тянулась к моей руке за другим куском, я клал награду к передним ее ногам. Она нагибалась и спешила съесть хлеб. Я поднимал, правую руку с хлебом над ее пятачком, но так высоко, что она никак не могла достать его ртом.

Я снова клал левой рукой к своим ногам лакомый кусочек. Чушка опускала рыло и получала награду, все еще не понимая, чего от нее хотят.

Покончив с хлебом, свинка подняла морду и потянулась к моей правой руке. Я не дал ей куска, продолжая держать его поднятым вверх, и дал из левой руки, но только тогда, когда свинка опустила голову.

Она начала догадываться, что как только она поднимет и опустит голову, так тотчас же получит награду.

Стремясь поскорее набить живот, Чушка все чаще и чаще поднимала и опускала рыло.

Так я научил ее кланяться. Третий номер для представления «дрессированной свинки» был готов.

Я сказал:

— Ну, Чушка, на сегодня довольно: сытое брюхо к ученью глухо.

И я передал ее служащему.

Раз на арену принесли срезанную пополам бочку. Свинка, вероятно, думала, что нужно перепрыгнуть через нее, разбежалась и вскочила, было, наверх, но сейчас же спрыгнула на другую сторону. За это она не получила ничего… а вареное мясо в моих руках так аппетитно пахло!

Хлопанье шамбарьера снова пригнало свинью к бочке; она перепрыгнула и опять осталась без награды.

Так продолжалось довольно долго; наконец, свинья, видимо, очень устала, и я, вместе со служащим, взяв ее за ошейник, поставил на бочку. После этого она получила лакомый кусок.

Свинья немедленно поняла, чего от нее требовали: она должна была стоять на бочке.

Это сделалось ее любимым номером: и правда, для свиньи ничего не могло быть приятнее, как стоять спокойно на бочке и получать кусок за куском.

Но когда я влез к ней на бочку и занес правую ногу над ее спиной, она испугалась, кинулась в сторону, сбила меня с ноги, когда я упал, бросилась в конюшню…

Чушка была измучена; она проголодалась и в изнеможении опустилась на пол клетки.

Так пролежала она часа два. Когда ей принесли ведро месива, и она принялась за него, я быстрым прыжком вскочил ей на спину и крепко сжал ногами ее бока.

Чушка начала биться, но сбросить меня была не в силах. Есть ей так хотелось, что, забыв все неприятности, она принялась за еду.

Так повторялось изо дня в день, пока Чушка не научилась возить меня на своей спине…

Этими науками закончилась первая часть воспитания моего поросенка. Он умел танцовать вальс, проходить ворота, прыгать через барьер, стоять на бочке, кланяться и даже ходить под верх.

II

Чушка-Финтифлюшка получает высшее образование

Раз у Чушки-Финтифлюшки выдалось очень беспокойное утро: к ней явился служащий, стал ее мыть, чистить, брызгать лесной водой. Я осмотрел внимательно голову, ноги, туловище Чушки и сказал:

— Смотри, Финтифлюшка, не осрамись у меня!

В этот день я не дал ей обычной порции на обед.

Настал вечер. Засветились газовые рожки, загремел оркестр, зашумела публика; прозвенел звонок… Артисты в нарядных костюмах выстроились в ряд. Представление началось…

Одни номера быстро сменялись другими; лошади поминутно выбегали; конюхи суетились…

Но вот настала моя очередь. Прежде чем выйти на арену, я еще раз подошел к свинье.

Она взглянула на меня как будто с изумлением, — и в самом деле меня трудно было узнать в новом виде: лицо мое было намазано белым, губы подведены красной краской, а на белом блестящем костюме всюду были пришиты портреты Чушки.

Меня позвали. Я вышел, и за мною бросилась моя свинка, но служащий ее не пустил, крепко держа за ошейник.

Служитель подтолкнул Чушку, и она появилась на арене.

Ее появление было встречено громким хохотом и шумными аплодисментами.

Но свинья, видимо, была несколько испугана, и я стал ее успокаивать, поглаживая по спине и приговаривая ласковым голосом:

— Ну, Чушка, не пугайся…

Под этими ласками свинка успокоилась. Хлопанье шамбарьера заставило ее двинуться вперед и прыгнуть через препятствие. Она сделала это без единой ошибки. Когда она подошла ко мне, я спросил:

— Финтифлюшка, хочешь шоколаду?

И я дал ей мяса. Чушка ела, а я говорил:

— Свинья, а тоже вкус понимает!

И я крикнул оркестру:

— Пожалуйста, играйте «свинячий вальс»!

Оркестр заиграл «свинячий вальс», и Финтифлюшка закружилась по арене.

Потом на арене появилась бочка… Свинья вспрыгнула на бочку, а я сел на нее верхом и громко закричал:

— Вот и Дуров на свинье!

Я слез и заставил ее вторично бегать вокруг барьера.

Артисты расставляли на пути моей Финтифлюшки разные препятствия, но она все их преодолела. Наконец, я ловким прыжком вскочил на нее; она с торжеством понесла меня в конюшню. Нас провожали восторженные крики зрителей.

В награду за искусство Финтифлюшка получила от служащего угощение: ведро с прекрасными помоями.

Она с наслаждением поужинала и растянулась, чтобы отдохнуть после стольких волнений и трудной работы, но к ее клетке хлынула публика и, окружив ее, стала восхищаться ее умом и способностями. Разодетые дамы нежно гладили ее затянутыми в перчатки руками и осторожно дотрагивались кончиком зонтика.

Мало-по-малу свинья привыкла к цирку с его шумом и толпою и сделалась развязна до того, что раз даже укусила своего служителя, когда он не позволил ей перевернуть ведро с пойлом, где ее манили куски мяса и совсем не привлекала жидкость.

III

Злые люди

Вскоре после первого выступления Финтифлюшку пересадили в большой ящик с крошечным окошком, поставили на подводу и куда-то повезли.

Воображаю, какого только беспокойства не натерпелась в это время моя свинка. Клетку ее качало из стороны в сторону; тряска была невозможная. Ноги ее подкашивались; она падала и лишь только снова поднималась, как неожиданный толчок отбрасывал ее в ту сторону, куда наклонялась телега.

Наконец, приехали. Телега остановилась, и клетку с Чушкой поставили в багажный вагон. Служащий принес ей еду и ушел, небрежно захлопнув дверцу.

Прозвенел звонок, раздался свисток, и опять вагон закачался, но уже медленно и ровно.

Нечаянно толкнув мордой дверцу, свинья ее растворила и очутилась в вагоне, наполненном разным грузом.

Она услышала около самой своей морды запах хлебных зерен. Это был овес.

Смело перегрызла Чушка один мешок, вдоволь налакомилась овсом и стала искать другого кушанья, но ничего не могла найти.

Впрочем она наткнулась на корзину с съестными припасами, но все это было не для нее; она перерыла пятачком всю корзинку и не нашла ничего порядочного, чем бы можно было полакомиться.

В эту минуту мы приближались к остановке. Вагон стал, дверь открылась и к Чушке вошли два проводника. Они заметили, что она успела уже похозяйничать, и сказали друг другу:

— Давай-ка мы закусим. Пускай свинья во всем будет виновата.

Сказано — сделано. Вдоволь наевшись и распив бутылку водки, они бросили за клетку Чушки пустую бутылку и ушли.

Я тотчас же пришел за ними в сопровождении администрации железной дороги.

Вагоновожатые пожаловались, что они нашли провизию в багажном вагоне съеденной Дуровской свиньею, и я пришел разобрать дело.

Я сразу понял, как все случилось и кто виноват, и сказал:

— Свинья ничего не могла съесть из этих припасов!

Кондуктор мне с досадой отвечал:

— А вы пойдите и посмотрите, что она там наделала!

Я подошел к клетке, и мне сразу бросилась в глаза пустая бутылка.

Я рассмеялся и крикнул вагоновожатым:

— Ну, и глупы же вы! Ведь сами себя выдаете! Хотя моя свинья и ученая, но откупоривать бутылки и пить водку не может!

Звонок заставил нас разойтись по местами, и честь Финтифлюшки была спасена.

Мы приехали в Москву.

Первый выход Финтифлюшки прошел как нельзя лучше.

Но успехи моей свинки не давали покоя знаменитому клоуну Танти.

В мое отсутствие Танти пробрался к клетке Финтифлюшки и высыпал целую горсть овса ей на спину, а потом начал растирать овес по щетине. Вероятно, свинье это очень понравилось, потому что у нее всегда чесалась спина.

Наступил вечер. Все номера Чушка выполняла как нельзя лучше. Но едва я сел ей на спину, как она стала метаться и вырвалась из под моих ног. Тогда сразу я не понял, что сухой овес и гвозди, которые посыпал на спину Чушки Танти, причиняли ей при нажиме моего тела страшную боль.

Я не ожидал от нее такого резкого движения и упал, ударившись затылком о бочку.

Вскочив на ноги и стараясь скрыть боль, я погнал Чушку хлопаньем шамбарьера; она побежала, но уже не прыгнула на бочку, боясь, что я на нее вскочу.

Я продолжал, подгонять свинью к бочке.

Наконец, свинья устала метаться, подбегать к бочке и отбегать от нее и остановилась, как вкопанная. Я, тяжело дыша, опустил шамбарьер и ждал.

Свинья не двигалась с места, растопырив уши, и ничего не понимала.

Воспользовавшись минутным замешательством служащего, она вдруг проскользнула между его ног в конюшню.

Когда представление окончилось, я стал внимательно осматривать свинью, но ничего в ней не нашел подозрительного. В сотый раз щупал я ей нос, ставил градусник, но все было напрасно. Как только я пробовал садиться на ее спину, она с ужасом вырывалась от меня.

Позвали доктора. Доктор заглянул свинье в рот и насильно влил в него касторку. Однако, и это не помогло. Спасителем Финтифлюшки оказался ее всегдашний мучитель-служащий.

На следующий день, купая Чушку, он увидел, что спина ее поранена. Он начал вычесывать частым гребнем ее щетину, но свинья, очевидно, испытывала такую боль, что невозможно было продолжать вычесывание.

Пришлось класть горячие припарки для размягчения кожи и вынимать чуть не по одному разбухшие зерна и гвозди.

Свинья проболела около двух недель.

Спустя месяца полтора после этого, Чушка выступала в той же Москве в последний раз.

Вот мы и на новом месте — в Петербурге. Здесь живым ключом забила наша кочевая артистическая жизнь.

Чушка вступила в наивысший период своего образования.

Раз на арену, по моему распоряжению, вынесли небольшую доску, в одном конце которой был вставлен пистолет. От курка, почти до самого пола, спускалась веревка с привязанным кусочком мяса.

Чушка не ела с утра и с жадностью бросилась к мясу. Но едва она его понюхала, как ей сунули новый кусок мяса. На другой день приманку зашили в беленький мешочек. Чутье привело свинью к мешочку снова; едва она раскрыла рот, сейчас же получила от меня большой кусок мяса.

В следующий раз она сильно потянула за веревку, схватившись за мешочек; раздался оглушительный треск; минутный туман спустился на арену; Чушка уже хотела броситься прочь, как ее отвлек кусок мяса, положенный ей прямо в рот.

Так, мало-по-малу, Чушка научилась стрелять из пистолета.

Как-то я позвал артиста, который изображает в цирке «рыжего»,[1] просил его, загримировавшись, лечь на арену, когда понадобится.

После выстрела Чушки «рыжий» упал навзничь и задрыгал руками и ногами. Я приманил свинью к нему куском мяса. Чушка подошла, но долго ничего не понимала, не зная, что делать. Запах сала и гумозного пластыря[2] раздразнили аппетит свиньи, и она схватила «рыжего» за нос.

«Рыжий» громко закричал, выбранился, толкнул Чушку локтем, вскочил и убежал в уборную переодеваться.

Тогда на его место лег служащий. Лежа, он показал свинье кусок мяса и положил его себе под поясницу.

Финтифлюшка старалась достать мясо сначала робко, но, видя, что ее за это не бранят, уже смелее подсунула свой пятачок под спину служащего и подбросила его так, что он перевернулся.

Мясо осталось лежать на земле; Чушка быстро его съела, подбежала опять к лежавшему на спине служащему и повторила с ним ту же штуку.

Сначала порции мяса подкладывались часто, потом все реже; Чушке приходилось подбрасывать, или, лучше сказать, катить служащего довольно долго, чтобы получить кусок.

Роль служащего исполнял на спектакле «рыжий».

Таким образом мы с Финтифлюшкой разыграли трагедию смерти «рыжего». Когда тот замертво падал на землю, свинья, подталкивая его своим пятачком, удирала с арены, чтобы скрыть следы своего преступления.

V

На волосок от смерти

Нас пригласили в приволжские города, и мы туда покатили с моей верной свиньей.

Вот тут-то у нас с Финтифлюшкой случилась пренеприятная история: мы чуть не расстались с жизнью. И мне пришлось доказать на деле, что я глубоко привязан к моим зверкам.

Ехали мы по Волге на пассажирском пароходе. Чушка была привязана на палубе рядом с клеткой громадного медведя.

Ловким ударом лапы ее опасный сосед вдруг открыл плохо запертую дверцу и со страшным ревом бросился на свинью. Надо было видеть заметавшуюся в ужасе Чушку.

Увидев эту картину, я мигом бросился на выручку моей милой, талантливой ученицы, верного товарища моих цирковых горестей и радостей.

Я вскочил на спину медведю, просунул свои пальцы ему в рот и стал тянуть его за щеку. Но это только разжигало ярость медведя; он все сильнее сжимал зубами шею свиньи.

Я продолжал сидеть на медведе верхом, чувствовал, как слабеют мои силы, наклонился к медвежьему уху и стал его кусать.

Медведь заревел и бросил Чушку, потом перевернулся и стал пятиться, таща меня на себе и толкая свинью задом в свою клетку.

Финтифлюшка очутилась между задней стеной громадной клетки и между задом медведя, рядом со мною.

Сбежались служащие, и на медведя со всех сторон устремились железные палки. Мишка с яростью отбивал лапами удары и все сильнее и сильнее жал нас к клетке.

И чем больше колотили снаружи служителя медведя железными прутьями, тем с большею силою он прижимал нас…

Наконец, задняя сторона клетки была сломана, и я отчаянным скачком, весь изорванный, исцарапанный, освободился и освободил бедную перепуганную на смерть Финтифлюшку.

Но этим еще не кончились похождения Мишки. Он бросился на ют парохода, где сидела публика. Мгновенно та сторона, куда явился непрошенный гость, совершенно опустела. И куда только ни направлялся медведь, всюду с криком ужаса и с шумом расчищалась перед ним широкая дорога.

Наконец, служителя его поймали и заперли в тут же наскоро починенную клетку.

А бедная, измятая Топтыгиным Чушка долго после этого болела…

VI

Последние приключения.

В конце лета я был приглашен в Харьков.

Образование Чушки-Финтифлюшки в это время еще не вполне закончилось; я хотел сделать из нее блестящую артистку.

В одно утро я притащил к ней маленькую тележку, надел хомут и привязал оглобли, а потом попробовал запрячь свинью.

Очевидно это ей показалось очень неудобным; она начала биться, порвала свою упряжь, даже сломала передок коляски, но ничто не помогло: я все-таки ее запряг.

В конце концов Финтифлюшка получила достаточно высокое образование, чтобы не понять, чего от нее требуется.

А я говорил:

— Теперь моя Чушка покажет всем, этим презирающим свинскую породу, что она может исполнять все обязанности лошади.

И она доказала.

Раз я сидел на клетке Финтифлюшки и обдумывал программу следующих выступлений. Ко мне подошли приятели.

— Едем завтра обедать компанией в ресторан «Старое Бильвю!» — весело предложил один из друзей.

— Хорошо, — отвечал я, — охотно поеду, но только не иначе, чем на свинье.

— Еще лучше!

Уговорились о часе. На следующий день я выезжал из цирка в коляске, запряженной свиньею.

Толпа детей провожала меня.

За мной неслись крики, хохот, визг.

— Свинья! Гляди, свинья!

— Вот так конь!

— Не дотащить!

— Привезет в хлев!

— Тащи и нас!

— Вываляй Дурова в луже!

— По Сеньке и шапка!

Всего и не припомнишь, что кричали нам вслед.

Но вот мы попали на большую Екатеринославскую улицу. Здесь началось для нас настоящее торжество. Извозчики, ехавшие на вокзал и с вокзала, сворачивали перед нами с дороги; прохожие останавливались; кучер конки, увидев толпу, и не зная в чем дело, взялся за рожок.

Да, в эту минуту Финтифлюшка должна была бы чувствовать себя весьма важной особой.

Кучер смотрел на нас во все глаза. Он так засмотрелся, что невольно остановил лошадей, и рожок выпал из его рук. Пассажиры приподнялись и, как из ложи в цирке, хлопали в ладоши, крича:

— Браво! Браво!

Под эти крики и аплодисменты я мирно ехал на обед, но едва я остановился у ресторана, как точно из-под земли, вырос полицейский. Он грозно крикнул:

— Кто разрешил вам ехать по городу на свинье?

— Никто, — спокойно отвечал я, — просто у меня нет лошади, и я еду на свинье.

— Хорошо, так и запишем в протокол. А пока что, я требую, чтобы вы немедленно возвратились в цирк со своей скотиной, но только глухими переулками: вы не должны собирать толпы любопытных.

И нам пришлось возвратиться обратно, как говорится, не солоно хлебавши.

А спустя несколько дней, меня потребовали на суд к мировому судье.

Меня судили за то, что я ездил на свинье по городу. Меня обвиняли: 1) за неустановленную езду; 2) за нарушение общественной тишины; 3) за неразрешенную рекламу.

Я отвечал:

— Законом не предусмотрена езда на свиньях, — следовательно, противозаконного я ничего не делал. Общественной тишины я не нарушал, так как свинья, отлично выезжена, ехала по той стороне улицы, по которой езда разрешена, и во все время пути ни разу не хрюкнула…

Эти слова были встречены хохотом собравшейся на суде публики.

— Я не виноват и в том, что будто бы устроил своей поездкой неразрешенную рекламу, — продолжал я, как ни в чем не бывало, — да и какая реклама? Ведь на коляске не было надписей, а на мне не было клоунского костюма. Я ехал в штатском платье и только позволил себе курить папироску и раскланиваться со своими знакомыми. В нем же тут реклама?

— Ведь все вас знают, возразил пристав.

— Чем же я виноват? В таком случае мне вовсе нельзя выходить на улицу, — каждый мой выход будет неразрешенной рекламой.

