Алина Егорова

Девушка с холста

Лилия была довольна — она наконец-то встретила мужчину своей мечты. Перечитав гору книг и женских журналов на тему: «Как выйти замуж», старалась следовать написанному. Справедливости ради стоит заметить, что из советов, приводимых в подобных изданиях, она извлекала немалую пользу. Всегда приводила себя в полный порядок, даже выходя выносить мусор — это тоже из книжки. Вдруг суженый спрятался за мусоропроводом? А уж наряжаться на работу сам бог велел.

Он появился внезапно. В пятницу по дороге домой Лилия зашла в супермаркет. Она в раздумье стояла у прилавка с молочными продуктами, выбирая что-нибудь к ужину. Каких только вкусностей не придумали: десерт с ягодами, шоколадный крем, пудинг, суфле. Лилия очень любила сливочный мусс, но диета не позволяла — слишком калорийный. Она еще минуту поедала глазами запрещенные продукты и взяла стаканчик с легким яблочным йогуртом.

— Вы не подскажете, какой творог лучше?

Перед ней стоял молодой человек с грустными серыми глазами.

— С орехами, как вы думаете, вкусный? — допытывался он.

Лилия сегодня была не в настроении, и ей совсем не хотелось отвечать ни на какие вопросы. С орехами или без — дело вкуса. В конце концов, есть продавец, который расскажет о товаре. Она уже собралась бросить незнакомцу что-нибудь резкое, но вспомнила главу «Где встретить свою мечту». Там говорилось, что принц может подкрасться в самом неожиданном месте, даже в магазине.

Выходить на охоту следовало в автолавки и присматриваться к покупателям, выбирающим детали для иномарок. Правда, от охотницы требовались хоть какие-нибудь познания в автомобилях, дабы ориентироваться на поляне. Можно прогуливаться по дорогим бутикам мужской одежды и быть начеку, когда появится жертва. Следует в удобный момент похвалить примеряемый костюм или предложить помощь в выборе — словом, обратить на себя внимание. Еще мужчины водятся в компьютерных салонах. Здесь можно, потупив взгляд, попросить помощи. Любой джентльмен будет рад блеснуть эрудицией, объясняя, чем отличается мышь оптическая от обычной. В этом случае есть опасность — можно нарваться на компьютерного фаната. Придется прослушать лекцию, где из человеческих слов будут лишь предлоги. Другой вариант: кавалер может оказаться настолько погруженным в мир мегабайтов, что ни к чему другому интереса не проявит. Понятно, что это — не наш клиент. Автор книги для невест не советовал искать знакомства в булочной. Туда наверняка мужчин пинком выталкивают за хлебом жены.

Лиля улыбнулась незнакомцу и проворковала томным голосом:

— Рекомендую малиновый, он мой любимый.

Она вспомнила, они ведь уже встречались два раза, не считая дня, когда познакомились. Всегда вежливый, робкий, новый знакомый как будто боялся проявить свои чувства. Не пытался обнять, не брал за руку, целовал несмело и лишь тогда, когда Лилия подставляла щечку.

«Я ему вскружила голову, — думала довольная собой девушка, расставаясь с поклонником. — Несчастный влюбленный, он боится показаться навязчивым».

Сегодня она пригласила Юрия к себе. Ко встрече подготовилась заранее: накупила салатов, вино, фрукты. Чтобы готовка не заняла много времени, позаботилась о полуфабрикатах, — замороженной гавайской смеси. Очень удобная вещь — сочетается с чем угодно.

Лилия планировала, что именно ее гость займется ужином. Она хотела, чтобы, когда они поженятся, он готовил на всю семью. Поэтому с самого начала следовало отвести ему эту роль. На тот случай, если кавалер окажется совсем нерадивым кулинаром, Лиля приобрела яйца. Уж яичницу-то приготовит даже самый безрукий мужчина.

Юрий обрадовался возможности накормить любимую. Любимая умилялась: ну до чего он славный! Предложив помощь в нарезании овощей и еще немного покрутившись рядом, тем самым обозначив свое участие, Лилия удалилась в комнату, выстраивать свидание дальше.

Пока все шло по сценарию. Сейчас она возьмет купленный накануне альбом с репродукциями художников девятнадцатого века — вот и тема для разговора, заодно можно показать свою эрудицию. Картины подобраны как нельзя кстати. Затем их беседа плавно перетечет… Лиля мечтательно закрыла глаза.

Погрузившись в свои мысли, она не услышала приблизившихся шагов.

Он снова и снова прокручивал в голове недавние события. Перед глазами стояла улыбающаяся Лилька. Она что-то щебетала звенящим голоском, невзначай касаясь длинными пальцами его плеча. Потом это видение сменялось другим, пугающим своей необратимостью: в кресле полулежит обмякшее тело, ноги скрещены, с подлокотников свисают кисти рук.

В тот момент он смотрел на ее руки, очень боялся увидеть лицо убитой. Не поворачиваясь к ней спиной, попятился к выходу. Висела гнетущая тишина, в которой удары собственного сердца казались оглушительными. Он вытирал отпечатки и совершал еще какие-то важные манипуляции. Если бы возникла необходимость последовательно вспомнить свои действия, не смог бы — двигался машинально, как в полусне. Потом стоял в прихожей, не решаясь покинуть квартиру. В дверном глазке кромешная тьма — в подъезде нет лампочек. Это даже к лучшему. Прислушался: не слышны ли на лестнице шаги — опять забухало сердце. Безостановочно тряслись руки, а ноги несли сами.

Ко встрече с соседями он был готов, а девушка перед дверью оказалась неожиданностью. Вынырнув из тьмы, она побежала прочь. Лишь ярко-красное полотнище юбки мелькало в темноте лестничных пролетов. Уже через минуту он с удивлением понял, что девицу не догнать. Было мгновение, когда несостоявшаяся Лилина гостья находилась от него совсем близко: чтобы ухватиться за ее широкую куртку, нужно было всего на несколько сантиметров сократить дистанцию. Он уже вытянул руку, и пальцы коснулись плеча девушки, но та проворно перелетела площадку между этажами и отдалилась от своего преследователя.

Откуда взялась эта стрекоза? Все так ловко получалось, словно по маслу шло: с Лилей познакомился, легко вошел к ней в доверие и в квартиру… И надо же, так смазать конец. Непростительно расслабился от вереницы удач.

Дело грозило выйти из-под контроля. Дальше его мысли завертелись без всякого порядка, перебивая друг дружку. Воображение рисовало картины одну за другой. Они пророчили то разоблачение с неизбежным возмездием, то успокаивали золотыми горами и безмятежной жизнью.

— Из-за какой-то дуры вся работа может пойти насмарку! — Он в сердцах стукнул кулаком по стене.

«Что мы имеем? — рассуждал он. — Девка шла к Лилии, но, увидев меня на пороге, шарахнулась, словно от чумы, и ринулась прочь. Странная мамзель. Или придурочная. Но от этого не легче. Главное, она меня видела, не могла не видеть — по подлющему закону, пучок света с верхних этажей падал на мое лицо, слепя глаза. В том, что девка и Лиля были знакомы, усомниться может только идиот. Иначе чего бы она к ней притащилась? Не из собеса же пришла или еще из какой службы. И одежда на ней нарядная, хоть и уродского покроя: куртка — мешок мешком. Почтальоны и прочие ходоки по квартирам одеваются проще. Зачем ей было убегать? С этим вообще непонятно. Бабская логика непостижима. Раз девка из круга знакомых Зимовец, значит, рано или поздно узнает о ее смерти. Скорее всего, на нее выйдет милиция, и это самое паршивое, потому как девица непременно расскажет о нашей встрече. — При мысли, что все может провалиться, его передернуло. — Этого допустить нельзя! Девчонку необходимо срочно найти. Вот только как?» — Ответ на этот вопрос к нему пришел, когда при выходе из подъезда он упал, споткнувшись о коробку.

— Икона мать! — Он уселся на ступени, потирая ушибленное колено. Его глаз остановился на тонкой брошюрке. «Методическое пособие для лабораторных работ», — прочел он на обложке. Он тут же вспомнил, как девица задержалась на этом месте. Теперь ему стало ясно: она что-то здесь обронила и пыталась найти. На первой странице зиял жирный штемпель вузовской библиотеки, в углу аккуратным круглым почерком карандашом было выведено: «Щербанова. ТОМ-01».

«Будем считать, познакомились, — удовлетворенно отметил он. — Хотя кто знает, может, эта книжонка принадлежит вовсе не ей — мало ли чего в подъезде накидано?» — Но он тут же отбросил эту мысль: другие варианты, как найти свидетельницу, напрочь отсутствовали.

* * *

Поцарапанная деревянная дверь сорок пятой квартиры в одном из домов — хрущевок по Народной улице — выделялась приклеенной к ней бумагой с казенным штампом. Полчаса назад там закончила свою работу оперативная группа. Майору Атаманову и его коллегам предстояло расследовать убийство двадцатишестилетней Лилии Алексеевны Зимовец, работавшей менеджером в торговом доме «Оникс». Убитую обнаружили в ее квартире соседи, обратившие внимание на незапертую дверь. По предварительному заключению судебного медика, смерть наступила примерно десять часов назад, то есть накануне вечером, в результате асфиксии. Опрос соседей никакой полезной для следствия информации не дал: как обычно, никто ничего не видел.

Утро в родном РУВД для Атаманова началось с оперативного совещания у начальника отдела, полковника Вениамина Михайловича Малкина, называемого его сослуживцами Михалычем. Он подождал несколько минут, пока подтянутся опаздывающие, а присутствующие тем временем обменяются новостями. Сейчас в кабинете находилось четверо оперативников: Саша Носов, рядом с ним капитан Шубин, напротив Шубина засыпающий после ночного дежурства Антон Юрасов, в конце стола возвышалась сутуловатая фигура Андрея Атаманова. Лейтенант Костров задерживался с оперативного задания.

Когда все сотрудники наконец собрались, Вениамин Михайлович приступил к делу. Сначала он прошелся по предыдущим преступлениям, расследование которых давно не сдвигалось с мертвой точки. Выслушал подчиненных, раздал указания. Полковник остановил взгляд на Андрее, старшем в группе. Это значило, что следующим докладывать будет именно он.

— Теперь что там у нас по убийству Зимовец? Майор Атаманов, я вас слушаю.

Андрей встал во весь свой гренадерский рост и начал доклад:

— В ходе расследования убийства Лилии Зимовец было установлено, что в квартире потерпевшей ничего не пропало, это подтвердила ее мать. Но версию ограбления отбрасывать не стоит: Мария Зимовец живет отдельно и в квартире дочери бывала не часто. Лилия в свои дела ее не посвящала. Несмотря на общительный характер, близких подруг Зимовец не имела. Приятельницы погибшей ничего существенного об ее образе жизни не поведали. Еще остается место работы Зимовец, возможно, коллеги смогут рассказать о ней больше. На проверку выдвинутых версий было слишком мало времени, чтобы выделить основную.

Вениамин Михайлович слушал Андрея, не перебивая. Когда тот закончил доклад, полковник никаких распоряжений давать не стал, лишь молча кивнул, что означало согласие.

После совещания по давно сложившейся традиции оперативники переместились в кабинет Атаманова.

— Вот неделька выдалась, — проворчал Юрасов, — без выходных, работы невпроворот, а тут еще труп.

— Ты, Тоха, не наводи тоску, — заметил Костров, — надо на жизнь смотреть оптимистичней. Ты наверняка уже сейчас думаешь, что это очередной глухарь.

— Я не думаю, а знаю, — упрямо пророчил Антон.

— Довольно, — прервал их Андрей, — Мишка прав, не надо раньше времени опускать руки, но и расслабляться не стоит только из-за того, что завтра суббота.

— Для кого суббота, а для кого и серые будни, — сообщил Шубин, который по графику завтра дежурил.

— Вернемся к делу, — Атаманов попытался установить рабочий настрой, — по поводу Зимовец соображения есть?

Ответом ему была тишина. Вымотанные люди, казалось, потеряли всякую способность думать. Молчание прервал Носов:

— В «Оникс» нужно сходить, сослуживцы могут что-нибудь знать об убитой.

— Молодец, Саша, — похвалил Андрей, — твоя идея, тебе и воплощать. Остальные, — он окинул взглядом оперативников, — берем в оборот соседей, особенно пенсионерок — хоть кто-нибудь что-то должен был видеть. Нужно еще раз потрясти знакомых погибшей, проверить записные книжки, письма, может, что-то всплывет.

* * *

Сведения о Лилии Зимовец были собраны сравнительно быстро. Оперативнику Носову удалось выяснить, что она после окончания педагогического института устроилась на работу в торговую компанию «Оникс» сначала на должность референта, затем доросла до менеджера. Жила Лилия одна с того момента, как разъехалась с матерью. Своего отца она никогда не видела.

День, когда была убита Зимовец, в «Ониксе» начался как обычно, с обсуждения новостей за чашкой кофе. Дамы, составляющие подавляющую часть коллектива, щебетали о сериалах, диетах и тряпочках. У Лилии с утра было замечательное настроение: сегодня она шла на свидание. Лилиного нового ухажера никто не видел, зато молодая женщина охотно о нем рассказывала: высокий, красивый, с изумительными серыми глазами, художник из Одессы по имени Юрий. Надо сказать, что любой мужчина, даже с самой заурядной внешностью, во влюбленных Лилиных глазах выглядел по меньшей мере Аполлоном.

Она любила мужчин, но, как правило, без взаимности. Первой любовью Лилии был Евгений Геннадьевич — отец ее подруги Кати. Ей было шестнадцать, когда она увела Евгения Геннадьевича из семьи. В семнадцать лет Лиля уже жила с ним на съемной квартире и называла его мужем. Толстый, лысоватый мужчина сорока семи лет нисколько не смущал Лилю, она его любила или думала, что любила. Тяга юной девушки к зрелому мужчине была вызвана отсутствием у нее отца, и это была не любовь между мужем и женой, а любовь между папой и дочкой. После трех лет совместной жизни они расстались. На Лилю нашла депрессия. — Евгений Геннадьевич ей надоел, он стал ее раздражать, и у нее настал такой период, когда она сама не знала, что хотела. После у Лилии часто случались романы, но они обычно длились очень недолго. Стоило только мужчине проявить к ней малейший знак внимания, как она рассматривала это не иначе как ухаживание. Если «ухажер» Лиле был приятен, тогда о бедный мужчина, так неосмотрительно подавший ей пальто или сказавший комплимент! Лиля шла на таран: приглашала кавалера на свидания, звонила ему, организовывала походы в кино. И удивлялась, когда ее избранник вдруг исчезал. А ведь у Лили такие были планы в отношении этого мужчины, целая программа на ближайшие десять лет со свадьбой, семейными праздниками и воскресными чаепитиями у родителей. Знал бы мужчина, от чего отказался, локти бы себе кусал.

Зимовец была трудолюбива, весьма начитанна, часто посещала различные общеобразовательные курсы. Но ее напористость, граничащая с агрессией, и демонстрация компетенции во всем отталкивали окружающих. Как только Лилин собеседник проявляя интерес к кино, литературе или к чему-нибудь еще, она вываливала на него все свои знания в этих областях. Лиля не слыла красавицей: маленькая, темноволосая, с мальчишеской стрижкой. Ее фигуру можно было бы назвать стройной, если бы не излишне широкие бедра. Зато окружающие, не кривя душой, считали Лилию Зимовец честной, благородной в поступках и доброй.

Вопрос о том, не могли ли убить Лилию из-за ее профессиональной деятельности, Саша Носов задал для очистки совести.

— Кому может помешать менеджер по продажам? — грустно улыбнулась ее бывшая коллега, — И вообще, невозможно представить, чтобы у Лилечки были враги. Она была такой дружелюбной. Вот разве что излишне доверчивой.

— Надо найти этого Юрия, — произнес Андрей, выслушав Носова. — Вот что, нужно еще раз внимательно осмотреть квартиру Зимовец.

