Владимир Иванович Федоров

БЕЛАЯ НЕВЕСТА

Брату Борису

(лирико-юмористическая повесть)

1. Цвели вишни

На месте нашей Белогорщины было море. Настоящее море с диковинными рыбами, водорослями, подводными скалами. Не верите? Ой, люди-человеки!..

Вы думаете, откуда эти меловые горы? Оттуда, со дна морского.

На карте все моря синие, а в жизни… Служил я у студеного Белого, мороз до костей пробирал. А вот на Черном не был. Некогда да и не с кем. Видно, не для Ивана Шурыгина щелкают и наши белогорские соловьи.

Не знаю, как вы, а я закоренелый холостяк. Веру в девчат потерял. Говорят, это страшно. А по мне — меньше беспокойства. Девчата уверяют: «У Ивана нет сердца!» Я и сам его не чувствовал. А на прошлой неделе возвращаюсь из рейса и как на гвоздь напоролся. Да не в скат железяка проклятая, а в грудь мне будто впилась и буравит.

«Ну, — думаю, — Иван Иваныч, крышка! У шофера путь длинный, а жизнь короткая. Проворонил цветущие годы. Кто же вишенку на могиле посадит? Эх, неприкаянная твоя душа!» И так себя жалко стало, что про боль позабыл.

Вдруг этот невидимый гвоздь как ширнет в самое сердце. А дальше не помню.

Открываю глаза: все белым-бело, как на нашем мелзаводе. Даже койка белая. Гляжу: знакомая медсестра Анна Васильевна. Обходительная женщина. Волосы темные, глаза спокойные. Посмотрела — вроде ветерок с речки дунул.

Сразу чуток полегчало.

Выйдешь на крылечко — выздоравливающие в палисаднике так в козла режутся, что стук по всему Козачьему Бору идет. Аж в Белом яру, где притихли высоченные меловые сосны, эхо перекатами гудит. Словом, от костяшек пока таблеток нет.

Оказалось: в нашей палате одни солдаты. Бурый плотник-усач дядя Миша — с гражданской. Рыжеватый, как лиса, тракторист Филимон — с Отечественной. А я так — послевоенный.

Вот и затосковали. Глядим в раскрытое окошко: в небе звезды, а на земле вишни зацветают. Одна такая ночь в мае. Ночь перед Победой.

Вон и костры у старого Рыбного шляха загорелись. Обычай у нас такой: стелят на траву одеяла, на одеяла — скатерти, а на скатерти — кто что положит. Варят вдовы в закоптелых ведрах солдатскую кашу, будто вот-вот придут с войны мужья и женихи.

И чуешь: вроде бы ты и вроде не ты. Сесть бы за невеселую скатерть-самобранку, поглядеть на седого баяниста с березовой ногой, на проясневшие лица солдаток…

А дядя Миша с подоконника на далекие звезды поглядывает:

— Вишь, как хитро устроено! — Кашлянул смущенно. — Все на свете крутится. Луна — вокруг Земли-матушки, Земля — вокруг Солнца… — Задумчиво помолчал. — А я так вам скажу: все на земле вокруг любови крутится!..

— Любови? Оно конечно… — хитровато протянул Филимон. — А наш ротный писарь, человек ученый, в очках, доказывал: «Будут денежки — будут и девушки!»

— Брехня! — Дядя Миша тряхнул седеющей головой. — Была у нас в эскадроне героическая девушка… санитарка… Ни за какие миллионы не купишь! Бывало, как зальется:

Мы рубали беляков

В море и на суше.

Залезали беляки

В грязь по самы уши!..

А рыжеватый Филимон, выглядывая из-за спины бурого плотника, не отрывал прищуренных глаз от полыхающих костров солдаток. Видно, до самой зорьки будут ждать тех, кто никогда не придет.

— Чудное дело! В войну в болотах никакая хворь не брала. Хоть бы захворать, думаешь, отоспаться в санчасти! Черта с два! А нынче в любую палату пальцем ткни — наш брат солдат!

— Время и железо рушит! — отозвался с подоконника дядя Миша. — Помню, мы с Марусей…

— С какой Марусей?

— Ну, с той… санитаркой. Вброд… по ночному Сивашу. Споткнулся. Думал, рука в тине. Чую: кровь. Разорвала Маруся мой рукав. «Терпи, Миша, до свадьбы заживет!» Да, видно, не судьба…

— Кого не терплю — так это всяких невест! — вырвалось у меня.

И рассказал, как солдатом на Крайнем Севере с одной заочницей переписывался. Все про алые паруса заливала. А самой, по уточненным данным, под сорок. Муж счетовод и трое детишек. А с другой рядом за партой сидел. Три года ждать обещала, а через месяц за морячка выскочила.

— Чтобы я им верил? Ни в жизнь!

— Врешь! Поверишь! — усмехается рыжий Филимон. — Попал я, братцы, на фронт необстрелянным телком. А наш ученый писарь-хохмач был въедливый, как пылюка. Особо любил насчет девчат в шинелях: «Знаете, как я их зову? Шалашовки. А почему? Любят с начальством в шалаше любовь крутить». А я: «Что-то шалашей не видать!» — «Лопух! — говорит. — Так они в земле. Бетонированные». Послал меня ротный в девичий снайперский взвод. Смотрю: у всех ордена на груди. Я и брякни: «За глазки и губки — орден Любке?» Ух! Что тут поднялось! Окружили, набросили мне на голову шинель и ну колошматить. Кто чем! Такую темную сыграли, что ай-яй-яй! «Ах ты, негодяй! — кричат. — У нас у каждой на счету по сорок — шестьдесят убитых фрицев! Мы, как святые, в пещерах живем! А он — глазки!» Еле я ноги унес. — Тракторист на миг зажмурил глаза не то от ужаса, не то от восхищения. — С тех пор я стал их звать взводом Катюш. — Филимон хитровато мне подмигнул: — Демобилизовался — привез в Козачий Бор одну Катюшу. А ты говоришь: ни в жизнь!

— Ни в жизнь, Филя! — вздыхая, твержу я.

— Мне бы грел очку! — не слушая моей клятвы, причмокнул тоскующий усач. — Для внутреннего согревания…

— Сгоришь, дед! Видно, любишь проклятую?

— Ненавижу я ее, Филя, похлеще, чем Иван невест…

В дверях качает головой Анна Васильевна:

— По койкам, полуночники! Сам вернулся.

В палату входит приземистый очкастый старичок. Голова гладкая, что сбитый скат. Мы, здоровенные мужики, боимся этих толстых роговых очков и жиденькой козлиной бороденки.

— С Победой, гвардейцы! — А сам хитро улыбается: — Никому тайком «Три соловья» не приносили? В окошечко? Молчите? Ну, ну!..

Клим Егорыч — человек решительный. В селе его зовут кто нашим Клинушком, а кто Козлом в очках. Привык, не сердится. «Я, — говорит, — любитель народного творчества».

Вот и сейчас он прицеливается к моей руке, что ближе к сердцу. Отказывает, подлая: мотор не тянет. Так бы и сказал. А то жует этот Козел в очках свою латынь, как капусту. Оттяпает руку, как пить дать оттяпает!

А Клим Егорыч пощупал мою руку, буркнул под нос:

— Ну, ну!..

И больше ни слова. Ушел.

Тут Анна Васильевна подсела ко мне на койку, посмотрела на меня своими спокойными глазами:

— Не волнуйся, орел!

— Не волнуйся! — загудел рыжий тракторист. — Зимой будет одна рукавица лишняя.

— Не слушай! — Анна Васильевна хитровато улыбнулась. — Тебе бы в теплые края! Поставят раскладушку у самого синего моря. Волна под нее подкатывает, камушки лижет. Так и спи целую ночь. Человек ты одинокий. Может, там и останешься. Есть у моря такая станица — Белая Невеста.

— Невеста? — я присвистнул. — Не хочу ни белых, ни чернявых, ни рыжих!

— Поезжай! — подмигнул мне огненный Филимон.

— Белая Невеста? — дядя Миша крякнул от удовольствия. — Как же! Штурмом брали. Кабы не моя Маруся — утонул бы я в подвале. Представляешь? Из бочки, что из душа, вино… Потоп! Маруся меня, как из-под огня, вынесла! Думаешь, крепко клюнул? Жажда мучила. Жарища! А вода соленая…

— Родниковую на соленую менять? — Я заерзал на койке. — Мне и своей Белогорщины хватает!..

Куда, скажите, я поеду? Тут, в Козачьем Бору, еще шпингалетом вертелся у верстака молчаливого деда Ерофея. Нырял, что в морскую пену, в пахучие березовые стружки. Научился тросточки ножом разрисовывать и такие дудочки вырезать — симфония! А то кусочек бересты к губам приложишь — куда там твоим соловьям!

А они, эти окаянные белогорские соловьи, легки на помине. В раскрытое окошко слышно: бьют в краснотале очередями. Щелк! Щелк! Кто всех перещелкает — того соловьихи любят. А мне-то что до них! Чтобы не слышать их проклятой любовной перестрелки, натянул я на голову казенное одеяло. Но чую: оно само с головы сползает.

Анна Васильевна терпеливая: как сидела, так и сидит.

— Не дури, орел! — Не спеша полезла в кармашек своего чистого халата. — Вот тебе адресок моей сестренки. Лилия Васильевна Перегудова. Она тебя определит. Поезжай! Чудотворный тупик, семь.

— Чудотворный?!

Впервой я не перечил женщине. Сам удивляюсь. «Раз так, — думаю, — шуруй, Шурыгин! Деньжата покуда есть».

— Жми! Она тебя подлечит, эта чудотворная Невеста! — не то уверял, не то насмехался рыжий Филимон. — Говорят, там раньше монашки в кельях жили, а теперь курортницы.

— Точно! Тот монастырь еще мы прикрыли! — Дядя Миша вздохнул: — Может, встретишь мою Марусю…

— А что! — говорю. — На Белом море мерз, погреюсь на Черном. Попытка не пытка!

Очкастый Клин Егорыч после трех моих атак выписал меня из больницы:

— Ну, ну!..

2. Белая Невеста

Поезд шел над самым синим морем. Жарища! Хоть выскакивай и ныряй. А вода в море чистая, лазоревая. Камушки перечесть можно, переливаются на дне.

Выхожу из вагона. А солнце — глазам больно!

Станция Белая Невеста будто из чистого рафинада. Так и хочется что-нибудь отколоть.

— Носильщики! — кричу.

Подбегают ко мне два меднорожих молодца в распашонках. У одного на груди парус выколот, а у другого черт с гитарой.

— Носильщики! — кричу. — Привет вам от белогорских носильщиков! — и прохожу мимо.

Чертыхаются. Ой, люди-человеки!..

Солнце жжется, что крапива, а на душе приятно. Оглядываюсь: синяя бухта. Станция на одном берегу, а дома с тополями — на другом.

У той Белой Невесты две косы: одна Толстая, другая Тонкая. Круглый год она их в море моет.

Гляжу: стоянка такси. Стали в ряд три машины с черными квадратиками па дверцах. Подхожу к первой:

— Загораем? Подбрось!

Уставились на меня черные очки:

— В Зеленомысск?

— Зачем так далеко?

— Междугороднее. — И вместо черных очков вижу багровый затылок.

Я — к другим черным очкам.

— Междугороднее.

А за третьей баранкой белокурая головка. Без очков. Косы на затылке тугим узлом. Да какие! Двумя пальцами не обхватишь.

Косы! Этого еще не хватало! Жди, Шурыгин, неудачи. Делать нечего. Сажусь. Эх, неприкаянная твоя душа!

— Чудотворный тупик, семь.

Глядят на меня допытливые синющие глаза. Усмехается:

— Туда, где монашки в купальниках?

Вижу: за словом в карман не лезет. Интересуюсь:

— Весело у вас?

— Летом от родни стены ломятся! — Ее рука сделала мертвую петлю над баранкой. — Двоюродные, троюродные! Весело. Всех уложу вповалку на полу, а сама с комфортом в машине, под белой акацией. — Из продолговатого зеркальца на меня смотрели хитро прищуренные глаза. — С веток на крышу мед капает. Вся «Волга» медом пропахла. Чуете?

— Чую! — протянул я. — И не продуло?

Покачала белокурой головой:

— Под акацией крепче спится.

Гляжу: под нами хмурые клыкастые скалы, а на волнах зайчики скачут.

— Извиняюсь, что это в море за чудная скала с окошечком?

— Ничего себе окошечко! Это пробоина от турецкого ядра. Знаменитая скала Парус.

Через минуту я на другую сторону голову ворочу:

— А там, внизу, возле речки, что за бетонный столбик? Тоже знаменитый?

Молчит моя водительша, будто воды из той горной речушки в рот набрала. Может, переживает, а может…

«Что ж, — думаю, — Шурыгин человек не гордый. Сейчас вы у нас заговорите!»

— Извиняюсь, девушка, но косы-то не в моде. Такая тяжесть! Почему не отрежете?

Она усмехнулась.

— Пыталась. Села в кресло, а мне наш парикмахер Силыч заместо салфетки — газету: «Почитай, дуреха, что французский рабочий русским девушкам пишет!»

— Ах, не губите косу-красу и так далее? Читал, читал. Извиняюсь, это тут невест в гарем продавали? И как? Покорялись?

Из синющих глаз, как с чистого неба, сверкнули молнии.

— Смотря кто!

И рассказала мне, как привезли раз в гарем белую полонянку. Статная, красивая, из казачек. Иные горюшко свое вышивают, слезами умываются. А эта молчит. Расплели ее светлые косы, повели к старому владыке.

— «Любишь меня, белая невеста?» Молчит. А он ей — золотые серьги: «Любишь?» — «Люблю». — И глаза опустила. «Как?» — «Вот так!» — И в грудь ему — кинжал. А сама вон с той скалы… в море…

— Вы, случаем, не из казачек?

— Была казачка… — Белокурая невесело улыбнулась: — Стала морячка.

Морячек я не любил. Недаром одна со мной за партой сидела, ждать обещала три года, а потом…

Невинно поглядывая на водительша, я тихонечко запел:

Ой вы, девчонки, глупые девчонки,

Зачем, девчонки, бросаетесь на клеш?..

Она и бровью не ведет. Только жмет на всю железку.