В конце концов я сказал:

— Напрасно люди с таким пренебрежением смотрят на свиней. Это глубоко несправедливо. Свинья, как это с первого раза ни странно, именно из чувства чистоплотности валяется в грязи: она старается этой грязью стереть микробы, которые находятся на ее теле. Короткая шея мешает ее свободным движениям, и она не может чесаться, как другие животные; дайте ей другое воспитание…

Смех и шум; мировой судья звонит в колокольчик; я кончаю, не обращая внимания на шум:

— Напрасно меня обвиняют. Я хочу доказать, что свиньи могут приносить пользу, перевозя продукты, как перевозят за границей собаки молоко. Я хочу доказать, что свиньи приносят пользу не только после своей смерти, когда их мясо идет на прихотливый стол человека, но и при жизни…

Публика аплодировала. Мировой судья не позволил мне больше говорить и вынес оправдательный приговор.

Вскоре после этой истории мы уехали на юг.

«Заколдованная» птица

В греческом зале моего уголка между мраморными колоннами сидит на качающейся трапеции, привешенной к красивой витой колонке, великолепный арра. Это — крупный попугай, синий, с ярко-оранжевой грудью, белыми, расписанными черными полосами щеками, темным подбородком и тускло-зеленым теменем.

В этой окраске что-то восточное, персидское.

Сидит арра на своей трапеции около двух лет, никогда не слезая с места.

Некоторых попугаев приковывают цепочкой, надев им на ногу металлический браслет; мой арра у меня носит на ноге браслет, но с цепью он не знаком.

Его соседями была пара маленьких попугайчиков — неразлучников: розовый и белый какаду, два попугая — зеленый и серый Жако, прекрасный подражатель различных звуков. Все они сидели в своих никелированных клетках и не бросались так в глаза посетителям, как арра.

Почему не слезает никогда со своей трапеции арра? Он не слезает даже весною, когда открыты двери на балкон и в сад, в саду лазают, по деревьям, на свободе, перепрыгивая с ветки на ветку, обезьяны, а товарищи арра — попугаи — перелетают с дерева на дерево и лазают сверху вниз, на землю.

В это время сад полон веселых звуков; по его дорожкам среди деревьев, мелькают самые разнообразные зверки, резвящиеся на свободе. Здесь у меня и барсук, который, наигравшись, роет себе под деревом нору, и Лиса Патрикеевна; перебежав вдоль забора, она прячется в кустах крыжовника; здесь индюшки, куры, петухи, цецарки… Все они разгуливают на свободе по всему саду, и даже Мишка Топтыгин, охватив своими могучими лапами толстый ствол старого дуба, с блаженным ревом то лазает, то комично спускается на землю, стукаясь задом о древесные корни.

А арра и не думает слезать со своего «заколдованного» места, несмотря на радостные крики и песни птиц, доносящиеся до его слуха из сада. Что же это значит? Почему он не слетает?

Его держит особое ощущение, которое он переживает.

Арра представляет себе, как будто бы он привязан и слететь не может. Это самовнушение.

Я пробовал натолкнуть птиц на самовнушение так: брал курицу или петуха, моментально переворачивал кверху ногами и клал на спину на стол. Затем, чуть придержав пальцами, я отходил в сторону, и птица оставалась лежать долгое время неподвижно.

Даже выстрел из ружья не заставлял птицу вздрогнуть. Но стоило только мне дунуть на нее, она моментально вскакивала, встряхивалась и убегала.

Ученые называют такое неподвижное состояние каталепсией.

Некоторые ученые пробовали даже поджигать, ради опыта, находящуюся в таком положении птицу, и она оставалась в прежней позе, несмотря на боль.

Я брал индюшку, быстро ставил ее на стол и подставлял под кончик клюва тонкую деревянную палочку.

Индюшка стояла, как изваяние, и до тех пор не шевелилась, пока я не нарушал ее мнимого столбняка каким-нибудь движением, напр., отнимал от нее палочку.

Если у человека попадет в глаз песчинка и он ее вынет, у него долго еще остается впечатление о том, что она все еще в глазу.

Так и мой арра. У своего прежнего хозяина он был на цепи и внушил себе, что уйти не может, а браслетка напоминает о цепи, которой уже нет давным-давно. И сидит он уже два года на своей перекладине, как заколдованный.

Впрочем, один раз страшный случай вывел арру из обычного состояния.

Дело было так. Рядом с греческим залом находится моя спальня. Как-то вечером я ужинал довольно поздно у себя в спальне с семьею. Мы тихо разговаривали за столом, как вдруг услышали стук в дверь.

Кто бы это мог так поздно притти?

— Войдите, — сказал я громко.

Молчание. И опять продолжительный стук. Я встал, открыл дверь, и, к своему удивлению, у двери нашел арра, — арра, никогда не покидавшего своего места.

Попугай стоял в темноте один перед дверью; возле него не было никого. Очевидно, это он стучал в дверь.

Я крикнул, ничего не подозревая:

— А, мой милый аррочка, иди, иди сюда!

Но арра и не думал итти на мой зов. Наоборот, он сделал два шага назад, как будто звал меня.

Животные часто так делают, когда им что-нибудь нужно от человека: собаки, желая гулять, то отбегают от человека к двери, то вновь к нему приближаются, как бы приглашая следовать за ними.

Я пошел за попугаем в греческий зал и с ужасом увидел, что на полу, рядом с пьедесталом арра, лежала клетка с разорванным на части неразлучником; по разбросанным перьям я набрел на след другого. Очевидно, оба они были загрызаны котом.

Надо было узнать, какой из моих котов произвел это ночное нападение.

На другой день, во время занятий с моими сотрудниками, профессорами по зоопсихологии,[3] я внес в греческий зал моего сиамско-ангорского кота Пушка.

Птицы не обратили на него никакого внимания. Арра спокойно качался на своей трапеции; белый какаду чистил себе хвост; Жако висел посредине клетки кверху ногами.

Пушка унесли и вместо него внесли рыжего кота.

Едва он появился в зале, вся комната пришла в движение: у белого какаду встал на голове хохол, обнаружив под белыми перьями ярко-желтые; Жако нахохлился, а арра заорал благим матом и быстро-быстро забегал взад и вперед по своей трапеции. Все они узнали ночного обидчика…

Конечно, все это мы записали в число своих научных исследований.

Прошел год, в беседе с профессорами я вспомнил этот случай и решил испытать память у попугаев.

Тотчас же внесли в зал Пушка, а за ним и рыжего кота. Едва появился в комнате рыжий, все попугаи заметались на своих местах.

Этот опыт ясно показал, что у попугаев прекрасная память и что они различают цвета.

Для подтверждения опыта я после рыжего кота принес из музея к попугаям чучело рыси. Масть рыси — рыжеватая, она похожа на цвет шерсти кота.

И снова мои попугаи в ужасе заметались…

Мои четыре лисы

I

Все ли лисы похожи одна на другую

В зоологическом саду или в зверинце мы часто проходим мимо клеток, где сидят лисицы. Смотрим мы на рыженьких зверей с пушистыми хвостами и длинной остренькой мордочкой, и у нас от этого осмотра остается одно впечатление: за решоткой сидят лисицы, — и больше ничего. Все, как одна, рыженькие, с остренькими мордочками и пушистым хвостам.

Но не так в сущности обстоит дело, и я это хорошо понял, когда познакомился с лисицами поближе, узнал каждую из них подробно, со всеми ее повадками и способностями.

У меня четыре лисицы, и в этом рассказе я хочу доказать, что моя Лиса Патрикеевна и ходит иначе, чем другие лисы, и пищу принимает не так, как остальные, норовя вырвать у меня ее из рук при каждом удобном случае, и походка-то у нее своя, какая-то подкрадывающаяся, и когда она радуется, то виляет хвостом совсем иначе, чем ее товарищи.

Совсем не похож на Патрикеевну Вихрь, лисица на высоких тонких ногах, которая быстро бегает по клетке или по сцене и не умеет красться с кошачьими ухватками Патрикеевны. Вихрь — сама искренность, прямота; голова его высоко поднята кверху; он гордо смотрит по сторонам… Зато Патрикеевне не угнаться за Вихрем в прыжках, — не даром же я дал им эти клички: один — воплощение хитрости, другой воплощение ловкости.

И совсем не похож ни на того, ни на другого Желток. У Желтка — пушистый и короткий хвост и этот хвост служат ему прекрасным балансом при хождении на задних лапках. У него совсем иная повадка ходить и бегать, а бегает он, быстро перебирая лапками, и всегда как-то искоса смотрит на меня.

А самая последняя лисичка — Белочка или Белок, та совсем уже резко отличается ото всех остальных.

Когда всем лисам дается мясо с палочки, чтобы они не укусили меня или служителя за руку, я даю Белочке мясо прямо из рук, потому что она берет его так осторожно и деликатно, что никогда не сделает человеку больно. Она ласкается как кошечка, подставляя под мою ладонь свою голову и спину, спокойно подходит ко мне, ложится на спину, поднимая брюшко наверх, и начинает визжать, прося ласки. Зато она не переносит моих ног на сцене, когда на мне надеты шелковые цветные чулки, и безжалостно кусает эти «чужие» ноги.

Мне кажется, будто Белочка думает, что мои ноги на сцене, это — посторонний предмет, который ей мешает добраться до моих рук — источника ее лакомства.

Итак, каждая лисица имеет свой нрав, свои манеры, свои привычки, и все это ярко выражается в походке и поведении животного.

II

Трудность дрессировки лисиц

Я не встречал дрессированных лис ни у нас, ни заграницей и решил быть первым дрессировщиком этих животных.

Первую лисицу я приобрел в Ковно несколько лет тому назад. Ее принесли в цирк в мешке. При перенесении в клетку она искусала мне руку.

Лисица долго болела. Надеть — на нее ошейник с железною цепью было очень трудно. Пришлось прибегнуть к помощи кранцера[4] и надеть ошейник насильно.

Лиса целыми часами лежала неподвижно, забившись в угол клетки, а при приближении прижимала уши к затылку, оскаливала зубы и издавала горловые отрывистые звуки, напоминающие сильно откашливание. Глаза у нее в это время горели зеленым фосфорическим светом.

Лишь только служащий делал попытку перегнать ее в другую клетку, чтобы вычистить ту, в которой она сидела, как лисица поднимала особенным образом зад и начинала гадить.

Так она выражала чувство страха.

Лиса была очень пуглива и дика; металлическую посуду с водою хватала зубами и опрокидывала; мясо ела только тогда, когда долго не подходили к клетке. Тогда она, осторожно, пугливо пятясь назад, брала с решотки мясо и с жадностью глотала его целиком, не пережевывая. При очистке клетки кранцером хватала железо зубами, издавая свои отрывистые звуки.

Наконец, настало время дрессировки. Я посадил лису на цепь при помощи кранцера. Лиса упиралась всеми четырьмя ногами, когда я ее зацеплял кранцером, и грызла все, что попадалось ей на пути. Привязанная цепью к двери, она не ела, но пила с жадностью.

Как только я ее отвязывал, она бросалась в стороны и тащилась, упираясь лапами. Очутившись на арене, привязанная там к лонже,[5] лиса пыталась бежать, но почувствовала, что лонжа не пускает, натянула ее и, упираясь, застыла, пока я не взял ее за хвост. Тут лиса довольно сердито огрызнулась на мою руку. Ей удалось сорваться с лонжи, волоча цепь, спрятаться в темном проходе под галлерею.

Там сидела она в дальнем углу, щелкала зубами и отбивалась, не подпуская к себе никого. Ей была накинута на голову с большим трудом петля; нападения ее отбивались палкой, которую она грызла до того, что из ее десен сочилась кровь.

Пришлось посадить дикарку надолго в клетку. Во время переезда в другой город она прогрызла стенки клетки, выпрыгнула из вагона и убежала.

III

Воровка и Тайга

Вторую лисицу я купил в маленьком странствующем зверинце. Лиса сидела в клетке и брала из рук пищу. Видя постоянно людей, она не так дичилась, как первая, которая, очевидно, была поймана незадолго до поступления ко мне.

Это оказался самец; ему было, как говорил содержатель зверинца, три года. Кличку носил лис «Воровка».

Новый мой воспитанник был невообразимо худ, со стертою шерстью, тонким хвостом и всеми признаками рахитизма. Я кормил его из рук. Воровка с нетерпением ждала часа еды, беспокоились, ходила из угла в угол, поглядывая то налево, то направо.

При моем приближении Воровка выказывала нетерпение, быстрее бегая из угла в угол.

Когда я останавливался, не двигаясь с места, она вопросительно наклоняла голову, смотрела мне в глаза и снова начинала метаться. Часто она хватала мясо с вилки вместе с железным прутом решотки и, вцепляясь зубами в мясо, крепко держала в зубах и прут решотки.

Она так крепко вцеплялась в этот прут, что не выпускала его даже тогда, когда я отвлекал ее внимание другим куском, кладя его ей на нос. Лиса выпускала из зубов прут только тогда, когда я уходил, и уже принималась за мясо.

Воровка прожила у меня довольно долго; на цепи она сидела спокойно и настолько освоилась со своим положением, что даже при приближении собак проявляла желание к ним ласкаться, обнюхивала их лапы, пригибаясь грудью к земле и издавая особые визгливые звуки.

Но ходить на цепи она так и не могла приучиться: то рвалась вперед, то тащилась по земле, натягивая цепь.

У лисиц бывают особые мозговые припадки, сопровождающиеся судорогами, от которых многие погибают, а некоторые слепнут.

Моя Воровка стала жертвою этой лисьей болезни и околела после вторичного припадка.

Во время моей артистической поездки по Сибири, в Омске, я купил себе лисенка — четырехмесячную самку. Ко мне принесла его женщина, говорившая, что она кормила его молоком и хлебом в течение трех недель.

Я назвал лисичку «Тайгой». Первое время Тайга бегала свободно по номеру, пряталась под кровать, брала из рук мясо и хлеб, неосторожно захватывая зубами пальцы.

Сначала она обнюхала все предметы, потом прыгнула на письменный стол, разбила стакан с чаем, подлизала пролитый на столе чай с молоком и при моем приближении соскочила на кровать полутороаршинным прыжком.

На третий день я уже носил Тайгу на руках, придерживая за ошейник. При виде собак она хотела вырваться.

Пуская Тайгу бегать по уборной, я тут же ее кормил. Она ела, а остатки непременно прятала в темный угол за сундук.

На шестой день я посадил лисичку в клетку, при чем три раза выпускал и кормил на свободе. В клетку мне приходилось загонять ее насильно. На цепи Тайга ходить не приучилась, как и Воровка, но посаженная на цепь сидела спокойно и после двух-трех дней не рвалась и ходила по уборной свободно, насколько позволяла ей длина цепи.

Я перевез Тайгу в Томск в теплушке. Дорогой она стала тявкать и показывать зубы. Надо было остерегаться укуса; Тайга, как только я хотел ее взять на руки, стала пригибаться грудью к земле, открывая рот и прижимая уши.

В Томске Тайга начала проказничать; она прогрызла в уборной доску, в соседнее помещение, напала там на мышь, загрызла ее и с аппетитом съела.

При чистке клетки она укусила служащего. Пришлось, не снимая с лисы цепи, сажать ее в клетку, а из клетки на цепи насильно вытаскивать.

Служащий выносил Тайгу на арену цирка на руках с цепью, а она старалась укусить его в лицо.

Я начал с Тайгой первые уроки дрессировки.

На арене ставились две тумбы, между которыми было расстояние в два аршина. Я сажал Тайгу на одну из тумб, держа ее за конец цепи, и кормил мясом, а когда она съедала один кусок, я клал другой на ее глазах на крайнюю тумбу.

Сначала лиса не хотела прыгать, соскакивала, старалась убежать, но цепь ее не пускала. Лиса на ней повисала и была насильно водворена на место. Наконец, после пяти-шести неудач Тайга не пыталась убежать, но и не прыгала. Пришлось ставить тумбу к тумбе совсем близко, конечно, по-прежнему кладя на одну из них приманку — мясо. Лиса стала прыгать…

Постепенно, дав Тайге съесть мясо, я отодвигал тумбу все дальше и дальше и довел, постепенно увеличивая, расстояние с четверти аршина на расстояние до двух аршин. Служащий, приносивший тумбу, стоял неподалеку. Когда лиса упрямилась, он приближался, и она, боясь, что служащий ее снова унесет в клетку, прыгала и получала мясо. Таким образом Тайга научилась прыгать с тумбы на тумбу. Впоследствии, когда, она уже твердо овладела своими движениями, ей поставили между двумя высокими тумбами третью, низкую, через которую она должна была перепрыгивать.

Если она делала попытку прыгнуть на среднюю тумбу, я дергал цепь или к лисе подходил служащий. Последнего она больше всего боялась.

Одновременно, когда я учил Тайгу прыгать и кормил ее, служащий приносил проволочную клетку с петухом, и эта клетка придвигалась почти вплотную к клетке Тайги.

Сначала, несмотря, на то, что лиса была сыта, она зорко следила за петухом, просовывала, морду, обнюхивала воздух и протягивала лапу.

С каждым днем Тайга все больше и больше привыкала к птице, и движения петуха уже не производили на нее почти никакого впечатления.

Я около двух недель работал с лисой и устраивал ежедневные репетиции. Клетка с петухом стала помещаться на средней тумбе, и лиса прыгала через петуха, который, в свою очередь, совершенно перестал ее бояться.

Я кормил петуха в уборной возле клетки Тайги, и он даже и не подозревал, что опасность так близка.

Этого я и добивался для подтверждения так называемого закона «преследования убегающего».

Закон состоит в том, что всякое животное бросается на предмет, от него удаляющийся (бумажка на веревке, убегающая от котенка, человек, бросающийся бежать от лающей собаки), тогда как предмет приближающийся заставляет животное спасаться бегством или отступать (большая собака будет отступать перед смело идущим на нее человеком), что у меня рассказано в первом томике моих рассказов о животных.

Бывали случаи, что я боялся за петуха, — это, когда он случайно слетал при прыжке лисы.

В такой момент уши лисы поднимались стрелкой, и вся она делалась точно стальная, но я моментально отвлекал ее внимание кусочками мяса и криком: «гоп!» И Тайга снова продолжала безразлично относиться к петуху.

С каждым днем моя лисица все меньше и меньше обращала внимания на петуха, а раз, когда он, сидя на своей тумбе, клюнул ее в лапу, повернулась к нему задом, как делала это, защищая свое мясо.