— А если художник непричастен? — возразил Саша. — Может, они в тот вечер не встречались?

— Вот найдем этого деятеля, тогда посмотрим. Поступим следующим образом, — решил Андрей. — Завтра вместе с Шубой съездите на квартиру Зимовец. Только не торопитесь, поработайте основательно. Глядишь, что-нибудь найдете.

— Обижаешь, Андреич. Ты меня знаешь — я зверь. А Толик еще дотошней — он, пока во все щели не заглянет, не уйдет; обои отдерет, паркет поднимет, а вещдок откопает.

— Без мародерства, — предупредил Атаманов, — имущество не портить. А насчет вещдока, согласен, уж постарайтесь.

— Ага, — весело заверил Носов, — найдем адрес преступника вместе с паспортом и горой улик.

— Ищите, ищите, — махнул рукой Андрей, не обращая внимания на болтовню лейтенанта.

* * *

На последнем, пятом этаже ей не открыли. Снежана по очереди позвонила во все три квартиры — тишина. Девушке ничего не осталось, как спуститься этажом ниже, чтобы повторить свои действия. Она не случайно начала обход сверху: только на последнем этаже горел свет. На четвертом — полумрак, на третьем и втором — просто мрак — выколи глаз; первый слегка освещался светом уличного фонаря, пробивавшимся сквозь мутное окно подъезда.

Снежана остановилась на лестничной площадке четвертого этажа. Луч света падал на дверь, расположенную слева от лестницы. Поэтому только на ней можно было разглядеть номер квартиры. «45» — значилось на табличке.

«Вот и хорошо, — подумала Снежана, — позвоню сюда, и на сегодня достаточно. И так много обошла, и поздно уже: совсем стемнело».

Это повторялось почти каждый день: нервные жильцы, лай собак из-за дверей, грязные лестницы со сквозняками из разбитых окон. Бродить по чужим подъездам, да еще и в темноте, было неприятно. Снежана знала, что чем позднее вечер, тем реже люди открывают двери незнакомцам, будь то даже хрупкая девушка. Но в то же время раньше семи мало кого можно застать дома.

Пока другого выбора не было — надо же где-то работать. Конечно, платят агитатору не ахти какие деньги, но это лучше, чем совсем ничего. Снежана должна была ходить по квартирам подшефных домов и убеждать электорат голосовать за кандидата Жабкина. Предполагались продолжительные дискуссии, жаркие споры о большой политике и приглашение на встречу с потенциальным народным избранником. Снежана халтурила. Работать на совесть не хватало никаких сил: ни физических (четыре дома за вечер — набегаешься), ни моральных (жильцы надоедливых ходоков не жалуют, обругают, нахамят: нечего пороги обивать). Еще Снежана очень боялась. Заходила в подъезд с опаской, прислушиваясь, приглядываясь — нет ли подростков-наркоманов, алкаша какого или еще кого-нибудь, от кого можно ждать неприятностей. Когда звонила в квартиры, отходила от двери на безопасное расстояние. Откроют — смотрит настороженно, ноги готовы бежать. Чем встреча закончится? Затащат в квартиру, как однажды? Не откроют дверь — дух переведет и крестик в блокноте поставит, мол, работу свою выполнила — в дверь позвонила. Пусть бригадир проверяет.

Снежана уже собралась протянуть руку к звонку сорок пятой квартиры, как дверь отворилась. На пороге появился молодой человек лет двадцати трех. Вместо того, чтобы произнести заранее заготовленную фразу, она отстранилась и быстро направилась к выходу. Вид парня ей не понравился: лицо напряженное, глаза пустые, губы поджаты, словно от злобы. Сердце девушки екнуло от недоброго предчувствия. «Лучше перестраховаться!» — в испуге завопил внутренний голос. Два раза повторять ему не пришлось: девушка быстро направилась к выходу. Когда Снежана услышала позади себя торопливые шаги, она уже бежала, перепрыгивая через ступени. Что-что, а бегать она умела. Уже у самого выхода из парадного она споткнулась о валявшуюся картонную коробку. Быстро подняла упавшую сумку, которая не преминула рассыпаться из-за сломанной молнии. Снежана похватала вывалившиеся тетради и поспешила унести ноги.

Унылый дождь по-прежнему не прекращался. На город опустились сумерки, и зажглись фонари. Час пик уже прошел, но на остановках продолжал толпиться народ. Особо оживленной была площадь около метро. Люди торопились по своим делам, не глядя друг на друга и ничего не замечая вокруг.

Снежана выбралась на проспект и только здесь почувствовала себя в безопасности. Критически осмотрела свой, вернее чужой, наряд: красная юбка, расшитая ручной вышивкой, и теплая болоньевая куртка, к счастью, не пострадали. Эти вещи девушка позаимствовала у своей соседки по комнате, чтобы появиться в них в институте. Они были взяты, как обычно, без спроса, и поэтому в случае их порчи не обошлось бы без грандиозного скандала.

* * *

Середина сентября выдалась по-осеннему дождливой. Все реже сквозь облака пробивались солнечные лучи, напоминая о недавнем лете. Одиннадцатый час вечера, покинутые до утра, опустели улицы. Снежана шла без зонта под моросящим дождем, одетая в старую ветровку, оставшуюся еще с восьмого класса. Светлые волосы чуть ниже плеч, собранные в хвост, слегка намокли. Дождевые капли на щеках блестели в свете фонарей, придавая лицу трогательную свежесть. В свои восемнадцать лет девушка и так выглядела очень юной и привлекательной: большие выразительные глаза и чувственные губы-лодочки с приподнятыми кверху уголками.

Она возвращалась в общежитие после отработанной смены. Сейчас у нее было особенно хорошее настроение. На это имелось несколько причин. Сегодня Снежана была промоутером — стояла в гастрономе и предлагала попробовать сыры. Устала, но зато, наевшись на долгое время сыру и прихватив с собой трофейный кусок, заработала небольшую сумму. На эти деньги ей предстояло прожить несколько дней. Главное, что предложили работать дальше: пригласили в воскресенье на следующую рекламную акцию. Второй причиной для радости служил отъезд соседок по комнате. Они с утра собирались в Акуловку. Таня ехала домой и пригласила с собой Наташу. К этому времени они должны уже быть за пределами города.

Это значило, что предстоящие выходные пройдут в спокойной обстановке. Одна в комнате. Какое это удовольствие, когда никто не вторгается в твой мир и не портит настроение склоками! Самое приятное событие случилось около полудня. На физике Снежана сидела перед Денисом. Парень учился в параллельной группе и никак не хотел обращать на нее внимания. С некоторых пор девушка заметила за собой, что часто думает о нем. Она сама не понимала, чем ей нравился этот отличник. Их объединяли редкие общие лекции и институтский коридор, в котором можно было невзначай столкнуться с предметом своих грез. Два раза поймала на себе его взгляд, и от этого ей стало особенно радостно. Нежное чувство не покидало весь день, оно и сейчас грело ей душу, отчего девушка продолжала витать в облаках. Сейчас она придет в свою комнату, переобуется в мягкие тапки, будет мечтать о Денисе и уснет со счастливой улыбкой.

На третьем этаже уже отмечали. Бренчала гитара, и что-то мычал солист — неразборчиво, но очень громко. На боковой лестнице о наступившей пятнице свидетельствовали разбитые пивные бутылки и залитые ступени. Миновав четвертый, «наркоманский» этаж, Снежана с удовольствием отметила, что на ее пятом пока не слишком шумно. Она добралась до своей комнаты и скрылась за дверью, заперев ее на замок.

Как и ожидалось, Таня с Наташей уехали. Девушки не ладили со Снежаной. Этому обстоятельству последняя не огорчалась: соседки ей совершенно не нравились. Но напряженные отношения не мешали Снежане носить вещи своих неприятельниц.

Она сняла Танин синий свитер и аккуратно положила в шкаф, на то место, откуда брала его утром, когда ни о чем не подозревающая хозяйка вышла за порог. Как она поняла из разговоров накануне, соседки собирались ехать в поселок сразу после занятий. Поэтому можно было смело надевать в институт чужую вещь, не опасаясь, что Татьяна обнаружит пропажу.

Снежана знала, что эта ее манера — брать чужое без спроса — неприличная. Но совесть ее не мучила. Более того, она была способна и на другие не слишком красивые поступки, например подслушать разговор. Своим действиям девушка всегда находила оправдание. Снежана боролась за жизнь, а цель оправдывала средства. В этой борьбе она была одна. Надо знать планы соседок, чтобы не проиграть в комнатной войне.

Почти все окружающие ее студенты в своей жизни не заработали и рубля. Кто-то катался, словно сыр в масле, как Наташа, у кого-то бюджет был скромнее, но в таких стесненных условиях, как Снежана, не находился никто. Она была белой вороной на фоне общего благополучия. Ни одна живая душа не желала поддержать бедствующую сокурсницу. В общежитии к Снежане относились либо враждебно, либо подчеркнуто равнодушно. С бедными дружить неудобно, у них одни проблемы. Лучше вращаться в своем круге, чтобы не разделять чужих забот. Все считали свое материальное положение личным достижением, словно оно образовывалось не благодаря родительской опеке, а их собственным заслугам. Избалованные девицы кривили свои личики и демонстративно морщились при виде плохо одетой Снежаны. Не обремененные заботами, они собирались группами в общежитских коридорах и маялись от безделья. За пивом и сигаретами студентки по седьмому кругу перемывали всем косточки. Убогость Снежаны была отдельной и самой любимой темой разговоров. Здесь каждая находила, что сказать, и чувствовала свое превосходство уже хотя бы в том, что находилась в более выгодном положении. Окажись хоть кто-нибудь из них без родительской помощи, несомненно, пропали бы. Работать бы не пошли, а если бы кого и осенила такая идея, то вряд ли воплотилась бы. Еще надо найти эту работу, а найдя, трудиться и совмещать с учебой.

* * *

Юрий Рузанцев не помнил, когда еще он так работал. Картина писалась легко, будто бы кистью водила некая сила свыше, а он, художник, был лишь посредником при создании полотна. Чуть пригнутые ветром сосны, заброшенные рыбацкие лодки, опустевший берег Финского залива — в его воображении четко представлялось будущее произведение.

Был непривычен холодный климат. На его родине в это время еще загорают, а здесь проливные дожди. Несмотря на это, в Репино он мог бы провести всю жизнь.

Иногда он выезжал в Петербург. Юрий сразу очаровался этим городом. Ему нравилось в одиночестве бродить по набережным, любоваться мостами и строениями. Была в них какая-то притягательная сила. Живописец представлял, какие картины можно будет написать с видами города. У него появились особо любимые места и маршруты. Это прежде всего Летний сад и Заячий остров.

Юрий то тут, то там встречал своих коллег-художников. Они устраивались с планшетами в каких-нибудь укромных уголках и трудились над своими шедеврами. Юрий ревниво заглядывал в чужие полотна. Прогуливаясь по Невскому проспекту, он набрел на выставку-продажу картин. Прямо на улице художники предлагали свои работы. Многие полотна были выполнены небрежно — сразу видно, писались без души, на продажу. Но кое-что ему приглянулось. Это были две картины. На одной изображен какой-то сквер, а на второй натюрморт. Хотя картины продавались с общего лотка, Юрий наметанным глазом определил, что их автор один и тот же. Он ненадолго задержался, любуясь творчеством талантливого художника.

— Как торговля? — спросил подошедший к прилавку паренек. На вид ему было лет шестнадцать. Длинные волосы собраны в хвост, застиранная футболка и сношенные китайские кроссовки. В руках юноша держал подранный пластиковый пакет.

— Я еще принес, возьмешь? — Он достал из пакета нечто, завернутое в газету.

Продавец — плотный мужчина в засаленном пиджаке — стал придирчиво разглядывать товар.

Под газетной упаковкой находилось настоящее чудо — написанный маслом женский портрет. Юрий стоял как завороженный. Это был шедевр: мягкие линии, тени — мастеру удалось передать свое настроение и характер героини. Несомненно, портрет был написан той же рукой, что и сквер с натюрмортом. Больше всего Юрия поразило лицо натурщицы: ее черты не были идеально красивыми, но казались очень знакомыми и близкими.

— Не пойдет, — вынес заключение торгаш, — эта тематика не пользуется спросом.

— Ну Леонидыч, — принялся уговаривать юноша, — можно дешевле, мне очень надо.

— Я что, бесплатно тут стоять должен? Никакой прибыли от твоей мазни.

Юрий подошел ближе.

— Сколько вы хотите? Я возьму.

— Сто пятьде… — собрался назначить цену парнишка, но Леонидыч его перебил:

— Триста.

Юрий не стал торговаться; за понравившуюся картину он готов был отдать гораздо больше.

* * *

За городом в это время года бывает особенно хорошо: прозрачный воздух осени, уже нет жары, но холода пока не наступили. Всюду тихо — пора отпусков и каникул закончилась, суетливые дачники появлялись лишь по выходным.

Андрей рассеянно смотрел по сторонам, когда ехали в Репино по Приморскому шоссе. Как давно он не бывал в этих местах не по служебной надобности, наверно, лет пять прошло. Память унесла его в далекое и оттого нереальное время летнего отпуска.

— Можно считать, приехали! — Голос водителя разбудил задремавших оперативников. — Вон там, за поворотом, должен быть ваш адрес, а я дальше не повезу: в такое болото лучше не соваться.

Пассажиры выгрузились из «Нивы», обошли через кустарник огромную лужу, перед которой остановилась служебная машина, и направились к дому, где мог оказаться их фигурант.

При повторном осмотре квартиры погибшей был найден листок бумаги с записанным на нем номером телефона. Номер числился за одним из домов дачного поселка Репино. Принадлежал этот дом некоему Роману Константиновичу Уварову. По оперативным данным, хозяин дачи уже долгое время находился за границей. Однако в его доме с некоторых пор кто-то проживал. Возможно, это родственники Уварова или квартиросъемщики, тем не менее нужно было узнать о появлении номера телефона репинской дачи в квартире убитой.

По указанному адресу располагался аккуратный каменный домик с низким металлическим ограждением. В саду никого не было. Поднявшись на крыльцо, Носов заглянул в окно и, никого не увидев, постучал в дверь. Ответа не последовало. Саша посмотрел на Атаманова, изобразив жестом действие, которое означало: товарищ майор, разрешите взломать.

— Тебе лишь бы имущество портить, — проворчал Андрей, шаря на ступенях. — На, открой лучше, — он протянул Саше ключ, найденный в одной из кастрюль, хранившихся здесь же, под навесом.

Деревянная дверь бесшумно отворилась, и оперативники вошли внутрь. В доме две комнаты, холл и небольшая кухня. Мебели не много — старая, но не изношенная. Судя по виду дачного дома, хозяин не бедствовал, но и к клану миллионеров не принадлежал. Обстановка выглядела так, как будто бы владелец здесь бывал лишь наездами, когда появлялось время, и вовсе не относился к той части населения, которая, лишь только начинается сезон, едет на свои участки и до поздней осени проводит выходные на грядках.

В доме никого не оказалось, но было понятно, что здесь кто-то живет. Все указывало на присутствие постояльца: обувь в прихожей, небрежно брошенная на стулья одежда, посуда с остатками еще не засохшей пищи и продукты на кухне, пусть в малом количестве, но все же имелись.

— Молоко обезжиренное, йогурт без сахара, хлебцы ржаные, низкокалорийные, — огласил Юрасов содержимое холодильника. — Если бы не разбросанные мужские шмотки, я бы подумал, что здесь живет женщина — типичное бабское меню.

— Да тут целый гардероб Мариинского театра! — прокомментировал Носов, открыв платяной шкаф. На него вывалился ворох поношенных костюмов балерины.

— Лучше по делу что-нибудь ищите, — заметил Атаманов.

— Так я по делу, — возразил Саша. — Помните, пуговицу в квартире Зимовец нашли? Так вот! — Он вытащил из шкафа терракотовый пиджак и продемонстрировал обрывки ниток на месте верхней пуговицы.