А вместо клеша будут вам пеленки…

Водительша так затормозила, что я чуть не вышиб лбом ветровое стекло.

— В чем дело? Прокол?

— Слезайте. Приехали.

— Где же этот Чудотворный тупик?

— Налево, потом направо, а там ориентируйтесь на бывший женский монастырь.

Злость во мне закипела, как вода в перегретом радиаторе.

— Так это вы из-за песенки? Между прочим, такси пока государственное.

— И дорожные знаки тоже! — Белокурая спокойно кивнула на круг с зачеркнутым левым поворотом.

Я, виновато крякнув, вылез из машины. Ну и ну! Зачем-то обернулся. Ведь уродятся же такие глазища и косы!! И вдруг неожиданно для себя спросил:

— А как вас звать, белая невеста?

— Жених звал Ниной.

Да так газанула, что и сама, и ее казацкий конь с черными шашечками скрылись в белой пыли.

3. Еще одна невеста и Белоневестинский

Нашел я этот Чудотворный тупик. Рядом белел бывший монастырь с радужной вывеской «Прибой», А вот и домик под номером семь с двумя зелеными верандами и духовитый дворик с двумя оранжевыми калитками.

С какого конца к этому домику подступить?

Гляжу: затейливая будка, как теремок. А из того теремка косматый пес зубы по-волчьи оскалил. Как зарычит!

— Космач, Космач!.. — Бросил я ему кружок докторской колбасы, что остался от моей дорожной диеты.

А он, подлец, понюхал и нос воротит.

— Брезгуешь, Космач?

— Не Космач, а Кудряш.

Гляжу: усмешливая девушка в коротеньком платье на бретельках. На лице, на плечах солнышко играет. Взгляд как у Царевны Моревны. На голове светлый стожок аккуратненько уложен. Ушки розовые, а под ними, будто золотые капли на ниточках поблескивают.

— Не бойтесь! — смеется. — Он у нас не на цепи. Вам кого?

— Лилию Васильевну Перегудову.

Смерила меня ослепительная девушка с головы до запыленных сапог. Хоть сквозь землю проваливайся! «Она и есть! — думаю. — Красивая!» Хочу отвести глаза и не могу.

— Из какого санатория? — спрашивает.

— Извиняюсь, я из больницы. От сестры вашей Анны Васильевны. — И записочку ей протягиваю. — С Белогорщины…

Взяла и усмехается:

— У меня никаких сестер нет. По-моему, кровное родство — пережиток. Правда? Будем знакомы. Раиса Павловна Зыбина.

— Извиняюсь, — говорю, а сам записочку у нее из пальцев хочу выхватить. — Видно, веранды перепутал…

— Не волнуйтесь. Лилия мне дороже всякой сестры. — И кивнула на распахнутые окошки. — Мой дом — ее дом. Располагайтесь!

«Ну и жизнь! — думаю. — Окна, люди — все тут нараспашку. Видно, климат такой».

Представляюсь:

— Иван Иваныч Шурыгин. Прибыл на капитальный ремонт.

А из-за спины ослепительной девушки ребячьи глазища:

— Дядь, ты автотурист?

— Нет, — говорю, — мотопехота.

— А сколько раз тебя на фронте убивали?

— Я, брат, и без твоего фронта чуть концы не отдал.

— Авария?

— Хуже! — И стучу пальцем по груди: — Мотор барахлит.

— А где жить будешь? У нас?

«Ну и везет же тебе, Шурыгин, на девушек с детишками! — думаю. — То заочница с Крайнего Севера, то…» А сам головой киваю. Занятный ребятенок!

Молодая хозяйка допытливо прищурилась:

— Выходит, вы шофер? Петушок, помолчи! Иван Иваныч, спасите! Представляете? Гений!.. Лежит в комнате, будто на пляже, посылает Пеку за папиросами! А вчера выстроил на полу бутылки, как кегли, взял Пекин мячик и стал сшибать…

— Он не попал! Это я! — гордо уточнил Пека-Петушок.

— Слышите? — Мать горько усмехнулась. — Та половина, куда я пустила Лилю, можно сказать, пустует. Девушка она скромная, без претензий. А у меня ребенок… Снимайте ваш рюкзачок. Спасите нас!..

Что делать? А ноги сами на крылечко поднимаются. Видно, климат такой. В комнату вошел — ровно меня в теплые волны окунули: такая нежность разлита! Одна стена голубая, другая розовая. А из углов магнитофон и телевизор на тонких ножках в зеркало глядятся. Ничего не скажешь — порядок.

Проходим в другую комнату. А там… Слышу: что-то, как кузнечный мех:

— Ы-х-х… Ы-х-х…

— Не бойтесь. Сама ночью проснусь, думаю: море! А это он…

На кушетке разметался жилистый легкоатлет в трусах и цветной сорочке. А сорочка, что завлекательная туристская карта. Тут и диковинные пальмы и старинные замки. Сразу видно: человек повидал свет.

— Иван Иваныч, полюбуйтесь!..

На полу, конечно, малость непорядок. Опять же — увлекательный непорядок. Среди разномастных бутылок — смекалистый Буратино с торчащим носом. На носу лиловая краска еще не просохла.

Усмешливая хозяйка слегка потормошила гения:

— Константин Сергеевич! Солнышко проспите.

А в ответ:

— Ы-х-х…

Человек во сне так выбросил руки, будто вынырнул из бурного моря. Тут Раиса Павловна тихонько шепнула на ухо спящему:

— Звонил кассир из монастыря…

Легкоатлет вскочил:

— А? Что? Когда?.. — Заспанные глаза блуждали, волосы растрепались — как грива. — Из «Прибоя»?

Ослепительная хозяйка кивнула на меня:

— Знакомьтесь. Иван Иваныч. Человеку негде жить. Человеку надо помочь…

Мужчина утопил расческу в непокорных волосах и прочесал их до сверкающего пятачка на макушке. Наконец взглянул мне в лицо:

— А почему, собственно, не помочь? Черт побери, мне нравится ваш нос. Великолепный курносый нос!

— У нас на Белогорщине, — говорю, — почти у всех такие.

— Неужели?..

Тут я заметил на полу что-то вроде складной шашечной доски, заляпанной разными красками. Не доска, а роскошный хвост жар-птицы. Жилистый легкоатлет перехватил мой взгляд и слегка поморщился:

— Константин Белоневестинский, свободный художник.

— Константин Сергеевич, — молодая хозяйка мило улыбнулась, — можно сказать, единственный певец Белой Невесты. Петушок ему очень мешает. Нет, творческому человеку нужна тишина!..

Я не отрывал глаз от необыкновенной личности. Вот чертяка! Брови у него загибались не вниз, а вверх, как запятые навыворот.

— Что вы, собственно, па меня так смотрите? — удивился Константин Сергеевич. — Друг мой, я такой же работяга, как вы. Вот прилег. Не вижу ни дня, ни ночи. И черт меня дернул с моим талантом родиться в Белой Невесте! Приходится менять кисть на перо… — Покосился на Петушка: — Пека, выдай!

Бойкий мальчуган выбежал на середину комнаты и звонко отчеканил:

Нет вспышки ослепительней на свете.

Чем в КВН играющие дети!

— Не то! Это же, старик, для школы продленного дня! — Константин Белоневестинский поморщился. — Пека! Знаешь, что решила твоя мама? Певца за борт…

— За стенку, — лукаво поправила его солнечная хозяйка. — Лилина половина почти пустует. Только творите! Свет. Тишина…

Константин Сергеевич мягко оттер меня плечом.

— Раиса Павловна! Да вы… вы Белоневестинская мадонна! Я непременно вас напишу!.. — И потянулся губами к ее руке. — Вы как мать…

— Сестра! — Молодая хозяйка великодушно подала ему руку. — Не беспокойтесь, Константин Сергеич. Я сама займусь вашей эвакуацией. А вы, Иван Иваныч, видно, с дороги проголодались? Мой «Золотой якорь» к вашим услугам.

— Удивительный у вас климат! — говорю. — Боюсь, и сам я что-нибудь сочиню!..

4. Дарованный шашлык

Узорчатый «Золотой якорь», что корабль, качался на синих волнах. С Белой Невестой его соединял приветливо поскрипывающий трап. Мы вошли в зал, а там ветерок гуляет. За барьерами море блестит, переливается.

Посредине зала из разноцветного наконечника хлещет и пенится струя. И такая свежесть кругом, такой, я вам скажу, озон!..

— Идея Белоневестинского плюс моя инициатива! — Раиса Павловна таинственно улыбнулась. — Фонтан не простой: противопожарный.

— До такого, — говорю, — у нас на Белогорщине и не додумаются. Не фонтан, а фантазия! Брызги шампанского!..

Над головой между двумя люстрами покачивался золотой якорь с завлекательными голубыми словами:

На свете нет лазурней, звонче места,

Чем золотая Белая Невеста!

Восклицательный знак зеленел, что кипарис.

— Подкрепитесь на вольном воздухе! У нас полная модернизация. Удешевленные обеды.

Присел я на аккуратный стульчик, как в детском саду. А столик чуть пошире стульчика.

— Сейчас вас обслужат. — И пропала моя ослепительная хозяйка.

Гляжу: подлетает ко мне хрупкая барышня с подносом. Где я видел эти спокойные глаза? Поглядела — вроде ветерок с моря дунул.

— Здравствуйте, Иван Иваныч! Угощайтесь. Я — Лилия.

— А-а-а! — приглядываюсь.

А глаза-то не такие уж спокойные.

— Значит, решили у Раисы Павловны остановиться? Ох, Пека такой забавник!

На столике, как в зеркале, ее симпатичная наружность отражается. А нос в точности, как у меня. Нашенский, белогорский!

«Вот так-так! — думаю. — В аппетитном месте работает, а до чего же, бедняжка, худенькая! Видно, тоскует по Белогорщине. А, может, тоже на диете?»

Гляжу: на детском столике уже дымится зажаристый шашлык и шипит искристое. Ничего себе диета!

— Извиняюсь… Сколько с меня?

— Уплачено. — Улыбаются удивленные глаза.

— Вы наш гость! — слышу голосок ослепительной хозяйки.

— Благодарю, Раиса Павловна.

Не спеша вынимаю тугой бумажник, кладу на столик хрустящую пятирублевку. А пальцы жирные. Тянусь культурно к вазочке за бумажной салфеткой.

И вдруг слышу: вроде мне кто-то в самое ухо дышит. Да так горячо! Оглядываюсь: косматая морда зубы оскалила. Что за чертовщина?! Представляете? И смотрит не на меня, а на мою пятирублевку в жирных пятнах. Высунула язык и тянется, тянется.

Я охнул и оторопел. Подбежала Раиса Павловна:

— Кудряш! Кудряш! Озорник! Видно, он за вами увязался. Любит косточки…

— Не косточки, — поясняю, — а пятирублевку. Глядите: жует!..

Лилия всплеснула руками:

— Так это же его Белоневестинский научил жирными деньгами питаться! Сама видала: окунет рубль в соус и — Кудряшу. Пошел! Пошел!..

Слопал! — пробасил за соседним столиком усатый толстяк-казачина. — А у человека, может, последняя пятерка…

— Я возмещу… — смутилась Лилия. — Я…

— Мы возместим! — деликатно перебила ее Раиса Павловна. — Кудряш, домой!

— Зачем же гнать? — спрашиваю. — Жирной бумажкой сыт не будешь. — И подаю косматому на пол все, что осталось на моей тарелке. — Закусывай!

— Кудряш! Не смей!

Кудряш умял с хрустом мой шашлык, нахально облизнулся, вильнул хвостом и прыгнул через барьер в море.

— Ишь ты! — говорю. — Сытый ищет путь покороче.

— Не волнуйтесь. Мы возместим! — заверила меня усмешливая хозяйка.

5. Белоневестинская мадонна

Возмещали вечером, в Чудотворном тупике, в розовато-голубой комнате Раисы Павловны.

Слева от меня сидела молодая мамаша с глазастым Пекой, справа Лилия, а напротив — в плетеном кресле — свежевыбритый художник. Мы пили игристое, а Пека — тонизирующий напиток «Белая Невеста».

— Дядь Ван Ваныч! Ты сколько бутылок враз?

— Пека, спать!..

— Спокочи ночи!.. — Он тихонько юркнул под плетеное кресло художника. Я не выдал.

— Обожаю Лилечкину сестру! — порозовевшая Раиса Павловна вздохнула. — Такая душевная! Присылает к нам пенсионеров в колясках. Вы, Иван Иваныч, можно сказать, первый самостоятельный инвалид…

— Инвалид? — кровь ударила мне в лицо.

— Простите… я не хотела…

— Морские дали, голубые виды

Вас исцелят, седые инвалиды!

Это Пека-Петушок подал свой звонкий голос из-под кресла Белоневестинского.

— Негодник! Марш в постель!

— Не гоните! — Свободный художник поднял палец: — Пека, кого ты больше всех слушаешь?

Петушок глубокомысленно ковырнул в носу:

— Телевизор!

— Бьешься с ним, бьешься, а золотые дни летят… — Раиса Павловна потупилась. — Нет, я взорву этот телевизор!

— Зачем взрывать? — блеснув удивленными глазами, осмелела Лилия. — Константин Сергеевич, помните, как вы, Пека и Кудряш слушали сразу три футбольных матча? Один по динамику, другой по транзистору, а третий по телевизору… То туда, то сюда! А Кудряш за вами. Как тявкнет, тявкнет!..

— Лиличка! — художник погрустнел. — Вы просто не приучены к реактивным ритмам. Из всех искусств я люблю футбол! Самое динамичное…

— Вот, вот! — говорю. — Сам видал у нас на перроне живого вратаря… Забыл фамилию. Смотрю: разминается, нюхает цветы и жует белогорские пряники…

— Вы божий дар с пряниками не путайте! — возмутился художник.

— А вы их пробовали? — спрашиваю.

— Не упрямьтесь! Константин Сергеич гений, а у нас… Что у нас?.. — Раиса Павловна хрустнула тонкими пальцами.