Я пробовал давать одновременно мясо одной рукою петуху, другою — лисе, сближая медленно руки, и получилась забавная картина: петух, проглотив свой кусок, вырывал у меня из рук из-под носа лисы другой кусок, при чем несколько раз клюнул ее в верхнюю губу и в нос.

Тут уже, очевидно, лиса испугалась смелого петуха: она подалась назад и с остервенением схватила кусок из моих рук, спеша его проглотить, потом, вырвав мясо, уронила его на коверчик тумбы, а петух, смело прыгнув, нечаянно ударил лису крыльями и сбросил таким образом мясо на землю.

Я быстро его поднял и дал лисе.

Между лисой и петухом мало-по-малу установились совершенно особенные отношения: петух нисколько не боялся лисы; лиса, наоборот, была осторожна с петухом, как будто боялась его.

Впоследствии я ставил тарелку с мясом на среднюю тумбу, разделив его на порции, и петух с лисою разом набрасывались на мясо и ели из одной тарелки, расхватывая поспешно пищу.

Эта картина совместной трапезы двух исконных врагов побудила меня написать стихотворение:

Я хищность у зверей любовью укротил;

И каждый мой зверок и добр, и тих, и мил.

Вот гордый петушок, кичливый шантеклер,

А вот и лисанька — разбойница — плутовка.

Я петуха учил изяществу манер,

А у лисы убил звериную сноровку;

Любила тайно по ночам, —

говорил я, указывая на Тайгу, —

Визиты делать петухам…

В это время лисица прыгала через петуха, —

Смотрите, как вдвоем уселись на насест,

Ручаюсь, петуха лиса моя не съест…

В эту минуту лиса и петух мирно ели из одной: тарелки.

Раз петух, просунув голову между прутьями клетки, повредил себе шейные позвонки и околел. Я заменил его другим, но неудачно. Поспешив выпустить петуха на арену с лисой, я не рассчитал, что он еще не достаточно привык к Тайге, и при первой же репетиции, увидя лису, петух вырвался и полетел на места цирка.

Тайга зорко следила, за полетом, и тут ярко сказался закон «преследования удаляющегося»: едва петух снова был посажен на тумбу, он в миг был схвачен лисой.

Правда, она сразу же выпустила петуха из своей пасти, но зубы ее сделали свое дело; на четвертый день петух околел.

Околела и Тайга, перескочив неудачно, через перегородку уборной и повиснув на цепи.

IV

Песец Снежок и неудачи с лисичками

В Архангельске мне удалось купить белого шестимесячного песца. Я назвал его «Снежком».

Пушистый, грациозный зверек сидел на цепи, позволял гладить себя, брать за мордочку и даже играл с бумажкой, как кошка, но на цепи не ходил и тащился на ней, как и прежние мои лисицы.

Я учил Снежка, как и Тайгу, по той же системе. Он поддавался дрессировке легче, чем лиса, и уже через неделю прыгал с тумбы на тумбу, стрелял из пистолета, при чем очень быстро привык к звуку разбивающегося пистона, а затем и к нормальному грохоту ружейного выстрела.

Песец гораздо мягче нравом, чем обыкновенная лисица, менее пуглив и далеко не так прожорлив.

Но с бедным моим Снежком случилось вдруг непоправимое несчастье: раз, при переезде из города в город, я заметил, что он внезапно ослеп.

Я выпустил песца из клетки на арену, предварительно надев на него в клетке цепь, и с изумлением заметил неуверенную, покачивающуюся походку.

Пустив свободно цепь, я увидел, как он слабо бежит и натыкается на барьер. Наверное в дороге с ним случился обычный припадок с судорогами, после которого обыкновенно лисы и песцы теряют временно зрение, до следующего припадка.

В течение пяти дней со Снежком было три припадка; после третьего он околел.

Вскоре я купил у охотника молодую лисицу-самку, у которой ясно замечен был рахитизм (английская болезнь: недостаток извести в костях). Охотник говорил:

— Лисичка совсем ручная, сам я ее поймал, взял прямо из гнезда махонькой; глядите, на руках лежит, не шелохнется…

В самом деле, он держал лису на руках без привязи.

Когда я пустил зверка в клетку, то заметил, что хвост его был закручен штопором.

Пугливо озираясь, лиса обнюхивала клетку, в которой до нее сидела рысь.

Я назвал новую воспитанницу «Вертихвосткой». У Вертихвостки был хороший аппетит; она ела мясо, а через день получала молоко. Через три недели она окрепла и стала смело брать из рук.

Через месяц в Москве, на Трубной площади, где торгуют разным зверьем, я купил еще лису. Она служила забавой громадной толпе. Стоило только подойти поближе к клетке кому-нибудь, она широко открывала рот и тявкала, прижавшись всем телом ко дну клетки.

Из этого пугливого тявканья тупые люди сделали себе забаву.

— Смотри, как собака! Ишь, лает-заливается!

— Ты ее дерни за хвост!

— Да, поди-ка, дерни, она тебе зубами дернет!

— Погоди, я ее ширну палкой! Палку не прокусит, каналья!

И досужие люди, просовывая палки, «ширяли» ими в бок и в живот ни в чем неповинной перепуганной на смерть лисице.

Я возмутился:

— Что вам за сладость мучить животное?

— А нешто не сладость: гляди, как озлилась! Животное, тварь, а злится, будто понимает!

— А кабы тебя так «ширнуть»!

— Попробуй! Угодишь за это, братец, как по закону следует…

Закон не говорил о том, что за «ширянье» палкой в лисицу «угодишь» в тюрьму, и я, решив избавить беднягу от издевательств толпы, сказал торговцу:

— А ну, дядя, что хочешь за лису?

Поторговались малость, и я купил лисицу, купил и посадил к Вертихвостке.

Начались совместные ежедневные занятия. Я добился немногого от этих двух лисиц. У них появились обычные припадки, кончившиеся смертью.

Тогда я решил купить лисят неиспорченных или выждать, оставив на испытание взрослых лисиц, и тогда уже начинать дрессировку.

Так прошло десять месяцев, когда на рынке появилось много лис.

В это время у меня был уже опыт с 13 лисицами. Зная природу этих зверей, я смелее стал заниматься их дрессировкой.

Задача была нелегкая. Прирожденная неспособность лисиц ходить на цепи, их трусость, злоба, вонь, — все это отбивало охоту дрессировать этих животных.

Я думаю, что лисьи повадки, особенно повадка гадить, отбивают охоту у дрессировщиков, прибегающих к палке, учить лис.

Бесполезно бить лисиц; сколько бы ни потел дрессировщик, колотя их в центральной клетке,[6] чтобы «научить уму-разуму», хлыстом или железной палкой, лисы, как кошки: чем упорнее их бьют, тем они больше уходят в себя.

Один дрессировщик, пробуя дрессировать общепринятым «механическим» способом (битьем) кошек, убил четырех, ничего не добившись, и бросил это дело, хотя с лошадьми он справлялся отлично и на арене клал на землю своими стальными мускулами лошадь, как перышко.

V

Рахитик и Желток

Летом того же года я стал работать с лисами, строго обдумав план.

У меня было две лисы — самки; одна еще лисенок, названный мною «Рахитиком», другая — молодая лисица — «Желток».

Я прежде всего сказал себе:

— Долой цепь! В ней есть что-то, что принижает животное, лишает его чувства собственного достоинства и доверия человека.

И лисички были водворены в свой домик-клетку без рабских оков.

Посадил я их вместе.

В первый день Рахитик не притронулся к чашке с молоком и хлебом при людях, а, оставшись один, стал есть. Желтка он обнюхал, но не обращал на него никакого внимания.

Через день оба лисенка стали мирно есть мясо, и за едою и питьем забавно тявкали. При приближении к клетке человека оба они испуганно прижимались к земле.

Электричество их привело в ужас и загнало в самый угол клетки. Через день они с некоторой долей доверия нюхали мою руку.

А еще через день они ели уже из одной чашки, и Желток, кончив еду, царапал лапами солому, как будто в нее что-то зарывал. Это сказалась привычка всех лис — зарывать в землю про запас остатки пищи.

Я медленно пустил в ход свои обычные приемы дрессировки; сначала пробовал держать неподвижно протянутую в клетку руку, и лисы делали вид, что не замечают ее.

Вечером я одержал первую победу: лисы ели из моих рук хлеб, намоченный в молоке, хотя, впрочем, с большою осторожностью.

Я вынул лисят из клетки и пустил на террасу, загородив ход из нее в сад. Моментально мои зверки очутились под кушеткой. Я ушел и начал следить за ними через стеклянную дверь.

Выйдя из засады, лисята стали царапать известку стены, толкая друг друга задом, а потом, почуяв мышь, начали совать свои носики в щель пола.

Но едва я открывал дверь, лисята пускались на утек под кушетку и там, в конце концов, подняли драку. Они вылезли и принялись за еду, только убедившись, что на террасе ни кого нет.

Вечером лисята сами вошли в клетку, где была поставлена пища.

На другой день, желая определить характер моих питомцев, я стал следить, стоя в стороне, как они будут есть принесенное мною молоко с хлебом.

Рахитик первый вылез и бросился к тарелке, а когда Желток присоединился к нему, он, не отрываясь от еды, стал задом отгонять Желтка.

В конце концов лисы подрались, катаясь по полу, и перевернули тарелку.

Желток уступил и спрятался под кушетку, а Рахитик подлизывал с полу молоко.

Потом, когда вновь появился Желток, у них завязалась борьба. Они дрались, как борцы, стоя на задних лапах, визжа и тявкая, и уже не обращали внимания на мое присутствие. В конце концов Желток, отгоняя задом Рахитика, унес в зубах тарелку под кушетку.

Эта история повторялась несколько раз. Очевидно, лисята между собою не ладили. После обеда они всегда производили свое мнимое зарывание пищи, тыкаясь носиками в угол террасы.

Но мало-по-малу лисички освоились и стали привыкать друг к другу. Походив по террасе, сытый Рахитик лег на полу, а Желток поймал на стене паука и игриво смял его лапой.

Потом между лисятами поднялась беззаботная ребячья возня: то Рахитик нападал, становясь на задние лапы, то Желток, грациозно перепрыгивая через Рахитика, кружился по террасе.

Прошло почти две недели, когда я решился дать мой первый предметный урок лисятам.

Я взял маленький колокольчик, тарелку с хлебом и молоком и отправился на террасу.

Когда я пришел, лисятки играли. При моем появлении они подняли уши и, поворачивая головы на бок, с самым сосредоточенным вниманием, с забавным любопытством уставились на меня и на знакомую им тарелку.

Я постоял с четверть часа возле клетки и открыл ее. Лисицы сидели спокойно и наблюдали за каждым моим движением, хотя сначала и делали попытку зарыться в солому.

Я стоял неподвижно, а потом стал отступать шаг назад, и видя, что я удаляюсь, лисята по неумолимому закону «преследования удаляющегося», осмелели.

Они обнюхивали воздух и, глядя то на меня, то на тарелку, подвинулись ближе к открытой дверце клетки.

Я шел им навстречу, медленно нагибаясь, и поставил на пол против дверцы клетки еду.

Хорошо, что лисы не были голодны. Рахитик, не спеша, стал вылезать из клетки; Желток сидел, то опуская, то поднимая уши и чуть раздвигая на секунду челюсти.

Но вот у меня в кармане звякнул колокольчик; Рахитик попятился назад в клетку, а Желток пригнул голову книзу, не сводя с меня глаз, прижал уши к затылку и полуоткрыл рот, показывая на момент зубы.

Я отступил чуть-чуть и замер; опять отступил и, приблизив к лисам тарелку, зазвонил.

Лисы испуганы, но любопытство заставляет их поднимать уши.

Перестаю звонить, отодвигаю медленно тарелку от клетки, а сам не шевелюсь. Зверки насторожились и тоже не двигаются. Я осторожно звоню и подвигаю на шаг тарелку к клетке.

Так я делаю несколько раз. И вот тарелка у самой клетки. Я долго звоню. Лисы смотрят реже на звонок и чаще на хлеб.

Рахитик, конечно, первый высовывает голову и нюхает издали еду. Я отступаю, продолжая звонить. Рахитик, бегло взглянув на меня, тянется к тарелке и начинает поспешно лакать молоко, отталкивая задом Желтка, старающегося просунуть в дверцу голову. Он уже не обращает внимания на звуки колокольчика.

Огрызнувшись на Желтка, Рахитик быстро забирает в рот хлеб и перескакивает через тарелку. Цель его стремлений — угол, где, вывалив изо рта хлеб, он начинает его жадно и торопливо уплетать.

Желток тем временем, схватив из тарелки кусок хлеба, пятится с ним назад к клетке, а войдя туда и повернувшись задом к двери, съедает свое сокровище.

Я не перестаю все время звонить.

Я действую со звонком так: как только начинается между лисами драка, звон прекращается; как только лисы принимаются за еду или питье, звонок действует.

Когда все было съедено и подлизано, я спрятал звонок, и лисы были предоставлены самим себе. Я ушел и появился на террасе вновь с новой порцией хлеба.

Сначала лисы отошли от меня. Но я снова зазвонил и вместе со звонком поставил на пол тарелку с едою. На этот раз было довольно…

Дрессировка с колокольчиком шла шаг за шагом.

В тот же день вечером я поставил лисятам в клетку еду под звон колокольчика и отошел к двери, не переставая звонить; и к радости моей я увидел, что лисята спокойно пошли в клетку и спокойно принялись за еду, в то время как я продолжал беспрерывно звонить. Звон прекратился, как только все было съедено.

На следующий: день лисята уже почти перестали меня дичиться. Когда я пришел, они стали бегать вокруг меня, поднимая кверху носики и глядя с жадностью на принесенную тарелку.

Я звонил, ставя на пол еду; лисята смело бросались к пище.

В это время для меня было уже ясно, что Рахитик значительно смелее Желтка. Он первым подошел к моим ногам.

С каждым днем обе лисички делались смелее, и мало-по-малу они привыкли, что получение пищи всегда сопровождается звонком.

Через три недели Рахитик, сильно проголодавшись, уже брал у меня осторожно мясо из рук. Желток, схватив из моих рук мясо, поцарапал мне пальцы в кровь.

А вечером оба спокойно ели из моих рук.

Через неделю Рахитик уже влезал ко мне на колени.

Рахитик оказался смелее Желтка, но все же я, терпеливо работая над лисятами, добился, что оба они бежали по звонку в клетку и ожидали, что за звонком последует лакомый кусочек.

Тогда я приступил к работе над следующим номером, — я стал учить лисят танцам.

Сначала мне нужно было добиться, чтобы они по моему желанию перевертывались.

Я дал Рахитику снять зубами с палочки сырое мясо, но второй кусок я позволил ему снять только после того, как он последовал за палочкой на некотором расстоянии и затем, двигая кусочком мяса, заставил лисенка повернуться за ним вокруг меня, производя палочкой движение по воздуху, над его головой.

И лисенок делал круговое движение за палочкой.

Рахитик вертелся вокруг себя, а я приговаривал:

— Вальсе!

Так мой лисенок Рахитик научился плавно и красиво танцовать вальс.

После Рахитика взялся за науку и Желток. С теми же приемами вкусопоощрения я выучил его «балансировать», т.-е. держать равновесие.

Я поднял над головою Желтка палочку с мясом на уровне с моими плечами, и Желток, становясь на задние лапы, прыгал к мясу. Когда Желток поднимался, поднималась и палочка; когда он опускался, опускался и лакомый кусочек. Как только Желток, не прыгая, становился на задние ноги, он получал награду. Таким образом Желток научился стоять на задних ногах балансируя, т.-е. удерживая равновесие хвостом.

Скоро Желток уже ходил на задних ногах за палочкой, а еще через несколько дней свободно бегал на задних ногах, как будто это было его естественное положение. В это время Рахитик уже прекрасно вальсировал.

VI

Четыре лисы, и все разные

В конце августа я купил двух лисят. Они были одного возраста с Рахитиком и Желтком, но отличались бледной окраской шерсти.

Лисята, выпущенные на террасу, забились, конечно, в угол. Чтобы немного приручить лисят, я носил их по очереди на руках по комнатам.

Когда я выпустил новых своих питомцев на террасу к Рахитику с Желтком, — произошла драка. Новые лисята уступали старым и прятались.

Но вот на террасе появилась моя немецкая овчарка, Марс. Желток оскалил зубы и отошел прочь; Рахитик прижал уши, пригнул голову и начал извиваться у ног собаки, а собака приветливо махала хвостом и сгибала горбом спину.

Рахитик делал попытку играть с Марсом.

Скоро я перевал лисиц в сад, в отгороженное сеткой место.

В саду лисы чувствовали себя очень хорошо и только при появлении посторонних отбегали от сетки и прятались за клетками.

Они рыли землю и, получая пищу, зарывали остатки. Это была старая привычка диких лисиц делать в норах запасы пищи.

Не прошло и недели, как я занялся новой дрессировкой моих лис.

Я поставил две тумбы, соединив их девятиаршинной доской. К одной из тумб была приставлена лесенка.

Все лисы с быстротою молнии бегают взад и вперед, обнюхивая землю и копая ямки, стараются найти ими же зарытое раньше мясо.

Белок, как я назвал одного из новых лисят, трусливо смотрел на меня издали, не решаясь подойти, а второй лисенок просто не обращал на меня внимания и бегал вдоль сетки, вглядываясь в даль сада сквозь решотку.

Не переставая бегать вдоль железной сетки, новый второй лисенок прыгнул вдруг неожиданно так высоко, что я испугался и бросился к нему. Он не обращал на меня внимания и еще быстрее бегал в загоне, кружась по площадке.

Я боялся, что он перепрыгнет через сетку и убежит, и схватил его на руки. Он не вырывался, но не спускал глаз с летящей вороны, а когда я его спустил на землю, стал снова носиться по загону, не обращая внимания на мясо, которое я ему совал в самый нос.

Это странное, непонятное поведение заставило меня назвать лисенка «Сумасшедшим».

Тут я убедился, что все мои четыре лисы имели совершенно разные повадки и манеры.

Рахитик казался более доверчивым, подходил ко мне своей эластичной медленной походкой, брал мясо с вилки осторожнее других. При прикосновении к спине, он поднимал зад и искривлял хвост, как это делают при поглаживании кошки.

Когда он тянулся мордой к моей руке с мясом, то делал вид, что оно ему не больно-то нужно, и даже отворачивал голову в сторону.

Но стоило мне неосторожно опустить руку с мясом ниже, как он моментально хватал кусок и отбегал с ним или пожирая его, или зарывая в землю про запас. Неуверенность плавной, точно крадущейся походки Рахитика я приписывал сначала искривлению его ног, но, видя, как он играет, переменил мнение.