— Да, пуговки похожи, но это еще не факт. — Андрей посмотрел внимательнее. — Тоха, — обратился он к Юрасову, — найди понятых, я в начале улицы дачников видел, пусть поучаствуют в процессуальном действии.

— Смотрите! — снова раздался голос Носова. — Это она!

— Кто — она? — спокойно спросил Андрей.

— Она, Лилия Зимовец!

— Ты совсем свихнулся? — отозвался из прихожей Антон и поспешил к Саше.

С картины, висящей на стене, слегка наклонив голову, на них смотрела молодая женщина.

— Похожа, — хмыкнул Юрасов.

— Точно она, — уверял Носов.

* * *

Юрий решил сегодня закончить раньше. День не задался: дождя не было, но небо хмурилось. Для его пейзажа нужны пурпурные полосы заката на фоне пушистых перистых облаков. Он задумал запечатлеть Финский залив именно таким, каким увидел его впервые: ровная спокойная вода с молочными бликами казалась зеркальной, небо на востоке уже темное, а в стороне, где виднеются белые юбки яхт, перламутрово-розовое. До этого дня погода стояла как по заказу, и Юрий работал запоем. Он с утра уходил на залив, взяв с собой болотный рюкзак, в котором, кроме рабочего инструмента живописца, размещались обед и ужин. Художник до того увлекался работой, что ему некогда было зайти на дачу перекусить; он ел там же, на берегу.

Сегодня Юрий, как обычно, спозаранку отправился к заливу. В этот раз он трудился над набросками причала и кромки берега. Изобразил изогнутые стволы сосен, крупный, смешанный с почвой песок и старые, разваливающиеся доски причала. Картина была на треть готовой. Довольный собой, он стал собираться.

Зайдя во двор, подумал, что в доме кто-то есть. Откуда взялась эта мысль, он объяснить не мог. Когда открыл кастрюлю, в которой оставлял ключ, понял, что предчувствие его не обмануло — в доме гости. Это мог быть кто угодно: прежний постоялец, родственники Романа или, наконец, сам хозяин дачи.

Юрий толкнул незапертую дверь и вошел в дом. Он увидел долговязого мужчину, стоявшего в коридоре. Еще двое маячили в холле. Долговязый представился:

— Майор Атаманов, оперуполномоченный уголовного розыска. Попрошу ваши документы.

Майор предъявил удостоверение, в котором Юрий не успел ничего разглядеть — настолько быстро оно мелькнуло в руках у милиционера.

Он прошел в комнату и послушно достал паспорт.

— Юрий Николаевич, вам придется ответить на несколько вопросов, присаживайтесь. — Андрей указал Юрию на стул и сам уселся в кресло за письменным столом. — На каких основаниях вы здесь находитесь? Насколько мне известно, дом принадлежит не вам. — Андрей пристально посмотрел на художника.

— Роман разрешил, это хозяин дачи.

— С каких пор вы здесь проживаете?

— С начала сентября. Я думал, регистрироваться не обязательно, — стал оправдываться живописец. — Честно говоря, не хотел возиться. Меня оштрафуют?

— За что?

— Ну как за что? — Юрий удивленно посмотрел на оперативника. — За отсутствие регистрации. Я слышал, теперь по приезде в ваш город нужно отмечаться в миграционной службе.

— Да нет, — успокоил его Андрей. — Мы к вам по другому поводу. Скажите, у вас есть коричневый пиджак?

— Есть, в шкафу висит.

Юрий не ожидал такого вопроса, он пытался понять, к чему клонит этот рослый служитель закона и вообще зачем они явились.

— Этот? — Атаманов открыл дверцу шкафа, в котором одиноко висел пиджак Юрия.

— Да, это он. А что случилось?

Вопрос художника остался без ответа. Андрей окинул взглядом коллег, прошелся по комнате, затем посмотрел на Юрия:

— Позвольте взглянуть, что в вашей сумке? — Он потянулся к болотному рюкзаку, оставленному в углу.

Атаманов переворошил вещи Юрия, что-то бормоча, и, удовлетворившись осмотром, произнес:

— Юрий Николаевич, вам придется проехать с нами для дачи показаний.

Рузанцев со вздохом поднялся с места и направился к выходу. Он не знал, что в этот момент со стены ему вслед печально смотрит Лилия.

* * *

Лилия Зимовец заметила неприятную закономерность: чем лучше обстоят дела в карьере, тем они хуже в личной жизни. В «Ониксе» в последнее время ее часто хвалили, руководство ее отмечало как перспективную сотрудницу и поручало вести крупные направления. По итогам продаж ей дали премию, которую она за сегодняшний день удачно потратила: купила премилую сумочку и обновила косметику.

Лиля уже в третий раз за последние пятнадцать минут перешла канал Грибоедова. Она свернула с шумной Садовой и бродила по извилистой набережной. Метро совсем близко — полчаса, и дома. Но молодая женщина домой не спешила — ее там никто не ждал. В этот субботний августовский вечер очень не хотелось сидеть взаперти. А в хорошую погоду находиться в квартире становилось совсем невыносимо. Лиля постояла еще немного на деревянном мосту, глядя в мутную воду. Она явно мешала прохожим: узкий Харламов мост по ширине был рассчитан только на двоих пешеходов — третий уже не помещался. Свернув в переулок, Лиля направилась в Юсуповский сад.

Детвора, мамаши с колясками, старики с газетами и шахматами — это, конечно, не та публика, которая интересна барышне, засидевшейся в невестах. Лиля по привычке поискала глазами объект, достойный внимания. Мужчин подходящего возраста (от двадцати пяти до сорока) в зоне видимости не оказалось. Вскоре она заметила молодого человека: приятная внешность, рост, осанка, солидно одет. Лиля засмотрелась на возможного жениха. Ее фантазия вмиг нарисовала картины счастливой семейной жизни: вот они вместе идут по улице — красивая пара; вот гуляет их свадьба — бьют бокалы у Ростральных колонн и отпускают в небо белых голубей; вот их первенец — одеяло, перевязанное синей ленточкой. Это мальчик, он родится зимой. А вот они втроем гуляют по парку. Сын бегает рядом и смеется, муж кружит ее на руках. — «Возле этих прудов мы встретились с твоей мамой», — рассказывает он ребенку. Малыш не слушает, он хочет кормить уток. «Папа, пойдем уток кормить», — тащит его за рукав мальчик.

— Папа, к уткам пойдем! — услышала Лиля и очнулась от грез.

Она не сразу сообразила, что мужчину позвал не их воображаемый, а его сын. И этот ребенок уже существует. Около ее «жениха» крутился мальчик лет шести. Такого подвоха Лиля не ожидала. Она растерянно наблюдала идиллию. «Воскресный папаша, — пришла к ней утешительная мысль. — Он в разводе, время от времени видится с ребенком. Что ж, бывает. Конечно, лучше без малыша, но тоже вариант».

Лиля смотрела на предполагаемого суженого, строя дальнейшие семейные планы.

«Сын родится, когда-нибудь его познакомят со старшим братом, — она придирчиво посмотрела на резвящегося около воды мальчугана, — а может, не стоит знакомить? Вообще лучше ограничить контакты — чем реже, тем лучше. Иначе потом не разберешь: то ли к сыну муж ходит, то ли к бывшей жене».

— Жен мне только еще не хватало, — произнесла она вслух и осеклась: к семейному дуэту отца и сына присоединилась молодая женщина. Она держала в руке батон, от которого отломила большой кусок и протянула ребенку. Поведением соперница никак не походила на «бывшую», к тому же выглядела довольно привлекательно.

Раздосадованная Лиля побрела в нижний парк. Она не то чтобы сильно расстроилась — подобные планы строились часто, почти каждый раз при виде стоящего мужчины. Обидно было в момент, когда разбивалась мечта. Как только что, с появлением этой мадам.

Лиля устроилась в укромном уголке на удобной скамейке. Она уже выбросила из головы свое «поражение» и оглянулась вокруг: небольшие холмы, ели, фонарики и блестящая темная вода — очень живописное место. Не зря вокруг столько художников — Лилин внимательный взгляд насчитал пять человек с планшетами и мольбертами.

Только сейчас она вспомнила об обновках. Достала из пакета сумочку и принялась ею любоваться: открывала молнии, поглаживала, вертела в руках. Это доставляло ей немало удовольствия. Радовалась, словно ребенок новой игрушке.

— Девушка, у меня к вам просьба, — услышала она рядом приятный баритон.

Лиля вздрогнула — не ожидала, что кто-нибудь нарушит ее уединение. Одновременно появилась интригующая надежда знакомства, которая тут же исчезла: перед ней стоял паренек от силы семнадцати лет. Подросток с интересом ее разглядывал и, подбирая слова, продолжил:

— Простите, пожалуйста… Вы мне очень поможете, если повернете голову в противоположную сторону.

Лиля ничего не поняла, но назад обернулась.

— Да нет. Не так. Я бы хотел, чтобы вы сели так же, как и раньше, только смотрели вон туда, — он показал рукой нужное направление.

— Это еще зачем? — удивилась Лиля. Парень в ободранных джинсах и растянутой футболке ее забавлял.

— Так лучше видно. Вы мне очень нравитесь…

Лиля от души рассмеялась: несовершеннолетних воздыхателей у нее еще не было.

«Кроме детей, уже никому не нравлюсь», — весело подумала она.

— Пожалуйста, — повернулась Лиля, как просил странный юноша, — ты доволен?

— Да, только подбородок чуть ниже. Вот так, — дирижировал он, — немного левее. Замечательно!

— И что это будет?

— Это будет картина. Позвольте я напишу ваш портрет? — В его раскосых глазах читалась надежда.

Женщина ничего не ответила, портреты с нее еще не писали и никогда не обращались с подобным предложением.

Мальчишка уже держал в руках планшет.

— Вы не беспокойтесь, — хлопотал он, — если вам не понравится, можете порвать. Но я вам сразу скажу, получится хорошо. Здесь свет очень удачно падает, оттенки создает и ваши скулы подчеркивает…

Юный художник еще что-то приговаривал, но Лиля его уже не слушала. Она решила, пусть рисует, и углубилась в приятные мечты, навеваемые романтичной обстановкой парка.

— Вот, готово, — объявил мастер.

Он продемонстрировал Лиле свой шедевр.

— Как, нравится? — самодовольно спросил юноша. На его лице сияла гордость за отличную работу. Он ничуть не сомневался: полотно просто не может не понравиться.

У натурщицы не повернулся язык обидеть художника.

— Очень, — ответила она сдавленным голосом.

Это же надо так кистью махать! Будто бы нарочно подчеркнул все изъяны. Разве у меня есть морщины? А губы? Они у меня гораздо больше, чем нарисованы. Глаза и те испортил — придал им такое безумное выражение, что смотреть противно.

Польщенный художник заулыбался еще шире.

— Это вам на память, — сказал он и добавил: — Бесплатно.

Лилия молча взяла творение, она перевернула лист обратной стороной, чтобы не видеть свою «страшную физиономию».

— Могу я вас попросить еще об одном одолжении? — не отставал парнишка. И, видя, что женщина готова его выслушать, продолжил: — Я хочу написать с вас еще один портрет. Для себя. Вы мне еще раз попозируйте.

Ответ последовал не сразу. Лилия теряла терпение, она боролась с собой, чтобы не уничтожить портрет немедленно. А мальчишка словно издевался, еще одну карикатуру пожелал состряпать — во вкус вошел. И только искренний, светящийся радостью взгляд юноши удержал ее от резких слов.

— Лучше оставьте себе этот рисунок, — с улыбкой ответила она.

— Себе? Спасибо. Это моя лучшая работа, вряд ли в другой раз получится так же хорошо.

Лилия решила здесь больше не задерживаться, она сдержанно попрощалась с юным дарованием и поспешила из парка.

— Я с вас обязательно еще один портрет напишу. Специально для вас! — кричал ей вдогонку юноша.

* * *

Кабинет следователя Юрию показался очень неуютным и зябким. Он сразу отметил колер интерьера: серые стены, бежевые столы и грязно-белые жалюзи на окнах. Преобладал серый. Юрий не любил этот цвет и старался избегать его в своих работах. Он считал его цветом тоски, во всяком случае, на него он действовал удручающе.

Единственным ярким пятном в этой гамме был следователь. Черноволосый, с блестящими темными глазами, он то и дело ходил по кабинету. Его звали Алексеем Валерьевичем Мурашкиным. Юрий подумал, что этому подвижному человеку очень подходит его фамилия.

— Значит, постоянно вы проживаете в Одессе? Как давно вы приехали в Петербург?

Следователь встал из-за стола, подошел к окну, бросил взгляд сквозь мутное стекло, затем вернулся на свое место.

— Я приехал две недели назад, третьего сентября. — Юрий поежился на неудобном стуле. Допрос шел давно, и он уже устал.

— И проживали в дачном доме вашего приятеля в Репино?

— Совершенно верно, в Репино. Только хозяин дачи не мой приятель, он приятель моего брата. Что-нибудь случилось?

— Хорошо, — Мурашкин проигнорировал вопрос. — С какой целью вы приехали в Петербург?

— Писать картины.

— За то время, когда вы гостили у приятеля своего брата, — он подчеркнул последние два слова, — вас на даче кто-нибудь навещал?

— Нет, я никого не знаю в этом городе.

— А вы сами к кому-нибудь в гости ходили?

— К кому? — удивился Юрий. — Я же никого здесь не знаю.

— Знакома ли вам Лилия Алексеевна Зимовец?

— Зимовец? Лилия Алексеевна? — медленно проговорил Юрий. — А кто это?

— Лилия Алексеевна, менеджер из фирмы «Оникс».

— «Оникс»? Лилия Алексеевна? — повторил он. — Нет, незнакома.

— Тогда как вы объясните вот это? — следователь положил перед ним клочок картона.

— Что это? Номер какой-то.

— Не какой-то, а номер телефона Лилии Зимовец, тут же написано: «Лиля». Не узнаете?

— Нет, — растерянно произнес Юрий. — Почему вы считаете, что я должен его узнать?

— А потому, уважаемый Юрий Николаевич, что эту бумажку мы нашли на даче в Репино, где вы остановились.

— Ну и что? — Лицо Юрия выражало недоумение, будто бы следователь не понимал элементарных вещей. — Дача не моя, там много вещей, которые принадлежат не мне.

— Вот это вы тоже не узнаете? — Мурашкин предъявил Юрию папку с рисунками.

— Это мои наброски, я их делал, когда приехал в Репино.

— Папка была всегда при вас?

— Ну да. Утром я брал ее с собой на залив, возвращался тоже с ней.

— Хорошо, тогда как вы объясните это? — Алексей Валерьевич открыл последнюю страницу, на которой не хватало клочка бумаги. — Как вы видите, Юрий Николаевич, картон, на котором записан номер телефона Лилии, был вырван именно из этой папки. Так что вспоминайте, каким образом на нем появился телефон Зимовец.

Юрий молчал.

— Ладно, пойдем дальше. Это ваш почерк? — Следователь достал из стола еще один листок с номером телефона, но уже без подписи.

— Мой.

— Кому вы его давали?

— Никому. Это телефон дачи в Репино, я его для себя записал.

— Должен вас огорчить. Этот листок был обнаружен в квартире ныне покойной Лилии Зимовец. Вы ни в чем не желаете признаться?

— В чем мне признаваться? — вскипел Юрий. — Что я убил Лилию Зимовец?

— Вот именно.

— Бред какой-то. Я не убивал никакой Лилии!

— Между прочим, в квартире Зимовец обнаружена пуговица от вашего пиджака. Что вы на это ответите? Вот что, — голос следователя стал жестким, — не желаете признаваться — не надо. Улик достаточно, чтобы вас арестовать.

* * *

Нельзя сказать, что лейтенант Носов симпатизировал арестованному художнику. Скорее наоборот, угрюмый, замкнутый Рузанцев ему не нравился. Саша ориентировался на свою сыщицкую интуицию, и хотя все факты буквально кричали против художника, оперативнику Носову не верилось в его виновность.