Художник нахмурился:

— Что скрывать? Я сам из казаков. Фамилия моего отца, простите, Гарбуз. И я когда-то без штанишек гусей пас! Носил грубое солдатское сукно… Но умный человек открыл мне глаза… — Константин Сергеич, запустив пальцы в шевелюру, вскочил. Стал метаться по комнате. Потом вдруг очутился у серванта, схватил старого усатого казака с серебряной бандурой: — Ну, скажите мне: что эта штукенция выражает? Что? К чему эта мелочная отделка, эти нелепые струны? Типичный пряник! У! Душу воротит! Ж-жик!.. — И свободный художник, видать неожиданно для себя, грохнул бандуриста об пол так, что во все стороны брызнули серебряные искры.

Я подобрал под стулом полголовы бедного казака.

— Лихой был запорожец, да хлипкий, — говорю. — Мой дед Ерофей таких из березового капа вырезал. Не расколешь!

Пека-Петушок, без штанишек выглянувший из спальни, прыгал от восторга: мать, видно, не разрешала ему даже прикасаться к этой серебряной игрушке.

Раиса Павловна побледнела:

— Константин Сергеич! Кто вам позволил бить чужие сувениры?

— Не будем мелочными! Это же примитив! Пряник! — Глаза художника лихорадочно сверкнули. — О, Белая Невеста!.. Я задыхаюсь!..

Лилия не отрывала удивленных глаз уже не от меня, а от Белоневестинского. Я и сам обалдело глядел на этого человека. А Раису Павловну было не так легко удивить.

— Да вы знаете, что старинные вещи входят в моду? А вы… — И от возмущения захлебнулась.

— Раиса Павловна! Дорогая! — Константин Белоневестинский протянул к ней энергичные волосатые руки. — Я напишу с вас «Мадонну». Клянусь!.. Люди! — Он повернулся ко мне с Лилией. — Эффект — вот что молодит душу. Южное солнце располагает к поискам… — Художник пальцами прочесал свою взъерошенную гриву до поблескивающего пятачка на макушке. — К черту бескрылое старье! Я хочу идти в ногу…

— Сейчас же идите спать!.. — тихо умоляла Раиса Павловна. — Они с Пекой меня доконают…

На свете нет лазурней, звонче места,

Чем золотая Белая Невеста! —

раздался из спальни бодрый голосок Петушка.

— Спи, головорез! — И вдруг Раиса Павловна загадочно улыбнулась: — Лилечка, да проводи же Константина Сергеевича. Опять нюхает сушеного краба… У него же воображение, горячая голова!..

— Остудить?.. — Лилия повела заплетающегося художника. — Пускай прохлаждается на крылечке!

— Это что же, — спрашиваю, — воздушные ванны?

Было в этой Лилии что-то от сестры Анны Васильевны, было! Нашенское, белогорское.

— Диковата! — Раиса Павловна вздохнула. — Проснется дрожащий художник на крылечке. Встретит солнышко!

— Ничего! — утешаю. — Южное солнце располагает к поискам.

Гляжу: Раиса Павловна совсем иная. Какая-то задумчивая, какая-то смутная. И сразу же мне не до шуток… «Может, — думаю, — у человека тоже сердце шалит?»

Но тут в раскрытое окошко просунулась знакомая косматая морда с оскаленными зубами. Молодая хозяйка ласково погладила роскошные космы:

— Кудряш, Кудряш!.. И тебе не стыдно жирными деньгами питаться? На, озорник. Ешь! Ты сам не представляешь, что сегодня сделал! Правда, Иван Иваныч? Что ж вы молчите?..

Кудряш с хрустом уплел шашлык, облизнулся.

— Озорник! — Раиса Павловна загадочно улыбнулась. — У него такие дьявольски умные глаза и мягкая шерсть… А как предан! Иногда мне чудится: это не пес, а заколдованный человек…

— Кто ж его заколдовал? — спрашиваю.

Не успел опомниться — она уже мой щетинистый чуб погладила. Как бы невзначай. И ладонь у нее словно шелковая.

— Любите певицу Кристалинскую?

— Извиняюсь, — говорю, — но я женщинам не верю. Горький опыт. Еще когда служил на Крайнем Севере…

— Ах, Иван Иваныч, тут юг! Поставить пластинку? А может, магнитофон?

И что это на человека находит? Мне бы сказать ей: «Спокойной ночи!» А я… Видно, тут, братцы, климат такой.

— Уважаю, — говорю, — магнитофон. Дольше крутится.

Майя Кристалинская так жалостливо запела, что и сказать нельзя. Не шелохнусь, как тот тополь у окошка, плющом оплетенный. Нет, мне лучше уйти…

— Невезучая у меня звезда, Иван Иваныч… — шепчет. — Никак не могу найти планету Венеру…

И тут уж ни черта не разберешь, где планета Венера, а где холодящая губная помада. Удирай, Иван! Пропадешь!..

Вдруг тихонько сама оттолкнула:

— Не целуйте… Не надо. Я совсем не та, которую вы ищете… Прощайте.

Я так и ошалел. Что ей ответить? Ой, люди-человеки!..

6. Княжеская ванна

Вот уж этот Чудотворный тупик! Невезучей Раисе Павловне дьявольски повезло. Оказывается, за неделю до нашего знакомства она выиграла «Запорожца», по ее словам, за тридцать копеек.

Опробовал его по горным дорогам я. «Этот семейный танк, думаю, — вылечит или угробит мое сердце…» А из головы планета Венера не выходит…

Раиса Павловна и Лилия на работе, а свободный художник и Пека-Петушок увязались со мной.

— Пить! — захныкал Пека, едва мы выскочили на асфальт, что плавился от жары. — Пить!..

— Пожалуйста! — Художник мрачно улыбнулся. — Иван Иваныч, гони во-он к той гипсовой Марусе! Тут каких-нибудь полтора километра.

Подъезжаем. Белая Маруся наклонила свой кувшин, а из горлышка хлещет родниковая вода. Только брызги на солнце сверкают. Уж не добрая ли это санитарка Маруся нашего козачьеборского дяди Миши, что освобождал Белую Невесту, когда нас еще на свете не было?..

Здравствуй, Маруся! Привет тебе от старого плотника. Он словно сердцем чуял, что я тебя тут встречу. От смерти ты его спасла, от винного потопа спасла, а от любви…

Всю жизнь человек мается. Слышишь, Маруся?..

Кто вас, женщин, поймет? Влюбилась что ли в меня Раиса Павловна? Пожалела? А может, играет как кошка с мышонком? Эх, неприкаянная твоя душа!..

Тихонько спрашиваю:

— Константин Сергеич, вы в любовь верите?..

— Я верю в себя! — Белоневестинский вздохнул. — Из этого кувшина никогда не брызнет вино. Пейте на здоровье водичку!

Через пять минут мы снова хотели пить.

— Ух! Черт меня дернул ехать в такую жарищу! — пробормотал художник и пригубил пахучий термос. — Море приелось… Иван Иваныч, сворачивай с укатанной дороги. Учись искать. Эти разморенные автотуристы ничего не видят, кроме моря и дорожных знаков. А рядом…

Мы свернули налево. Плакучие ивы, опутанные цепким плющом, сплетали ветки над самой головой. Дохнуло сыростью и грибным духом, как из старого бревенчатого колодца. Может, это ты аукнуло, мое белогорское мальчишество? А может, здесь наш дядя Миша со своими друзьями-товарищами гнал когда-то остервенелых беляков?

— Стоп! — Константин Сергеич присвистнул. — Тут мои владения. Джунгли! Слышите?..

Внизу что-то не то сладко похрапывало, не то ворковало.

Вглубь! — скомандовал свободный художник. Подальше от цивилизации!..

На орлином носу темнели внушительные очки.

— Дядь Костик Сергеич! — неожиданно решил Петушок. — Ты похож на шпиона.

— Ты… ты… — Тот нахмурился. — Ты объелся, старик, острых фильмов. Я добрый князь Белоневестинский. Вот моя опочивальня и баня. Прошу!

Из-под замшевых диковинных кореньев били ключи и, озоруя, вливались в журчащую горную речушку. Она хитро петляла между камней, а потом вдруг отчаянно прыгала с каменной глыбищи. Черт побери! Влюбилась или играет со мной Раиса Павловна?..

Добрый князь подставил узкие плечи под пенистые звонкие струи.

— Уф!.. Уф!.. Прелесть!.. Какие тут шпионы, в этом первобытном раю?.. — И, отдуваясь, растянулся в каменной ванне. Вода омывала его жилистое тело. — Наслаждайся, Иван Иваныч!

— Уже начинаю! — говорю и хлоп себя по щеке.

— Что с тобой?

— Заморские комарики!

А под ухом, как неотвязная музыка:

«Д-з-з!.. Д-з-з!..»

— Художников они не трогают, — заметил наблюдательный Пека.

— Честных художников, — гордо уточнил князь.

«Д-з-з!.. Д-з-з!..»

Присел я на спаленную траву. Между каменьев выбивался сухой изогнутый корень. Иди-ка сюда, голубчик! Укоротил ему ножом хвост и стал прилаживать к донышку разбитой бутылки, что валялась у водопада.

Пека тут как тут.

— Дядь Ван Ваныч, это что?

— Комариный князь в ванной. Похож?

Князь нахмурился, но, пригубив пахучий термос, подобрел:

— А в тебе что-то есть. Притом современный стиль… Друг мой, да мы почти коллеги! — И протянул из своей ванны энергичную волосатую руку. — Сколотим состояние! Организуем художественный салон. «Сувенир лазури!..» Мои полотна, твоя резьба. Подрежем имена. Константин Белоневестинский, Иван Шурыгин. Старомодно! Ж-жик! Кон Белон, Ив Шур. Звучит? А?

— Мой сувенир — баранка, — отвечаю. — А это, Кон Белон, так, забава. Такие штуки еще мой дед Ерофей вырезал!..

— Ну что ты понимаешь, белогорский пряник! — Художник поморщился. — Я сам кое-что беру от икон, но преломляю. Главное — реклама! В Западной Германии парень с божьей искрой предложил двум дамам своего «Иисуса атомного века». А те возьми да не купи. Не доросли. И тогда он их — жик! Их — на «скорую помощь», его — в тюрьму, а слава — в печать. Затребовал в камеру мольберт, завалили заказами. Миллионер! Ясно?

— Ясно, — говорю. — Ой, люди-человеки! Лучше резать коренья. Правда, Пека?

Кон Белон зябко пожал плечами.

— Я сам против крови. Но реклама, реклама! Дать бы Раису Павловну этакой мадонной! Пустить бы мои полотна в большое плаванье! И вдруг мне звонят из швейцарского банка: «На вашем счету миллиончик». Понимаешь? Я тружусь тут, а там миллиончик. Я тут, я там… Ну почему одним везет, а другим?.. Ищу, мучаюсь… Где у меня… — Он запнулся. — Этот… На чем все держится… как его?.. — И, помрачнев, навел на мальчугана длинный указательный палец.

— Пистолет? — подсказал Пека.

— Э! Все равно не поймешь!

Петушок бесцеремонно снял с орлиного носа хмурого князя темные очки, напялил на свой облупленный носик, посмотрел на небо.

— Так они у тебя зеленые?

— Старик! Синее небо — это банально.

— И вода зеленая! И ты зеленый! — не отставал Пека. — И вон палка зеленая плывет!

— Какая еще палка?

Князь Белоневестинский вскочил из каменной ванны как ужаленный. Он так шибко летел по воде, будто плясал какой-то диковинный танец.

— Змея!

Я глянул в чистую воду.

— Какая змея? — И схватился за живот. — Обыкновенный ужака! Безобидная тварь. Не то что твой парень с божьей искрой — на людей не бросается.

— Не люблю пресмыкающихся! — У князя зуб на зуб не попадал. — Жара, а вода ледяная. Спустимся вниз.

7. Бетонный столбик

Мелкая речушка тихонько катила камушки.

— Ласковая! — кивнул я на нее.

— Угу! — буркнул Константин Сергеич. — Мать этого головореза тоже ласковая…

Из-за кустов орешника показался бетонный столбик. Тот самый, про который мне когда-то не стала рассказывать разговорчивая водительша. Подхожу ближе. На нем потемневшая стальная пластинка:

«Старшина первой статьи Георгий Степанович Васьков. 1939–1963. Трагически погиб на этом месте, спасая утопающих».

Верещат цикады. Мелкая речушка камушки моет. На верится… Думаю: «Как же ты не сберегся, старшина первой статьи Васьков? Как тебя одолела эта по-кошачьи ласковая, тихая речушка?» И вслух бормочу:

— Ласковая…

Рядом бурый старик в белой войлочной шляпе под удочками согнулся. Смотрит на меня, головой качает.

— Зачем говоришь: ласковая? Не верь, дорогой. Притворяется! Нет дождя — журчит, есть дождь — шумит.

— А когда будет дождь? — поинтересовался Пека.

— Когда на рога молодого месяца ведро можно вешать.

— Петушок, ты бы коняшку себе срезал, — посоветовал я.

— Есть дождь — шумит! — повторил старик. — Шел этот старшина с поезда к своей невесте. Отслужил. А дождь привязался, не отстает. Догоняют морячка две веселые дивчины на подводе. В бидонах — молоко. «Садитесь! Подвезем». Прыгнул на ходу. Подъезжают к этой самой речушке. А она кипит. «Девчата! Может, повернем?»— «Ха-ха-ха! Что вы за моряк?» Разогнались — и в самую круговерть. И пошло крутить! — Рыбак сердито глянул на сонные поплавки. — Подводу, дорогой, в море вынесло. Лошадей не нашли. А девчат моряк на берег выбросил. Успел. «За кусты цепляйтесь!» — кричит. А самого тащит… Вот памятник есть, а тела нет.

— Как так — нет? — спрашиваю.

— Не нашли. Видно, в море унесло. Только бескозырку тут с-под камней вынули. Отдали невесте…

Что-то назойливое мешало мне слушать старого рыбака. Оглядываюсь: а, это княжеский транзистор! Будто в нем туча комаров:

«Д-з-з!.. Д-з-з!..»

— Уймите! — прошу.

Смущенный Белоневестинский резко повернул рычажок.

Глядишь на эту потемневшую стальную пластинку и чуешь: вроде бы ты и вроде не ты. И что-то в душе поднимается такое, такое…

Подскакивает ко мне Пека-Петушок на прутике.

— Дядь Ван Ваныч! Что это за столбик?

— Это, Пека, не столбик, — говорю, — а маяк. Понял? Не только для моряков — для всех людей светит.

— «Ва-ськов… По-гиб…» — прочел Пека по складам.