Он подкрадывался к Желтку, как-то плавно приседая, точно на пружинах, и прыгал на него всеми четырьмя лапами. Он первый начинал игру и кончал ее почти всегда победителем.

В игре всегда виден будущий характер животного. Даже находясь один в загоне или в комнате и гоняясь за мухами, Рахитик подкрадывался к ним, выползая из своего укромного уголка, как змея, и бросался так ловко, что было очевидно, — рахитизм ему нисколько не мешает.

Как бы он ни был голоден, он держал себя очень сдержанно при кормлении; хотя лисы, как и барсуки, долго не отвыкают хватать с вилки мясо накалываясь, Рахитик с двух раз стал осторожно снимать мясо с вилки.

Иного нрава был Желток. Он держал себя как-то прямее, искреннее, в то же время самостоятельнее, и действия его казались как бы более продуманными. Если он чего-нибудь боялся, то вовсе не подходил, а если подходил, то просто, сразу, не останавливаясь на полпути. И манера ходить у Желтка была совсем иная. Он не приседал, а шел, держа ноги прямо, а короткий, пушистый хвост — горизонтально.

Хвостом он вилял очень редко, не то что Рахитик, голову держал высоко и уши редко прижимал к затылку, а, наоборот, держал их, что называется, начеку. Визжал Желток очень редко, злость и трусость выражал тявканьем и оскаливанием зубов. Очень редко Желток применял и приседание к земле, как Рахитик.

Не был похож на этих двух лис и мой новый питомец — Белок. Белок был очень вял и казался больным или ушибленным. На ходу он никогда не махал хвостом; движения его были медленные и легкие до воздушности, повороты головы ленивые; даже когда он был голоден, то вел себя так, что я иногда начинал считать его глухим.

И резким пятном между этими тремя лисами был Сумасшедший. Быстрота движений, какая-то гордость и алчность проглядывали в каждом его движении. Он никогда не пригибался грудью к земле, хвост держал трубой и не вилял им даже тогда, когда бывал сыт. Он подходил к другим лисам смело и будто не замечал окружающих, что резко бросалось в глаза…

Когда у него была цель, он летел к ней стремительно, уверенно, прямым путем, без раздумья.

Подмечая особенности характера того или другого животного, я их старался использовать при дрессировке. Я развивал какую-нибудь особенность моего воспитанника и из нее составлял интересный номер для цирка.

Так было и с лисами.

VII

Мои акробаты

Лисы, кроме Сумасшедшего, посажены в свои клетки. Я сажаю Сумасшедшего на тумбу, где положено мясо. Покружившись вокруг себя на тумбе, Сумасшедший начинает высоко поднимать голову и смотреть на решотку, приноровливаясь к прыжку через нее.

Момент, и он прыгает на решотку и, не удержавшись, летит, на землю, потом вскакивает на ноги и принимается снова бегать взад, и вперед, вдоль сетки.

Вот Сумасшедший остановился возле тумбы, поднял голову к мясу, лежащему на тумбе, понюхал воздух, как-то сразу вскочил на ноги и принялся снова носиться взад и вперед вдоль сетки.

Вдруг он остановился около тумбы, поднял голову, понюхал воздух и сразу прыгнул на тумбу, едва коснувшись ногами лестницы.

Проглотив жадно мясо, Сумасшедший перебежал по доске на другую тумбу, где и получил с вилки кусок вареного мяса. Я перешел с мясом к первой тумбе, и Сумасшедший мигом был на ней.

Эти перебегания я повторил несколько раз, до полного насыщения Сумасшедшего.

На следующий день, как только выпустили из клетки Сумасшедшего, он бросился к тумбе и в одну минуту вскочил на нее по лесенке. Наука была усвоена очень быстро, и он радовал меня, перебегая по доске и ожидая на тумбах награды.

Сообразительность Сумасшедшего меня приводила в восторг: он быстро научился бежать в клетку по звонку.

Я не забывал и старых моих учениц и продолжал их учить. Скоро Рахитик у меня завальсировал под дудочку, на конце которой я прикрепил кусочек мяса. Я подносил к мордочке Рахитика дудочку с мясом и заставлял кружиться, играя на ней, а когда песенка кончалась, Рахитик получал мясо.

Вкусопоощрением я заставил Рахитика, вскакивать на табурет и там подниматься на задние ноги. Этим я подготавливал Рахитика к качелям.

Я устроил особые качели или, вернее, качающуюся площадку. Когда Рахитик вскочил на табуретку, я повадко-приманкой, т.-е. мясом, заставил его вскочить на качели. Когда он собирался соскочить с качелей, я удерживал его мясом. Рахитик мало-по-малу свыкался с неустойчивой почвой, получая кусок за куском, а в конце урока уже удерживал равновесие, балансируя хвостом, стараясь на площадке удержаться и скорее насытиться.

Занятия с Сумасшедшим шли своим чередом. Этот лис оказался до того талантливым и быстрым, так скоро усвоил приемы акробатики, что я его прозвал скоро Вихрем.

Действительно, он, как Вихрь или молния, носился с тумбы на тумбу, и я стал все более увеличивать между тумбами расстояние.

Тумбы уже стояли друг от друга на расстоянии двух аршин, а потом и трех.

За хитрость и подкрадывание я переименовал Рахитика в Патрикеевну.

У Желтка я заметил хорошо развитые задние ноги и, воспользовавшись этим, заставил его перевертываться вокруг себя на задних ногах.

С тумбы на тумбу я перекинул деревянную доску с прикрепленными к ней металлическими пьедесталами в виде железной ограды без верхушки. Вихрь, не задумываясь, пошел вдоль пьедесталов по доске на другую сторону, падая и вскакивая обратно на тумбу, вновь пытаясь пройти по доске, цепляясь за нее когтями и вновь падая.

Для выполнения задачи я положил между каждым пьедестальчиком по кусочку мяса. Вихрь стал проходить между ними, глотая кусок за куском, пока не достигал тумбы.

Бился я с ним два часа, но, в конце концов, поздравил себя с победой.

Вначале Вихрь очень спешил, часто срывался, стараясь пройти по одной стороне, упираясь боком в пьедестальчики. Но вот он понял, что не упадет, когда будет ходить между ними, и чем больше он наедался, тем становился покойнее, не так спешил и реже падал на пол.

Под конец урока он прошел безошибочно от тумбы к тумбе, извиваясь, как змея, между пьедестальниками.

С каждым опытом его движения становились все плавнее, увереннее, расчетливее.

Белка я учил прыгать в обруч.

Я помню, как в первый же урок лисица вышла спокойно из клетки, просто и осторожно сняла с вилки мясо и, не спеша, проглотила.

Я помню, что она себя вела так же в первый день моего с нею знакомства. Повадка ходить и брать из рук мясо у Белка была совсем особенная. Я долго думал, что она чем-то больна, наблюдая ее спокойные, вялые движения.

Она совершенно спокойно давала брать ее на руки и гладить по голове. Ощупывая бока и позвоночник Белка, я заметил, что лисица очень худа, и решил, что она заморена.

Повадко-приманкой я заставлял Белка ходить во всех нужных мне направлениях, и она это делала просто, мясо брала прямо из рук, ни разу не задев зубами пальцы.

Эта манера у Белка совсем не лисья, а какая-то оригинальная.

Мне хотелось и Белочка сделать акробаткой. Я взял обруч и, держа его в левой руке перед лисичкой, а в правой мясо, заставлял пролезать в обруч.

Белок покойно вошел в обруч, ни разу его не понюхав, как будто он был давно с ним знаком. Во второй раз он снова пролез через него, а в третий, когда я опустил обруч ниже, перепрыгнул легко, не спеша, и не спеша взял мясо.

Заставив Белка прыгнуть в обруч, я не дал ему сейчас же мяса, а предварительно повадко-приманкой приказал перевернуться вокруг себя.

В первый же раз Белок исполнил все, что я от него требовал, почти чисто, редко сбиваясь. Я приговаривал:

— Прыг — перевернись! Прыг — перевернись!

И он прыгал и перевертывался.

VIII

Врагов нет

Я принес в загон кролика и пустил неожиданно к лисицам. С некоторым волнением ждал я, что произойдет. Ведь лисы — старые злейшие враги кроликов.

Патрикеевна подбежала к длинноухому гостю, понюхала воздух и отбежала прочь, подняв уши. За это она получила кусок мяса в виде вкусопоощрения.

Кролик спокойно стал рыть в углу ямку, а Патрикеевна неподалеку уплетала свою награду.

Кролик несознательно подбежал к Патрикеевне. Она быстро захватила мясо, отбежала прочь и спрятала свое сокровище в землю, как будто маленький гость, слишком близко к ней подошедший, мог отнять у нее лакомство.

Это первое знакомство, сошедшее так благополучно, меня очень порадовало.

Кролик был забияка; я его нарочно дрессировал моим способом, т.-е. трусообманом.

Трусообманом я называю такое движение, благодаря которому животное воображает себя сильным.

Для примера приведу трусообман зайца.

Чтобы превратить зайца из трусливого в храброго, я обманывал его немецким игрушечным барабаном.

Я давал зайцу есть вкусный салат и в то время, как он аппетитно уплетал его за обе щеки, приближал к нему барабан, делая вид, что барабан боится зайца, быстро отодвигая его. По закону «преследования удаляющегося», заяц признает барабан струсившим, а себя сильным; к салату присоединяется вкусная морковка, и когда барабан появляется в момент лакомства морковкой и начинает серьезно мешать, заяц, чувствуя себя сильным, не хочет делиться морковкой с барабаном и колотит его лапкой.

Об этом подробно я расскажу в особом рассказе.

Патрикеевна играет с бумажкой. Я спускаю вновь к ней кролика. Это уже второй опыт. Она делает вид, что ничего не замечает, а потом, пригнувшись грудью к земле и подняв зад и хвост кверху, прыгает к кролику.

Кролик доверчиво подбегает к лисе; на этот раз лиса дает тягу, шарахнувшись в сторону.

Положительно забавно, что сильная лисица точно боится слабого кролика.

Я бросаю мясо Патрикеевне; она, понюхав его, хватает и бежит от кролика за клетки.

Кролик, очевидно, принимает лисицу за виденных им моих дрессированных собак и спокойно роет, ямку за ямкой, сопровождая это своим обычным стуком задних лап о землю.

Патрикеевна зарыла своё сокровище — мясо от мнимого похитителя и теперь уже смело приближается к кролику.

Я настраже и не спускаю глаз с лисы, готовясь каждую минуту притти на помощь длинноухому смельчаку.

Патрикеевна пробегает очень близко от кролика, как будто бы не замечая его. Но вот кролик подбегает к клеткам, где Патрикеевна только что зарыла мясо. Лиса моментально поворачивается и, перепрыгнув через кролика, спешит к закопанному мясу, вырывает его, отряхивает от земли и торопливо ест, издавая отрывистые гортанные звуки.

Покончив с мясом и набегавшись по площадке загона, Патрикеевна опять начинает играть, при чем, видимо, намеренно пробегает мимо кролика, совсем близко, как бы приглашая его играть.

Кролик совсем не обращает внимания на лису и спокойно умывается лапками.

Звонок, и Патрикеевна должна быть в клетке…

На другой день, когда Патрикеевна, выполнив свой урок на качели и протанцовав вальс, была отпущена на свободу играть, к ней снова явился вчерашний длинноухий гость.

Патрикеевна грелась на теплом осеннем солнышке, когда неподалеку появился Кролик.

Он сидел на одном месте, прижав уши к спине. Видя, что его никто не трогает, кролик стал прыгать. Я дал ему морковку; кролик начал ее грызть…

Патрикеевна не выдерживает, встает и, не спуская глаз с кролика, пригнувшись и приседая на своих кривых лапах, подходит к кролику сзади, вытянувшись, осторожно нюхает его спину, но вдруг отбегает в сторону и снова подходит ко мне с другой стороны.

Кажется, как будто они играют, но хитрая Патрикеевна вдруг неожиданно бросается к кролику и тычет носом в его шерсть, намереваясь схватить его зубами. Мой крик кладет этому конец. Я подбегаю к зверкам. Лиса отбегает в сторону и смотрит на меня, поджав хвост.

Кролик унесен.

Я задаюсь целью во что бы то ни стало сделать друзьями лису и кролика, и вечером в тот же день снова впускаю к Патрикеевне кролика. Патрикеевна не обращает на него никакого внимания и лезет ко мне за мясом, но я осторожен, зная по опыту ее сноровку; она делает равнодушный вид, но этому виду верить нельзя.

Я ставлю вторично качели. Патрикеевна вскакивает на них и качается. Кролик бегает по площадке загона. Звонок. Патрикеевна — на месте. Я выпускаю ее снова и зову мясом. Патрикеевна подходит, берет мясо с вилки и идет за мной.

Я подхожу к кролику и даю ему морковку левой рукой, а правую с мясом протягиваю Патрикеевне, постепенно сближая руки. Кролик грызет морковку, сидя на ней.

Патрикеевна снимает с вилки кусок за куском мясо совсем близко от кролика, косясь на него.

Я подставляю тарелку с молоком. Кролик пьет; Патрикеевна нюхает молоко и отталкивает кролика задом. Лисица лакает, спешит, выпивает все и визжит, хвостом виляет в сторону кролика, задевая его им.

На этом заканчивается сближение моих зверей, так как меня зовут по делу: принесли продавать лисицу.

Это мне как раз кстати, — неделю тому назад у меня убежал, к моему величайшему огорчению, Белок.

IX

Старая знакомая и продолжение уроков

Человек, принесший лисицу, передал мне ее на руки. Она не сопротивлялась и спокойно далась в руки.

Я стал разглядывать ее и с изумлением закричал:

— Да ведь это мой Белок!

В самом деле, это был мой Белок, и в этом не могло быть никакого сомнения: тот же кроткий и вялый взгляд, тот же сломанный нижний зуб, но только как лисенок изменился за одну неделю, как похудел, как свалялась у него шерсть!

Продавец не отрицал моего утверждения; он сказал:

— Не знаю я ничего, а забежала к нам во двор лисица, вот я ее и поймал. Теперь продаю. Знаю, что вам всякая этакая тварь нужна, ну, и принес.

И я опять купил свою собственную лисицу.

Купил и начал ее снова учить.

Я учил Белка по звонку входить в клетку. Белок неохотно и вяло исполнял то, чего я от него требовал.

Думая, что самым талантливым из моих лис в области акробатики является Вихрь, я решил учить его работать на трапеции. Начался урок.

Вихрь прыгнул на тумбу, минуя лесенку, и смотрел на качающуюся трапецию, не решаясь схватить зубами за привязанное мясо. Но на первый раз довольно, и нельзя было ожидать, чтобы лиса сразу поняла, что от нее требуется. Привычка и терпение, в конце концов, сделают свое дело, тем более, что ученица была талантливая акробатка.

Звонок, и Вихрь как стрела бросился на место, в свою клетку.

Я принялся за Белка. За эту неделю моя лисичка отвыкла от старых привычек и забыла, чему я ее учил. Она долго не отзывается на звонок и приходится повадко-приманкой вести ее до клетки.

Зато мое серьезное внимание остановил на себе в следующий момент Желток. Он взял меня зубами за курточку и потянул слегка книзу. У меня в голове блеснула тотчас же мысль использовать это движение, и я придумал интересный номер, о котором скоро расскажу.

За то, что Желток потащил меня книзу, он тотчас же получил мясо. Тогда он встал на задние ноги и начал уже сознательно царапать мою курточку, ожидая подачки. Я вынул платок и держал его над головой Желтка. Лисенок взял его в зубы и тотчас же выпустил. Я наградил его мясом.

Опыты с платком я решил проделывать систематически, и на другой день их возобновил, хотя и неудачно, но решил не уступать и довести дело до конца.

Плохая погода заставила перенести лисиц в зимнее помещение, и уроки продолжались в моем театре, в нижнем этаже «Уголка», где устроена у меня сцена. Там я поместил центральную клетку с лисами, на авансцене, т.-е. в передней части сцены, отгородив ее от мест для публики сеткой.

Желток снова тянул меня за рабочий халат и за это получал награду.

Но тут случилась с Желтком история, сильно меня напугавшая. Во время репетиции в центральной клетке он стал как-то странно бегать вдоль сетки и вдруг забился в судорогах. С ним был припадок, который продолжался минут десять.

Я испугался и думал уже, что потеряю лису, но Желток пришел в себя и поднялся на ноги.

С волнением смотрел я, как он ходит. Походка сделалась у него неровная, колеблющаяся; шатаясь, он бегал взад и вперед по клетке, поминутно натыкаясь на сетку и стены.

Что с ним случилось? Я с тревогой смотрел на бедную лисичку и понял, что Желток — ослеп.

В этот день он не притронулся к пище… Я решил ждать…

Прошло два дня, и в состоянии здоровья моего Желтка произошла перемена к лучшему. Он стал пить молоко, и зрение его, видимо, восстанавливалось.

В это время я стал учить поросенка одной забавной штуке, которая потом приводила в восторг моих маленьких зрителей в театре.

Прибив один конец узкого и длинного ковра к круглой палке, я наматывал на нее ковер, внутри ковра лежал хлеб так, что тот, кто стал бы поворачивать ковер, под каждым его оборотом наткнулся бы на кусок хлеба.

К ковру был поставлен поросенок. Он быстро начал развертывать пятачком ковер, отыскивая хлеб, и за один урок раскатал весь сверток, в центре которого лежало мясо.

Поросенок не давал себя в обиду. Патрикеевна пыталась схватить из-под его носа мясо, но он молча набросился на нее, и вторично она уже не пробовала отнимать у него приманку.

Мало-по-малу поправился и Желток и снова стал тащить меня за рукав. Я обрадовался и тотчас же наградил его мясом. Тут я бросил на пол платок; лисичка его понюхала и сейчас же получила от меня за это награду — вкусопоощрение. Вторично взяла в зубы и опять получила вкусопоощрение.

На другой день вместо платка Желток схватил за край разложенного ковра зубами и загнул его, потащив на себя. Конечно, я дал ему вкусопоощрение. И опять Желток потянул зубами ковер. Награда мясом делала то, что Желток тянул ковер сильнее, охотнее, торопливее.

С этих пор Желток великолепно работал с ковром. Я бросал на ковер мясо, лисичка тащила ковер к себе и съедала награду.

Таким образом создался мой номер — собирания ковра.

Поросенок расстилал ковер, Желток его собирал, а публика бешено аплодировала, не понимая, как это я мог научить зверей сделаться такими аккуратными уборщиками.