«Что-то тут не так, — думал Саша. — Все вроде сходится, но больно гладко получается. Обстановка на месте преступления говорит о романтической встрече, коллеги Зимовец утверждают, что в день убийства Лилия собиралась на свидание с художником из Одессы, и называли его имя — Юрий. Только и щебетала в последнее время: Юра такой, Юра сякой. В квартире покойной находится листок с номером телефона дачи в Репино, по которому мы легко обнаруживаем Юрия. Номер телефона, найденный у Зимовец, записан рукой Рузанцева, и он этого не отрицает. На обрывке из папки Юрия номер телефона Зимовец, который она записала сама.

Пуговица от его пиджака в квартире Зимовец — тоже немаловажная улика. Все факты говорят против Юрия. У художника нет никакого алиби: он то рисовал на берегу, то в одиночестве бродил по городу».

— Как ты думаешь, Андрей, — обратился Носов к Атаманову, — может, Зимовец убил вовсе не Рузанцев? С мотивом что-то не складывается. Мы решили, что Юрий мог приревновать Лилию, что и привело к трагедии. Другого мотива вроде как нет. Допустим, художник действительно убийца, тогда мне непонятно, где мотив? Сам посуди, какой из него Отелло? И потом, если он приехал в Питер только в начале сентября, как за такое короткое время успел завести роман с Лилией, причем настолько пылкий, чтобы безумно ревновать?

— Может, они давно были знакомы, — возразил Андрей.

— Это вряд ли. Зимовец всем говорила о Рузанцеве как о новом знакомом.

— Все возможно, но есть улики, что ты против них предъявишь? Насчет мотива согласен, зыбкий он какой-то. С другой стороны, мало ли что между ними произошло, может, дамочка шантажировать его чем-то решила.

— И чем же? — недоверчиво спросил Саша.

— Да мне откуда знать? У каждого свой скелет в шкафу. Может, этот Рузанцев сболтнул лишнее, а Зимовец в него вцепилась. По большому счету, не так важен мотив преступления, если мы установили, кто его совершил.

Атаманову самому не нравилось слишком большое количество «доказухи», оказавшееся в их руках. Но такое тоже бывает, когда действует дилетант или убийство случается непреднамеренно. Возможно, никто не хотел убивать Лилию. Все получилось случайно: преступник растерялся и поспешил покинуть место преступления, уничтожив только часть улик. Под этот сценарий, вполне подходил Рузанцев. Его отпечатков в квартире Зимовец не обнаружено. Но это объяснимо — здесь он сообразил стереть свои пальчики, а вот об остальных следах забыл. Бумажку с телефоном мог бы и забрать, тогда бы на него вряд ли так быстро вышли, да и вышли ли бы вообще, большой вопрос.

Отпечатки стерты точно так, словно убийство не планировалось: не только с дверных ручек и выключателей, а отовсюду. Будто преступник не знал, чем закончится встреча, сначала касался всего подряд, а когда пришлось убить хозяйку, вытер полквартиры.

Зимовец свои связи не скрывала, скорее наоборот, хвасталась ими на каждом углу. Она была из тех женщин, которые любят пустить окружающим пыль в глаза: раз у меня много поклонников, значит, я пользуюсь успехом. А как внушить эту мысль, если ухажеры не преследуют с охапками цветов? Надо искусственно создавать имидж объекта пристального внимания кавалеров. Поговорив по телефону тихим голосом, невзначай пожаловаться: опять в театр зовут, как надоело! Или можно явиться на работу с купленным по дороге букетом. Здесь главное — идти к рабочему месту не торопясь, чтобы увидели коллеги. Объяснять ничего не надо, люди сами сделают нужные выводы и расскажут друг другу. Кем хвасталась Лилия в последнее время? Художником Юрием. Опять Юрий. Все на нем сходится.

— Что ты от меня хочешь? — наконец сказал Андрей.

— Продолжить работу по Рузанцеву. Вдруг новые обстоятельства выяснятся?

— А другие дела? Когда ими будем заниматься? У нас, кроме твоего Рузанцева, у которого, к бабке не ходи, рыльце в пушку, других клиентов хватает. Так что забудь. Все, свободен.

* * *

В прошлом графские палаты, а ныне памятник архитектуры девятнадцатого века и по совместительству Государственный электромеханический институт, располагался в центральной части города и, несомненно, принадлежал к зданиям, которые представляют лицо Петербурга. Колонны у центрального входа, лепнина на фасаде — все выдержано в строгом стиле.

Артем переступил порог Электромеха в то время, когда в вузе начался большой перерыв. Молодежь толпой устремилась на улицу, чтобы подымить на крыльце. Он вошел в широкий вестибюль и смешался со студенческой братией, благо возраст был соответствующим. Разобраться в незамысловатых сокращениях, придуманных организаторами учебного процесса, было несложно. Он сразу сориентировался, где искать расписание занятий нужной ему группы — информационный стенд оказался тут же, при входе. Будущим технологам в области обработки материалов, а именно так расшифровывалась аббревиатура ТОМ, сейчас предстоял семинар по философии, проводимый в триста семнадцатой аудитории. Артем решительно направился к лестнице, чтобы подняться на третий этаж. С аудиторией вышла незадача: помещения были пронумерованы непонятным образом, что крайне затрудняло поиски. Рядом с триста первой могла запросто оказаться триста двадцать четвертая. Некоторые и вовсе были без номеров. Пока он бродил по узким коридорам, раздался оглушительно громкий звонок, и началась очередная пара. Обозлившись вконец и трижды прокляв «тупое строение», он случайно наткнулся на заветную триста семнадцатую аудиторию. Она располагалась в закутке напротив боковой лестницы и стояла обособленно. В коридоре было пустынно. Он тихо подошел к приоткрытой двери и заглянул в проем. За первой партой две девушки склонились над бумагой и что-то писали; парень за ними нервно смотрел по сторонам, еще одна девушка в яркой косынке, из-под которой выглядывали озорные кудряшки, водила ручкой по листу. Тетрадь, лежащая на ее коленках, была незаметна, но по тому, как девушка невзначай опускала руку под стол и глубокомысленно смотрела вниз, Артем сразу понял, что кудрявая списывает. Как ни вглядывался в девичьи лица, определить, нет ли среди присутствующих Щербановой, он не смог.

Артем решил подождать, когда закончатся занятия, чтобы увидеть всех девушек группы. «Вдруг узнаю», — подумал он и устроился на подоконнике между этажами. Он натянул на нос крупные очки с простыми стеклами, взъерошил волосы и уткнулся носом в тетрадь.

Как он и предполагал, со звонком к боковой лестнице потянулись студенты из триста семнадцатой аудитории. Они шли, весело галдя и совершенно не глядя на зубрилку, что сидел у окна. «Зубрилка», скосив глаза, осторожно рассматривал спускавшихся навстречу студенток. С этого ракурса высматривать свидетельницу было намного удобнее — на узкой площадке девушки подходили к нему почти вплотную. На мгновение Артему показалось, что он ее нашел: белокурая студентка прошмыгнула мимо, быстро перебирая стройными ножками. Ее резкие угловатые движения вызвали ассоциацию с девицей, что скакала в подъезде Лилии. Артем даже привстал, чтобы лучше разглядеть ускользающую блондинку. Через минуту он «узнал» еще одну девушку. На этот раз он разглядел Щербанову в плотной шатенке. Чем он руководствовался в этом случае, Артем и сам не знал.

«Так не пойдет, — пришел он к рациональному выводу, — надо подойти к делу серьезно, а не метаться вслепую».

* * *

Снежана проснулась от грохота. Где-то рядом хлопнула входная дверь, затем раздались мужские голоса:

— Заноси.

— Ну и тяжелая же она у тебя.

Первый голос Снежана узнала, он принадлежал Диме Смехову, другу Натальи. Второй говоривший был ей неизвестен.

Она посмотрела на часы — шесть утра. Очень хотелось спать. Вчера было хуже: после ночной смены глаза закрывались, но не пойти в институт она не могла. На лекциях Снежана мечтала, как после занятий придет в общежитие и отоспится. Поспать ей, конечно, не дали. Соседки, как обычно, галдели, топали и, не обращая на нее внимания, громко включили музыку. К счастью, ближе к полуночи после долгих сборов они ушли в клуб. Хоть удалось уснуть спокойно.

Внесли Наташу. Дима держал ее за плечи. Ноги пьяной девушки, то и дело роняя, нес смуглый парень в очках. Теперь Снежана его узнала — это был их сокурсник, который жил на третьем этаже.

— Вот свинья… — выругался очкастый.

Он резко отпрянул в сторону, бросив ношу. Куртка парня была испачкана. Наташу тошнило, содержимое ее желудка вырывалось наружу всю дорогу от клуба. К своему несчастью, парни обнаружили это только теперь.

— Танька! — закричал Смехов. — Неси тазик!

— Покурить спокойно не дают, — возмущаясь, зашла Татьяна.

Она тоже была пьяна, но в отличие от подруги передвигалась самостоятельно.

— Каждый раз так, — стал оправдываться перед приятелем Дима, — нельзя девчонке пить.

Кое-как погрузив Наташу на кровать, молодые люди ушли. Таня не стала смывать косметику и раздеваться, она легла в одежде и сразу уснула.

За окном светало. Спать дальше не имело смысла, так как скоро нужно собираться в институт. Снежана встала и прошлась по комнате. Она взглянула на своих соседок: грязная, со спутанными волосами Наташа лежала на спине и громко храпела. Татьяна с потекшей тушью выглядела не лучше. Она замерзла в своей короткой футболке и свернулась калачиком. Снежана подошла к Тане и укрыла ее одеялом.

«К чему было столько стараний накануне? — размышляла она. — Так долго вертелись у зеркала: тщательно подбиралась помада в тон, завивались волосы, поправлялись локоны. Ах, мне эта косынка больше идет, возьми мою заколку… В итоге — страшно смотреть».

Она взяла чайник и пошла на кухню. Общежитие еще не проснулось, и всюду царила тишина. Плита была свободна. Обычно в часы пик приходилось занимать очередь, иначе трех конфорок на всех не хватало. Снежана пришла без спичек. Она рассчитывала увидеть «вечный огонь». Студенты не выключали газ, и он горел круглосуточно. В этот раз чья-то заботливая рука огонь погасила. Возвращаться в комнату было бессмысленно — там спичек нет: она не курила и купить такую мелочь, как спички, всегда забывала.

Девушка решила добыть огонь на соседней кухне и спустилась на четвертый этаж. Видно, ночь не прошла впустую: мусорный бачок переполняли бутылки из-под различных напитков. Диапазон студенческого меню был широк: пиво, мартини, водка и даже шампанское. «Вечного огня» и здесь не оказалось. Пришлось идти на третий. Ей повезло: на плите третьего этажа стояла кастрюлька. От нее шел запах то ли жженого сахара, то ли резины. Под кастрюлей колыхалось голубое пламя. Обрадовавшись находке, Снежана стала искать, из чего бы сделать факел. Сгодился бы большой обрывок газеты, а лучше картона — идти далеко, тонкий клочок горящей бумаги можно не донести. Обычно на кухне всегда было полно любого хлама, но в этот раз ничего подходящего не нашлось. Немного постояв, рассматривая помойку, Снежана вышла в коридор.

Среди коридорного мусора искомого тоже не оказалось. Она уже собралась подняться в комнату за Таниной свечой, как увидела то, что искала: на стене висело объявление об очередном собрании студсовета. Снежана терпеть не могла собраний ради собраний, разговоры ни о чем. Однажды она побывала на одном таком мероприятии. После получаса демагогии и разглагольствований покинула зал, не обращая внимания на замечания организаторов, из-за чего тут же попала в немилость к администрации общежития.

Снежана приехала из Риги. Родителей у нее не было, но об этом девушка старалась не распространяться — не хотела вызывать к себе жалость. Дочь матери-одиночки никогда не видела своего отца. Ее мать погибла, оставив трехлетнюю Снежану младшей сестре Стелле. Юная Стелла не слишком обрадовалась такому подарку — в девятнадцать лет получить опеку над малолетней племянницей. Она безалаберно относилась к свалившимся на нее обязанностям: вовремя не забирала малышку из сада, ночами оставляла одну и часто, случалось, забывала покормить. Из-за этого девочка росла худой, как тростинка, молчаливой и не по-детски задумчивой.

Тете Стелле не везло в личной жизни: она поздно вышла замуж, затем очень скоро развелась. В социальной сфере ей тоже не удалось реализоваться. Поленившись в свое время получить профессию, Стелла сначала работала продавцом, затем, благодаря хорошенькой внешности, ей удалось устроиться секретарем. Это была самая высокая планка ее карьеры. Секретарь фармацевтической фирмы! От этого названия двадцатилетнюю Стеллу распирала гордость. В глазах подруг, таких же неучей, как и она сама, она теперь выглядела дамой в высшей степени значимой.

На работе своими основными обязанностями секретарь видела ношение высокого каблука и коротких юбок, а также обладание модной прической, стойкими духами и яркими ногтями. Передвигаться следовало не торопясь, высоко держа голову. Поднимая телефонную трубку, надлежало снисходительно, делая паузы, чтобы слова звучали весомо, произносить:

— Вы по какому вопросу? Перезвоните позже.

На этой должности Стелла долго не задержалась, шеф не оценил ее неотразимости и уволил бестолковую девицу.

Потом она много и часто меняла работу: то маленькая зарплата, то коллектив не такой, а то начальник тупица — все было не по душе. Остановилась тетя Стелла на поприще администратора в районной поликлинике. Она сидела в регистратуре и выдавала медицинские карты. Работа ей до икоты надоела, каждый день одно и то же: выписать талоны, по телефону ответить, когда кто принимает, и видеть скучное лицо коллеги, сидящей за соседним столом. Она бы с радостью сменила опостылевшую больничную обстановку, вот только на что? Уже не юная девочка, понимала: без образования интересной работы не будет.

Конечно же, во всех своих неудачах Стелла винила племянницу: из-за этой спиногрызки она не пошла учиться, это из-за нее не сложилась семейная жизнь. Подросшая Снежана все понимала, она сожалела, что доставляет тете столько неудобств. Решила, что, когда окончит школу, обязательно уедет и даст возможность тете Стелле пожить одной.

Когда в их квартире появился Янис, девушка убедилась в правильности своего выбора. Тогда ей было шестнадцать, и оставался последний учебный год. Он стал самым ужасным в ее жизни. Янис — грубый, потрепанный жизнью мужчина — не давал ей прохода. В трезвом сознании он пытался учить жизни неразумную племянницу сожительницы, когда напивался, буянил и лез в драку. Свои действия он называл воспитательным процессом. Снежана запиралась в маленькой комнатенке и сидела затаившись, пока дебошир не уймется. Однажды, когда Стеллы не было дома, пьяный Янис выломал хлипкую дверь комнаты девушки с намерением донести до «жалкого умишка тонкошеей пигалицы», как надлежит себя вести с «уважаемым человеком». Янис стоял совсем близко и уже протянул страшную лапу к ее голове.

— Сейчас я тебе шею переломлю, — вожделенно произнес алкоголик.

«Выход из комнаты перекрыт, что ж, придется прыгать», — мгновенно оценила ситуацию Снежана. Она ожидала такой вариант развития событий, поэтому никогда не запирала раму на шпингалет. Смущало только одно: второй этаж и под окном асфальт — можно сломать ноги. Девушка не стала раздумывать над выбором. Может, Янис не так сильно бы ее покалечил, но бетон, в отличие от этого выродка, не противен. Снежана быстро забралась на подоконник и выскочила в окно.

— Мерзавка! — услышала она за спиной.

Ей повезло. С ногами ничего страшного не произошло, лишь легкий вывих. Она старалась как можно меньше бывать дома: утром, пока Янис еще не проснулся, удирала в школу, затем весь день пропадала в спортивных секциях и лишь поздним вечером тенью проскальзывала в квартиру. Это было очень страшно — так жить. Всегда помнить, что рядом омерзительное чудовище, которое может в любой момент с тобой что-нибудь сделать.