— Погиб, — говорю.

— Дядь, а зачем люди умирают? — спросил присмиревший Петушок.

8. На Тещином языке

Назад ехали молча. Море вдалеке в лазоревом мареве. Над Белой Невестой — гора. За нее светлая тучка зацепилась. А поворотов!

Седьмой поворот тут прозвали Тещиным языком. Крутой, на сто восемьдесят градусов. Только я повернул, гляжу: впереди тугой узел белокурых кос. Она! Белая невеста за баранкой. Этого еще не хватало!

Кон Белон покосился на меня:

— Ив! Неужели так и будешь плестись в хвосте у этой местной амазонки?

Я пожал плечами:

— Извиняюсь, Амазонку ищите в Америке. А вот казачка-морячка тут есть!

А про себя думаю: «Шуруй, Шурыгин!»

Хотел я назло князю обойти эту белую невесту, а она в зеркальце заметила. Я за нею, она от меня, я за нею, она от меня.

— Чтобы новый «Запорожец» не обогнал допотопную бабью «Волгу»? — удивился Кон Белон. — А впрочем, осел не конь, «Запорожец» не автомобиль!

Пека-Петушок переметнулся на сторону гений:

— Мыльница на колесах!

Я молча терпел княжеские подковырки. Наконец не выдержал. Сколько лет на Белогорщине не превышал положенной скорости, соблюдал рядность, не пил за рулем! И только раз перевернул машину. Ехал с мелзавода в гололедицу и — трах! А тут… Эх, неприкаянная твоя душа!..

На небольшом подъемчике, где «Волга» притормозила, я рванул на всю железку. Белые придорожные столбики слились в белую стену. Восхищенный князь хотел высунуть голову. Но бешеный ветер сорвал с него роскошную шляпу-хлебницу.

— Дядь Костик Сергеич! Голова улетела… Гляди: над морем!..

— Настоящий мужчина всегда рискует! — кричал, не помня себя, Кон Белон. На радостях он включил свой комариный транзистор. — Олл райт!..

Шляпа свободного художника наконец приводнилась. Ее подхватили бойкие волны и понесли, понесли в чужую зеленоватую даль.

Тут, как назло, в моторе лихого «Запорожца» что-то забарахлило. Я резко переключил скорость. «Запорожец» протяжно взвыл, аж взвизгнул. Нас так толкануло вперед, что я чуть не вышиб лбом ветровое стекло.

Стоп, машина!

«Волга», боднувшая наш «Запорожец», стояла почти впритирку с ним. Бедняга ослепла на оба глаза: осколки фар валялись на расплавленном асфальте.

А из синющих глаз казачки, как с чистого неба, сверкнула молния.

— Извиняюсь… — пробормотал я.

— Теть, мы нечаянно! — всхлипнул Петушок. — Мы гнались за дядиной шляпой. А она уплыла за границу…

— Что ты мелешь! — возмутился князь, не выключая транзистора. — И вообще… кто, собственно, наскочил?

Белая невеста не замечала яростно дергающегося князя.

Ласково поглаживая Петушка по золотистому гребешку, она смотрела на меня, будто не узнавая:

— Вы что — новичок? Или наше солнышко повлияло? На поворотах, товарищ «Запорожец»…

— Умоляю: не читайте нам прописных истин! — Белоневестинский поморщился. — И вообще… кто вы такая?

— Общественный инспектор.

— Вы? — удивился я.

Она — гордая, красивая — никакого внимания.

— Вижу, ты, Пека, совестливее маминых квартирантов!

Ага! Вон куда клонит! Что я, что князь… А, может, Иван, ты и вправду не туда заехал? Нет, не знает она души Шурыгина!

— Безобразие! — вскипел князь, поправляя голубые шорты. — Выходит, инспекторской «Волге» можно таранить беззащитных «Запорожцев»?

— Я бы вам объяснила, кто виноват… — Белокурая усмехнулась. Ах, как ей шла эта усмешка! — Но вы, по-моему, еще не выросли из детских штанишек.

— А я, извиняюсь, вырос, — говорю. — Разрешите уплатить?..

— Как-нибудь обойдусь! — Колючей веткой она ловко смела с асфальта битое стекло. А на переносице лучистые морщинки сбежались. — Отложите на обратный билет.

— Не беспокойтесь, Нина! — вырвалось у меня.

Глаза князя округлились.

— Ив, так вы знакомы? Друзья мои! Не забывайте: наши тела могли висеть вон там, на зубьях скал. Нина! Мы чудом уцелели… Чего ж нам спорить? А? Где же мой термос с бодрящим эликсиром? — И, изогнувшись, полез в семейный танк. — Жизнь слишком сурова, чтоб ее не украшать.

— Не украшайте, товарищ Белоневестинский! — Нина тихонечко дернула его за сорочку. — Иначе отберу права.

— Откуда вы меня знаете? — удивился художник. — Что за чертовщина!..

Нина, поднеся палец к губам, перешла на таинственный шепот:

— Тсс! Куда старомодным чертям до ваших художеств! Обмывали заграничный костюм в «Золотом якоре»? А потом еще на подстриженную лавровишню, как на пружинный матрац, завалились…

— Курорт нуждается в легендах… — буркнул князь.

— А вам, товарищ «Запорожец»… — она насмешливо прищурилась. — Все же не советую почивать на лавровишне!..

Над нашими головами весело просвистела ее колючая ветка.

— Амазонка! — пробормотал потрясенный Кон Белон уже в машине. — Ив, друг! Я становлюсь легендой!..

— Вы, — говорю, — все можете!..

9. Сказка Золотого пляжа

Белоневестинское ярое солнце решило доконать мое сердце. Ну и жарища! Мы завернули на Золотой пляж, где кишел палаточный лагерь дикарей. У меня глаза разбежались.

Палатки из брезента, простыней и разноцветных одеял. Зачехленные и распахнутые семейные танки. Газетные треуголки, белые плечи, загорелые руки. Сам черт ногу сломит!

— Водопад приелся!.. — бормотал Кон Белон. — А вот море… Море пока освежает!..

Лазурный пенистый напиток

Вливает в душу сил избыток! —

бойко отчеканил Петушок.

— Пека, помолчи! — Князь тоскливо оглянулся.

На пляже голубели, розовели, кровенели завлекательные щиты с иными афоризмами Кона Белона.

— Если бы ты знал, Ив, как мне осточертело это массовое искусство! Хочется забыться!..

— А мне осточертело отдыхать! — говорю.

Зажмурю глаза: рядом студеный ключ в белогорском вишняке. Открываю глаза: рядом потный князь в чалме из мохнатого полотенца.

— Люблю в шторм ловить ставриду! — мечтательно протянул он и вдруг вздохнул: — Иногда хочется стать простым смертным. Жаль, не захватил эти… как их?.. — И, покосившись на Пеку, что гонялся за зелеными морскими блохами, понизил голос: — Щелкнул бы колодой: «Синьорины, разрешите?» Видишь тех двух цвета какао и цвета кофе с молоком? Чудесные, собственно, натурщицы! Глянь: у какао на груди золотой крест. Даже в море не снимает. Очень модно. Хоть пиши «Мадонну»! А попробуй надеть этот крест на Лилию! Прыснет, не поймет…

— Она же белогорская, — поясняю. — А у нас, князь, какао не растет. Да еще с крестами…

— Нет, я напишу «Мадонну» с Раисы Павловны!

Через тела загорающих смело шагал солидный фотограф в тюбетейке, пестром галстуке и плавках. Он работал без отрыва от моря.

— Увековечим? — И нацелил на нас свой беспощадный объектив. — «Привет из Белой Невесты!» Сядьте по-турецки в море…

Художник поморщился:

— Коллега, не та эпоха. Не мешайте искусству атомного века!

А мне не хотелось ни гоняться за морскими блохами, ни искать князю натурщиц, ни увековечиваться. Грешен: я, здоровенный детина, лежа играл в камушки. Очень даже занимательная игра. Особо когда солнышко твою спину щекочет. А может, и вправду Раиса Павловна в меня влюбилась? Ой, берегись, Иван!..

Рядом с нами посапывал усатый казачина. Да это ж мой сосед по «Золотому якорю»! На его глазах Кудряш проглотил жирную пятирублевку. Теперь казачина купался в собственном соку. Видать, ему хотелось окунуться в море, да было лень подняться с горячей гальки. Он хитро подмигнул Пеке:

— Кто у тебя батька? А?

— Свободный художник! — Петушок каждый раз придумывал себе отца.

— Свободный? — Казачина крякнул. — Это плохо. А картин много?

— Целая веранда.

— Это хорошо. Может, хоть одна путная. А курит?

— Мама не велит.

— Пло-охо! — протянул толстяк. — Курил бы — больше соображал! А кто твоя мать?

— Самая главная в «Золотом якоре».

— Так это она в той плавучей посудине все внутренности переворотила?

— Не мучайте ребенка! — процедил Кон Белон.

А на дощатый помост вошла вереница карапузов в белых панамах и красных тапочках. Мальчики держали за ручки девочек.

Впереди заботливой гусыней шагала упитанная воспитательница в белом халате. Вот она степенно сняла красные танкетки, подсучила халат, вошла по щиколотку в лазоревое море.

— А теперь, детки, послушайте сказочку про добрую Рыбу-Кит и злую Акулу-Барабулу.

Минут десять она зловещим шепотом рассказывала про козни злой Барабулы.

— У! Коварная рыбина!..

Детишкам даже купаться расхотелось. Добрая воспитательница побрызгала их морской водичкой.

— А вон Пека! Пека! — вдруг захлопала в ладоши одна из глазастых девчурок.

Пека-Петушок юркнул за мою спину.

— Где ты видишь Пеку? — возмутилась воспитательница. — У Пеки ужасная температура. Его мама звонила. Пора, детки, пора!

Гусыня увела своих покорных гусят в красных тапочках. Они дружно тянули:

Говорят, не повезет,

Если черный кот

Дорогу перейдет…

На пляже перепутались явь и сказка.

— Старик! — Князь потрепал Пекину челку. — Что простудил? Горлышко? А я-то мечтал раздобыть акваланги и — на дно морское, за поющими раковинами. Ж-жик! Я разрисую, ты реализуешь. Дивные сувениры! Громадное, сказочное состояние! В Англии мы бы стали лордами…

— Смотрите! — Петушок вдруг потянулся к элегантной сумочке, голубевшей па горячей гальке. — Это мамина!

— Мама в «Золотом якоре», — небрежно бросил художник.

— Таких ни у кого нет! — заупрямился Пека. — Это из Варшавы. — И щелкнул хитрым замочком. — А вот пудреница из Парижа. А вот помада. Не пачкается! — И деловито провел ею по губам. — А вот мамина печать!..

— Серьезная игрушка!

Я даже пальцем потрогал зажатую в его кулачке аккуратную фигурку на круглой резиновой подкладке.

— Ну вот, — говорю, — «Золотой якорь» у Раисы Павловны в сумочке. А где же она сама? Может, утонула?

Петушок повернулся к играющему морю:

— Смотрите, смотрите! Синяя шапочка под красную шапочку подныривает!

— Это не синяя шапочка, а серый волк! — мрачно решил дальнозоркий художник. — Пека! Ив! Что ж ты стоишь, как гранитный памятник? Спасай мадонну!

Это он крикнул уже на бегу, стащив с себя неуемный транзистор и зачем-то поддергивая шорты. Так и плюхнулся в море.

— Гражданин! Гражданин!.. — кричал Кон Белон, захлебываясь соленой водой. — Не приставайте к даме. У нее на берегу малолетний сын. Я позову милиционера!

Синяя шапочка загадочно ухмыльнулась и исчезла под водой.

— Гражданин!.. — Князь взвизгнул. — Не хватайте меня за пятку! Ах, он спутал! Куда смотрит милиция?!

Синяя шапочка вынырнула у самого Золотого пляжа и, отдуваясь, зашагала к браво торчащим сапогам и милицейскому обмундированию.

У свободного художника отнялся язык. Зато заворковала красная шапочка:

— Константин Сергеич! Что за дикие сцены! Парадокс! Вы, такой современный человек, и вдруг… Это же мой спаситель! Я чуть не утонула… — Раиса Павловна со вздохом теребила кончики своих влажных химических волос. — Человеку негде жить. Человеку надо помочь. Почему вы так очерствели? Вы же художник! У меня прекрасная веранда. Рисуйте! Там столько света…

— Какой свет? — ужаснулся Константин Сергеич. — Там мрак! Все оплел ваш плющ. Я не напишу ничего солнечного…

— Необыкновенного! — подхватил я.

— А Иван Иваныч, вижу, чутче вас! — ласково улыбнулась красная шапочка. — Он с удовольствием пойдет на ваше место! Правда?..

Я будто захлебнулся на берегу.

На меня выразительно посмотрел Белоневестинский.

Синяя шапочка давно стала синей фуражкой. Круглое симпатичное лицо. Под дремучими бровями маленькие веселые глазки-буравчики.

Синяя фуражка взяла под козырек, а сама так допытливо на Раису Павловну поглядывает.

— Товарищ Милованов! Мой «Золотой якорь» к вашим услугам, — слышу в ответ на этот взгляд. — Удешевленные обеды. Полная модернизация…

— Пека! Ив! — свистяще прошептал князь Кон Белон. — И меня и мое искусство тут удешевили. Адью!

— Куда же вы? — Аккуратный стожок белоневестинской мадонны выглянул из женской раздевалки. — Мне срочно нужен «Запорожец»!

У князя, конечно, злость, а у меня обида. В сердце будто кто гвоздем ширнул. И что это, братцы, на человека находит? Ведь хотел же тогда сказать ей: «Спокойной ночи!» А все этот магнитофон на раскрытом окошке, этот тополь, опутанный плющом, этот проклятый климат… «Не целуйте, не надо! Я не та, о ком вы мечтаете!» Ну погодите, невезучая Раиса Павловна! Помогу я вам найти планету Венеру! Помогу!

— Едем! — князь побледнел.

— Едем! — Пека-Петушок сжал кулачки.

— Слыхали? — я усмехнулся. — Полная модернизация!..

«Запорожец» взревел от гнева и обиды.

Где ты, моя Белогорщина со вдовьими кострами, с солдатской кашей в закоптелых ведрах, с вишнями, зацветающими на братских могилах?..