X

Вихрь — победитель воздуха

А как поживал и что делал в это время Вихрь? Как подвигалось его учение?

Вихрь за это время сделал блестящую карьеру, и если бы он мог говорить, то наверное назвал бы себя победителем воздуха.

Одновременно с Желтком я учил Вихря акробатике, и он делал в ней небывалые, фантастические успехи. Он давно уже прекрасно прыгал с тумбы на тумбу и, извиваясь, быстро ходил между прутьями пьедесталов, когда я решил во что бы то ни стало научить его качаться на трапеции, как качаются в цирках те акробаты, которые вызывают жуткий восторг у публики, повиснув высоко под самой крышей цирка на руках.

А Вихрь должен был повиснуть на трапеции на зубах.

Я поставил тумбу Вихря против трапеции. Трапеция качается и почти достает тумбу. Выпускается Вихрь; он стремглав вскакивает на тумбу и зорко следит за качающейся трапецией с привязанным к ней мясом. Я берусь за трапецию и приближаю ее к Вихрю. Вихрь сразу бросается и впивается в палку с мясом зубами. Я выпускаю трапецию, и Вихрь качается на ней, не выпуская из зубов палку.

Это было зрелище поразительное: дикая лиса, дрессировать которую до сих пор никому еще не удавалось, превращается в акробата, который ловкостью готов поспорить с любым акробатом-человеком.

Сила зубов и челюстей помогает ему в этом; только бульдоги в этом отношении могут поспорить с лисицами.

Я отвязал мясо, чтобы дать Вихрю заработанную плату; Вихрь упал вниз с трапеции, схватил мясо и побежал есть его в угол.

С этого же раза он стал чувствовать себя на трапеции, как дома. Едва видел качающуюся трапецию, — прыгал на нее так быстро, что мы не успевали даже привязывать к палке мясо.

Он сделался украшением моего маленького лисьего семейства.

Я сделал новый опыт с Вихрем, который вполне удался: спустил с потолка по блоку веревку, на конце которой привязал к палочке мясо. Вихрь прямо с пола, без разбега вертикально прыгнул вверх и впился зубами в палочку с мясом.

Тогда я осторожно стал поднимать его на блоке к потолку; на всякий случай, впрочем, служащие держали под ним ковер.

И Вихрь повисал в воздухе высоко-высоко, как настоящий акробат.

Потом я пробовал вертеть веревку, — Вихрь оставался неподвижен, крепко вцепившись зубами в палочку с мясом.

И когда появлялась на воздухе знакомая трапеция, Вихрь, как настоящий артист, впивался в нее глазами и для него, казалось, уже ничто не существовало. Если ему приходилось натыкаться во время бега к месту работы на одну из своих товарок, он как-то пренебрежительно, мимоходом, кусал ее и продолжал прыгать с пола на тумбу, и с пола на трапецию и первым, как стрела, бросался по звонку в свою клетку.

Здесь я впервые заметил, что лисы больше кричат, визжат, тявкают и валяются на полу в борьбе, чем кусаются.

Ловко обороняясь, они почти не прикасаются зубами к телу.

Этот вид борьбы, — больше крика, чем дела, — напоминает борьбу морских львов.

Я не хотел, чтобы мои лисички совсем ударили в грязь лицом перед гениальным Вихрем, и научил Патрикеевну танцовать на вертящемся барабане.

Делал я это так: манил мясом Патрикеевну со стула и подводил к пьедесталу, где, при помощи той же повадки-приманки, заставлял встать передними лапами на вертящийся свободно на оси деревянный барабан.

Патрикеевна делала попытку перескочить через барабан, но я ей мешал это сделать, быстро поднося к самой морде мясо. Лиса его глотала и намеревалась опять влезть на барабан, который от ее прикосновения катился.

Я кормил при этом Патрикеевну до полного насыщения, пока все ее лапы касались барабана.

К барабану я привязывал веревку, которая проходила через блоки по металлической палке вниз. К другому концу ее был привязав плакат. Патрикеевна бежала, становилась в ожидании мяса; передние лапы у нее были на барабане, и когда я подносил мясо, она царапала лапами барабан, заставляя его вертеться и наматывать веревку на барабан. Благодаря этому поднимался плакатик.

Кроме лис на моей маленькой сцене появлялись на репетициях и поросенок, деловито раскладывающий ковер, и кот Пушок, которого я научил ходить по металлическим пьедестальчикам, между которыми так ловко скользил Вихрь.

Пушка выучить было куда труднее, чем лисиц, так как упрямство кошек не поддается описанию.

Выпускал я часто на сцену во время репетиций и кролика-забияку, следя за тем, какие отношения установятся у него с лисицами. И лисицы на него не обращали никакого внимания.

Я приучил лисиц скоро к громкому охотничьему рогу, на звуки которого они выбегали из клеток.

Мне пришло в голову устроить пир всей честной братии, которая, без различия происхождения, рука об руку работала рядом, на подмостках.

Здесь у меня, в самом деле, не могло быть врагов; кролик бегал рядом с лисицей; собака Марс играла с той же лисицей; кот Пушок бегал между ними; поросенок Хрюшка чувствовал себя тоже как нельзя лучше в этой компании, и я решил устроить, для моих артистов-зверей общий братский пир, на который впоследствии должен был быть приглашен даже сам Михайло Иванович Топтыгин, в просторечьи Мишка-медведь.

И вот я придумал нарядный стол, покрытый белой скатертью, в котором устроил гнезда для посуды моим гостям. К столу было приставлено креслице для Пушка, тумба для Марса, стойло с лестницей для Хрюшки, пьедестал с лесенкой для кролика и стул для лисы. На столе чашка и ведро с мясом и супом.

Я выпускал из клетки по очереди зверей, и они усаживались каждый на свое место, мирно принимаясь за еду. Получалась эффектная картина братского пира.

Я взял деревянную шляпную картонку и стал учить Белка вскакивать на нее, балансировать и кататься на ней, не спрыгивая на пол.

Белок получал свою порцию еды только тогда, когда он находился на картонке.

Белок ловко перебирал лапками, не теряя равновесия, и если случайно картонка выскакивала из-под его ног, и он падал на пол, почему-то детей это приводило в неописуемый восторг, и неудачу моей ловкой лисички детвора встречала громким смехом и аплодисментами.

Патрикеевна оказал Белку услугу: я выучил ее подкатывать передними лапками картонку к известному месту, где ждал Белок; Белок сейчас же вскакивал на картонку.

Таким образом лисицы помогали одна другой исполнять свой номер.

Мои четыре лисы не вполне закончили еще свое образование. Я жду от них многого, если они будут здоровы, и каждый день мне приносит новую радость и новые открытия во время занятий с моими способными учениками.

В клетках у меня живут еще дикие лисички и, кто знает, может быть, между ними найдутся еще более талантливые гимнасты или танцоры.

Барсуки

Борька и Сурка, первые мои барсучки, были получены мною в Астрахани маленькими. Только что пойманные, они не долго дичились и на второй же день с жадностью вместе с моим пальцем рвали из рук мясо.

В продолжение двух недель я выучил их проходить в так называемые «ворота», и Сурка с Борькой с сосредоточенным видом вились между моими ногами, в такт моим движениям, ни разу не сбиваясь. Сурка оказалась способной балериной и премило танцовала у меня вальс, быстро кружась на одном месте, за что и получала в виде жалованья лакомство.

Борька оказался талантливым артиллеристом. Он научился лихо стрелять из маленькой игрушечной пушки. Сурка перелистывала книги, но главным номером были танцы барсуков. Они делали это замечательно и разучили первую фигуру кадрили: танцовали, стоя друг перед другом, морда к морде, — потом отходили два-три шага назад и снова сходились.

Я собрался с моими зверками вместе с цирком Никитина на ярмарку, в Нижний-Новгород; мне хотелось в первый раз вывести в люди моих барсучков на ярмарке, куда съезжалась публика со всей России. Дрессированные барсучки были новинкою в цирке.

Все мои зверки были уже погружены на пароход. Капитан парохода оказался большим любителем животных; мы познакомились и разговорились…

Пароход, громко пыхтя и поднимая у колес целый каскад пены, медленно двигался к Нижнему. Позади него оставалась длинная узкая полоса рассеченной воды. Кругом раскинулась широкая спокойная гладь великой реки. Стояла глубокая тишина: на воде не замечалось ни малейшей ряби; отражалось в ней только ясное голубое небо да белые крылья речных птиц — мартышек.[7] Эти вольные дикие птицы с жалобным стонущим криком ныряли в воду за рыбой, и крик их напоминал плач ребенка.

Волга жила. То тут, то там сновали по ней легкие лодки на парусах и весельные буксирные пароходы, тащившие громадные баржи. А кругом зеленою рамкой раскинулись берега.

Я был на верхней палубе с капитаном и доктором цирка и любовался видом.

Капитан спросил:

— Я вижу, вы везете много зверей. Чем вы порадуете публику на ярмарке? Какою новинкой?

— Я везу двух барсучков, капитан. Они у меня образованные, перелистывают книжку, — сказал я, смеясь, — и даже умеют танцовать кадриль…

Капитан улыбнулся.

— Хотелось бы с ними познакомиться!

— Что же, это легко, — отвечал я, — я сейчас приведу их к вам. Прошу любить да жаловать.

И я пошел за моими барсучками; скоро клетка с ними была внесена на верхнюю палубу.

Мои маленькие ученики уже тыкались мордочками в прутья клетки; едва я открыл дверь, как они выскочили и, прежде чем я опомнился, бросились в разные стороны за борт и исчезли в пучине…

А пароход, пыхтя и вздымая пену, продолжал нестись вперед… О спасении барсучков нечего было и думать… Зверки исчезли, прежде чем публика их увидела на арене цирка…

Пропали мои зверки, утонули; пропал мой труд; и жестокая боль от сознания бессилия сжала мое сердце… Я бросился в каюту, чтобы никого не видеть, упал на постель и зарыл лицо в подушки… А пароход продолжал нестись вперед…

Спустя некоторое время, я завел себе новых барсучков. Вторые Борька и Сурка вознаградили меня за мою потерю. Однолетки — они были очень похожи друг на друга, как близнецы, и только по ухваткам, по манере вести себя отличался самец от самки. Борька (самец) быстрее Сурки (самки) подбегал к тазу с пищей, отпихивая задом свою сестру от супа или кусков нарезанного мяса; он глотал мясо быстро, не пережевывая, потом отбегал в сторону, в дальний угол комнаты, изрыгал назад пищу и поедал ее вновь, уже пережевывая.

Сурка, отпихиваемая братом, ловила остатки мяса, пережевывала их, глотала и, не находя в тазу больше кусков, пила жидкость, а потом бросала еду и направлялась к Борьке. Но Борька продолжал уписывать мясо, защищаясь задом, и бросался от Сурки искать новое уединенное место, где бы он мог вновь изрыгать свои проглоченные куски.

При кормлении Сурка осторожно брала из рук мясо, а Борьку приходилось кормить с вилки; Борька так стремительно, жадно накидывался на мясо, что часто колол себе до крови десна и нёбо.

Нрав у них вообще был неодинаковый. Борька был живее и злее Сурки. Через месяц я стал замечать и разницу между Борькой и Суркой с внешней стороны: Борька сделался крупнее и пышнее Сурки, но окраска их оставалась прежней.

Я наблюдал игры барсучков после кормления и увидел, что Борька всегда первый нападал на Сурку, топорщась и надуваясь, как дрожащий шар.

Забавно было наблюдать барсучков в момент испытываемого ими удовольствия. Они подымали в это время свою щетину, как ежи, и похожи были на громадные живые шары. Впрочем, такими редко приходится видеть публике барсуков; только мне хорошо знакомо их шарообразное состояние. Это необычайный вид.

Мои барсучки погибли в жаркий день во время перевозки от солнечного удара…

Раз как-то мои друзья собрались на охоту на станцию Голицыно, неподалеку от Москвы. Мой друг, старый опытный охотник, Франц Францевич Шиллингер, очень заинтересовал меня охотой на барсуков. Я соблазнился и поехал с ними.

Дорогою Франц Францевич рассказывал мне о силе и свирепости барсуков, рассказывал об их скрытной одинокой жизни, о том, как трудно наблюдать за ними на воле: это — ночное животное и большую часть дня спит в своей подземной норе.

Мы приехали в Голицыно, ведя на цепи фокстерьера. Собака держала себя спокойно, вяло, смотрела по сторонам, но когда мы добрались до лужайки, фокстерьер моментально преобразился, уши его встали, как две стрелки, мускулы всего тела напряглись и дрожали, глаза загорелись каким-то злым зеленым огоньком; натянув цепь, он бросался вперед, хрипя, к опушке леса.

Мы увидели большой бугор земли, где барсук устроил свою квартиру глубоко в песчаном слое.

Квартира эта состоит из нескольких комнат, общего зала, кладовой, главного хода и четырех запасных. Все это барсук устроил своими крепкими кривыми когтями.

Фокстерьер, спущенный с цепи, тотчас же бросился в один из входов и скрылся из глаз.

По команде Франца Францевича мы моментально притихли и стали прислушиваться. Я лег на землю и приложил ухо к самой земле. И вдруг там, где-то глубоко, мы ясно услышали характерный лай и тявканье, собаки. Франц Францевич шопотом сказал нам:

— Барсук здесь, собака его нашла.

Определив по звукам лая место, мы начали быстро копать лопатами вертикальную яму. Грунт был очень твердый; наконец-то копающие облегченно вздохнули: они достигли песка.

Двое рабочих стали быстро выкладывать лопатами теперь уже не камни и землю, а песок. Прервав на минуту работу, мы вновь стали прислушиваться, но лая уже не слышали.

И вдруг с противоположной стороны из запасного выхода появился наш фокстерьер, весь обмазанный землей. Он тревожно обежал кругом всего холма и вновь скрылся в одном из ходов.

Франц Францевич высказал сомнение об удаче охоты.

— Ясно, — говорил он, — что барсук успел зарыться в одном из запасных недоконченных ходов.

Мы слышали теперь только одно фырканье собаки.

Яма, которую копали, наконец достигла выхода; заступ провалился в пустое место; образовалось отверстие.

Десятилетний мальчик, сын одного из рабочих, напрасно попробовал залезть в отверстие; потом был просунут длинный сук дерева вдоль открывшегося коридора и при некотором усилии удалось установить связь с главным входом.

Но вот мы снова услышали глухой лай и тотчас же, бросив яму, стали копать другую. Работа шла медленно; люди утомились; верхний грунт был очень тверд; то и дело попадались под заступ камни.

Стало темнеть; проработав еще с час и за поздним временем ничего не добившись, охотники решили отложить охоту до следующего утра.

Я уехал в Москву.

И вот, к великому моему удовольствию, один из охотников мне продал трех маленьких барсучков. Они были вялы, тряслись при каждом движении, задние ноги их разъезжались в стороны… У одного я заметил желание сосать руку.

Свертываясь в клубок, подгибая, голову под брюшко, они спали довольно долго. Я поставил им в клетку блюдечко с молоком; на утро оказалось блюдечко опрокинуто, молоко не выпито. Когда барсучки проснулись, я пробовал их кормить хлебом с молоком, но они все разбросали носиками и лапками…

Мы с женою с большим трудом разжимали барсучкам челюсти и вставляли в рот резиновые соски, надетые на пузырек с теплым молоком.

Барсучки выбрасывали изо рта соску и искали что-то своими мордочками, — ясно, что это они искали мать.

Промучившись часа полтора, я смог их заставить проглотить лишь небольшое количество молока.

На следующий день я застал барсучков в клетке спящими в одной кучке. Опять я принялся кормить их, с трудом разжимая челюсти и всовывая между ними сосок.

Двое из барсучков начинали как будто понимать, что нужно делать, и немножко пососали. Третий был совсем слабенький и отказывался есть.

Я положил зверков к себе на кровать и в первый раз услышал, как один из них издал особый характерный отрывистый крик, напоминающий детский смех.

На следующий день два барсучка уже сами тянулись к пузырькам и высосали по полстакана молока.

Так продолжалось несколько дней. Кормили мы барсучков по нескольку раз днем и по нескольку раз ночью. Один заболел и захирел, два же других с жадностью, обхватывая передними лапками бутылку, ссорились между собою, издавая звуки, похожие на ворчанье или глухое хрюканье свиньи.

Я стал чмокать губами, подражая звуку при сосании барсучков, и зверки из одного конца клетки бросались к дверце идя на призыв, а по дороге дрались между собою, хватая друг друга за уши.

Я брал их поочередно за шкурку спинки и пускал на пол. Под окрик «Борька и Сурка» они кормились поочередно соскою.

Но вот Борька прогрыз соску, разлил молоко и стал нападать на сестренку. Когда я его поднял на руки, положил на колени и стал гладить, я заметил у него на коже много особого вида крошечных белых вшей, которые мне удавалось с трудом отцарапывать ногтями от кожи.

Нам не удалось выкормить всех барсучков, как мы этого ни хотели; двое из них, вероятно наиболее слабые, погибли; остался самый крепкий забияка Борька.

Он рос и креп, как говорится, не по дням, а по часам. Я познакомил его с щеночком тойтерьером Нэпо; Нэпо его очень полюбила; она охотно искала в шерсти барсука лесных вошек, щелкая зубами.

Так рос счастливо, играя целыми часами, мой Борька.

Соску мы давно уже прекратили ему давать, так как он ее моментально грыз; с хлеба с молоком барсучок скоро перешел на мясо.

Выпущенный гулять на террасу, Борька комично переваливался со ступеньки на ступеньку, отправляясь в сад, а там начинал обычную любимую возню с Нэпо. Но он тотчас же возвращался домой в свою клетку по зову.

Вел себя Борька примерно. Клетка его была всегда чиста. Только у своей единственной дверцы он пачкал и мочил.

Когда я ставил в дверце тарелку с водой, я замечал, что вода пролита, а в тарелку барсук испражнялся. Такая манера вести себя меня очень заинтересовала. Я, впрочем, замечал эту особенность и у моих прежних барсучков, но в то время как-то не обратил на это внимания.

Оказывается, что барсуки ведут себя точно так же на воле: все свои отбросы они выкладывают наружу через один из запасных выходов.

Эта прирожденная чистоплотность барсучков на руку хитрым лисичкам, и они ее прекрасно знают. Чтобы избежать работы для постройки собственного угла, лисица забегает в барсучью нору, оставляет там свои испражнения, распространяя зловонный запах, долго не выдыхающийся, и сама уходит.

Барсук, возвращаясь с обычной охоты, находит загаженной свою квартиру и убегает из нее навсегда, ища нового места для норы.