Ригу покидать не хотелось, но иначе не представлялось никакой возможности разъехаться с новоиспеченной семьей. Рижский университет местным студентам общежитие не давал, поэтому следовало уезжать. Снежана поступила в Электромех без всяких склонностей к будущей профессии. Девушка мечтала о карьере дизайнера, но в том институте, где готовили специалистов данной сферы, был большой конкурс. Еще существенным недостатком заветного вуза было то, что далеко не всем нуждающимся предоставляли общежитие.

Поначалу ей везло: ее взяли на кафедру в качестве лаборанта. Но вскоре лабораторию перевели в другое здание, где уже был персонал. С крохотным, но стабильным источником доходов пришлось расстаться. Снежане пришлось перебиваться временными заработками, подрабатывать где придется: рекламным агентом, упаковщицей, оператором. Но все это было временно — сезонные работы. Найти что-то более постоянное не получалось. Сложность состояла в полном отсутствии телефона. Чтобы устроиться на работу, нужно позвонить по объявлению, где чаще всего отвечали: оставьте свои данные, мы вам перезвоним. Перезвоним, вот только куда? На вахту общежития, откуда она, выпросив у вахтерши, набирала номер? Мобильного телефона у Снежаны, конечно же, не было. На него девушка еще не заработала. В списке необходимых покупок мобильник стоял у нее на третьем месте после зимней обуви и теплой куртки. Студентов на работу брали очень неохотно — неудобный сотрудник, будет постоянно отпрашиваться на занятия. Самое сложное в поиске работы было совместить ее с обучением, а забросить институт она не могла.

* * *

Артем сидел за чудовищно ветхим столом и устало смотрел в сторону окна. Голые стены с пожелтевшими от старости обоями, протоптанный паркет, минимум мебели: кроме стола, в комнате еще находилась деревянная кровать с продавленным матрацем, колченогий шкаф и тумбочка без дверцы. Его совершенно не смущала убогая обстановка, съемной квартиры. При выборе определяющими были месторасположение и вид из окон. Квартиронка вовсе не находилась в центре города или неподалеку от какой-либо достопримечательности. И до ближайшего метро хоть и пешком, но все же, чтобы добраться, нужно было потратить не меньше двадцати минут. Если отодвинуть подранный с разводами тюль, то взору представится совсем не лесопарк или набережная с речными трамвайчиками и мостами. С высоты второго этажа, на котором размещалась квартирка, открывалась неприглядная панорама: внизу ни деревца — серый асфальт с огромной лужей посередине, по соседству какое-то предприятие, а на другой стороне улицы, прямо перед окном, кирпичная шестиэтажка с большим и единственным подъездом. Подъезд оживал ранним утром и ближе к вечеру. Утром оттуда неторопливо выплывали группки заспанной молодежи. Чуть позже выходили такие же сонные компании, но они уже шевелились энергичней. И совсем поздно, застегиваясь на ходу, выскакивали одиночки. Вечером наблюдалась иная картина: никто никуда не торопился, напротив, останавливались под навесом на крылечке, поджидая друг дружку. На этом же крыльце часто организовывались посиделки с пением песен и распитием пива.

Артем знал расписание группы «ТОМ-01» наизусть. Он несколько раз приходил к институту, не имея определенного плана, рассчитывая сориентироваться на месте по ситуации. Заходить внутрь он не стал — лишний раз светиться ни к чему. Положение усложнялось тем, что Артем не знал, как выглядит девушка. Он видел ее со спины, да и то когда пребывал в полусознательном состоянии.

— Волосы, какие у нее волосы? Кажется, темные. Или светлые. Не помню. Рост невысокий, телосложение непонятное. Кто придумал это мешкообразное уродство? Скрывает всю фигуру. — Он поморщился, вспоминая дутую куртку Снежаны. — Ноги в каких-то туфлях с каблуками. Надо же так скакать по лестницам! Юбка запомнилась хорошо: из ярко-красной ткани, с вышивкой по подолу. — Даже Артем понимал, что вещь стоящая, такую юбку на каждой второй не увидишь.

Он ужасно устал. Ему надоело искать неизвестно кого. Он знал фамилию девушки. Казалось бы, что проще: выяснить, кто из восьми студенток группы — Щербанова? Легче всего было бы спросить у кого-нибудь из ее сокурсников. Только не в его случае — нельзя себя обнаруживать. Это обстоятельство в корне меняло тактику. Приходилось действовать предельно осторожно, постепенно и очень медленно подбираясь к свидетельнице.

Артем уже стал подумывать о безнадежности своей затеи, иногда его охватывал страх: вдруг все провалилось и теперь его ищут? Старался гнать неприятные мысли, пытался отвлечься, успокоиться, но они все равно просачивались и терзали, выводя из душевного равновесия. Бросить все и скрыться, пока на него не вышли правоохранительные органы. Пусть все катится к черту, провалится грандиозный план, ради которого была затеяна эта авантюра. Цель оправдывала средства: он не задумываясь убил бы еще несколько человек — после первого трупа это не представлялось сложным. Перспектива попасть в поле зрения милиции путала все карты. «Спасаться самому, уехать скорее и подальше из этого города и страны!» — решил Артем и уже собрался навсегда покинуть свой наблюдательный пост — скамейку на автобусной остановке, мимо которой проходил основной поток студентов Электромеха.

Неожиданно он увидел то, что давно искал: ярко-красная, с замысловатым узором, по подолу вышиты цветы. Это была та самая юбка, в последнее время она стала его наваждением. Из-под нее выглядывали ноги в черных колготках. Ноги заканчивались туфлями, которые бойко стучали каблучками. Верхнюю часть юбки закрывала лиловая балахонистая куртка, так что становилось невозможным оценить, насколько она узка в талии. Образ завершали распущенные по плечам волосы.

Упадническое настроение вмиг исчезло, на смену ему пришел охотничий азарт. Девица шла спешным шагом, совершенно не глядя по сторонам. Казалось, она погрузилась в свои мысли. Это Артему пришлось на руку: ему удалось не только хорошо рассмотреть ее лицо, но и проследовать за ней на протяжении всего пути. Девушка проехала на метро несколько остановок, дошла до Гранитной улицы, где располагалось студенческое общежитие. По всему выходило, что она там живет.

Как здраво рассудил Артем, одной приметной юбки мало для уверенности в том, что свидетельница найдена.

Перед началом первой пары на информационном стенде, прикрепленный кнопкой, висел конверт. На конверте были нарисованы розовые сердечки, в углу —" надпись: «Для Щербановой. ТОМ-01».

К стенду подошла толпа, потоптавшись возле расписания, студенты направились к центральной лестнице. Наблюдавший из дальнего конца коридора эту сцену Артем остался доволен: конверт с сердечками со стенда исчез, его взяла выслеженная им девушка. Безопасное расстояние, на котором находился Артем, едва позволяло уловить быстрый взмах девичьей руки, прячущий записку в сумку, подальше от посторонних взглядов. Артем знал свой объект наверняка и пристально наблюдал за девушкой. Теперь сомнений не осталось вовсе: Щербанова нашлась.

* * *

Снежана несколько раз повернула ключ в замке. Ключ поворачивался как обычно, но дверь почему-то не открывалась. Девушка прислушалась: из комнаты доносились смех и голоса. Все ясно — ее соседки опять придумали какую-то пакость. Ей было не до развлечений, весь день провела на работе и только теперь добралась до общежития.

— Если сейчас же не откроете, выломаю дверь! — пригрозила она, громко ударив брелоком о металлический косяк.

Снежана слабо себе представляла, как она это будет делать. После короткой паузы ей все же открыли. Видимо, Наташка испугалась за свои вещи — если комната останется незапертой, то ее добро тут же растащат. Послали открывать Майю, Наташкину подружку. Она жила в пригороде и иногда оставалась у них с ночевкой.

В этот раз, кроме Майи, еще в гостях были Дина и Оля. Тани не было, она где-то гуляла. Наташа лежала на кровати и подпиливала ногти. Невысокого роста, пухленькая, с всегда недовольным лицом, девушка старалась компенсировать некрасивость тщательным уходом за собой и разнообразными нарядами. От ее косметики ломились книжные полки, а одежды было столько, что она не помещалась ни в какие шкафы. Преобладали дешевые тряпочки с рынков: яркие, со стразами сомнительного качества, но для того, чтобы поразить подруг-студенток, — в самый раз.

— Как вам нравится эта ошибка природы? — Наташа принялась за свою обычную манеру. В окружении свиты она смелела и позволяла себе оскорбительные высказывания в адрес соседки. Свита, перешептываясь, захихикала. Затем Дина добавила:

— Где такую классную сумку достала, наверное, в бутике на Садовой?

Снежана ужасно устала, и ей меньше всего хотелось вступать в дискуссию.

— На свалке нашла, — ответила за нее Наташа.

— Ты, по-видимому, там часто бываешь, раз настолько хорошо осведомлена об ассортименте помойки, — парировала Снежана.

— Я не с тобой разговариваю.

— А я не тебе отвечаю, амёба.

— У нас в комнате появилась сумасшедшая, сама с собой разговаривает, — произнесла Наташа свою любимую фразу.

Снежана не ответила. На этом милая беседа добрых соседок закончилась.

Во вражеском полку прибыло. В комнату зашел Дима Смехов — долговязый, сутуловатый молодой человек. Он, как всегда, был слегка подшофе.

— Что не идешь, я тебя уже час жду? — обратился он к Наталье.

— Не видишь, у меня гости?! И вообще, сегодня мы идем на дискотеку, — ответила она и демонстративно надула губки.

Дима не уходил. Он уселся в кресло с ободранными ручками, которое стояло напротив спального места Снежаны.

Наташа поймала его взгляд. Смехов не отводил глаз от стройных ног соседки.

— Там есть на что смотреть?! — ревниво заметила Наташа: ее ноги, облаченные в туфли с модными острыми носами, были короткими и напоминали перевернутую грушу.

— Вот чмо, — нашелся Дима, — тапки, как у бомжа.

Раздался смех. Девицы наперебой стали острить по поводу обуви Снежаны и ее гардероба в целом. Но девушка их не слышала. Она научилась абстрагироваться от окружающей ее обстановки. Ее уши воспринимали все как сплошной гул. Снежана не видела своих врагов потому, что смотрела на них, как смотрят на оконное стекло: его не видят, смотрят сквозь стекло. Она видела мебель, стены, а на их фоне расплывались серые пятна: четыре пятна вдоль кроватей, а одно, продолговатое, мельтешило по комнате. Оно уже успело два раза встать с кресла, налить в чайник воды, опрокинуть стопку тетрадей, споткнуться, удариться о шкаф и поругаться с другим пятном грушевидной формы.

— Ну хорошо, если хочешь, я пойду. Но тогда уже больше не вернусь, — заявил Смехов и покинул комнату, демонстративно хлопнув дверью.

— Выкатывайся! — фыркнула ему вслед Наташа и, обращаясь к подружкам, добавила: — Прибежит как миленький. Еще ползать за мной будет.

— А если не прибежит? — ехидно спросила Майя.

— Куда он денется? Без меня он не может, — самоуверенно заявила Наташа. Ей нравилось в глазах подруг выглядеть роковой женщиной.

По сценарию, еще требовалось, чтобы в этот же вечер ухажер возник с букетом роз и умолял о прощении. Тогда бы все увидели ее способность покорять сердца и оценили ее значимость. Может быть, на восьмой раз, когда кавалер перечислил бы все клятвы и вытер собой пол у ее ног, она бы снизошла.

Они с Димой за год знакомства уже много раз ссорились, и всегда Наталье грезилась одна и та же сцена: Дима осознает свою неправоту и вымаливает у нее прощение, усыпая ее букетами. Но Смехову такая идея что-то на ум никогда не приходила. Более того, не дождавшись охапки цветов, она сама шла мириться.

Вот и в этот раз, подумав, что в ночном клубе придется потратиться хотя бы на входной билет, она решила Диму простить.

Наташа постучала в дверь его комнаты на четвертом этаже — долго никто не открывал. Затем прошла по коридору и заглянула на кухню — там его тоже не было. Она уже собралась зайти к его приятелю, как дверь четыреста девятой наконец открылась и из-за нее высунулась взъерошенная голова Славки, Диминого соседа. Славка протер заспанные глаза и, увидев Наташу, спросил:

— Ты, что ли, сюда долбилась? — И, получив утвердительный ответ, сообщил: — Нету его тут, зря приперлась.

Смехова она нашла на улице перед входом в общежитие. Он с компанией других студентов собирался отправиться в пивной бар.

— Чего тебе? — процедил Дима, заметив Наташу.

— Верни мне фотографии.

— Какие фотографии? — не понял он.

— Все те, которые я тебе дарила.

— Тебе срочно? Мы сейчас с ребятами в «Рога» идем, после получишь.

— Мне нужно сейчас.

Ее уловка не сработала. Она надеялась, что Дима ухватится за веточку, которую она дает, чтобы помириться, а он даже и не пошевелился.

«После получишь. Негодяй! Ты у меня еще попляшешь». Остался последний способ. Она сделала несчастные глаза и едва не плача пролепетала:

— Я думала, ты меня любишь, а тебе даже фотографии мои не нужны. Готов разбрасываться ими, как фантиками. А как же твои обещания? Я тебе поверила, а ты…

Дима не очень понимал, чего от него хотят. Его подруга сама просила вернуть фотографии, а теперь обвиняет его в том, что он готов выполнить ее просьбу. Хочет разбежаться — пожалуйста! Кто бы возражал. Да, он многое обещал и от своих слов не отказывается. Но она ведь сама сказала, что он никчемный, сама велела больше к ней не подходить, так зачем теперь упрекает?

Смехов был обескуражен, он не знал, как себя вести с измотавшей его подругой.

— Ну не реви ты, — он прижал к себе расплакавшуюся Наташу. Диме больше ничего не оставалось, как начать ее успокаивать. — Что ты, в самом деле? Я же люблю тебя, глупая.

— Да? — Поток слез из темно-карих глаз прекратился, и она заглянула ему в лицо. — Тогда пошли со мной на дискотеку.

— Я вообще-то с ребятами договорился, нехорошо получится. Давай в другой раз.

Как ей хотелось презрительно бросить ему что-то вроде: другого раза не будет! Но это не сейчас, только не сейчас, иначе можно остаться без спонсорской помощи.

— А вот и ребята, — Дима кивнул в сторону группы парней, выходивших из общежитского подъезда, — ну, все, Ната, я побежал.

— Подожди! — остановила его девушка. — Дай мне денег на клуб.

Смехов молча вынул из бумажника несколько купюр и, радуясь, что от него отстали, поспешил догонять приятелей.

Наташе Дима давно надоел. На заре их отношений он ей очень нравился: с чувством юмора, часто говорил комплименты и делал широкие жесты. К тому же внешность кавалера была в ее вкусе: высокий и худощавый. Она в него даже чуть не влюбилась. Отхватив такого видного парня, Наташа с удовольствием щеголяла перед подругами и ничуть не сомневалась, девчонки завидуют. Это очень льстило ее самолюбию.

Праздник любви длился недолго. Через пару месяцев Дима остыл, их встречи стали редкими, и все чаще он предпочитал Наташе общество приятелей. Наташа обижалась, больше всего ее огорчало Димино невнимание. Она привыкла быть любимой, привыкла к обожанию, а тут вдруг все закончилось, оказалось, не так уж она необходима Димке. А как смотреть в глаза девчонкам? Они, сами без парней, того и ждут, чтобы к ним примкнула еще одна подруга по несчастью. Вслух посочувствуют, а в душе их будет распирать радость: наконец-то получила по заслугам, лучше всех, что ли?