10. Капризы судьбы

— А куда, между прочим, ехать? — приостыв, поинтересовался я. — Уж не в Чудотворный ли тупик?

— Что? — вскипел князь. — Куда может ехать оскорбленный мужчина? Видишь, белогорский пряник, во-он те голубые ворота?

— На стадион?

— Забыл? В моих жилах течет казацкая кровь! — Князь задрожал от ярости. — На ипподром!

Признаюсь: никогда не бывал на ипподроме. Куда там ваш футбол! Тут можно забыть не только Раису Павловну, но даже собственное имя. Да вы представляете, что такое скачки? Летит наперегонки сразу десяток добрых рысаков. Десять гривастых красавцев! Десять вихрей! Вот такие, видно, несли здесь когда-то пулеметную тачанку нашего козачьеборского дяди Миши. Эх, неприкаянная твоя душа!..

Я, грешным делом, думал, что на рысаках будут скакать казаки в лихих кубанках. Ничего подобного! У белоневестинских казаков, оказывается, в моде такая кругленькая шапочка с козырьком. Вроде Пекиной. Рубахи, правда, па них шелковые, разноцветные, сапожки лакированные.

Гляжу: подходит к нам стройный юноша с рыжеватыми баками, в такой же шапочке с козырьком. Правда, без рысака. А вместо цветной рубахи — черный костюм, белоснежная сорочка.

— Г… г… гуд дей, милорд Белоневестинский! — И щелкнул пальцами: — С… с… сообразим по билетику? Вожжи ременные, скорости современные!

— И ты, старик, стихами заговорил? — удивился хмурый Кон Белон. — Хлеб отбиваешь?

— К… к… куда мне до вас! — заикаясь, подмигнул юноша. — Вы г… г… гений!

— Многие так думают. — Князь горько усмехнулся. — Да молчат. Итак, я ставлю на каурую «пятерку», ты, Ив, на гнедую «тройку», а ты, Пека, на пегую «двойку». Положитесь на мою интуицию. Пахнет презренным металлом!

— Милорд, по б… б… большому гривеннику! — пояснил юноша.

За князя и Петушка, конечно, пришлось платить мне.

— Не будем мелочными! — утешил меня гений. — У нас счастливое число: в сумме две пятерки!

Тут только я заметил над шумными трибунами голубой плакат с огненными словами:

Забудь о молнии и громе

На быстроногом ипподроме!

«Ого! — думаю. — Добрый князь Кон Белон, да вы уже выиграли!»

И как в воду глядел. Его каурая «пятерка» под рев трибун обошла мою «тройку», Пекину «двойку» и чью-то «десятку».

— Так нечестно! — горячился Петушок. — Ты коняшку подговорил?

— Как идет! — Свободный художник потер руки. — Как идет! Что ваши хлипкие звезды балета! Давай, давай, Тайфун! Жми!..

— Вы г… г… гений! — уверял стройный юноша с рыжеватыми баками.

Князь, торжествуя, обернулся:

— Мужчины! Вы только гляньте на эту косматую девицу с пестрым зонтиком! Боюсь, что она проглотит моего Тайфуна! Туда же! Мечтает выиграть! Так… так… — И он запустил пальцы в редеющую шевелюру. — Ж-жик!.. Готово!..

Несется бешено тачанка

Средь обезумевшей толпы.

А рядом пошлая мещанка

Лелеет алчные мечты!..

— Ну и Кон Белон! — ахнул я. — Почище кибермашины!

— Милорд! — Юноша покосился на своего кумира. — Это же К… К… Катрин из к… к… кафе К… К… «Космос». Ужасно любит скакунов. Сочиняет милые вещицы под гитару. Нам бы литстудию. К… К… Константин Сергеич, возглавьте!..

Единственный певец Белой Невесты ласково похлопал юношу по плечу.

— Таланты не делаются в инкубаторе!

Он уже не отрывал глаз от своего искрометного рысака.

— Как идет! Тайфун, Тайфун! Смотрите: на меня косится!..

— Ого! — говорю. — Вас даже кони на ипподроме знают!..

— Б… б… бумажный полтинник ваш! — пророчил юноша.

— Мой! — вдруг захныкал Пека.

И, видно, лошадиный бог внял его чистым слезам. Нежданно-негаданно неказистая пегая «двойка» не только обставила мою гнедую «тройку», но и показала хвост княжеской каурой «пятерке».

Кон Белон охнул и схватился за сердце.

— Тайфун! Что ты со мной делаешь? Уступил какому-то Урагану!..

— Обскакал! Обскакал! — ликовал Пека, впившись в пегого скакуна своими зелеными глазищами.

А мне мерещились болотные глаза его мамы. «Ах, Иван Иваныч, у нас юг!»

Трибуны стонали от восторга.

— Ты г… г… гений! — клялся Петушку юноша с рыжеватыми баками.

У нас на глазах он схватил Пеку за ручонку и пытался утащить вместе со счастливым билетом к заветной кассе. Опомнившийся князь ласково взял юношу за белоснежную грудь.

— Старик! Иди и в жокеи, в лицедеи, в святые апостолы, но не смущай младенца! Несчастный тотошник! Сгинь!

— Г… г… гуд бай!

Рыжеватые баки испарились.

— «Двойка», Пека, это перевернутая «пятерка»! — уверял счастливчика Константин Сергеич. — Полсбора наши! Петушок! Ты напоминаешь мне маленького Костика. Устроить тебя в школу для особо одаренных? А?

— Не!.. — мальчуган испуганно замотал головой.

Наш гений увлек его к окошечку кассы, совсем позабыв про меня.

— Граждане, пропустите! Товарищ кассирша, выдайте моему малышу… Сколько там положено за Урагана?

Очкастая дама за глубоким окошечком покачала головой:

— Не положено.

— То есть как? — свистяще прошептал Константин Сергеич. — Вы что — не узнаете?

— Узнаю, товарищ Белоневестинский.

— Так примите и дайте!

Дама беспомощно развела руками:

— Я что! Установка.

Тут к окошечку протиснулся я.

— Князь! Не будем мелочными! Пожалейте даму. Разве ей легко разглядеть из этой амбразуры? Может, ваш Ураган не пришел!

— Пришел… — дама вздохнула.

— Моя «двойка» всех обскакала! — клялся Пека.

— Обскакала, — согласилась очкастая дама. — Только в дороге облегчилась. Вон видите наш работник убирает совочком ее яблоки. Следовательно, живой вес вашей «двойки» стал меньше всех ее соперниц. Судьи не зачли.

— Ну погодите! — Кон Белон, позеленев, задыхался. — Я вам припомню эти яблоки! Я вам оформлю! Ж-жик!..

Пока художник рвал и метал, Пека куда-то исчез.

— Все снюхались! — не унимался Кон Белон. — Жокеи, тотошники, судьи!..

— Пожалейте эту лошадиную стрелочницу! — взмолился я. — Вы же, черт побери, мужчина!

— Верно! — опомнился добрый князь. — А где же Петушок? Пека! Пека!..

Петушок тут как тут. Под мышкой радужно переливается книжная новинка.

Князь поймал торчащее Пекино ухо.

— Стащил?

— Честное дошкольное! — обиделся Пека. — Дал книжной тете денежку, а она: «Деточка! Тащи билетик!» Вот я и…

— Слышите? — вдруг умилился Кон Белон. — Он всё-таки выиграл! Так поедем к моему знакомому виноделу. Обмоем Пекину — как ее там? — «Акулу-Барабулу»…

— У! Коварная рыбина! — говорю. — Но куда ей до Пекиной мамы!

11. У винодела и безалкогольщика

Прокаленному южным солнцем, морщинистому виноделу Макару Антоновичу под семьдесят, а румяному безалкогольщику Захару Семеновичу под пятьдесят. Друзья сидели в беседке, увитой плетьми винограда десяти сортов. Тут вам и «Лидия», и «Дамские пальчики» и бог знает что! Пили из крохотных мензурок, запивали стаканами с «Белой Невестой».

— А ты знаешь, Захар Семеныч, шо такое русская женщина? — Макар Антоныч неторопливо поднял палец.

— Постой! Екатерина Вторая тоже русская… — сыпанул скороговоркой Захар Семеныч.

— Царица-то она русская, а принцесса немецкая, — невозмутимо заверил друга старый винодел. — Ну, какая она Катерина? И не выговоришь натощак: София-Августа-Федерика Ангальт-Цербтская! Ясно? Сам читал. «Я, говорит, культурная, я, говорит, ученая, я, говорит, просвещенная!» А знаешь, как правила Россией эта чужедальняя дамочка? Пугачу голову отрубила, славну Запорожську Сич разорила, вража маты! — И вдруг затянул старый раздумчиво, протяжно:

Ой, лэтила бомба од Чорного моря,

Та сэрэд Сичи впала.

Хочь пропалы запорожци,

Та не пропала их слава! Х

И пришли деды моих дедов сюда, к синему морю. И стали Россию от турка стерегти. А сунулся сюда Гитлер с танками и ерапланами — тут его и жиганули! И с гор, и с моря. А Наполеон — тот до нас не дошел…

— Нет, ты лучше скажи, — перебил приятеля румяный Захар Семеныч, — что такое по-французски шваль?..

— Ох, молодежь! — Макар Антоныч развел руками. — Ну… шваль.

Ничего ты не понимаешь! Шваль — это дохлая Конина. Когда Кутузов бил французов…

— Шваль — это шваль, — упорствовал медлительный винодел.

Они так спорили, что не заметили и нас, и наш новый «Запорожец», отдыхавший под столетним тополем, к лысеющим веткам которого прилипла ядовито-зеленая омела.

— Друзья мои! — не выдержал князь Кон Белон. — Я вас помирю. Шваль — это по-французски лошадь. И совсем не дохлая. А что касается женщин…

— И все-то вы, Константин Сергеич, знаете! — усмехнулся шустрый безалкогольщик. — Посмотришь на вашу интеллигентную сорочку — сразу видно: талант!

— Не талант, — говорю, — а гений. Его даже кони признают. А Европа не знает!

— Еще узнает! — Свободный художник завладел полупустым графинчиком. — Я видел изнанку войны. Служил в похоронной команде. И вот под Веной в альпийском замке встретили удивительного старика. На его холстах пылали африканские краски. — Он понизил голос: — Сын миссионера и личный друг папы римского!..

Я понимающе переглянулся с виноделом и безалкогольщиком.

— Не верите? — князь Кон Белон молча достал из бумажника пожелтевший фотоснимок.

На снимке рядом с седым бородачом в кожаных шортах стоял долговязый солдатик с дымящимся котелком.

— Узнаете? Я его подкармливал, а он меня просвещал. Его памяти я посвящу свою «Мадонну»!

— Это какую? — спрашиваю. — Белоневестинскую или белогорскую?

— Обе! — утешил меня гений. — Главное — искать!

— Ты сам — редкая находка! — Лукавый безалкогольщик потрепал князя по узкому плечу.

— Находка! — Медлительный винодел сорвал возле самого уха князя румяную гроздь и приподнял над открытым ртом. — Зараз же придумай небывалое название для моего вина. И наклеечку…

Свободный художник со скорбным видом слил содержимое обеих мензурок в стакан и залпом выпил.

— Друзья мои! Драгоценные Макары Захарычи! Осточертели мне эти наклейки… Но для вас… Тш-ш! — Он запустил тонкие пальцы в свою гриву, прочесав ее до самого сверкающего пятачка на макушке. — Так… так… Из белой пены — ж-жик! Зеленая головка… А над нею — радужные блики, блики…

— А название?

Свободная рука князя сама потянулась за самой крупной гроздью:

— «Поцелуй солнца»! — прошептал он. — А?

— Ох, молодежь! — Винодел потер ладони. — Это то, шо нам надо.

— Никаких поцелуев! — Неожиданно для себя я гулко вздохнул. — Они водят вас за нос… А вы: поцелуй! Солнце!

— Нарисуйте Кудряша! — подумав, предложил Пека. — С жирной денежкой в зубах!

Свободный художник поморщился.

— Ты бы, Захар, лучше рассказал, как сам вышел в международные зятья! — добродушно поддел приятеля Макар Антоныч.

— Что рассказывать! — отмахнулся смущенный Захар Семеныч. — Война. В Венгрии мы стояли. Моря нет, а тополя, как у нас. Есть такой виноградный городок Кечкемет. По-нашему — Козочкин город. Ну, дело молодое. Влюбился. Илонкой ее звали. Потом меня тяжело ранило. Очнулся в России. Ну… вот и все.

— Ох, молодежь! Не крути! — лукаво погрозил ему длинный винодел. А шо было через восемнадцать лет?

— Ну, пришло письмо… — Щеки безалкогольщика стали ярче красных маков. — А в письме фотокарточка, а на фотокарточке девушка. Вроде Илонки и вроде нет. Нос, понимаете, картошкой…

— Твой! — не сдержался Макар Антоныч.

— Мой… — подтвердил Захар Семеныч и сыпанул автоматной очередью: — А звать ее Катицей. По-нашему — Катюшей. Мать пишет: «Замуж нашу Катицу выдаю, на свадьбу приглашаю». Что делать? Хотел я заколоть хрячка да махнуть в Кечкемет. А моя Ася не пускает. Скоро сорок девять, а ревнует, как в девятнадцать. В войну маленечко в девках засиделась…

— Как? Не пускает даже на свадьбу? — возмутился князь.

— Говорит: «Колоть коли, а ехать не моги!» Вот так, братцы. — Безалкогольщик обхватил руками редеющие волосы. — Что, думаю, дочке на свадьбу послать? Виноград у них свой, вино свое, сало свое. И послал я моей Катице белое свадебное платье с казацкими узорами…

— Никаких узоров! — вдруг решительно заявил Кон Белон. — Я вас напишу! Пошлем мой… то есть ваш портрет! Европа должна меня знать!..

А винодел, покачивая седой головой, запел про казацкую любовь:

Ой, да сидит твоя сиза голубонька

Да край синего моря,

Край синего моря.

Ох да, и умывается сиза голубонька

Да морскою водою,

Морской водою.

Ах да, и утирается сиза голубонька

Да русою, ой, косою…

— Не надо! — умоляю старика. — К чему эти косы? Их теперь разве что общественные инспекторы носят. Отрезать их надо, отрезать!..