Я воспользовался этой барсучьей чистоплотностью и вот что придумал: вешал у самого входа в клетку особую посуду, сковородку же с чистой водой для питья ставил внутрь, в другой конец клетки.

Борька пил воду, не сдвигая сковородки, а испражнялся аккуратно в особую посуду у входа.

Наконец, я принялся и за «образование» моего барсучка.

Скоро Борька уже проделывал все то, чему я учил первых покойных Борек, но прибавил и новое: я пристроил к маленькому аристону (нечто вроде органчика) деревянный барабан и выучил Борьку вертеть его.

Этой музыкой Борька начинал свое выступление.

Потом я выучил Борьку поднимать ведро с водой из маленького, нарочно для него устроенного, колодца.

Борька охотно танцовала, но самым эффектным, занимательным номером было кувырканье через голову.

Первое выступление моего барсучка было в Москве, в огромном зале Дома Союзов, при большом стечении детей, которые наградили его аплодисментами и взрывами радостного смеха, когда он кувыркался, переворачиваясь через голову.

Но потушили огни в зале и клетку поставили на автомобиль. Борька поехал домой отдыхать после трудового дня.

И он сладко спал в своей чистенькой клетке, не забыв перед сном наполнить ночную посуду.

Заяц-барабанщик

Заяц труслив; об этом нам кричат с детства; об этом говорят сказки и басни. На самом же деле заяц не труслив, а пуглив, — он не бессмысленно трусит всего на свете, а боится только того, что действительно представляет для его заячьей породы опасность.

Он боится преследования охотничьих собак, которые несут ему гибель, но он ничуть не волнуется, когда к нему приближаются таксы, потому что таксы не преследуют зайцев.

И вот я решил из пугливого слабого зайца сделать храброго, сильного зверя или, по крайней мере, сделать так, чтобы заяц вообразил себя сильнее всех на свете.

Сначала я пойманного зайку приучил к рукам, стараясь даже нечаянно не причинить ему боли. Несколько раз в день кормил я его из рук, осторожно лаская, и обращался предупредительно нежно.

Мало-по-малу он привык к моей руке, видя ее постоянно с пищей и лакомством, с зеленым салатом и со сладкой морковкой. Я постепенно приучил его к прикосновению моей руки, которой сжимал слегка его бархатные уши, потом также постепенно, не спеша, поднимал зайку за уши, подставляя другую руку под передние лапки зайки, и осторожно и быстро переносил его таким образом к себе на колени.

Сидя у меня на коленях, он получал вкусный хлеб или сахар.

К такой переноске мой зайчик быстро привык. Нежное поглаживание по голове и по прижатым к спине ушам заставляло зверка закрывать от удовольствия глаза.

Я приучал зайчика в течение нескольких недель, терпеливо возился с ним, пока он не сделался совсем ручным.

У меня был устроен высокий пьедестал с верхней доской, обшитой кругом в два пальца высотой забориком, который предохранял зайку от падения на пол.

Раз пять в день я ловко и быстро поднимал зайца за шкурку спины, подставляя другую руку под брюшко, и переносил на пьедестал, как мать-собака, таскающая своих щенят. Здесь его ждало всегда угощение.

Осмотревшись кругом и обнюхав края своей площадки, зайка принимался жевать салат. Тогда я осторожно и медленно подносил к мордочке его маленький детский барабан и следил за тем, что будет.

А было вот что: заяц, вопросительно подняв ушки, косо смотрел на барабан. Я делал вид, что барабан боится зайки и отодвигал его от зверка.

Здесь начиналось применение так называемого трусообмана. Я называю трусообманом действие на животное моих движений, благодаря которым оно воображает себя сильные.

И вот заяц мало-по-малу начинает верить, что он возбуждает в барабане страх, что стоит ему только ударить по барабану лапкой, и барабан испугается, а, может быть, и погибнет…

Торопливо уплетая листок за листком нежный салат, заяц косится на барабан. Барабан опять медленно, как будто крадучись, приближается — к салату, который лежит кучкой на площадке.

Сначала, зайка отодвигается от салата, уступая лакомое кушанье ненавистному жадному барабану, который, конечно, хочет им полакомиться, и смотрит зайка, выпучив пугливые глаза и вопросительно шевеля ушами.

Но барабан, в свою очередь, боится этих глаз и ушей; он также отодвигается от салата и зайца в другую сторону.

Заяц встал на задние лапки и смотрит то на барабан, то на салат.

Молодой зеленый салат манит его взор, и раздвоенная губка зверка скосилась в сторону пахнущего свежего салата. Зайка тянется к нему, не переставляя задних длинных ног; тельце его вытянулось, и он, не спуская глаз с барабана, достает листок салата.

Барабан еще пуще пугается и еще дальше уходит от салата.

Зайка передвигает задние лапы ближе к корму, съедает еще листок и вытирает передними лапочками морду.

Но вот зайка вздумал шагнуть, т.-е. передвинуться, ставя сразу две короткие передние лапочки и подвигая к ним вместе длинные задние.

Барабан тут как тут и уже к салату. Заяц моментально повертывается к барабану и садится, подняв морду в ожидании.

Барабан лежит неподвижно до тех пор, пока заяц не потянется за ним, нюхая воздух.

Тут барабан едет по воздуху назад; заяц, уже не обращая внимания на салат и уже думая только о дрянном незнакомце, смелее делает прыжок к удаляющемуся барабану.

Понятно, барабан двигает моя рука.

Но история еще далеко не кончена. Барабан заходит с другой стороны зайца, как только тот перескакивает к нему, опять быстро удаляется и скрывается.

Заяц гордо поднимает мордочку и передние лапки, трясет ими, как бы стряхивая с них воду. Это он начинает стращать надоедливого незнакомца, не дающего ему покоя.

Барабан полторы минуты не показывается совсем.

Зайка уплетает за обе щеки свой любимый салат.

Тут левая моя рука, так хорошо знакомая зайке, подносит к его мордочке длинную тонкую морковку. Заяц торопливо откусывает ее и жует. Морковка лежит перед ним сочная, сладкая, и вдруг опять досадный круглый барабан.

Что ему, наконец, надо от зайки? Э, да он подкрадывается к морковке. Можно ли это допустить?

И зайка уже смело поднимает угрожающе передние лапки, загнув вперед крепкие длинные уши…

Ага, барабан струсил и удрал. Зайка опять, тряхнув перед ними лапками, с самодовольным видом принимается есть морковку, но тут опят несносный барабан. Лапки зайки смело протягиваются вперед, и барабана уже нет.

Зайка продолжает уплетать морковку, уже не спеша, не боясь, что ее может отнять какой-то глупый блестящий барабан. Разве ему даст свою морковку зайка? Он ему покажет, какие у него длинные крепкие когти на передних лапках. Заяц ведь знает силу и быстроту движений своих лапок; он еще не забыл, как быстро ими рыл землю, чтобы закопаться в нору и таким образом скрыться от идущего по полю человека.

Он покажет этому трусливому барабану, что значит заяц.

Барабан медленно подвигается к кончику оставшейся морковки. Заяц сидит, в полуоборот к барабану и делает вид, будто не видит приближающегося барабана.

Но вот барабан уже близко; барабан совсем около зайки… Зверок медленно делает поворот и сильно ударяет лапкой по барабанной шкуре.

Барабан исчез; зайка гордо и воинственно посматривает по сторонам, шевеля ушами, как ножницами.

От радости на момент он даже закачал куцым хвостом, как маятником…

Я делаю передышку и в это время кладу зайчику для разнообразия и возбуждения аппетита сдобный сухарик. Зайка его грызет, но ждет врага.

Опять появляется желтый барабан, и заяц успевает быстро, мелкой дробью побарабанить по шкуре.

Вот номер — «Заяц-барабанщик» — и готов; публика будет смотреть, смеяться, и в голову никому непридет, что зайка барабанит, желая отогнать своего злейшего врага, отнимающего у него пищу.

А зайка? Он обманут. Он воображает, что сильнее всех, он даже потом, на следующий раз, фыркает и ворчит, когда долго и громко выбивает трель по барабану.

Все удаляющееся от животного заставляет воображать что его боятся. Проезжая по деревне, можно часто видеть, как вслед за тарантасом или телегой с людьми бросаются, громко лая, собаки и провожают проезжих долго по дороге, захлебываясь от злости.

Все, быстро удаляющееся: бегущая лошадь, вертящееся колесо интересуют и раздражают собаку больше, чем человек, сидящий в экипаже.

А если войти в глухую калитку во двор, дворовая собака непременно с громким сердитым лаем бросится навстречу вошедшему. Пусть он вздрогнет и отступит, — собака бросится на него, но если человек спокойно, равномерно будет двигаться навстречу собаке, как бы не замечая ее, собака сейчас же остановится и хотя будет, может быть, продолжать лаять, но уже совершенно с другим выражением и, поджав хвост, «доругиваясь», отходит прочь.

Я пробовал применять трусообман к голубю, — заставил его воображать, что он сильнее меня, и он, как разъяренный хищник, стал бросаться на мою руку, полный выражения злобы, бил ее крылом, рвал кожу клювом.

Моя рука, которая только вздрагивала и быстро удалялась при приближении голубя, вдруг переменилась, сделалась неузнаваемой: это я надел черную перчатку, чтобы обмануть птицу.

И что же произошло?

При первом знакомстве с черной рукой голубь испугался, но потом, видя, что новое черное существо не делает ему зла, голубь быстро привык к нему и уже его не боялся, а потом садился на черную безобидную руку, как на ветку дерева, не подозревая, что это та самая рука, которая его так раздражала.

В лапах Топтыгина

Мне на моем веку приходилось не мало иметь дела с медведями, не мало заниматься их дрессировкою. И сейчас, когда я пишу этот рассказ, у меня есть медведи, из которых один, Мишка Топтыгин, выступает с большим успехом на арене, как музыкант, играющий на пианино.

Конечно, на самом деле он играть на пианино не умеет; и публике только кажется, что он играет: Мишка вертит чурбан, который помещен в середине ящика, среди нарисованных клавишей, а публика думает, что он ударяет лапами по настоящим клавишам настоящего пианино. Чурбан соединен с музыкальным инструментом, который, наподобие органчика, наигрывает определенную мелодию. В данном случае ручкой органчика служит для медведя чурбан.

Приучил я к этому номеру медведя, как учу всех зверей, при помощи повадко-приманки.

Медведи у меня были любимым номером для собравшейся детворы, и чего-чего только они ни проделывали: и танцовали, и ходили по бутылкам, и пили вино из бутылки, куда я вместо вина, конечно, наливал молока, и на глазах у хохочущей публики уезжали с арены в экипаже на тройке остяцких сибирских собак. Да мало ли что еще они делали.

Как и другие звери, медведи, живя у меня, становились ручными и крепко привязывались ко мне.

И сейчас летом, в саду моего «Уголка» нередко можно увидеть, как медведь спокойно расхаживает по дорожкам сада и при встрече никому не делает зла.

Но раз мне пришлось чуть-чуть не поплатиться жизнью из-за моего же славного добродушного ручного Мишки.

Вот как это случилось.

Почти двадцать пять лет назад я выступал со своими зверьми в г. Дуббельне, на берегу Рижского залива.

Один из моих служащих Александр Гребешков стал очень плохо, обращаться с животными, и мне не раз приходилось делать ему выговоры за грубое и даже жестокое к ним отношение.

Наконец, я не выдержал и сказал:

— Я больше держать вас не могу. Берите расчет и уходите из цирка. Своим грубым обращением с животными вы разрушаете их доверие к человеку, а следовательно уничтожаете всю мою долгую работу.

Александр не верил. Выслушав меня, он только слегка усмехнулся, вероятно, подумав:

— Ладно, обойдется, возьмет обратно; кто без меня наденет медведю цепь и подаст его на арену?

А предстояло первое выступление в Дуббельне дрессированного медведя, и об этом гласили расклеенные по всему городу афиши:

«Великан Мишка-Топтыгин»…

Кто подойдет к этому великану? Ведь один Гребешков знает все его повадки. Погоди, позовет Дуров, простит…

Но я не звал.

Мой друг писатель В. А. Тихонов, зная, что я остался без опытного служащего, говорил:

— Отложите вы ваш медвежий номер, не следует рисковать; кто знает, что случится с Мишкой без Гребешкова? Как бы не задурил… Опасность велика…

Я засмеялся:

— Друг мой, да ведь Мишка — само добродушие; при чем тут Гребешков? Разве он не знает меня, мой Топтыгин?

— Ну, все равно… А я все-таки не пойду смотреть вас сегодня. Мне почему-то страшно…

И он не пошел…

Я отправился, как всегда, перед спектаклем проверить, на местах ли сторожа.

Цирк стоял в саду, и уличные мальчишки облепили крышу; там они курили и могли нечаянно поджечь цирк. Я сам должен был осмотреть, все ли в порядке.

Проходя по саду, я заметил в тени, где не было фонарей, у входа в конюшню, фигуру человека, сидящего на корточках.

При моем приближении фигура вскочила, выпрямилась и быстро скрылась за деревьями. Но я узнал Александра.

Я вошел в конюшню. Меня поразил рев Мишки, но я не придал ему никакого значения и прошел к себе в уборную.

Здесь мне пришлось гримироваться, одеваться, и я забыл о Топтыгине. Когда я на минуту вспоминал его рев, то думал, что новый служащий не напоил его и оттого он беспокоится.

И вот я на арене. Я говорю с публикой, показываю ей мою дрессированную кошку, которая в дружбе с крысами; доходит очередь и до Мишки. Служащий передает мне цепь.

Мишка спокойно, как всегда, пошел со мной на арену и принялся выполнять все, что я от него требовал: забавно спускался вниз по гладко-выструганному шесту, всеми четырьмя лапами быстро съехав на землю, ходил по бутылкам, ловко балансируя (поддерживая равновесие) и, наконец, растянулся на бархатном ковре, а потом мило под музыку протанцовал вальс.

В заключение Топтыгин должен был сесть в коляску, взять из рук моих бутылку с молоком, как будто с водкой, и в то время, как собаки увозили его с арены в экипаже, пить из горлышка бутылки.

Тройка остяцких собак подана. Я по обыкновению подвожу медведя к экипажу; он садится в него, и я одной рукой закладываю цепь за его спину, а другой, даю ему бутылку с молоком.

Тут происходит что-то совсем неожиданное, непонятное необыкновенное. Мишка вцепляется в мою левую руку, зубами немножко ниже плеча.

Крик ужаса огласил цирк. Медведь, не выпуская рук из пасти, обнял меня своими могучими лапами и подмял под себя.

Меня со всех сторон окружал мягкий душный мешок, из которого я не мог вырваться. Я задыхался и напрягал все силы, чтобы уйти…

Служащие на момент растерялись, точно остолбенели; один из них, старший, бросился наверх, к музыкантам, и стал оттуда бросать маленькие кусочки хлеба, как бы птичкам…

Публика в ужасе металась по цирку, толкая друг друга, стараясь добраться до выхода. Люди из партера полезли на ложи и галлерею; с галлереи публика бросилась вниз, стремясь к главному выходу.

Крики, стоны, мольба о помощи раздались со всех сторон…

Женский голос звенел, как надорванная струна:

— Что вы делаете… ребенка… ребенка задавили…

— Тише, девочка, подайся назад…

— Медведь, медведь!..

— Ах; какой ужас, какой ужас!..

Городовой влез на галлерею и, вынув свою шашку, махал ею в воздухе… Нарядные чопорные дамы сидели верхом на барьерах лож, со съехавшими на сторону шляпками, растрепанные, и кричали, потеряв рассудок от ужаса…

Медведь не выпускал меня из своих цепких лап, но зубы его, благодаря хорошему плотному шелку моего костюма, скользили по руке сверху, вниз и только мяли мои мускулы.

Один из артистов, режиссер Ферони, взял в конюшне навозные вилы, и подбежав к медведю, ткнул ими ему в зад.

Он тотчас бросил, впрочем, вилы и с ужасом убежал из цирка…

От боли медведь оставил меня, и, в свою очередь, бросился на публику, вероятно, отыскивая того, кто причинил ему вилами такую боль.

Моментально толпа очистила всю правую сторону цирка.

Медведь, видя, что здесь уже нет публики, пошел на другую сторону. Тут я вскочил на ноги. Я помнил свою ответственность за зверя, помнил, что разъяренный медведь может причинить много зла, видел панику, которая царила в цирке, и сразу овладел собою. Я закричал во всю силу своих легких:

— Успокойтесь!

И бросился к медведю.

Тут я ударил Мишку ногой. Мишка, в первый раз в жизни видел от меня такое грубое обращение.

Моя нога, обутая в легкую туфлю, потонула в мягкой шубе великана… Медведь встал на задние лапы и медленно пошел на меня…

Я впился в его глаза своими глазами и стал отступать, ведя его за собою. Началась игра в предугадку. Я пятился, желая увести за собою медведя дальше от арены, чтобы прекратить панику, и чувствовал по глазам медведя его желание бросить меня и уйти в сторону, но мой грозный крик его останавливал.

— Алле, алле! — кричал я, и голос мой, так хорошо знакомый медведю, действовал на него вместе с моими угрожающими движениями.

Расстояние с одного конца арены до другого и в конюшню довольно большое.

Медведь ясно выражал желание оставить меня и броситься туда, откуда слышался визг женских голосов и плач детей. Это, видимо, его раздражало.

При более резких звуках он рычал особенным образом, глотая слюну и кося глаза.

Но я напрягал всю свою волю, действуя глазами на медведя, проникая, так сказать, своим взглядом в его мозг. Я мысленно приказывал ему не отрываться от моих глаз, и он пятился нехотя назад.

Получилось знакомое ощущение, которое бывало у меня всегда при внушении. Медведь как будто уплыл куда-то вверх и только одни глаза его следовали за мной…

Наконец, мы и в конюшне… Ощущаю под ногами другую почву; до моего слуха доносится тревожный топот лошадиных копыт по полу в стойлах.

Я кричу еще раз:

— Алле! На место!

И медведь покорно, поджав уши, опускается на все четыре лапы и уходит в свою клетку.

Одним прыжком подскакиваю я к клетке и закрываю ее, опустив решотку вниз.

Тут силы покидают меня; голова кружится и я почти теряю сознание… В первый раз за все время я чувствую сильную боль в руке.

Но почему же мой добродушный Мишка вдруг сделался свирепым и бросился на того, кого он так любил?

Я нашел около медвежьей клетки пузырек, и когда исследовал остатки его содержимого, то оказалось, что это — кровь.