Наташа считала себя девушкой благоразумной. Она предпочитала не рубить с плеча, прежде чем затеять ссору, заранее думала о последствиях. До сих пор отношениям с Димой она не позволила разорваться. Любила ли она его? Раньше, может быть. Но нежное чувство, только начавшее зарождаться, рассыпалось при первом же Димином холодке. Удерживала нелюбимого из эгоизма — сама не люблю и другим не позволю. Еще очень важно в обществе быть при ухажере, ибо не пользующаяся спросом девушка считается неудачницей. Немаловажную роль играло наличие у Димки денег. Денег было не так чтобы много, но, по студенческим меркам, достаточно. Димка не жадничал, на дискотеки, бары, подарочки не скупился. Такой кавалер лишним не будет, пока ему подходящая замена не найдена.

У Натальи была цель — жить в большом городе. В Тихвине, откуда она приехала, делать нечего, — хоть и не деревня, но провинция провинцией. А как еще заполучить заветное жилье? Самый верный путь — выйти замуж, естественно замуж за квартиру. Димочкина родина — Бологое. Между двумя мегаполисами — ни рыба ни мясо. Так что, милый, ты мимо кассы, — решила девушка.

— Димка меня всем устраивает, вот только он не местный, — сожалела во время очередных посиделок Наташа.

— Это существенно, — согласилась с ней Майя. — Может, он перспективный, пойдет работать, накопит на квартиру. Ты подумай.

— К пенсии, пожалуй, накопит. Жить сейчас надо, а не потом.

С этим Майя тоже согласилась.

Наташа всегда была скупа на чувства, имела свои маленькие секреты, которые предпочитала держать при себе. Все же иногда ее одолевало желание выговориться. Лучший слушатель — Майка: тактичная, всегда одобрит и поддержит. Майка не ехала в свой Пушкин, оставалась в общежитии. Глубокой ночью девушки забирались на кровать и, не включая свет, шептались до рассвета. Так было рассказано о многом. О летнем романе с туркменским гастарбайтером, о весьма неприятных последствиях этой любви и о том, как она подставила Таню перед ее приятелем, после чего те расстались. С Танькой как-то само собой получилось, к счастью, подруга не догадалась, кто ей такую свинью подложил. Но было еще кое-что — то, о чем Наташа сумела не проговориться даже Майке. Эту тайну она не доверила никому, держала в секрете.

Делились сокровенным в присутствии Снежаны — ее Наташа за человека не считала. Это как не стесняются обслуживающего персонала в гостинице, словно обслуга — не люди вовсе, или люди, но низкого уровня: они все равно ничего не понимают в силу своей ущербности. Ее соседка, несомненно, была ущербной.

К Снежане Наташа сразу почувствовала неприязнь. Как только та появилась на пороге, девушка с ходу определила: голь перекатная. Она бесцеремонно смерила взглядом Снежану, всем своим видом показывая: красная цена твоего гардероба три с половиной рубля. Таня к новой соседке не отнеслась никак, ей было, как всегда, безразлично. Злопыхать не стала, но и объятий не распростерла.

Наташу охватила гамма отрицательных чувств, скрыть которые ей удавалось едва. Она очень обиделась на коменданта за то, что подселили соседку именно к ней, а не к кому-нибудь другому. Не желала верить, что придется потесниться, добавить третью кровать, освободить полку в шкафу и, более того, терпеть рядом с собой новую обитательницу. Она психанула, пошла искать сочувствия к Диме. Дима, с любопытством осмотрев новую девушку, изрек: «Прикольная матрешка», за что после получил от Наташи взбучку.

Не зря Наташа обладала повышенной способностью плести интриги. Осознав факт, что теперь придется жить втроем, она тем не менее не желала с ним мириться. С одержимостью фаната стала выживать новую соседку. Но она еще не знала Снежану. С виду ангел: хрупкая, кажется, коснешься — рассыплется. За внешней беззащитностью скрывался сильный характер: ополчись против нее хоть сто Наташ, не смогли бы они ее сломить. Недруги не знали главного: с раннего детства на Снежану обрушилось столько несчастий, она так много пережила, что теперь для нее все мелко и незначительно. Ее закалили трудности. Чтобы выжить, нужна находчивость и высокая сопротивляемость. Наличие изворотливости и хитрости у Снежаны обрекало Наталью на поражение.

* * *

Артем в очередной раз порадовался тому, как удачно он нашел съемную квартиру. Иначе бы подготовительная работа по устранению свидетельницы сильно осложнилась бы. Помня небрежность, допущенную при убийстве Лилии, в этот раз Артем решил не торопиться. Лучше лишний день потратить на подготовку, но сработать чисто. Отличный обзор из окна и удобно расположенный дом давали возможность оказаться рядом с Щербановой и идти за ней следом, как только та выходила из общежития. Артем уже изучил обычные маршруты девушки и получил представление о ее образе жизни. Артема очень обнадеживал тот факт, что Щербанова ни разу не появилась в милиции. Ни с кем, кто мог бы вызвать у него тревогу, девушка не встречалась, к Лилии больше не наведывалась. Он уже представлял, где удобнее всего будет с ней расправиться. Оставалось только дождаться удобного момента, и таковой, похоже, наклевывался.

«Нужно с ней скорей кончать», — решил он. Артем точно знал, где будет девица в эту ночь, и решил наутро ее встретить.

* * *

В это воскресное утро ничто Наташе не могло испортить настроения, даже присутствие ненавистной соседки-оборвашки. Обычно голодранка в выходные исчезала из комнаты ни свет ни заря (по ее, Наташиным, меркам). А сегодня она почему-то никуда не собиралась. В восемь Наташа еще спала, в девять она услышала тихие Снежанины шажки, что удовлетворенно отметила как должное: сейчас покопошится, прожует свою яичницу, поджаренную на маргарине, и уберется с глаз долой на весь день. К ее удивлению, в пол-одиннадцатого, когда она окончательно открыла глаза, перед ними явился светло-синий застиранный свитер. Свитер маячил совсем рядом — за письменным столом. Его владелица склонила голову над тетрадью и что-то писала, не обращая никакого внимания на пробуждение Наташи. С утра стояла серая пасмурная погода. Настолько пасмурная, что Снежане пришлось включить настольную лампу, чтобы не сидеть совсем впотьмах. Лампа, как и большинство вещей в комнате, принадлежала Наташе. Если бы была рядом Таня, то хозяйка лампы обязательно бы съязвила по этому поводу: дескать, своих вещей не имеет, так к чужим руки протягивает. Но Татьяна еще в пятницу уехала к родителям в Акуловку, а в одиночку выступать против соседки Ната не рискнула — мало ли на что эта ненормальная способна. Такое уже было. Как-то вечером они с Танькой легли спать пораньше, часов в девять. Это не рано, если накануне всю ночь по клубам гулять. Снежана пришла в десять. Ни бра, ни торшера, ни какого другого ночника у них в комнате нет — лишь одна Наташина желтая настольная лампа, которую и включила Снежана, чтобы не нарушить сон соседок. Ната не спала. Она, не отрывая головы от подушки, выдернула штепсель из розетки, которая располагалась над ее кроватью. Приглушенный свет тут же погас. Наташа самодовольно повернулась на бок: пусть знает свое место, нищенка. Не она за эти вещи платила, не ей и пользоваться. Темнота царила недолго — в глаза ударил яркий свет от общей и неделимой люстры. Партия оказалась проигранной. Один — ноль в пользу побирушки.

Ната сладко потянулась, высунув руки в байковой пижаме из-под одеяла. Руки тут же засунула обратно — холодно. Одеяло у нее ватное, свое, домашнее. Не то что в общаге — выдают шерстяную тряпочку толщиной в два миллиметра. Одна из таких тряпочек лежит на соседней кровати. Представив ее, Наташа брезгливо передернула плечиком. Ею только ноги вытирать. И вытирают — в некоторых комнатах общежитские одеяла на полу расстелены вместо ковра. Как правило, это очень бедные комнаты. У них на полу ковролин, купленный, кстати, на ее, Наташины деньги.

Наташа мечтательно строила планы, нежась в постели. Сегодня резко похолодало, значит, можно надеть новый плащик. Его подарил Домик еще летом. Черный, с лаковой окантовкой, элегантный и жутко модный. Такого ни у кого нет и быть не может! Он был куплен в дорогущем павильоне на Петроградской. К тому же очень шел Наташе и безумно ей нравился. С того июльского дня Ната стала ждать подходящей погоды, чтобы скорее надеть обновку, но холода настали лишь сегодня.

Наташа наконец встала. Отдернула тюль и взглянула на градусник — плюс семь. Замечательно! В такую погоду только английские плащи носят. Оказался кстати даже моросящий дождик — замшевая бандана тоже не ношена.

Она все же не удержалась, чтобы не выразить свое презрение емким и содержательным, произносимым всегда неразборчиво и с глубоким вздохом словом:

— Гссспди…

Снежана никак не отреагировала. Она продолжала расписывать стержень от шариковой ручки. В стержне пасты почти не осталось — лишь узкая темная полосочка у самого его основания.

Если бы развернуть в более сложное предложение Наташино «гссспди», то оно бы звучало примерно так:

— Вот голь перекатная — даже копеечный стержень ей не купить, остатки соскребает!

Но девушки давно между собой не разговаривали, а больше никого в комнате не было, поэтому Наташе пришлось ограничить свой выпад лишь многозначительным вздохом.

Они так же молча сидели за столом. Ната завтракала, Снежана продолжала свое странное занятие. Она не пыталась заставить писать закончившиеся чернила, а, напротив, старалась их полностью израсходовать. И когда наконец на исчерканной бумаге перестали оставаться прерывистые линии, Снежана удовлетворенно вставила стержень в ручку и убрала ее в свой ящик.

Наблюдающая за всеми этими манипуляциями Наташа в очередной раз про себя отметила, что ее соседка не просто дура, а дура безнадежная, каких и в психушке не держат.

Откуда ей было знать, что этой ручкой Снежана потом испишет тетрадные листы формулами и придет сдавать с ними экзамены и зачеты. С виду на листе ничего нет, а если смотреть под нужным углом, то там найдется ответ на любой вопрос.

Навертевшись у зеркала, накрасившись и причесавшись, к полудню Наташа собралась выйти в свет. Сногсшибательный плащ, модная бандана, перчатки в тон, осталось только подобрать обувь. Туфли — красивые, но летние, ботинки — не тот стиль. Полусапожки! Она достала из убранной на верхнюю полку коробки нужную пару, бережно протерла ее губкой, заодно отшвырнула подальше сношенные шпильки Снежаны. Сейчас Снежана вышла на кухню, так что можно пинать ее вещи, не опасаясь за последствия.

Довольная собой, из пятьсот шестой комнаты вышла разодетая барышня. Она торопливо заперла дверь на ключ и направилась к лестнице, улыбаясь себе — замухрышка сейчас придет с чайником, а комната уже на замке!

— Побирушка! — раздался по коридору громкий мужской голос. — Дранка! — повторил он еще громче.

Уж лучше бы она не оборачивалась. Тогда бы, возможно, не встретились их взгляды, не узнали бы они друг друга и разошлись бы каждый в свою сторону, избавив себя от стольких проблем. Если с ее визави вопрос был спорным, то Наташа точно избежала бы лишних беспокойств и переживаний.

Ната очень хотела бы ошибиться, но в лестничном холле стоял именно он. Насмешливые глаза из-под редких белесых ресниц, шрам над губой и прокуренные желтые зубы. Теперь уже с широкой щербиной.

Он? Здесь? Но как? Удивление и одновременно испуг. Сердце Наташи екнуло, на мгновение она застыла с выражением ужаса на лице. Потом быстро повернулась и поспешила прочь, будто бы окликнули вовсе не ее. Наташа ничего не придумала лучше, чем сделать вид, что она — это вовсе не та, за которую ее принял этот парень.

«Пусть думает, что обознался», — решила она. Но ее любимая уловка: «я — не я, лошадь не моя» — не прошла.

Молодой человек отставать не собирался. Он ловко, мягкими леопардовыми прыжками догнал девушку и перегородил дорогу.

— Что не здороваешься? — ухмыляясь, он выдохнул табачный дым ей в лицо и бросил окурок на пол.

* * *

— Поаккуратнее! — Наташа брезгливо отстранила обветренную пятерню Шныря.

— Да ладно тебе барыню включать, или забыла, как мы с тобой в подвале… — он глумливо засмеялся, делая при этом неприличный жест.

— Сергей, — произнесла она металлическим тоном, — мы, кажется, договорились.

— Так здесь никого, я думал, ты не против.

Они стояли около гаражей, недалеко от Литовского канала. Вокруг ни души, только чайки кричали и кружились над помойкой. Девушка в черном дорогом плаще с нарядным палантином на плечах несуразно смотрелась на этой забытой богом городской окраине. Ее сапожки из искусственной замши испачкались сразу же, как только она ступила с асфальтированной дорожки проспекта. Теперь они покрылись прочным слоем пыли, на тонкий каблук нанизался пожухлый лист.

Место встречи, как обычно, выбирал Шнырь. Во-первых, он чувствовал себя уверенно в родной обстановке пустыря, а во-вторых, ему нравилось гонять Наташу по неэстетичным местам.

В прошлый раз он назначил свидание в промышленной зоне около давно не работающего завода. Туда добраться можно было только на попутке, и то при условии, что найдется автовладелец, пожелающий гробить машину на таких ухабах. Сам он дошел пешком. Четыре километра для него, Сергея Пасечникова, не расстояние. А вот Наташа должна была помучиться. Он хотел отучить ее обувать высокие каблучищи. Они его раздражали. Раздражали особенно на Наташиных ногах потому, что высокий каблук он считал признаком барства, красивой жизни, никогда не доступной ему. А Ната, получалось, уже в другом мире, уже не такая, как он. Еще его низкий рост не терпел каблуков. Даже маленькая Наташа становилась выше его.

— Хорошо тут, спокойно, — произнес Шнырь, с наслаждением закуривая.

— Отвратительно.

Наташа вытащила из сумки заготовленные купюры, пересчитала и с сожалением протянула Сергею:

— Последние деньги забираешь.

— Можно подумать, свои отдаешь.

Снежана

Продолжительный и громкий звук звонка известил о начале третьей пары. Старинные коридоры Электромеханического института заметно опустели: студенты разбрелись по аудиториям прилежно слушать лекции мудрых профессоров. У Снежаны по расписанию начинались упражнения по физике, а затем семинар по истории. Девушка решила с учебой на сегодня закруглиться — и так отсидела «необязательную» экономику.

Бабье лето разгулялось, балуя горожан непривычной жарой. В субботу Снежанины сокурсники ездили на пляж в Лаврики, потом три дня только об этом и говорили. Ее не позвали, ее никогда с собой не звали.

Снежана бежала к остановке, то и дело спотыкаясь на каблуках. На перекрестке показалась блестящая от солнца рыжая физиономия автобуса. В одной руке пакет с униформой, в другой ветровка и матерчатая сумочка с потертым ремешком. Пошатнувшись, девушка вплыла в душный салон. Резинка болталась в самом низу растрепанного хвоста, футболка «универсального» размера выбилась из-под пояса и теперь выглядела совсем огромной на тонкой фигурке девушки. «Почти не опоздаю», — довольно отметила про себя Снежана. Сегодняшняя смена была пятой и последней испытательной, после которой администратор бистро решит, брать ее на работу или нет.

Девушка сидела, отвернувшись к окну, и мечтательно смотрела сквозь пыльное стекло. Ее глаза светились от радости, уголки губ-лодочек приподнялись вверх. Она улыбалась сама себе, предвкушая предстоящий вечер.

Генка неожиданно для себя пригласил ее на день рождения. Снежана эту комбинацию выстраивала три дня. В понедельник она подошла к одногруппнику Лешке и попросила переписать конспект по высшей математике. Переписывать содержимое Лешкиного конспекта Снежана вовсе не собиралась, тетрадь ей понадобилась для другого. Она ее каждый день носила с собой, выжидая удачный момент. И вот на одной из перемен к ребятам из ее группы подошел Генка. Парень учился в параллельной группе, поэтому они со Снежаной почти никогда не разговаривали, хотя за время совместной учебы друг другу примелькались, и Генка даже знал ее имя. Он бы очень удивился, если бы ему кто-нибудь сказал, что девушка помнит о его дне рождения.