12. Белоневестинский ищет

Мы спустились по замшелым ступенькам в подземную прохладу. В полутьме каменного погреба громоздились пузатенькие бочонки. Они напоминали откормленных боровов разного калибра. Только вместо пятачка краник. И не хрюкали.

— Сказка! Миф! — ахнул Белоневестинский. — Не хватает, собственно, Радия Звонцова. Вот кто меня сделал человеком! Вместе искали, вместе хлопнули дверью училища… — Князь забылся, облокотившись на крайний бочонок. — Искать! Шедевры создаются в беспамятстве! Ж-жик! Радий клялся: «Ты гениальнее меня!» Почему же одним не везет, а другим?.. Он-то… Захочет — вознесет, захочет — ж-жик! А я… Приезжает — философствуем в «Золотом якоре». «Радий! — говорю. — Круши серость! Ты же радиоактивный критик! Помоги, вытащи!..» А он: «Костик! Жди. Ты… ты… нет слов! Ты самородок!»

Пека многозначительно ковырнул в носу:

— И мама говорит: «Он самородок, да не золотой!»

— Что твоя мама понимает? Откуда ей знать, что в экстазе я пишу не кистью, а чем? Ну чем? О нравы! О, Белая Невеста!.. Даже диковатая Лилия… Я задыхаюсь…

Свободный художник изогнулся, стал на колени и невинно припал к красноватому шлангу, как к материнскому соску.

— Дывысь: зовсим дитына! — покачал головой Макар Антоныч.

— Только свою культурную сорочку не закапайте! — заботливо предостерег Захар Семеныч.

— Тише, папаши! — говорю. — Шедевры создаются в беспамятстве. Он ищет… творит…

Гений что-то страстно мычал и сосал, сосал хмельной шланг, опутавший бездонный бочонок.

— Ма… ма… Ма-ка-ры Го-но-ра-рычи! Го-но-ра-ры Заха-ры-чи! Хочу в Европу! Украду Ли-лию! Сделаю из нее Ма… Ма… «Ма-дон-ну». Клянусь… Ж-жик! Возь-му-у…

Тут я оттащил вдохновенно мычащего художника от винного соска. На завлекательной сорочке расползлись свежие сочные пятна.

— Аминь!..

Вдруг в чуть притворенных дверях что-то оглушительно тявкнуло. Оглядываюсь: знакомая косматая морда.

— Кудряш! Кудряш! Она подослала? — спрашиваю. — Нет у меня жирных денег. Нет! А? И ты хочешь творить?..

А Кудряш, глядя мне в глаза, так жалостливо руку мою лижет, что и сказать нельзя.

13. Кудряш и Милованов

Никуда я из нашей с Пекой комнатушки не ушел. Совсем уж собрался, да Петушок не пустил. Как уцепился и в плач. Раиса Павловна побледнела, потом покраснела, а потом, гляжу, так извинительно улыбнулась:

— Иван Иваныч, не травмируйте детскую душу. Лучше заколите моего кабанчика.

Заколол, а у самого душа кипит.

— Иван Иваныч, умоляю: уважьте, покоптите…

— А как же! Уважаю, — говорю, — Пеку.

Сидим мы с Петушком в саду, коптим под трухлявой грушей этот злосчастный окорок. Дым глаза ест. Вдруг видим: синяя фуражка через штакетник в сад скаканула. И сразу лай, крик.

Подбегаем: а наш Кудряш и товарищ Милованов по траве в обнимку катаются. И такие горячие у них объятия.

— Кудряш! На место! — кричу.

Еле оттащили мы с Пекой его за лохматый хвост.

А новый участковый отряхивается и цедит сквозь зубы:

— Ваш кобель?

Я, сжав до хруста пальцы, спокойно объясняю:

— Кобель-то Раисы Павловны, а вот вы, товарищ Милованов, как сюда попали? Почему, извиняюсь, на штакетнике клок вашего обмундирования болтается?

А Кудряш из-за моей спины: «Гав!.. Гав!..»

Будто подтверждает, как свидетель и отчасти потерпевший.

Нахмурил свои дремучие брови товарищ Милованов, а глазки-буравчики так и сверлят.

— Пса, — говорит, — немедленно на цепь, а кого я в вашем саду преследовал — начальству будет известно.

Повернулся так независимо и зашагал к калитке, придерживая ладонью не то кобуру, не то дырку в форменных брюках.

— Дядь Милованов!

Гляжу: Петушок за ним. А в руке клочок синий, тот, со штакетника.

— Вот! Забыли!

— Я ничего не забываю! — И сунул он тот клочок в карман своих пострадавших брюк. — Так матери и передай.

Только он калиткой хлопнул, а из окна — сонное розовеющее лицо Раисы Павловны:

— Что за шум? Снова Кудряш?

— К нему, — поясняю, — гость со свисточком пожаловал. Прямо через штакетник…

А белоневестинская мадонна будто не слышит. Сладко потянулась:

— Так что вы там коптите?

— Небо, — говорю.

А Пека из сада как закричит:

— Дядь Ван Ваныч! Он окорок стащил!

Мать потемнела:

— Кто? Кудряш?

И я озлился:

— Нет, — говорю, — Милаш!

Подбегаем, а окорок не коптится, а шипит на огне: Петушок побрызгал бензинчиком чадящие головешки.

Ветчина получилась поджаристая.

14. Во сне и наяву

А мне не до ветчины. Только прилягу — снится: синяя фуражка через штакетник скачет. Какой там штакетник! В окно лезет. А навстречу — красная шапочка. Просыпаюсь в испарине.

— Пека! — говорю. — Крышка! Хотел сердце подлечить — на голову начинаю хромать. Снится красная шапочка с синей фуражкой…

Пека подумал, ковырнул в носу:

— К аварии!

Вздыхаю:

— Везет, Петушок, не нам, а князю Кону Белону!..

Сдержал князь клятву. Выкрал, как горец в старину, диковатую Лилию прямо из «Золотого якоря», увез на перевал, в совхоз «Красный виноградарь». В трехнедельную творческую командировку. Малюет свои гениальные щиты, сочиняет винные и не винные афоризмы. Пишет с Лилии «Мадонну».

— Ох, любовь! — говорю. — Бедняга Лилия хоть отдохнет от доброты твоей мамы. А тут мучайся, ночей не спи, страдай! А из-за кого?..

— И моего Буратино забрал! Честное дошкольное!..

Нет, Петушок меня не понял. И стал я, как тот призрак из кинофильма «Гамлет», бродить полутемным приморским парком.

Сяду на одну из скамеек, которые администрация парка — не зря денежки получает! — по наброскам Белоневестинского окрасила в радужный цвет. Но даже эта небывалая радуга меня не веселит.

Мимо, перешептываясь, парочки проходят, а которые понахальнее — сядут в обнимку на соседней скамейке и целуются вовсю. На Толстой косе маяк своим одним глазом ехидно подмигивает, будто издевается над Иваном Шурыгиным. Зачем, дурак, приехал? Зачем?

Откинулся я на спинку радужной скамейки. А рядом дерево, что кору с себя сбрасывает, как купальный костюм, словом, «бесстыдница» листьями шелестит:

— Шалопай… Губошлеп…

И разом вроде не стало бесстыжего дерева, а передо мной ослепительная хозяйка в коротеньком платье на бретельках. На голове светлый стожок аккуратно уложен. Ушки розовые, а под ними будто золотые капли на ниточках поблескивают. Потом вдруг на вершине того стожка красная шапочка появилась.

— Иван Иваныч! Что за дикие сцены? Вы не понимаете современных шуток! — И со вздохом поправила под красной шапочкой кончики своих мокрых химических волос. — Человеку негде жить! Человеку надо помочь! Почему вы так очерствели? У меня прекрасная веранда. Рисуйте! — И сует мне краски гения. — Столько света!

— Какой свет? — кричу. — Там же плющ все опутал!

— Не желаете? — И властно тычет рукой, что царица Екатерина. — В будку! К Кудряшу!

Вместо того чтобы, не ругаясь, послать ее на планету Венеру, я покорно становлюсь на четвереньки и чешу к будке. И чую: вроде сзади у меня хвост повиливает.

Только хочу юркнуть в эту проклятую будку, а из нее вместо морды Кудряша смотрят на меня из-под дремучих бровей знакомые глазки-буравчики. А в зубах — жирная денежка. Что за чертовщина! Я — назад. А меня за ногу — цап-царап!

— Не хватайте за пятку! — кричу. — Я вам не Раиса Павловна. Куда смотрит милиция?!

И просыпаюсь в холодном поту на радужной скамейке. Хорошо, что в приморском парке ни души. Даже постового не видать. А то ведь я во сне кричал во всю глотку. Могли и вправду подумать, что я не в своем виде.

Брр! Зябко. Не то от сырого ветерка, не то от дурацкого сна. Встал, зашагал к особнячку Раисы Павловны, а сам собачью дрожь унять не могу. Впотьмах бывший женский монастырь белеет. Ох, уж этот Чудотворный тупик!

Подхожу к дому: все окна темные. Обе калитки на запоре. Перемахнул по-солдатски через штакетник. Дернул за ручку одной веранды — на засове. И другая. Ой, люди-человеки!..

А Кудряш из будки даже голоса не подает. Может, и вправду там уже кто другой квартирует? Крадусь тихонечко к Пекиному окну. Гляжу: форточка раскрыта. Слава богу! Встал на цыпочки:

— Петушок! — шепчу. — Голубчик! Открой окошко…

Не слышит.

Что делать? У водосточной трубы кадка с зацветшей водой. Опрокинул я эту кадку на клумбу Раисы Павловны, полил ее увядающие цветочки, Вскакиваю на дно кадки:

— Пека! Отвори!..

Спит.

Наконец я ухитрился: вместе с рукой и голову в форточку просунул. Вот-вот до нижнего шпингалета дотянусь…

И в эту решающую минуту вдруг меня кто-то как огреет пониже спины. Хочу оглянуться — не могу: голова в форточке застряла. Я так, я сяк. Эх, неприкаянная твоя душа!..

Сыплются на меня удары, будто озимые яблоки-каменюки. Хочу отбиться ногами — черта с два! Может, монашки с того света забавляются?

Наконец вытащил голову, чуть не свернув себе шею. Оглядываюсь, остервенелый до крайности. И кого же, думаете, вижу? Замахнулась на меня из-за штакетника белая невеста со сверкающими глазами. В руке — оторванная планка. Хорошо еще, что с яростью выдрала: гвоздь в заборе остался.

— Ворюга!..

Ну да, ее голос. Раньше молча лупцевала, а теперь, видать, маленько струхнула, голосом себя подбадривает.

А я не знаю — плакать или смеяться.

— Нина! — кричу. — За что?

— Вы? — еще больше возмутилась. — Вот не думала, что такими делишками занимаетесь! — И ехидно предлагает: — Не желаете прогуляться, гражданин форточник? Для выяснения. Прыгайте!..

А планка что твой клинок. Тут поневоле я вспомнил взвод Катюш, колошмативший на фронте рыжего Филимона из Козачьего Бора. Еще шинель бедняге на голову накинули…

А мне-то за что? Прыгнул, глянул ей в глаза. Никогда не думал, что такой красивой можно стать от ярости…

— Нина, вы не так… не так меня поняли!..

— Прогуляемся! Не вздумайте бежать. Всю Белую Невесту подниму!..

Слышу в кустах заливистую трель. На соловья не похоже. Выросла на углу как из-под земли синяя фуражка. Тьфу, сон в руку! Глядят на меня из-под дремучих бровей знакомые глазки-буравчики.

— Так это вы нарушили ночной курортный режим? Пройдемте.

Тут, видно, что-то дрогнуло в груди моей конвоирши.

А вдруг я не вор?

— Товарищ Милованов! — А голос совсем иной, веселый. — Из кустов плоховато видно. Не торопитесь. Я шла со смены, он хотел проводить…

— Ну вот! — В глазах-буравчиках вспыхнули злорадные огоньки. — Еще и пристает! Пройдемте, гражданин Шурыгин!

— Не торопитесь! — Нина улыбнулась. — Мы с ним знакомы…

Милованов недоверчиво покачал головой:

— А кто кричал «ворюга»?..

— Я… — смущенно пояснила белая невеста. — И ворюга, видно, тут, в Чудотворном тупике…

Я осмелел:

— Точно! Под соседней крышей. Тут и кобели, товарищ Милованов, жирными деньгами питаются.

Участковый нахмурился:

— Что, что?

Нина хитровато покосилась на меня:

— Вот он и хотел проводить!.. — И сама взяла меня под руку.

Пальчиками свободной руки она дотронулась до своего берета, как бы отдавая Милованову честь:

— Ищите ворюгу! Ищите!..

Тот ошарашенно захлопал глазками.

— Желаем успеха! — говорю.

15. Казачка-морячка

Мы с белой невестой, не сговариваясь, почему-то двинулись к притихшему приморскому парку.

— Нина! — не сдержался я. — За что вы меня так? Я же в свою квартиру…

Она, прислонив к губам два пальца, упорно рассматривала тонкие ремешки босоножек, словно никогда их не видала. Наконец по-ребячьи расхохоталась:

— Бывает!.. Вы уж не сердитесь, Иван Иваныч! Тут один случай виноват. Еду я в прошлый выходной в автобусе. На водопад. С удочкой. Люблю эту мужскую забаву: отец когда-то увлекался… — Помолчала. — И поймал мой крючок приличного гражданина с черной бабочкой. Только я тихонечко хотела его отцепить — смотрю, а этот приличный гражданин открыл мою сумочку. Исчезает на глазах мой полумесячный заработок с юбилейными рублями. «Нет, — думаю, — рано ты свою удочку закинул!» И схватила я его за эту самую бабочку: «Ворюга!» Рассыпались мои деньги под ногами. «Собирай, — говорю, — хлюст!» «Пожалуйста… — бормочет. — Сами же уронили… Только, пардон, отцепите!» Я и позабыла, что он у меня на крючке. Весь автобус как грохнет: «Глядите! Бычка с черной бабочкой поймала!» А он отпираться: «Клянусь, вам показалось… Рубли теперь круглые… сами катятся…» «А вот вы-то куда катитесь?» — спрашиваю. И сдала на остановке этого бычка с бабочкой…

Я очумело смотрел на Нину. Вот так-так! Вот так белая невеста!