Александр Гребешков из мести перерезал горло живому голубю, влил в пузырек кровь и напоил им медведя за час до его выступления.

Кровь возбуждающе подействовала на зверя. Поэтому не мудрено, что он так ревел перед своим выходом из конюшни. Когда я дал ему бутылку с молоком, он возбудился еще больше, может быть, вспомнив опьяняющий напиток, поднесенный ему Гребешковым, и обезумел. Ему захотелось не молока, а еще крови, так как маленькая порция, которой угостили его, только раздразнила его аппетит. Мишка всегда недовольно стонал и рычал, когда кто-нибудь из публики давал ему полакомиться маленьким кусочком сахара и удалялся от клетки. Медведь глотал сахар и недовольно требовал еще.

Я не позволял давать медведю мяса, зная, как оно возбуждает его и делает свирепым. Моих медведей я кормлю исключительно растительной пищей.

Сила медведя необычайна. Громадный медведь, когда он становился на задние лапы, был выше меня на целую голову.

Один раз медведь, услышав мой голос, бросился ко мне на арену раньше нужного времени. Служащий, стоя в конюшне, в ожидании выхода, замотал руку цепью.

Когда Мишка побежал ко мне, служащий не успел распустить сразу цепь и упал. Медведь потащил его на цепочке, как перышко. Служащий был высокий и полный; он сначала упирался, стараясь за что-нибудь задержаться свободной рукой, но Мишка быстро потащил его по земле.

Это было странное зрелище: медведь тащил громадного человека в рабочей блузе по ярко-освещенному электричеством нарядному ковру.

Впрочем, в этот раз Мишка не причинил служащему никакого вреда…

В настоящее время чучело моего покойного товарища Михаила Ивановича Топтыгина находится в музее «Уголка».

Он околел от ожирения сердца полтора года спустя после случая со мною в Дуббельне.

Морские львы

I

Лео, Пицци и Васька

Оркестр заиграл торжественный марш; по цирку пронесся резкий звук сирены; служащий открыл дверцу клетки аквариума, стоящего в конюшне; и глаза публики, переполнявшей цирк, впились в три темные пятна животных, которые смешно перебирая коротенькими ластами, вышли на арену.

Это были морские львы: два самца — Лео и Васька и самка — Пицци.

Я купил их еще очень молодыми вместе с другими животными у знаменитого владельца гамбургского зоологического сада Гагенбека, как представителей редко встречающихся животных, которые массами истребляются японцами.

По средине манежа — три тумбы и к ним, ковыляя, бегут морские львы, усаживаются и ждут.

Я подхожу к Лео и, подражая военным, отдаю честь. И Лео, на глазах у заинтересованной публики, тоже прикладывает ласт к своему гладкому черному лбу.

— Как солдат, мама, как солдат, — слышится серебристый смех какого-то ребенка.

— Здравствуй, Лео, — говорю я деловым тоном и протягиваю животному руку.

Ко мне протягивается скользкий ласт, и я крепко, от души пожимаю его, потому что я люблю моего милого ластоногого товарища.

— Точно ручкой… — слышатся с места смеющиеся голоса детей. — Ай, ай, какие смешные лапки!

— Не лапки, а ласты, — поправляют взрослые.

— Ну, Пицци, — говорю я, обращаясь к самке, — а ты скажешь мне сейчас, какая первая буква в азбуке?

— А разве тюлени умеют читать? — слышится детский голос с мест.

— Это не тюлень, а морской лев, — наставительно говорит какая-то мамаша.

— А разве львы умеют — читать?

Но прежде чем взрослый успел ответить, Пицци ответила сама. Вытянув, шею, она открыла рот и глухим горловым голосом ответила:

— А-а-а…

Воздух потрясают громкие аплодисменты. Дети заразительно хохочут.

Я подхожу к самому большому из моих ластоногих — Ваське и говорю:

— А ты мне покажи, как барышни обмахиваются веером и смеются…

Васька кокетливо и грациозно загибает назад голову и начинает одним ластом, в который я вставил соломенный веер, махать перед своим носом.

Снова аплодисменты и громкий хохот.

— Ну, а теперь, Лео, твоя очередь. Скажи, пожалуйста, как люди ссорятся и стреляют друг в друга.

Служителя подносят тумбу с приделанной планкой, стоящей вертикально, на которой пристроено ружье так, чтобы при нажиме на веревку курок спускался и раздавался бы холостой выстрел.

Лео моментально соскакивает со своей тумбы, бежит, садится на принесенный пьедестал и при слове «пли» нажимает веревку.

Раздается оглушительный выстрел, крики зажимающих уши детей и снова смех и хлопки. Чей-то тоненький изумленный голосок звенит одиноко:

— Как он лапками… как он лапками ружье, точно человек…

— Ластами, детка; у тюленей и морских львов не лапки, а ласты.

— Ну, ласты. А лапки-то у него коротенькие-коротенькие… Смотри, смотри еще другая лева.

Ребенок говорил о Пицци, которая кричит и трет ластом себе спину, как будто в нее попала пуля из ружья Лео.

— А ведь она врет, притворяется, — говорит мой маленький ученик, карлик Ванька-Встанька.

Но Васька заступается за честь Пицци. Как может его любимая подруга лгать? Он грозно раскрывает пасть, соскакивает с тумбы и бежит за Ванькой-Встанькой. Но Ванька-Встанька уже скрылся в проходе, и Васька возвращается на свое место, где получает от меня заслуженную награду, согласно моему правилу: «Кто работает — тот и ест».

Я даю каждому из моих зверей лакомство, как только они выполнят свою работу. Морские львы получают от меня рыбу и всегда свежую: от мороженой они околевают. Хватают они ее ловко на лету в пасть и моментально проглатывают.

— Лео, — говорю я, — ты будешь у меня режиссером, звони в колокольчик и начинай представление.

Приносится тумба с большим колоколом. Лео соскакивает со своего места, подбегает к принесенной тумбе и несколько раз подряд, нажимая резину, звонит до тех пор, пока я движением не заставляю его сесть на свое место.

Дети в восторге.

— Лео — самый умный из них! — убежденно кричит с мест какая-то девочка.

Это правда, Лео — самый умный из них троих, и Лео — мой любимец, но я этого не хочу показать, чтобы не думали плохо о двух моих других ластоногих. Я говорю серьезно:

— Другие тоже умны. Каждый умен по-своему.

И, как бы в доказательство этого, Пицци, зная порядок представления, моментально подбегает ко мне, становится на задние ласты вертикально, стараясь в таком трудном положении удержаться хотя бы десять секунд. При этом она балансирует, т.-е. поддерживает равновесие передними ластами, как руками.

Пицци проделывает эти упражнения несколько раз подряд.

Я спрашиваю:

— Разве моя Пицци не умна, дети?

Дети хором отвечают:

— Конечно, Пицци умница.

— А чем хуже Васька? — спрашиваю я.

И Васька, чтобы не осрамить меня, ложится грудью на тумбу, опускает оба передние ласта и начинает ими аплодировать, ударяя ластом об ласт и производя при этом отрывистые звуки, он как бы смеется.

— Вы видите, как он доволен успехом своей подруги. Не правда ли, Пицци — прекрасная артистка?

Дружные аплодисменты служат ответом на мой вопрос.

Мои морские львы, действительно, прекрасные артисты, но не всех их одинаково было легко учить. Впрочем, об этом я расскажу дальше.

— Следующий номер — жонглирование, — говорю я публике, беру большой резиновый мяч и бросаю его Лео, который носом толкает его ко мне.

Таким образом, перебрасывая мяч друг другу, мы начинаем веселую игру. Лео ловит хорошо, хорошо и отбрасывает.

Я даю Лео в награду рыбу, подхожу к нему ближе и бросаю мяч так, чтобы он пришелся вертикально ему на нос. Лео ловко подхватывает мяч на нос, подбрасывает носом над собой и ловит. Этот трудный номер он проделывает несколько раз, как настоящий цирковой жонглер, ловко балансируя мячом.

Я становлюсь между Лео и Пицци.

Лео бросает мяч через меня, а Пицци ловит его зубами и держит мяч до тех пор, пока я его не беру.

Оба получают рыбу.

Детвора кричит:

— Ведь это очень трудно так играть с мячиком!

— Тсс! Опять пришел маленький человечек…

— Не маленький человечек, а Ванька-Встанька!

— Ну, пусть Ванька-Встанька, а все-таки он маленький, и даже карлик…

Ванька-Встанька выходит из униформы[8] и кричит:

— Эй, эй, я тоже хочу играть в мячик!

И, как будто сделав какую-то проказу, карлик шаловливо закрывается руками и бежит прочь с арены, смеясь, а Васька, сорвавшись с тумбы, бросается за ним до самой конюшни, возвращаясь победоносно на свое место, как будто выгнал непрошенного забияку.

— Пицци!

Я начинаю игру с Пицци в маленький мячик, величиною в апельсин. Пицци, смешно ковыляя, бежит ко мне.

Я в такт музыке бросаю мяч Пицци; она его ловит ртом и подкидывает, направляя движение мяча ко мне.

Мы перекидываемся мячом довольно долго, а Васька как будто хохочет и аплодирует.

Сколько еще забавных номеров я показываю публике с моими ластоногими!

Вот я беру маленький тяжелый ящик с надписью «касса» и говорю:

— Смотри, Лео, здесь у меня касса; я кладу в нее золотую рыбку, ты будешь кассиром; смотри, стереги и никому не давай, а я приду тебя контролировать.

Я ставлю ящик на землю и только что отворачиваюсь, как Лео подбегает к кассе, носом открывает крышку и съедает рыбу.

Карлик с ужасом кричит:

— Смотрите, Лео ворует рыбу!

Лео быстро убегает, ковыляет ко мне и смотрит на меня невинными глазами, как воришка, который хочет меня провести.

Но меня не надуть. Я делаю грозный вид:

— А где рыба, Лео, куда ты ее дел? Покажи, где рыба?

Лео ложится на спину и ластом бьет себя несколько раз по животу, как бы говоря: «Вот где, в животе моем твоя рыба». А Васька прогоняет доносчика-карлика.

Тут уж смеху зрителей нет конца… Настоящий триумф для моих ластоногих!

Но еще не кончились забавные представления трех друзей: Лео, Пицци и Васьки.

Я беру деревянную штангу,[9] на концах которой прикреплены два металлических шара, наполненных для тяжести дробью. Пицци подбегает ко мне, берет из моих рук штангу, бежит с ней на свою тумбу и в такт музыки подбрасывает перевертывающуюся в воздухе вокруг себя несколько раз штангу, как настоящий жонглер, ловя ее ловко и метко зубами.

Вместо шаров я по обоим концам штанги помещал пропитанный спиртом войлок, зажигал его и при жонглировании получалось впечатление фейерверка: огненные колеса и фантастические рисунки вертящегося огня.

II

Лео, Пицци и Васька выступают в обществе других артистов

Они работали и не всегда одни, мои трое ластоногих. Чтобы номер был интереснее, я приглашал на арену и других моих товарищей — четвероногих и пернатых артистов.

Вспоминается мне один из забавных номеров.

Я стою на арене и, раскланиваясь с публикой, говорю:

— Сейчас я познакомлю вас с великолепным европейским концертом, прославленным во всех больших городах Европы, под названием «Кто в лес, кто по дрова». Пожалуйте сюда, господа артисты.

И «господа-артисты» уже около меня.

На правый ласт Лео надевается кожаный футляр, который застегивается ремешком с металлической пряжкой. К коже пришита камышевая с войлочным набалдашником палка для ударов в барабан.

К тумбе, на которой сидит Лео, подставляется большой барабан. На тумбу к Пицци вдвигают автомобильный рожок так, чтобы грушеобразная резина рожка приходилась под правый ласт Пицци.

— Играй!

Пицци нажимает ластом на мячик, и рожок звучит; Лео бьет в барабан, а Васька смеется и аплодирует.

В это время из униформы показывается хобот слона Бэби, и вслед за ним вся его массивная фигура, как серая гора, движется на арене.

Бэби подходит к органу, хватается хоботом за его ручку и начинает усердно ее вертеть. Орган играет веселую всем известную песенку…

Едва раздаются первые звуки, откуда ни возьмись на широком пьедестале бык; он жмет нижней челюстью на гармонные меха, и из них вырываются два аккорда аккомпанемента.

Но недостает еще одного музыканта. Его ждет особая платформа, к которой прикреплен пюпитр с нотами, а внизу платформы — металлические музыкальные тарелки.

— Приводите сюда запевало! — командую я.

Из униформы показывается голова с длинными ушами.

— А, пожалуйте, великий маэстро. Надеюсь сегодня вы в голосе и подарите нас божественной музыкой!

В ответ на это раздается ужасный крик взобравшегося на платформу осла:

— Ио-ио-ио!..

Публика хохочет…

— Ио-ио-ио!..

Осел носом перелистывает деревянные листы нот и ногой ударяет по планке, которая механически передает звуки ударов по медным тарелкам.

Это служит сигналом для всех. Какая тут поднимается музыка — заткни уши и беги вон.

Слон играет на шарманке; бык — на гармонных мехах; осел — на тарелках, Лео бьет в большой барабан, Пицци — в рожок, а Васька, как бы дирижируя, машет ластами; не слышно только нежной музыки пришедшего пеликана, который крючком своего клюва водит по цитре.

Я кричу публике изо всех сил, чтобы мой голос прорвался через оглушительную звериную музыку.

— Сейчас розовый пеликан а-ля босоножка Дункан протанцует вальс.

Из униформы выбегает другой пеликан-самка. Большая птица со своим нежным желто-розовым оперением вызывает восторг у публики, но когда пеликан под звуки невообразимой музыки начинает кружиться по арене, махая крыльями, публика разражается громом аплодисментов.

Мне видны милые смеющиеся личики детей; некоторые перегнулись через перила так, что кажется, вот-вот упадут; другие, красные от волнения и сосредоточенные, изо всех сил хлопают в ладоши.

— Пеликаша… милый Пеликаша! — кричит совсем маленький кудрявый мальчик в первом ряду.

А розовая птица все кружится, все кружится, махая нежными, похожими на большие веера, крыльями, изгибая грациозно свою длинную шею.

— Стой! — кричу я, и моментально все останавливается, как по мановению волшебной палочки чародея. В воздухе еще гудят звуки шарманки и металлических тарелок. Великий маэстро осел удаляется вместе с быком, а пеликанов гонит с арены мой карлик.

Васька подбегает к особо устроенной колясочке и сам в нее впрягается, вдевая голову в хомут, привязанный за концы к двум оглоблям. В коляску садится Пицци и Лео, и Васька увозит их с арены в конюшню.

Слон подходит ко мне, схватывает меня хоботом поперек тела, осторожно поднимает кверху и сажает на голову. И вот я торжественно уезжаю на нем с арены, посылая визжащим от восторга детям воздушные поцелуи и поклоны.

Цирк дрожит от рукоплесканий. Особенно хлопают дети; их звонкие голоса требуют, чтобы мы повторили наши номера.

И вот мы с Лео снова на арене. Он сидит на тумбе, кланяется и, как бы прося ему еще аплодисментов, бьет ластом об ласт.

— Катайся, Лео! — кричу я.

И Лео послушно ложится плашмя на землю, прижимает ласты, как говорится, «по швам» и начинает кататься по арене, точно бочка.

Случалось, я выходил на вызов с Пицци и, обращаясь к публике, говорил:

— Сейчас мы изобразим человека без костей.

И я показывал труднейший номер гимнастики, который на нашем цирковом языке называется «каучук».

Морские львы очень пластичны, и моя гимнастка легко выучилась проделывать все фокусы «каучука».

Она влезала на особый пьедестал на трех ножках с вертящейся площадкой в два аршина, упиралась всей грудью и передними ластами об эту платформу, а все туловище поднимала наверх, перегибая позвоночник так, как это делает «человек без костей». Она походила на змею, когда концами задних ласт касалась своего носа. В таком положении она оставалась и тогда, когда я приводил в движение вертящуюся платформу.

Зрелище было великолепное.

Дети любили мою «звериную школу», когда я расставлял на арене парты для животных.

В моей школе было всего семь учеников, но зато таких, каких, пожалуй, не встретишь ни в одной школе. В первом ряду за тремя партами тихо и послушно сидели — Лео, Пицци и Васька; во втором — пеликан и две собаки: сенбернар — Лорд и фокстерьер — Пик. Одиноко и важно восседал за своей партой позади всех слон Бэби. На партах лежали книги, а перед учениками, как водится в каждой порядочной школе, возвышалась черная классная доска с большим куском мела.

Мои ученики шли успешно во всех науках, которые я им преподавал, и отличались прекрасным вниманием и прилежанием. Успехи одного ничуть не сеяли мелкой недостойной зависти в душе другого, а только возбуждали в нем желание не отставать и не ударить в грязь лицом.

Все мои четвероногие, ластоногие и пернатые друзья были отличные товарищи. Они помогали друг другу при решении трудных задач, никогда не выводили из терпения учителя, не опаздывали на урок и по звонку занимали свои места.

А звонок прозвонил — урок начался. Лео, Пицци и Васька быстро перелистывают носами и ластами свои книги с деревянными страницами; Лорд не отстает от них; важно и сосредоточенно работает хоботом и слон Бэби, переворачивая листы огромной книги, а пеликан хозяйничает над своими листами клювом, похожим на огромные ножницы.

На полу разложены картонные цифры. Я мысленно внушаю Пику, и под моим внушением он решает задачи на сложение, вычитание и умножение. Под тем же внушением Лорд лаем поправляет ошибки Пика.

Дети слушают и считают вслух:

— Три да четыре — семь.

— Верно, верно!

— Умный Пик!

— Славный Лорд!

— Смотрите, слон идет к доске!

— Он берет хоботом мел! Что он будет делать?

— Нет, вы смотрите! Мама, мама, он пишет! Он верно написал пять черточек!

— Не хватило места!

Слон пишет, а Лорд читает написанные палочки:

— Гау, гау, гау, гау, гау!

— Пять! Ах, умница! Ах, прелесть!

И снова крики, смех и аплодисменты.

Но детский восторг переходит в неистовство, когда маленькие зрители видят, что между моими послушными учениками есть и проказники-шалуны.

Публика уже проэкзаменовала Пика, который особенно силен в географии; каждый раз, когда с мест раздавался голос, называющий то или иное государство, море, горы, реку или город — Пик подбегал к разостланной на арене карте Европы и царапал по ней лапкой в том месте, о котором, шла речь.