Или специальность, на которую училась Снежана, считалась мужской, или слишком сложной для женских мозгов было обучение, так или иначе, в ее группе девушки составляли подавляющее меньшинство. Кроме нее, еще двое — Вероника и Лиза — среди семнадцати парней. Модница Вероника красила волосы в цвет «баклажан» и каждый день меняла наряды. Лиза не отставала: наманикюренные пальчики, унизанные колечками и перстнями со стразами, на шее восточные бусы, блузки с рюшами, юбки с оборками. С малообеспеченной Снежаной девочки держались отстранение — такую в подругах иметь неудобно.

Как обычно, ее сокурсницы парочкой стояли в углу с журналом «Отдохни» и разгадывали кроссворд. Вероника стреляла накрашенными глазами и кокетливо задавала по списку вопросы: «река в Минске»? «небольшая тахта»? Оказавшийся рядом эрудит благодушно помогал девушкам заполнить пустующие клеточки.

Как-то в одной газете Снежана прочла, что есть такой способ познакомиться или привлечь к себе внимание. Для этого нужно, вооружившись кроссвордами, обращаться за помощью к окружающим. Судя по всему, девчонки преследовали именно эту цель. А народ клюет: вот Максим подтянулся, говорит что-то — девушки кивают, Вероника записывает. Валера сунулся — тоже умным выглядеть захотел. Но у него номер не прошел — Лизка брови нахмурила и отвернулась, мол, иди прочь, не мешайся. Валера им неинтересен: он сельский парень и учится посредственно — ни списать у него, ни в кино сходить.

Снежана направилась к мальчишкам, которые что-то обсуждали между собой. В другой раз она не стала бы этого делать — встревать в мужские разговоры. В такой ситуации она выглядела бы не очень хорошо: стоят кучкой парни, вдруг к ним подходит девушка, и что дальше? Что она им скажет? Она же им не близкая подруга, чтобы войти в их круг и поддерживать беседу. Сейчас у Снежаны был повод — заранее подготовилась.

— Спасибо, Леша, — протянула она тетрадь высокому парню.

— Не за что, обращайтесь еще.

Начало разговора есть, можно продолжать.

— Обращусь, — мило улыбнулась девушка, — поможешь с лабораторной? Вечером ты очень занят?

— Я помогу, — встрял в разговор балагур Миша. — Почему все красивое в этой жизни достается Лелику?

— Не вопрос, — ответил Леша. — Только не сегодня — Геша на день рождения пригласил. Скажи, Геннадий.

Гена Крылов, стоявший рядом, в подтверждение закивал.

«То, что ты к Генке сегодня идешь, я отлично знаю», — подумала Снежана и вслух промолвила:

— Гена! Так ты сегодня именинник?! Поздравляю. Желаю тебе всего-всего, самого-пресамого!

Это был мостик к последующим фразам на нужную Снежане тему. Хитрющая и изворотливая девушка не любила просить, предпочитала, чтобы люди сами предлагали. Чтобы собеседника осенила светлая мысль, стоило ее немного направить.

— И чтобы свой нынешний день рождения ты провел очень необычно, интересно и незабываемо, — подвела девушка разговор к повороту в нужное русло.

— Спасибо, очень приятно, — зашаркал Генка. — Вообще-то ничего необычного не намечается, посидим как всегда.

— А как всегда? — зацепилась за фразу Снежана.

— Ну-у-у, — протянул Геннадий, — салатики, напитки, музыка. Ты, наверно, не ходишь по таким мероприятиям.

— Хожу иногда.

— Так ты что, до сих пор девушку не пригласил?! — толкнул Генку в бок его приятель Кирилл.

— Снежана, а ты придешь? — с сомнением спросил Генка.

— Приду, — улыбнулась хитрюга.

— Что, правда придешь? — не верил парень. — Мне очень приятно… Мы в восемь собираемся. Хочешь, я тебя встречу?

Снежана никогда не бывала на студенческих пирушках и слыла среди сокурсников барышней строгой и нелюдимой. Сама она себя таковой не считала, но и не возражала против сложившегося имиджа: ей так было удобно. Ходить по вечеринкам некогда — обычно много работы и всегда нечего надеть. То есть совсем нечего. Не идти же в клуб в старом джемпере, который в институте постоянно маячит. Тогда точно решат, что ее гардероб пуст. «Одалживать» соседские вещи удавалось не всегда: заброшенный Таней свитер, надоевшую Наташе юбку, о которой она забыла, и прочие не модные, на их взгляд, тряпочки, можно было смело брать, лишь когда хозяйки надолго отлучались. Никто в институте не знал, что Снежане приходилось зарабатывать на жизнь. Ее сверстники же имели возможность беззаботно развлекаться. Снежану воспринимали как «странную» девушку: никогда не обедает в кафе, одета всегда очень плохо, не бывает на концертах и в кино, даже телевизор не смотрит. Как-то никому и в голову не приходило, что телевизора у нее в общежитии просто нет. Снежана совершенно не стыдилась своей бедности, но выносить это в общество она не хотела. Люди с достатком не поймут, в лучшем случае будут жалеть. Пусть думают, что у нее все в порядке, нежели узнают о финансовом положении.

Сегодня она тоже никуда бы не пошла. Дался ей этот Генка, салаты, выпивка и пьяные танцы! В гостях у Гены можно будет встретиться с Денисом. Если повезет, то и пообщаться с ним. В том, что на вечеринку придет Денис, Снежана не сомневалась — они с Генкой неразлейвода.

Персиковое Ирино платье смотрелось на Снежане великолепно: летящая юбка до колена и кружевная отделка придавали ее образу романтичность — а-ля Наташа Ростова. Платье ей предложила подруга. Ирина жила с родителями, но, несмотря на это, ей тоже приходилось совмещать учебу с работой. Ира как никто другой понимала Снежану и в меру своих возможностей всегда ей помогала. Самой носить было нечего. Это выходное платье было единственной приличной вещью в гардеробе Ирины, но она дала его подруге без сожаления.

Как и думала Снежана, хозяин уже был не один, двигать столы ему помогал Макс. Опаздывать не стоило: если Денис придет рано — жаль будет упускать такую хорошую возможность с ним поговорить. Да что там поговорить! Снежане достаточно было находиться поблизости предмета своих грез, а уж стоять рядом на кухне и передавать ему тарелки, мимолетно касаясь пальцев, — только ради этого стоило сюда приходить.

— Снежаночка, — хлопотали вокруг кавалеры, — ты присаживайся, мы все сами сделаем. Выбирай себе место, куда ты хочешь?

К столу она не торопилась. Ей, конечно же, хотелось сидеть рядом с Денисом, но его пока не было.

Гости почти все собрались: Леша, Кирилл пришел с какой-то девушкой, Вероника и Лизка — куда же без них; и еще двое ребят из параллельной группы.

Снежана самозабвенно помогала мыть рюмки, раскладывала угощения и подавала столовые приборы. Девушка предусмотрительно зарезервировала себе место, и не одно: присаживалась на короткое время то на один стул, то на другой, то оказывалась на придвинутой к столу кушетке, тем самым создавая впечатление, что места заняты. Ей было совершенно не важно, где сидеть: в уютном кресле или на жестком табурете, хоть стоя, лишь бы рядом с любимым. Сказать об этом прямо Снежана не решалась — ужасно боялась насмешек, боялась стать отвергнутой — лучше маленькими шажочками приближаться к своей любви, иметь хоть призрачную надежду, чем потерять ее в один миг, услышав шутливое и ледяное «нет».

Появился Денис, с намокшими под дождем волосами и большим пакетом в руках.

— Держи, дружище, — протянул он подарок имениннику.

Денис уже направился к нужному Снежане пуфику, как вдруг его позвала Вероника:

— Иди сюда! — она бесцеремонно отодвинула тарелку сидящего рядом Максима и потребовала от Дениса сесть рядом. Снежана растерялась: не ожидала от сокурсницы такого натиска. Денис приглянулся не ей одной. Снежана опустилась на первый попавшийся стул и замерла, как изваяние. На мгновение мир остановился, обида и горечь волной захлестнули девушку. С Вероникой не потягаешься: вон как разодета — мохеровый свитер с открытыми плечами, элегантные замшевые брюки выигрышно подчеркивают силуэт, на ногах дорогие туфли с модными острыми носами. Косметика фирменная, настоящая, не сравнить со Снежаниной известью. Откровенный взгляд, подставила щечку для поцелуя — такая мяться не станет, быстренько приберет к рукам понравившегося парня.

Не обошлось без танцев. У некоторых они напоминали топтание под музыку. Когда стал угадываться «медляк», Снежана с надеждой взглянула на Дениса: тот танцевать не собирался — грыз фисташки в компании Кирилла. Его трапезу прервала Вероника, она капризно потянула свою жертву за лацкан пиджака и водрузила руку на плечо кавалера. Снежана танцевала с Алексеем, постоянно пытаясь выцепить взглядом в толпе возлюбленного. Она смотрела бы и смотрела на него, даже танцующего с другой, а недогадливый Лешка ее отворачивал в противоположную сторону и заслонял обзор своими широкими плечами.

Вечеринку решили продолжить в ночном клубе. Когда гурьба высыпала на улицу, там напропалую шел дождь. Хмурые тучи затянули и без того мрачное небо.

— Приглашаю! — Вероника демонстративно раскрыла добротный черный зонт и пальцем поманила Дениса.

Леша взял из рук Снежаны невзрачный Ирин зонтик. Потом подхватил девушку под локоть, закрывая ее от дождя.

— Пусть Лизавета прическу побережет, — к великому неудовольствию Вероники Денис уступил место сокурснице. Лизка легкомысленно пришла без зонта, тем самым нажила врага в лице подруги.

Компания двинулась в сторону метро, переступая через растущие на глазах серые лужи.

У Снежаны к ночным клубам душа не лежала: там шумно — из-за грохота музыки не расслышать собеседника, и часто бывает накурено. Ей больше нравились тихие, уютные кафе, где можно проникновенно слушать своего спутника и в ответ ему шептать таинственным голосом. В кафе она была всего два раза в жизни, и его обстановка запомнилась именно такой.

Как ей хотелось уединиться с Денисом, выразить свои чувства! Но даже просто подойти к избраннику и завести разговор ни о чем боялась. Она робела, покрывалась краской, ей казалось, что все сразу поймут, в чем дело. Вот если бы Денис сделал шаг навстречу, или полшага…

Если бы кто спросил Снежану, чем так хорош Денис, что она думает о нем постоянно, девушка не ответила бы. Среднего роста, коротко стриженные темные волосы, опрятно одет, в меру красив, иногда занимается спортом — катается на лыжах. Парень, каких полно вокруг, разве что обладает необыкновенными желтыми глазами. То, что глаза желтые, знает не каждый, даже сам Денис не догадывается. Этот секрет Снежане открыл луч апрельского солнца, что проник в аудиторию и устроился на лице юноши. Снежана сидела перед Денисом, она зачем-то обернулась и… тут же была околдована.

Она придумала любовь: в каждом поступке, взгляде, жесте Дениса стала видеть необычные качества, приписывала возлюбленному несуществующие достоинства. Отрицательные черты под влюбленным взглядом девушки меняли полярность. Иногда прорывался беспристрастный голос разума: «Остановись, ты любишь миф! Ты ему безразлична, не растворяйся в нем!» Но сердце не желало слушать, оно жаждало любви. Мудрый разум уступил сердцу — пока его хозяйке лучше любить на расстоянии. Снежана понимала, что сейчас настоящие свидания невозможны. Все из-за бедности: нельзя приходить на встречи в одной и той же застиранной кофточке. А как сказать поклоннику, что не хватает на самое необходимое? Лучше провалиться, чем выглядеть ущербной.

Кажется, бог (или кто там еще?) ее услышал и обратил в сторону Снежаны взор возлюбленного.

— Почему ты пьешь только сок? — удостоил девушку вниманием Денис. — Пиво будешь?

— Нет, я его не люблю, — чуть слышно ответила Снежана и опустила глаза. По телу тут же побежали мурашки, девушка сжала кисти рук, чтобы не выдать себя дрожью пальцев.

— Значит, пять светлых и три «Классики», — подытожил он и направился к барной стойке.

За большим деревянным столом в окружении подвыпившей компании Снежана чувствовала себя неуверенно. Ребята произносили банальные речи, рассказывали старые анекдоты и уже второй час обсуждали скучную тему: кто, когда и до какой степени напивался. Она сидела с краю и молча гоняла по трубке апельсиновый сок.

— Что-то ты раньше не баловала нас своим обществом, — прозвучало у Снежаны над головой. От неожиданности она вздрогнула. Денис приземлился на длинную скамью. Его теплые глаза чайного цвета были совсем близко, и сам Денис сидел рядом, прислонившись невзначай. — Таким девушкам не пристало скучать, — сказал Денис, разглядывая ее будто впервые. — Ты очень красивая, умная и ни на кого не похожа.

Его рука медленно опустилась на колено девушки. Снежана не верила в происходящее: Денис наконец-то ее заметил. Идеал сошел с неба и ответил взаимностью. Он еще что-то вкрадчиво говорил и чарующе улыбался. Снежана слушала как в полусне, пьянея от счастья и боясь ответить невпопад.

Клуб «Магнолия», который они посетили, оказался многоуровневым: на первом этаже два танцпола, еще несколько на втором и третьем. Это для капризных отдыхающих: не нравится музыка в одном зале, пожалуйста, пройдите в другой; каждый подберет стиль по своему вкусу.

Их компания не привередничала: расположились в первом попавшемся закутке. Здесь звучали в основном рэп и «ар энд би». Снежана выбрала бы зал этажом выше: там намного уютнее и музыка романтическая.

День рождения перешел в ту стадию, когда повод для вечеринки становится не важным. Снежана в одиночестве бродила по клубу. На лестнице она услышала доносящийся снизу голос Вероники:

— Красилась остатками помады, купить нормальную косметику не может. Всегда в своей зеленой кофточке ходит, а сегодня решила выделиться: надела детское платьице. Одевается в жуткое тряпье, как оборвашка. Ты обратил внимание, что у нее на ногах? Эти туфли давно протерлись, а Снежанка их второй год носит. Да они без подошвы! Даже на обувь у нее денег нет.

Сокурсница злословила, не скупясь на эпитеты — от ее цепкого взгляда не ускользнуло, как Денис любезничал со Снежаной (и что он только в этой замухрышке нашел?).

Она хотела подойти к пролету, чтобы посмотреть, перед кем так распинается Вероника. Следующие секунды стали для нее той трещиной, которая порой делит жизнь на «до» и «после». Слова доносились гулко, словно звуки гонга из подземелья. Они обжигали, слепили, перекрывали дыхание:

— Мне тоже никогда не нравилось, как она выглядит, могла бы одеваться получше. Ходить босиком в наше время — это уж слишком, такую девушку уважать нельзя, я бы постеснялся с ней на людях показываться.

Этот голос Снежана не спутала бы ни с каким другим на земле. Голос, который час назад ласкал ее душу, окрылил и подарил седьмое небо, теперь заставил падать в пропасть и больно удариться о черное дно. Пол из-под ног стал уходить, в голове шумело. Снежана вцепилась в перила, чтобы не упасть.

Она не помнила, как попрощалась с кем-то из ребят, как взяла вещи в гардеробе и вышла на улицу. Девушка не чувствовала ни холода осенней ночи, ни насквозь промокших ног в туфлях с протертыми до дыр подошвами. Ей не было больно наступать незащищенными ступнями на камни и мелкий мусор, рассыпанные по проспекту.

* * *

По дороге в институт ее остановил Леша.

— Снежана, подожди немного, — он заговорщически оглянулся по сторонам. — Давай отойдем.