— Извиняюсь, — говорю. — Одна на рыбалку? Не скучно? Ну, хотя бы папашу-старичка прихватили…

Как глянула она на меня своими синющими глазами и — ни звука. Только битые морские ракушки на аллее носком босоножки рыть стала.

— Нет у меня отца.

Не помню, как очутились мы с ней у той самой радужной скамейки, где еще недавно снились мне страшные сны. Нина села, а я стою. Приглашает присесть, а я стою:

— Благодарю. Видно, наша сидячая профессия виновата. Люблю размяться…

А у самого пострадавшая часть вся ноет и горит от ее ударов. Но злиться на Нину нет никакой возможности. Да что это со мной? Может, я так и не проснулся?

А тишина! Слышу: даже ехидная «бесстыдница» перестала листьями шелестеть. С моря предрассветной сыростью тянет. А мне совсем не зябко.

— Когда я была маленькой, — Нина улыбнулась, — привез папа домой занятного кавказского медвежонка. В шапке умещался. Такой подлиза! Любил мне пятки лизать. Язык, как наждак. Но я терпела. Вырос — стал сластеной и попрошайкой. Отбоя нет! Мама его боялась. Заперли мы его в сарае. А ночью, когда все спали, подрыл он землю, вылез из сарая. Окно в спальне раскрыто. Словом, Мишке повезло больше, чем сегодня вам…

Ох, эта Нинина усмешка!

Не знаю: не то слушать, не то просто на нее глядеть. А она вроде не мне — себе рассказывает:

— Влез Мишка на подоконник. Мама проснулась: на окне что-то косматое, страшное. Стала папу будить, а тот спит как убитый. Чудище уже на полу. Вскочила мама и замерла. А Мишка, переваливаясь, подошел к ее ногам и спокойненько стал пятки лизать. Мама — на стол: «Помогите!» Папа открыл глаза да как захохочет! От его хохота да маминого крика и я подхватилась: «Ах ты, Мишка, короткий умишко! Всех перепугал!..»

Мне почему-то показалось, что слова «короткий умишко» больше относилось не к неуклюжему медвежонку, а ко мне.

— И где вы, такая насмешница, родились? — спрашиваю.

Прищурилась:

— В Белой Невесте!..

— Интересно получается! А я с Белогорщины. Пожалуй, у нас лучше. Одних соловьев в краснотале — целый полк. Что твои автоматы! Щелк! Щелк! А у вас только цикады верещат…

— Отщелкали, Иван Иваныч, белоневестинские соловьи… — Глаза у Нины грустные, а губы усмехаются. — Зато у нас море!

— И у нас море было! — не сдавался я. — В древности. И остались от него меловые горы. Потому и Белогорщина. И сосны на мелу. И грибы у нас только белые…

— А Белая Невеста у нас! — насмешливо протянула Нина. — А песни какие! — И сыпанула вполголоса:

Подружка-шаль, подружка-шаль,

Подружка — шаль пуховая.

Подружка, жаль, подружка, жаль

Мальчишку чернобрового.

Ой, как трудно в синем море

Мелкий камушек сбирать,

А еще трудней на сердце

Правду у милого узнать…

И тут я осекся. А потом нежданно-негаданно на меня смелость нахлынула:

— Нина, а почему вы одна? Где ж боевая взаимовыручка?.. Вижу: и губы, и глаза усмехаются.

— Как-нибудь и сама за себя постою! Атаку мою, гражданин форточник, вы уже испытали. Была и в обороне. Возвращаюсь вечером, а у нас в подъезде кто-то лампочку вывинтил. Видно, целоваться мешала. Поднимаюсь по ступенькам, а сверху тусклый свет. На площадке тень покачивается. Пригляделась — незнакомый красавчик. «Синьора! — говорит. — Пойдем на „Развод по-итальянски“. У меня два места! — Размахивает скомканными билетами, а от самого так ароматно несет! — Вот ключик! После кино — полная бутылочка и сладкая жизнь». «Погоди, дорогой, — отвечаю. — У меня своя бутылочка имеется». — Достаю из сетки наш тонизирующий напиток да как тресну по протянутым ручищам. А ему хоть бы что. «Не брыкайся, лошадка». «Ух, калека двадцатого века!» — И с лестницы спустила…

— С лестницы? — Мне почему-то стало зябко. — Да-а!.. Ну, этому-то киношнику туда и дорога. А все же боязно, Нина, с вами не только сидеть, но и стоять. Одно слово — казачка!

— А вы не бойтесь! — А сама непонятно улыбается. — Знаете, как папины бойцы до войны пели? «Нас не трогай — мы не тронем!» Ясно? И в монашки не собираюсь. Терпеть не могу кисло-сладких барышень. У них в глазах какая-то поволока. А меня отец звал Синицей-озорницей. Только моря его Синица не подожгла… — И почему-то замолкла. — Я и с мамой, гражданин форточник, воевала. Запрещала она мне, пионерке, в нашем саду загорать. «Ах, неприлично! Ах, что скажут соседи!» И написала я тогда на груди спелыми вишнями: «Протестую против домостроя!» А теперь ни мамы, ни отца… — Она поднялась. — Извините, разговорилась… Иной раз целый день молчишь за баранкой. — Усмехнулась. — Ну, если трусите со мной сидеть, тогда пройдемся. Что-то не сидится…

— Не сидится, — говорю.

16. Рассветное море

Вот не думал, что на рассвете берег такой просторный! Непривычно как-то, словно никогда тут не бывал.

Над притихшим морем курчавился легкий туман. Прибрежная галька, унизанная капельками росы, поскрипывала под Ниниными босоножками. А над тающими клочьями тумана, над синим морем сочно наливалась вишневая полоса. Уж не из тех ли спелых вишен довоенного детства?

— Смотрите! Смотрите!.. — В Нине проснулось что-то ребячье. — Где на дне водоросли — море синее, а где их нет — голубое. А вон там далеко-далеко — видите? — Ясная дорожка. Ее никто не делал, она из ясного камня. Сама в море убегает… — И так засмеялась, что на переносице лучистые морщинки сбежались. — Хотите — искупаемся?

— А что! — говорю. — Была не была!..

Эх, неприкаянная твоя душа! В эту минуту я готов был прыгнуть с ней в море с самой крутой скалы.

Но тут из туманной пелены перед нами выросла зеленая фигура, будто вырубленная из малахита. Это был рослый солдат в плащ-палатке, из-под которой выглядывало зоркое дуло автомата.

Нина побледнела.

— Товарищи отдыхающие! — раздался оглушительный бас. — Тут пограничная зона. Разве вам не говорили, что ночью и на рассвете…

— Мы новенькие, — соврал я.

Впрочем, я и в самом деле был почти новенький.

А Нина — ни звука. Опустила свою голову с толстенными белокурыми косами, побрела прочь от рассветного моря. Вдруг резко нагнулась, что-то подняла.

Я шел рядом. Гляжу: а у нее в руке ясный камушек с алой сердцевиной.

— В камушки, — говорю, — играете?

Молчит.

— Вы думаете, отчего он такой красный?.. — тихонько спросила Нина и сжала пальцы. — От матросской крови. От крови наших десантников…

Я не мог ее узнать.

— Крутятся тут летом среди честных людей всякие… — шептали с ненавистью ее губы. — А того не знают, сколько тут замечательных ребят полегло… Весь папин батальон…

— Нина! — пытался я, как мог, ее успокоить. — Зачем же вы так? Я, конечно, понимаю…

— Ничего вы не понимаете! — отрезала она. — И вообще, кто вы такой? Что вам от меня надо? Уйдите с моих глаз!..

— Нина! Да что ж это?.. — пробормотал я. — Что с вами?

— Ничего, — сказала она чуть спокойнее. — Просто этот часовой в душе все перевернул. Прощайте, Иван Иваныч! — И протянула мне руку. — Не сердитесь. Дружески не советую вам встречаться с человеком, который… который похоронил на суше отца, а в море жениха… Прощайте!

Молча положила мне в ладонь камушек и побежала прочь.

— Куда же вы? Вернитесь! Нина!..

Даже не оглянулась.

Строй темных тополей, словно шеренга морских десантников, скрыл от меня белую невесту. Только долго рассыпалась в донной, обманчивой тиши дробь ее несговорчивых босоножек: чок-чок-чок!..

Будто они мне в самое сердце норовили попасть

17. Удачное самоубийство

Думаю: «Куда ты заехал, Иван Шурыгин? Ты же солдат, а не крем-брюле!» Ух, и обозлился я на Раису Павловну!

— Все! Точка! — говорю. — Пускай товарищ Милованов водит ваш семейный танк! А я и пальцем к баранке не притронусь…

— Пожалуйста, Иван Иваныч! — усмехнулась моя ослепительная хозяйка. — А тебе, Петушок, пора в детский сад! Совсем с этими квартирантами… Вижу: нужна крепкая рука!

Пека в рев.

А я:

— Ладонь у вас шелковая, а рука железная! Прошу: не щипайте Петушка! Иначе будете вы, Раиса Павловна, без мотора! Попомните мои слова! Кудряш, Кудряш! Где ты?..

А она посадила скулящего Кудряша на цепь, а кольцо за бельевую проволоку зацепила. И осталось бедному Кудряшу курсировать по двору, что городскому троллейбусу.

Отчаянно ревущего Петушка мать поволокла в детский сад. И крикнула мне из оранжевой калитки:

— Иван Иваныч, даю вам двадцать четыре часа!..

— Зачем так много? — кричу ей вслед. — С меня и четырех минут хватит…

Четырех минут! «Ну, — думаю, шуруй, Шурыгин!» Схватил свой рюкзачок и бегаю по комнате. И вдруг так его рванул, что лямки отлетели. Эх, неприкаянная твоя душа!..

«Ничего! — думаю. — Помогу вам, Раиса Павловна, на прощанье найти планету Венеру! Помогу!..»

Сняв с себя широкий солдатский ремень, стал на табурет и подвесил себя тем ремнем под мышки за крюк в потолке. Шею рюкзачной лямкой обмотал, а другой конец — за крюк. Оттолкнул ногой табурет. Вишу, как парашютист на дереве. Жду. Язык высунул для наглядности.

Стук.

Я даже глаза зажмурил.

— Можно? — ласковый старушечий голосок.

Приоткрыл я один глаз: соседка. Та самая, которая породистому Раисиному петуху ногу подшибла, чтобы не вторгался на чужую территорию.

— Мож… — И попятилась. — Свят! Свят!..

Чуть дверь не вышибла.

Жду.

Слышу: опять дверь скрипнула. Гляжу: та самая старушенция. Крестится, окаянная, а сама на цыпочках к сундучку с ветчиной крадется.

— Господи помилуй! Пресвятая богородица! Прости мое прогрешение…

Заграбастала целый окорок, согнулась. Кряхтит, а тащит. Ой, люди-человеки!.. Тут я не стерпел. Спрашиваю с крюка:

— Что ж ты, Матвевна, на поминки ничего не оставила?

Грохнулся поджаристый окорок на пол. А старушка рядом лежит. Потом, вижу, подхватилась, как молодка, и — опрометью на веранду. Только я соседушку и видел. Дверь так и осталась настежь.

Гляжу: запыхавшаяся Раиса Павловна. Видать, испугалась, чтоб я ее «Запорожца» не угнал.

Я еще больше язык высунул.

Как увидала она меня в таком виде — схватилась за волосы и в голос. Растрепался ее химический стожок.

«Эх, — думаю, — за всю жизнь вы, Раиса Павловна, один стог сметали. И тот на голове!»

А она убивается, а она заливается. Потом притихла чуток. Как зыркнет своими болотными глазами. Подобрала поджаристый окорок, спрятала в сундучок, щелкнула замочком.

«Эх, райское яблочко! — думаю я в висячем положении. — Совесть-то, говорят, понадежнее замков!»

А она уже дверью хлопнула.

И привела — кого бы вы думали? Его, Милованова. На форменных брюках аккуратная латочка, а в руке раскрытый внушительный блокнот. Не глядя на меня, висячего, садится товарищ Милованов за стол. Так степенно, торжественно, будто ветчину есть собрался.

— Как было дело, Раиса Павловна? — А сам разглядывает свою ручку с ясным перышком. — Учтите, от ваших показаний многое зависит… — И свободной рукой ловит ее пальчик.

Белоневестинская мадонна то бледнеет, то краснеет:

— Я же только что из «Золотого якоря». Сами знаете…

А он строчит свой протокол, головы не поднимает. Потом все же поднял. И, видно для порядка, хотел мою руку пощупать. Что я ему — Раиса Павловна? Я не стерпел, как схвачу его за палец:

— Гав!.. Гав!..

И Кудряш на цепи мне отозвался.

Я вишу, Раиса Павловна визжит, Милованов лежит рядом с кусочком окорока. Потом гляжу: очухался наш участковый и — ходу. И про свой протокол, и про мою хозяйку позабыл.

— Кудряш! Держи!..

Тут я поднатужился да так рванулся, что железный крюк из потолка выдернул. И на пол — грох!

— Нашел вашу Венеру! — кричу. — Рано похоронили Иван Иваныча! Ой, люди-человеки!..

Обида во мне кипит, как вода в перегретом радиаторе.

— Да разве вы, Раиса Павловна, понимаете, что такое любовь?! Тьфу!.. Чтоб вы погорели со своим «Золотым якорем»!..

Раиса Павловна сперва всхлипывала, а потом бочком, бочком к поблескивающему магнитофону князя Белоневестинского. Щелкнула рычажком, на пленку мои пожелания записывает.

Я как гаркну:

— Крутите! Пишите на память! Какая вы модная, благородная, свободная! Куда до вас зеленой «бесстыднице», что каждый год меняет шкуру!..

Она глядит мне в глаза, улыбается:

— А дальше что? Что еще скажете?

— Да погорите, — говорю, — вы синим пламенем! — И, не снимая рюкзачной лямки с шеи, выбежал во двор. — Прощай, Кудряш!..

Тот скулит на цепи, к моим сапогам ластится.

— Прощай! Влип? А меня на цепь не посадит!.. — Поцеловал его в добрый собачий нос.

Думаю: «Одолжу у хозяйки до станции мотор. Как аванс за обкатку!» Дернул дверцу «Запорожца» и — за баранку.