Я написал мелом на доске гласные буквы «а-и-э-о-у», подошел к моему первому ученику Лео и приказал ему прочесть эти буквы вслух, но Пицци своей смешной ковыляющей походкой уже подбежала к доске и стирает с нее написанное мною и также быстро возвращается на свое место.

Я оглядываюсь. Мои буквы стерты; вместо них — туманный след мела на черном дереве доски. Я пишу снова, но едва поворачиваюсь к Лео, проказница Пицци стирает буквы. Наконец, мне удается застать Пицци врасплох. И я говорю притворно-сердито:

— Пицци-проказница, и тебе не стыдно? Разве я не был для тебя добрым учителем? Разве я когда-нибудь тебя напрасно обижал? Придется, видно, тебя наказать. Ступай, друг мой, в угол, пока не одумаешься.

И Пицци покорно ковыляет в угол, к барьеру арены, где дети с восторгом разглядывают вблизи ее темную скользкую кожу.

А я оборачиваюсь к Лео. Он смотрит на доску и под моим внушением ясно произносит:

— А-и-э-о-у!..

— Лео умеет читать! — кричат в восторге дети.

— Мой Лео, пожалуй, образованнее некоторых из вас, — шучу я, — он скоро поступит в университет, а потом сделается знаменитым профессором.

— Лео — профессор! Морской лев — профессор! Ха-ха-ха!

Но профессор запрягается в тележку и увозит меня с арены, а остальные ученики расходятся под аплодисменты публики.

III

Кто такие были Лео, Пицци и Васька, и откуда они приехали

Рассказывая о своих ластоногих товарищах, я должен сообщить, кто они были и откуда приехали.

Принадлежа к семейству ластоногих, как тюлени и моржи, морские львы водятся в глубине морской, на протяжении от Берингова моря до Арктического, и отличаются от моржей и тюленей тем, что имеют небольшое наружное ухо и, находясь на земле, поджимают под себя ластовидные задние конечности, ковыляя по земле; у них ясно выражена шея, которая у тюленя отсутствует, ласты с зачаточными когтями. Они имеют густую нежную подпушь, которая ценится очень высоко; их кожа идет для выделки непромокаемых сапог, курток и т. п.

Морские львы питаются исключительно рыбой, глотая ее целиком; жевательных зубов у них нет совсем, а есть острые редкие зубы, служащие защитой от нападения.

Во время размножения они собираются в огромные стада и остаются долгое время на суше; часто в течение двух месяцев они ничего не едят.

Северные морские львы, к которым принадлежали Лео, Пицци и Васька, скопляются в большом количестве около Аляски у Алеутских островов для рождения детей. Самки рождают детей с трехлетнего возраста.

В настоящее время морские львы находятся на пути к вымиранию, чему сильно способствует их массовое хищническое истребление японцами. По поводу такого истребления Россия имела серьезное столкновение с Японией.

Несколько экземпляров морских львов с трудом были привезены из Арктического моря в Гамбургский зоологический сад, и вокруг бассейна, где они плавали, ежедневно собиралась громадная толпа, приехавшая посмотреть редкое морское чудовище.

Ластоногими морские львы называются потому, что у них вместо ног — ласты.

Тюлени едва передвигаются на суше; они не так ловки и изящны, как морские львы, или сивучи, но все эти животные питаются одной только рыбой, которую глотают целиком. Если сивучам попадается крупная рыба, то они предварительно жмут ей голову, а затем проглатывают, не жуя, стараясь всегда глотать с головы для того, чтобы кости и плавники не могли им оцарапать пищевод.

Особенность этих животных — длина кишек — 36 аршин.[10] Тонкие длинные кишки и небольшое выходное отверстие не позволяют им проглатывать крупные непереваривающиеся предметы.

В зоологических садах при вскрытии находили у павших тюленей в кишках монеты и пуговицы, благодаря которым они и погибли. Погибают ластоногие также и от проглоченной мороженой рыбы, которая для них — яд.

Сивучи очень пугливы. Малейший шум, появившаяся на горизонте точка — и они скрываются глубоко в воду, но так как устройство легких у них таково, что без воздуха они не могут существовать то, опасаясь показаться на поверхности, животные высовывают из воды кончик носа, втягивают в легкие воздух и на несколько минут снова скрываются в воде. При таких условиях их поймать очень трудно.

У морских львов есть одна особенность: в известный период времени они выбирают излюбленное место на суше, большею частью на скалах, у моря, и громадными стадами, живописно располагаются на выступах и на открытом песчаном берегу. Днем они играют на солнце, а ночью спят, положив друг на друга головы и часто обнявшись ластами, как люди руками.

Ночью охотники, вооруженные дубинами, с вбитыми в них острыми гвоздями, тихо гуськом ползут обязательно против ветра, к тому месту, где расположилось на ночлег стадо морских хищников.

Охотники стараются ползти так, чтобы отрезать сивучам дорогу к отступлению через воду, потом сразу вскакивают на ноги и с шумом, с гамом, стреляя в воздух, бросаются на спящих животных.

Перепуганные сивучи спросонок, кидаются в разные стороны. Тех, которые успевают броситься в воду, поймать невозможно, но тех, которые удаляются от воды, охотники, догнав, бьют по голове палками или гонят дальше в глубь, по ровному месту, до намеченного селенья или огороженного загона.

Черепная кость у морских львов очень тонкая, и достаточно одного удара по голове, чтобы животное свалилось мертвым.

Охотники прибегают часто к разным ухищрениям для запугивания сивучей: к разноцветным тряпкам, к открывающимся и закрывающимся зонтикам и т. п.

Измученные, сухие, мало привычные к таким длительным передвижениям, животные попадают, в загон и убиваются.

IV

Лео становится дрессировщиком

Ваську я купил в петербургском зоологическом саду в конце 1909 года, когда у меня уже были Лео и Пицци. Он прожил в саду 7 лет без всякой дрессировки. Ухаживавший за ним татарин приучил его только брать рыбу из рук. Васька продолжал оставаться диким и угрюмым и не поддавался никакой дрессировке.

Едва я подходил к его помещению, он стремительно погружался в воду и высовывал из нее голову только тогда, когда голод заставлял его схватить плавающую по поверхности рыбу. Я думал, что в зоологическом саду его озлобили дурным обращением, и решил ждать, когда он ко мне привыкнет, а пока что поместил его в один бассейн с Лео.

Сначала они дрались, но потом помирились.

Едва я подходил к бассейну, Лео выскакивал на площадку, которая была устроена в бассейне, и приветствовал меня радостным криком. А Васька боязливо высовывал голову.

Стоило только мне бросить рыбу Лео, как Васька сердито оскаливал зубы.

Но время делало свое. Вот уже Васька, получив рыбу, стал несмело класть голову на площадку, в то время как все его тело еще оставалось в воде; а еще через несколько времени решался сидеть на площадке. Это было большим завоеванием, и я приступил к дрессировке.

В это время я вел свои обычные репетиции с Лео. Клетка, в которой находился Лео, открывалась, к ней приставлялся скат из досок, который вел на арену. Лео мигом выскакивал из воды, сползал по досчатому наклону вниз; бежал прямо к своей тумбе на арене, садился на нее и ждал моих приказаний.

Васька не шел дальше порога клетки и с завистью поглядывал на Лео. Выманить его дальше было невозможно.

Насытившись рыбой, Лео спокойно возвращался к себе в бассейн, укоризненно поглядывая на Ваську, потом отстранял его с пути и погружался в воду, а клетка запиралась.

Прошло несколько дней. Раз, когда я начал репетицию, к моему приятному изумлению, Васька решился спуститься по скату на арену.

Дикарь видел, что на него никто не обращает внимания; он подполз к тумбе, стоявшей вблизи тумбы Лео, но сесть на нее не решался.

Я смотрел на Лео. Он быстро соскочил со своей тумбы, ткнул носом Ваську и опять вскочил на свое место.

Тогда я бросил Ваське его любимую рыбу. Он поймал ее налету, но я сделал неосторожный шаг вперед и спугнул Ваську. Он повернулся, чтобы удрать назад в клетку. Тут произошло нечто неожиданное и невероятное.

Лео соскочил с тумбы и храбро загородил Ваське дорогу. И странно было видеть сравнительно маленького Лео в воинственной позе рядом с громадной фигурой Васьки. Он остановил Ваську, упершись в него шеей и как бы говоря:

— Ни с места!

Васька стал на полпути в раздумье. Лео еще с минуту попридержал его, потом повернулся и побежал на свое место. Очевидно, он показывал Ваське, что надо делать.

Я смотрел на этот урок, который давало одно животное другому, и не верил своим глазам.

Я бросил рыбу Лео; он поймал ее широко открытым ртом и оглянулся на Ваську с коротким лаем, точно говорил:

— Ну-ка, не бойся, иди, и ты получишь рыбу…

Васька смелее двинулся к тумбе: приглашение подействовало. Вся фигура Лео выражала полное удовольствие. Он был, очевидно, доволен своим учеником.

И Лео терпеливо, последовательно продолжал свои уроки, как учитель, заинтересованный, чтобы все шло по порядку чтобы делу не было помехи, а вместе с тем и не было бы задержки жалованья. И в самом деле, чем скорее Васька выполнит мое приказание, тем скорее я займусь с Лео, и он получит свою порцию рыбы. Лео был, несомненно, заинтересован в общем ходе работы, и ему было важно, чтобы никто ее не задерживал.

Раз в Петербурге, после представления, когда вся публика разошлась, я решил сделать репетицию моим морским львам, зажег электричество и принялся за работу. Васька уже важно восседал на своей тумбе, как и Лео, и спокойно глотал рыбу.

Я решил продолжать дрессировку Васьки, задавая ему еще более сложные задачи.

Вот я беру мячик и бросаю его Лео. Он ловко отбрасывает мяч носом обратно. Тогда я бросаю мячик Ваське. Васька приходит в ужас. Как ужаленный, он срывается с тумбы и стремится через барьер в места для публики.

Опрокидывая кресла, Васька мчится вперед, полный ужаса и смятения; он перелезает уже через второй ряд кресел. Слышится визг двух дам, оставшихся посмотреть репетицию; дамы бросаются в разные стороны от морского чудовища.

Тут на выручку приходит Лео. Он бежит в проход между рядами и загораживает Ваське дорогу.

Васька стоит с разинутой пастью, точно потеряв рассудок.

Вдруг Лео начинает осторожно, нежно тереться своей мордой о шею Васьки. Под действием этих ласк Васька приходит в себя и с коротким лаем, переваливаясь и спеша, все еще возбужденный, он возвращается за своим учителем к тумбам.

Громадный Васька рядом с маленьким Лео очень смешон.

Лео, дойдя до своей тумбы, спокойно взбирается на нее и ждет награды. А Васька, точно боясь покинуть покровителя, прижимается к тумбе Лео и не двигается с места.

Но тут Лео меняет резко свое обращение. О ласке уже нет и помину. Он строго, обращается к непослушному ученику и, скаля зубы, отпугивает его от себя. Васька волей-неволей отправляется на свою тумбу.

Я переменяю немного программу обучения: бросаю мячик Лео через Ваську, чтобы сначала приучить его к движению пролетающего через него мяча.

Васька пробует снова дать тягу, но Лео зорко следит за ним и сейчас же загораживает ему дорогу.

Васька останавливается.

Мяч летает в воздухе, все ближе и ближе к Ваське и, наконец, налетает на него. Васька быстро хватает резиновый мяч в пасть редкими, но острыми зубами, прокусывает его и с остервенением бросает в сторону.

Но я даю ему рыбы, и он успокаивается.

Чтобы приручить как можно больше Ваську, я решил поглаживать его каждый день рукою. И вот правой рукой я подношу Ваське рыбу, а левой чуть-чуть прикасаюсь к его шее.

Я повторяю это раз двадцать. Васька мало-по-малу привыкает к моему прикосновению и даже позволяет снисходительно себя слегка похлопывать. Конечно, я делаю это, всегда имея в руках рыбу.

Так я подружился с диким озлобленным Васькой, а подружившись, принялся за опыты с мячом.

В правой руке у меня рыба; в левой — мяч. Васька хватает рыбу и с жадностью ее уничтожает, но мяч ему положительно ненавистен: он толкает его недовольно зубами, и мяч падает на арену.

На помощь мне является снова мой милый Лео. Он слезает с тумбы, деловито бежит к валяющемуся на арене мячу и, уткнувшись в него носом, остается так несколько секунд: он показывает Ваське, что мяч не следует кусать, что мяча нечего пугаться.

Тут я окончательно убедился в блестящих педагогических способностях моего Лео.

И Лео достиг полного успеха: Васька, в конце концов, усвоил в точности учение и выполнял почти все то, что проделывал его талантливый учитель, хотя и не с таким совершенством.

И я стал выступать с Васькой в цирке.

Раз во время второго представления с Васькой случился скандал: в нем проснулась прежняя дикость, и он мне прокусил своими острыми зубами ногу. Этот укус был очень опасен: Васька питался исключительно рыбой, и она, застревая в его зубах, неизбежно должна была попасть мне через рану в кровь. От рыбьего яда у меня могло произойти заражение крови.

На представлении присутствовал друг моего детства, известный писатель А. И. Куприн. Он выдавил из раны кровь и промыл ее водкой. Возможно, что это спасло меня от опасности.

V

На что способны морские львы

Находясь в обществе морских львов, я все более и более проникался уважением к их уму и способностям и часто думал о том, что люди не умеют пользоваться дарами, которые дает природа. Они делают домашними сравнительно очень малую часть животных из тех, которые могли бы быть употреблены на пользу человеку.

К таким животным, несомненно, нужно отнести морского льва.

В нижнем этаже моего особняка в бассейне плавали, играли и ныряли мои морские львы.

Я сидел возле бассейна и наблюдал за их игрою. Вот Пицци нырнула вниз, потом над поверхностью показалась ее темная скользкая голова; она жмурилась, фыркала, с нее стекала вода…

Я позвал ласково:

— Пицци!

У меня мелькнула мысль выучить ее, как собаку, нырять и подавать мне брошенный предмет.

И попытка удалась. Я бросаю палку с железной гайкой; гайка тонет и ложится на дно бассейна. Я кричу:

— Пицци, аппорт!

После недолгого обучения, через полчаса умница Пицци ныряет и возвращается ко мне, держа в зубах палку с гайкой. Конечно, она получает за это свой законный заработок.

Тогда я попробовал опустить гайку так, чтобы Пицци не видела, как я бросаю, и через несколько минут крикнул:

— Шерш (ищи)!

Львица тотчас же скрылась в мутной воде. Через минуту она мне принесла гайку.

Вместо гайки я бросил в воду свой портсигар.

— Шерш! Пицци!

И портсигар мне был тотчас же принесен.

Тогда я стал привязывать к связке железа тряпку, ежедневно прибавляя тяжесть, и Пицци исполняла мои приказания. В конце концов она стала возвращаться из воды, держа в зубах тряпку, к которой было прикреплено более двадцати фунтов железа.

Тут слово «шерш» я переменил на слово «спасай».

И раз я принес вместо тряпки и грузила большую, в рост человека, куклу, у которой вместо головы был надутый бычачий пузырь с нарисованным масляной краской человеческим лицом.

Пузырь не давал кукле тонуть; он плавал на поверхности бассейна. При слове «спасай» Пицци скользнула по воде и схватила зубами за пузырь. Ее острые клыки тотчас же прорвали пузырь, из него вышел воздух, и кукла потонула, а Пицци возвратилась ко мне ни с чем. Понятно, обычное жалованье, рыбку, она не получила.

Достать вновь куклу и приделать к ней новую голову из пузыря было делом одной минуты. Умное милое животное с первого раза догадалось, что за голову куклы не надо браться зубами, и притащило «утопающую», крепко держа за край платья.

В следующий раз я бросил чучело с грузилом в воду и крикнул:

— Пицци, спасай!

Моя львица кинулась в бассейн, а через несколько моментов над его поверхностью показалась ее темная скользкая голова, в зубах которой болталось распростертое чучело.

Когда Пицци вполне усвоила слово «спасай», полез в воду и мой карлик Ванька-Встанька. Пицци не дала ему долго купаться, и, как только я ее выпустил, моментально вытащила его на гладкую цементную поверхность аквариума. Получив за спасение погибающего солидную порцию рыбы, она с нетерпением ждала повторения опыта.

За Ванькой-Встанькой полез и взрослый мой помощник-служащий.

Я торжествовал. Я говорил себе:

— Вот еще один водолаз, который может оказывать большую пользу людям при спасении утопающих. Упражняясь в маленьком бассейне, потом в пруду и, наконец, в открытом море, можно выдрессировать морских львов спасать утопающих: ведь в быстроте и ловкости в воде и на воде морским львам нет соперников. Ласты и в особенности шея их сильно развиты, а про ум и сообразительность этих животных не приходится говорить.

Это открытие пришло само собою: вот еще одно животное, которое могло бы служить на пользу человеку; это животное — морской лев.

Я верю, что в недалеком будущем морские львы сыграют большую роль в жизни человека.

Куда легче выучить этих милых животных служить на пользу человеку, чем заставлять их проделывать разные замысловатые фокусы в цирке лишь на потеху праздной толпы.

Примечания

1

«Рыжий» в цирке — это нечто вроде Иванушки-дурачка, в смешном рыжем парике, который ничего не делает и только всем мешает.

2

Из гумозного пластыря мы делали у «рыжего» нос.

3

Наука о душе животных.

4

Кранцер — железная палка, на одном конце которой — скребок, и этим скребком чистят клетку, а на другом — кольцо. Укротитель продевает цепь через кольцо и притягивает к себе животное, причем железная палка держит его на известном расстоянии от укротителя и мешает его укусить.

5

Лонжа — веревка, один конец которой привязывают к кушаку наездника (мальчика, ученика), а другой учитель держит в руках. Если ученик упадет с лошади, он повиснет в воздухе и не ушибется, — лонжа помешает ему упасть на землю.

6

Центральная клетка — большая клетка, в которую выпускают животных не на привязи. В клетку входит и дрессировщик. Центральная клетка — раздвижная, на колесах.

7

Так на Волге называют чаек.

8

Униформа — место выхода из конюшни на Арену цирка, где стоят артисты в форме.

9

Железная палка, употребляющаяся гимнастами при упражнении для развития мускулов рук и грудной клетки.

10

Что можно видеть у меня в музее.

Content

Владимир Леонидович Дуров
ЗВЕРИ ДЕДУШКИ ДУРОВА

Чушка-Финтифлюшка

«Заколдованная» птица

Мои четыре лисы

Барсуки

Заяц-барабанщик

В лапах Топтыгина

Морские львы

Примечания