И такой желанной представилась мне моя далекая Белогорщина, сосны на мелу, костры у Рыбного шляха. Такими милыми показались сестра Анна Васильевна, дядя Миша, рыжий Филимон и даже хирург Клим Егорыч по прозвищу Козел в очках…

Вылетел на машине я из духовитого двора Раисы Павловны как ошпаренный. Жму на всю железку.

Прощай, Белая Невеста! Спасибо! Вылечила ты мое сердце. Так вылечила, что один пепел остался. Да еще в кармане ясный камушек с алой сердцевиной.

18. Неудачное бегство

При выезде из кургородка стоял завлекательный щит, где вкривь и вкось голубели княжеские слова: На свете нет лазурней, звонче места, Чем золотая Белая Невеста!

Зеленый восклицательный знак — кипарис будто хлопнул меня по голове.

Протер я глаза: а этот кипарис растет прямо на зеркальном шоссе. Из асфальта к небу тянется. Каждую зеленую веточку вижу. У, черт! Жму прямо на него. Проскочил. Нет никакого кипариса. Одна видимость.

Мне бы только до вокзальной билетной кассы дотянуть! Непривычен я лечиться. Соскучился по настоящей баранке. Скоро уборочная…

Гляжу: на Тещином повороте из-под знакомого берета выбились белокурые волосы. Не химические, живые. И глаза синющие за ветровым стеклом. Ближе, ближе…

«Может, тоже, — думаю, — мерещится?»

Нет! И «Волга» правдашняя, с черными шашечками на боку. И так я загляделся, что впервой в жизни спутал левый и правый поворот. Я влево — и она влево. Я вправо — и она туда. И у «Волги» словно не фары, а синие глазищи.

В мозгу как молния ударила: «Сейчас врежемся и — кувырком в море! Оба…» Нет, уж лучше один. Все равно жизнь дала трещину. Эх, неприкаянная твоя душа!..

И повернул я на том Тещином языке на девяносто градусов. Только и успел крикнуть:

— Прощай, Нина!..

А потом как во сне. Свистит, гудит. Болтает меня, будто в самолете. Сосны, скалы подо мной. Рябит, скачет все в глазах. Не поймешь, где небо, где море.

«Гу-ух!..»

Будто ватным одеялом накрыло. Ничего не помню.

19. Удивительная скала

Чувствую: кто-то меня трясет. Открываю глаза: она. Волосы мокрые, платье мокрое. И с меня кровавые ручейки текут. Весь в ссадинах. Лежу на камне, а рядом море хлюпает.

— Очнулись? — наклонилась белокурая. — И как вас угораздило?

— Бывает… — шепчу. — Как вы меня вытащили, Нина? На удочку?

— Я ж морячка… — улыбнулась невесело. — Ныряла. Вытащила на ясную дорожку… откачала… А за вашим «Запорожцем» на дне крабы присматривают.

Я только головой кивнул. И вдруг вижу неподалеку ту самую диковинную скалу в море, что Нина мне в первый день показывала. А в скале — пробоина, а сквозь нее небо видать. И такое оно нетроганное, синее, что и сказать невозможно.

— Гляди, морячка… — шепчу. — Твой Парус…

— Сам еле дышит! — удивилась она. — А туда же… Глазастый! Этот Парус, Иван Иваныч, не только турецкое ядро — и немецкие пули ласкали. По нашим катерам били. Тогда-то отец и поднял десантников в атаку… — Замолчала моя белая невеста.

Полез я в свой мокрый карман, нащупал и вынул ее камушек. С боков он ясный, а в сердцевине словно кровь запеклась.

— Сбереги, морячка. В больнице могу потерять…

— Сберегу… — И задумалась. — У меня, Иван Иваныч, с морем свои счеты. Жених мой уже после войны… Спасал других, а сам…

Шипучая волна ударила о Парус и разбилась.

А перед моими глазами почему-то так ясно встал бетонный столбик с потемневшей стальной пластинкой.

— Нина, скажи… Там, за водопадом, на бетонном столбике… Это о нем?

Кивнула.

— Вынесла его ошалевшая речка в море. Не спасло… — Вижу: с ее мокрых кос на горячий камень — кап, кап. — И тебя, «Запорожец», чуть не забрало…

А море так виновато хлюпает, ластится к острым каменьям, будто сказать что-то хочет, да не может.

Провела Нина пальцами по моим взъерошенным волосам:

— Оно, «Запорожец», доброе, море-то! Раны, хворобы лечит. Да слепое! И не того, кого надо, может накрыть…

Слился голос моей белой невесты с тихим хлюпаньем моря.

Зажмурил я глаза и почудилось: будто плыву куда-то. Да что ж это со мной, братцы, творится? И уже не знаю, то ли это седая моя мать, то ли Нина у нас на Белогорщине поет:

Ой да, зарастешь ты

Шелковой травой,

Ой да, заплывешь ты

Ключевой водой.

Ой да, заплывешь ты

Ключевой водой.

Ой да, чтоб мы знали,

Где наша любовь…

А я все плыву, плыву. Вишни прямо над водой на могилах цветут. И осыпаются. Ветер студеный подул. Ой, люди-человеки! Цепляюсь за коряги — не выберусь. Плыву…

20. Цвели розы

И приплыл я в белую палату. Почти такую же, как у нас на Белогорщине. Только там из окна видны высоченные сосны прямо на мелу, а тут — узорчатый «Золотой якорь» на волнах.

Не забуду первой ночи в палате. Душно. Не спалось. Даже ворочаться было трудно. Хорошо еще, живая морская вода ссадины мои подживила.

Под раскрытым окошком кусты роз так пахнут, что можно задохнуться. Видно, только распустились… Рядом то баян затоскует, то какой-нибудь самодельный тенор зальется под переборы гитары:

Приходила дамочка

В беленькой панамочке,

В платье сногсшибательный проем…

Потом все стихло. Курортный режим! Только цикады верещат да море вздыхает. Нина, где ты?..

В «Золотом якоре» завлекательная княжеская реклама погасла. Темень.

Рядом со мной на койках мои еще неизвестные соседи сладко похрапывают: кто тихонько, кто с соловьиным присвистом.

Одному мне не спится. Слышу, как раскрытая рама от свежего морского ветерка поскрипывает. Да от дурманных роз нет никакого спасения. Натянешь на голову казенное одеяло, а оно само сползает. Эх, неприкаянная твоя душа!

И вдруг слышу знакомую, неотвязную музыку:

«Д-з-з!.. Д-з-з!..»

А! Добро пожаловать, заморские комарики! Ешьте меня, ненаглядные! Ешьте! Видно, давненько не было на вас норд-оста?

А под самым ухом:

«Д-з-з!.. Д-з-з!..»

Потом как-то сразу посветлело. В чем дело? Не пойму. Гляжу: на моей подушке красные пятна пляшут. Может, и вправду я на голову захромал?

Глядь — вся палата красная: подушки, одеяла, стены. А за окошком шум, беготня, крики:

— Горим!..

Кто горит? Мы? Хочу подняться — не могу. А за окошком:

— Включайте фонтан! Он же противопожарный! Включайте!

— Движок не работает!..

Проснулись больные. Кто мог ходить, сбились у окошка.

А я на койке ерзаю. Слышу: завыла машина. Пожарники!

— Тушат? — спрашиваю у тех, кто у окошка.

— Стараются!

А «Золотой якорь» горит как свеча. Газету в палате читать можно.

И вдруг среди других голосов отчетливо слышу приятный голосок белоневестинской мадонны:

— Он поджег! Он! Сам грозился! У меня на пленке записано. Парадокс! И откуда берутся такие в наше время? Поджег, сел на мой «Запорожец» — ищи ветра в поле!..

Под окном и в палате так загудели, что у меня по спине холодные мурашки пробежали. Не от страха, нет. От обиды.

— Не верьте! — кричу. — Я тут! Как же я мог поджечь, если подняться не могу? А ее «Запорожец» в море купается. В соленой воде следы от ее шоколадных ручек отмывает. Ой, люди-человеки! Милиция разберется, кто поджег.

21. Отец-герой

Не покрыл ночной пожар солидной недостачи у моей ослепительной хозяйки. Видать, не солнце, не море, даже не мужчин, включая Пеку, любила Раиса Павловна больше всего на свете, а аккуратную фигурку на круглой резиновой подкладке. И затейливую надпись на ней: «Золотой якорь».

Говорят, когда отобрали у белоневестинской мадонны печать, крупные слезы покатились из ее болотных глаз.

Все движимое и недвижимое имущество Раисы Павловны Зыбиной, в том числе и помятый, с зеленой бородой «Запорожец», что водолазы со дна морского достали, — все милиция конфисковала.

Только не было среди конвоя Раисы Павловны гражданина Милованова. На этот раз не спас утопающую.

Защищать себя Зыбина наняла солидного столичного адвоката, отдыхавшего в Белой Невесте. Видно, мадонна не теряет надежды. Раиса Павловна, где вы теперь?..

Да! Князь Белоневестинский потряс весь кургородок. Прибегает в родильный дом, почесал свой сверкающий пятачок на макушке и тихонечко спрашивает пожилую сестру:

— Что там? Девочка? Мальчик?

А та хитровато щурится:

— И мальчик, и девочка, и еще мальчик!..

Кон Белон попятился:

— А вы, собственно, не спутали?

Словом, гений родил тройню. Конечно не сам. Лилия с удивленными глазами. Говорят, звала его на Белогорщину. А свободный художник и думал и не думал с ней расписываться.

Приглашает молодого отца к себе председатель райсовета Надежда Тихоновна Былинкина.

Входит наш гений к ней в кабинет и со страху ног под собой не чует. Вроде он сам по себе, а они сами по себе. И как, мол, посмели вмешиваться в его интимную жизнь?

А седая Надежда Тихоновна идет ему навстречу, улыбается. В руке огромный букет дурманных белоневестинских роз.

— Поздравляю, Константин Сергеич! Поздравляю! Сразу тройню! Да вы у нас отец-герой. И как самочувствие ваших трех богатырей?

Стоит с огромным букетом Константин Сергеич, сутулится. Брови и так, что запятые навыворот, кверху загнуты. А тут вообще в вопросительные знаки изогнулись.

— Самочувствие прекрасное… — бормочет.

— А как вы решили их назвать?

Тут чуть приободрился наш гений:

— Лилия решила по-космически: Андриан, Валентина и, конечно, Константин. Я, собственно, не против…

— А что-то вы сутулитесь, Константин Сергеич?

— Грузил ставриду… понимаете… семья…

— Понимаю. Временные трудности? Сама из рыбачек. Вот и кончилась затянувшаяся холостяцкая жизнь, товарищ Белоневестинский. Поздравляю! От души поздравляю. И вам хорошо, и кургородку спокойнее. Избегайте, так сказать, в жизни и в творчестве пятеи!..

Голова свободного художника учтиво склонилась.

А через час букет белоневестинских роз качался на пенистых морских волнах, набегающих из чужой зеленоватой дали. На прибрежной гальке сиротливо голубели шорты и испорченный транзистор с запиской, наколотой на холодно поблескивающий ус антенны:

«Люди! Не судите меня жестоко. Всю жизнь я искал, ошибался и снова искал. Искусство — это мое право, а не обязанность. Европа меня еще узнает. Лилия, прости…

Твой Константин».

А самого как прибоем смыло.

Поиски исчезнувшего гения ни к чему не привели. Ни на море, ни на суше. Правда, говорят, недавно в Зеленомысске объявился свой гений. Но кто докажет, что это Белоневестинский?

22. Ясный камушек

Если вам случится быть в Белой Невесте — милости просим! В нынешнем году местное бюро погоды обещает лучезарное лето. А это бюро, как известно, редко ошибается.

Сойдете на том самом вокзальчике из чистого рафинада. Оглянетесь: синяя бухта. Станция на одном берегу, дома с тополями — на другом. У Белой Невесты две косы. Круглый год она их в море моет.

Солнце жжется, что крапива. Не бойтесь. Не жмурьтесь. Увидите за баранкой белокурую водительшу с тугим узлом кос — не торопитесь ждать неудачи.

Нина вам всю Белую Невесту покажет, где на тополях, на стенах, на волнах солнышко играет. Моя морячка купаться начинает на Первомай, а кончает на Октябрьскую. А я до сих пор учусь плавать.

Вода в море чистая, лазоревая. Камушки перечесть можно. Так и переливаются на дне.

Не удивляйтесь, если какая-нибудь пожилая дама в спортивных трусах и модном лифе без бретелек грустно вздохнет:

— Помню, до войны тут был золотой песочек, а теперь — галька.

— А как тут мой отец с десантом под огнем высаживался — не помните? — мягко спросит Нина.

Потерпите, если моя морячка остановит машину у серебристого куста. Он на неробком соленом ветру колышется, переливается. Морской ветер все помнит.

Возле этого куста был смертельно ранен Нинин отец. А звали его почти как меня: Иван Ильич. Подхватили его два десантника под руки. Стиснул пальцами серебристый листок, шутил перед смертью:

— Один Иван — Ванька, три Ивана — фронт!..

Молча постойте у этого неспокойного куста. Говорят, такая гроза тут грохотала, такие раскаленные градины и каменья с неба сыпались, что только чудом один этот куст и выжил.

Нина до сих пор бережет свой камушек. С боков он ясный, а в сердцевине будто кровь запеклась. Спросите — она и вам его покажет. Что перед этим ясным камушком все курортные сувениры!

Да! Вы, конечно, поинтересуетесь: как мое сердце? Прямо скажу: сердце, как противоударные часы с шестимесячной гарантией. Не верите? Ой, люди-человеки!..

Content

Владимир Иванович Федоров
БЕЛАЯ НЕВЕСТА

1. Цвели вишни

2. Белая Невеста

3. Еще одна невеста и Белоневестинский

4. Дарованный шашлык

5. Белоневестинская мадонна

6. Княжеская ванна

7. Бетонный столбик

8. На Тещином языке

9. Сказка Золотого пляжа

10. Капризы судьбы

11. У винодела и безалкогольщика

12. Белоневестинский ищет

13. Кудряш и Милованов

14. Во сне и наяву

15. Казачка-морячка

16. Рассветное море

17. Удачное самоубийство

18. Неудачное бегство

19. Удивительная скала

20. Цвели розы

21. Отец-герой

22. Ясный камушек