— Зачем? — не поняла девушка, но последовала за сокурсником. — Вообще-то скоро лекция начнется, или ты не идешь? — полушутя сказала Снежана.

— Погоди, — Алексей старался сосредоточиться и подобрать нужные слова.

— Ну, — торопила она, — если ты собрался признаться мне в любви, не тяни, я слушаю.

Леша оторопел. Он не то чтобы очень удивился, а как-то не ожидал сейчас это услышать. Девушка улыбалась недоброй улыбкой.

— Да ладно, пошутила. Я все понимаю, общество не одобрит. Говори, что хотел.

Будь молодой человек внимательнее, он смог бы заметить, насколько сильно отличается Снежана, что стоит перед ним сейчас, от той, которую он знал еще вчера. Остаток ночи в слезах, отрешенный рассвет, желание все забыть… Хорошо, что не хватило смелости признаться в любви.

Она справилась с болью, как тяжело ей ни было. Пережитое разочарование, обида, нанесенная горячо любимым человеком, не растоптали ее, не ввели в депрессию, напротив, заставили собраться и одновременно сделали жестче, недоверчивее и циничней.

Конечно, Лешка тут ни при чем, но обида не разбирает, кто ее нанес. Негативный осадок часто вымещается на случайно оказавшихся рядом окружающих.

Алексей не расслышал в ее словах сарказма. Наконец он произнес:

— Денису помочь надо.

— Денису? — удивилась Снежана. Что у этого благополучного отличника могло случиться? Она в свои восемнадцать лет уже успела пережить столько, что ей казалось, что бы еще ни произошло — все мелочи, все беды уже осуществились, хуже не бывает. А какие неприятности могут быть у этого мамочкина и папочкина сынка? Он хотел сноуборд, а получил горные лыжи? Или родители не одобрили понравившуюся красотку? А она тут при чем, чем ему может помочь эта «оборвашка»?

К тому времени, когда Снежана уходила прочь от «Магнолии», ее недавняя компания уже изрядно наотмечалась: кто-то сидел в углу с осоловелыми глазами, некоторые разбрелись по залам. Цысаркин Денис оказался в окружении таких же загулявших студентов. Судя по их словам, ребята учились в архитектурном. Никто не помнил, из-за чего начался спор. Выяснять отношения в клубе не стали, вышли на улицу. Драка произошла в соседнем переулке.

Пожелания Снежаны сбылись: теперь вряд ли кто сможет забыть Генкин день рождения — праздник закончился в отделении милиции. В драке одному парню глубоко рассекли бровь, и он попал в больницу. Остальным досталось по мелочам — ссадины и тумаки. Еще ребята разбили окно близлежащего магазина.

Взволнованная мамаша пострадавшего ринулась с заявлением в милицию, но потом, сообразив, что у сыночка самого рыльце в пушку, заявление забрала.

Студентов-архитекторов быстро нашли, но еще одного участника событий установить пока не удавалось. Охранник «Магнолии» видел Дениса, выходящего из клуба вместе с драчунами.

Всем героям битвы грозило как минимум отчисление.

Лиза с Вероникой ничего определенного рассказать не могли. Куда делся Денис, не видели, не до того было: девушки перебрали и к концу вечера чувствовали себя скверно. Они плакали, психовали, готовы были подписаться под чем угодно, лишь бы поскорее оказаться дома.

Остальные студенты тоже ничего не знали. Да, Цысаркина с ними не было. Куда ушел? Не знали. И это была правда, почти. Леша обратил внимание на зарождающуюся заварушку, но вмешиваться не стал. Теперь он пытался помочь товарищу.

— И что же требуется от меня? — задала вопрос Снежана, выслушав рассказ Алексея.

— Надо, чтобы ты сказала, что Денис пошел тебя провожать.

— Что?! — задохнулась от возмущения девушка.

Пошел провожать! Это уж слишком. Выгораживать того, кто ее так унизил, так уничижительно о ней отозвался, посмеялся над ней.

В ее душе кипела буря. Сначала она хотела высказать горе-заступнику все, что думала по этому поводу. Если бы она сейчас отвернулась, презрительно фыркнув, была бы права. Тысячу раз права.

И все же такая пламенная до самозабвения любовь не могла исчезнуть стремительно. Несмотря на все, в ее сердце продолжали тлеть искорки сильного чувства.

«Это происки Веронички, — уговаривала себя Снежана. — Это она убедила Дениса обо мне так думать. Да и как вообще можно соображать в таком состоянии?! Выпил он, а эта прохиндейка взяла его в оборот. Да он просто повторял ее слова! Уйти с гордо поднятой головой легче всего. Постараюсь вытащить его из беды, — решила Снежана, — а там посмотрим».

* * *

Опухоль под глазом быстро прошла, и уже к утру на лице Дениса следы боя стали почти незаметны. Он предусмотрительно не пошел домой, а решил укрыться у одной из своих подружек. Лида жила отдельно от родителей. Она училась на вечернем и днем торговала на рынке.

Денис еще валялся на Лидкином диване, когда в дверь позвонили. С трудом вспоминая события накануне, он процарапал глаза и побрел открывать. На пороге стояли его друзья: Генка и Леша.

— Не дрейфь! — подбадривал Алексей. — Снежана не подведет.

* * *

Как и предполагал Леша, искать встречи с милицией ей не пришлось, милиционеры сами нашли Снежану и пригласили для дачи показаний.

Поджарый, лет тридцати пяти, со следами хронического недосыпания на скуластом лице оперативник беседовал со Снежаной уже третий раз. Владимир Сударушкин был хорошим профессионалом, он чувствовал, что девушка говорит неправду, видел все нестыковки, но уличить во лжи не мог. Он пытался поймать ее на мелочах, выстраивал логические ловушки, но, к его великому удивлению, эта вертихвостка легко выворачивалась из всех капканов.

Дело не стоило выеденного яйца, но Сударушкин бился за принцип. Он грозил ей всевозможными карами за дачу ложных показаний, стращал, обещал затаскать по судам и сообщить в институт. Последнее было хуже всего — в деканате долго разбираться не станут, турнут на всякий случай. Хоть армия Снежане не грозила, как Денису, вылететь из института было невозможно — из общежития выселят. Где жить тогда?

Когда Снежана в очередной раз вошла в кабинет Сударушкина, она увидела сутулую фигуру Дениса. Он сидел на стуле справа от стола оперативника. Взгляд его потух, на лице безразличие.

Снежана с удивлением обнаружила, что при виде Дениса ничего не изменилось: нет привычного волнения, не загораются щеки румянцем, пальцы не дрожат и не холодеют. Смотрела она на него не так, как раньше — украдкой и смущаясь, а обыкновенно, как на всех.

Опять Владимир задавал те же вопросы, и опять Снежана монотонно твердила: Цысаркин меня провожал.

Девушка стояла на своем. Денис, несмотря на подавленное состояние, тоже не отступал. Он упрямо повторял врученную Лешей легенду.

— Что же тогда, мои дорогие Ромео с Джульеттой, вы покидали клуб поодиночке? И почему никто вас вместе не видел?

Снежана театрально высыпала содержимое своей сумочки на стол.

— Смотрите! — Она продемонстрировала разбитый тюбик с остатками губной номады, потом повертела перед глазами оперативника зеркальцем в треснувшем корпусе. — А вот это вы видите! — сняла туфлю, и чтобы лучше была видна протертая насквозь подошва, поднесла к свету.

Сударушкин молча наблюдал представление, Цысаркин опустил глаза.

— Ходить босиком в наше время — это слишком. Такую девушку уважать нельзя. Дениска стесняется со мной на людях показываться.

Денис готов был провалиться сквозь землю — настолько противным самому себе он еще себя не чувствовал.

— Снежаночка! Зачем ты так?! — шел за ней следом Денис.

Опер решил их больше не мурыжить и отпустил странную парочку с миром.

— Ну прости меня, ты не такая, ты самая лучшая!

Видно, Цысаркину ангел качал колыбель: благодаря Снежане Денису все сошло с рук.

* * *

Район, пойманный в транспортный капкан, не желал его отпускать. Огромной пробке, сковавшей проспекты, были глубоко безразличны планы Артема. Несмотря на то что он вышел из дома заблаговременно, на месте оказался непростительно поздно. По его расчетам, к этому часу Щербанова должна была уже давно уйти. Накануне она пришла к своему кавказскому любовнику и там осталась ночевать. Его дом был крайне удобен для того, чтобы ликвидировать студентку, подъезды — идеальны для нападения. Артем очень не хотел упускать такую хорошую возможность. Иначе опять слежка, выжидание, неопределенность, а главное, чем позднее разрешится эта проблема, тем опаснее для него. Большая удача, что его еще не ищут, но это пока. До тех пор, пока существует свидетельница, нельзя считать дело завершенным.

Вопреки всем доводам логики, у Артема продолжала теплиться надежда: вдруг девица еще не выходила, может, сегодня по каким-либо причинам она задержалась в квартире южанина. Как поступить дальше, он еще не придумал. Ждать в подъезде, как запланировал, в сложившихся обстоятельствах было неразумно: большая вероятность того, что Щербанова ушла. Возвращаться назад ни с чем тоже не хотелось.

В раздумье он стоял во дворе, укрывшись под навесом беседки. Ему нравился выбранный наблюдательный пункт: сломанные качели детской площадки и большой куст сирени, укрывавший его от ненужных глаз. Постояв еще несколько минут, он решил зайти в подъезд. Для чего он туда пошел — вряд ли сам точно знал. Поднялся на лифте на последний этаж и стал медленно спускаться вниз по боковой лестнице. За то время, когда он ее выслеживал, эта лестница стала ему родной. Он здесь знал каждую ступеньку, каждую надпись, знал, какой мусор где лежит. Девятый этаж — самый захламленный. На общем лестничном балконе хламились доски, ящики и немытые бутылки из-под молока, которые давно уже вышли из обихода. На седьмом этаже бывали подростки. Стены исписаны самым замысловатым образом, разрисованы и изрезаны. В углу одноразовые шприцы и бутылочные осколки. Вот он, шестой, на котором расположена квартира, куда накануне пришла студентка. Если бы так сильно не опоздал, он должен был выжидать ее здесь, за этой дверью. Артем все давно продумал. Как только бы Щербанова вышла к лифтам, он, подкравшись сзади, одним прыжком оттащил бы ее на лестницу. Ее бы нашли не скоро: по боковой лестнице никто не ходит, разве только к вечеру собираются на ночлег маргиналы. В любом случае в его расположении осталось бы достаточно времени, чтобы оттуда убраться.

Артем шагнул ниже, приоткрыв дверь, ведущую на пятый этаж, и замер. Именно сюда он собирался оттащить тело жертвы. Сейчас он остолбенело стоял и смотрел на ступени. Девушка лежала лицом вниз, одетая в ту самую красную юбку. Эта картина представлялась ему много раз. До мельчайших подробностей он прокручивал в голове все свои действия. Все осуществилось именно так, как было в его воображении, но без его участия. Артем осторожно приблизился и взял неподвижную руку — пульс не прощупывался. Затем повернул ее голову, чтобы посмотреть на ее лицо. Сомнений не оставалось: это Щербанова, и она мертва.

Это сон, определенно сон. Он же не сумасшедший. Не мог же он силой мысли убить ее. Желаемое осуществилось само собой. Бред какой-то. На непослушных ногах он покинул подъезд. Надо возвращаться. Скорее домой, подальше от этого холодного города.

* * *

Андрей очень не любил такие дома. Новостройка конца восьмидесятых в спальном районе с подъездами типа «мечта киллера»: лестницы отделены от лифтовых холлов дверями и проходят через общие лоджии — очень удобно для засады.

На ступенях шестого этажа среди кучи мусора лицом вниз лежала нарядно одетая девушка. Труп обнаружил местный «санитар леса» — собиратель тары и всякого хлама, мужчина неопределенного возраста с опухшим лицом. Из найденного студенческого билета следовало, что убитая — студентка четвертого курса Электромеханического института Наталья Александровна Щербанова.

Оперативная группа, руководимая следователем Мурашкиным, заканчивала свою работу. Судебный медик выдвинул предварительное заключение: Щербанова была задушена. Смерть наступила пять-шесть часов назад.

— Думаю, что Щербанову убили не здесь, — предположил Костров. — Сама она вряд ли бы сюда пришла — что ей тут делать? Жильцы пользуются лестницей, только когда лифт сломан, даже если нужно пройти один этаж. По такой грязище даже я не пошел бы. Да и лень, опять же, на своих двоих корячиться, когда лифт есть. Лифт в последнее время не отключали, я узнал.

Атаманов одобрительно кивнул.

— Что-нибудь интересное нашли, Павел Семенович? — обратился Андрей к эксперту.

— Найдешь тут, — проворчал тот, — столько хлама вокруг.

Как оказалась Щербанова в этом доме, следствию пока оставалось неизвестно. Судя по информации из деканата, студентка была прописана в городе Тихвине, что в Ленинградской области, в Питере проживала в общежитии.

— Из жильцов, с которыми удалось поговорить, никто убитую раньше не видел, — сказал Костров. — Но это далеко не все, мне лишь несколько человек ответили, остальные либо не желают разговаривать, либо дома нет.

— Или дверь не открывают, — продолжил Андрей. — Чего ты ожидал: дом двенадцатиэтажный, каждый этаж на замке, никто никого не знает. С соседями из квартиры напротив незнакомы, а ты к ним со студенткой из Тихвина.

* * *

Атаманов стоял перед дверью комнаты пятьсот шесть студенческого общежития. По словам вахтера, в ней проживали три студентки: Татьяна Таракина, Снежана Клиновская и Наталья Щербанова. Теперь уже двое — Щербановой нет.

Дверь никто не открывал, и Андрей постучал еще раз.

— Да открыто же, говорю! — закричали в ответ.

Он толкнул дверь и сразу оказался в прихожей, образованной шкафом, стоящим при входе. Дальше следовала кухня — тумбочка с посудой и электрочайником. Гостиной служило кресло с импровизированным журнальным столиком перед ним и большим зеркалом напротив. Все остальное пространство занимала спальня, вернее, спальные места: кровати вдоль стен, стоявшие почти впритык друг к другу. Эдакая квартирка в одной двенадцатиметровой комнате.

— Чего надо? — спросил Атаманова тот же голос, но уже тише. Звучал он все равно противно, по крайней мере, так показалось Андрею, ибо он очень не любил хамского тона, особенно у молодых барышень.

Барышня лежала на кровати с кроссвордом в руках. Ее звали Татьяной.

— Таня, у Щербановой были враги, завистники, может, ей кто-нибудь угрожал?

— А чему там завидовать? Ноги кривые и короткие, глазки — щелочки, разве что шмоток больше, чем у других. Так шмотки — тлен. Все преходяще в этом мире.

Татьяна говорила снисходительно, не глядя на собеседника. Ее темные, как у цыганки, глаза смотрели то в сторону, то на страницу журнала. Изящные пальцы накручивали коротко стриженный черный локон.

— Вы с Натальей дружили?

— Конечно, дружили.

— И тебе не жаль подругу?

— Нет.

У Атаманова не нашлось слов. Ему оставалось только молча изумиться такому цинизму.

— Nos habebit humus, — произнесла Таня. — Латынь, — добавила она после небольшой паузы, — это значит: нас примет земля. — Таракина одарила Андрея взглядом, исполненным превосходства.

Атаманов сразу определил: эта девчушка всерьез возомнила себя умудренной опытом матроной. Она наверняка считает, что знает о жизни все. Уж гораздо больше, чем он, старый милицейский майор.

В одежде Тани преобладал черный цвет. Узкое лицо со светлой кожей, подкрашенное косметикой, выглядело болезненным. На тонких запястьях черные браслеты, на шее — огромный крест из черного пластика. Андрей что-то слышал о готах — приверженцах идеи превозношения смерти. Как правило, готикой увлекаются подростки. Фотографируют кладбищенские пейзажи, собирают специфическую литературу, сочиняют стихи и песни на загробную тему. Готы живут в своем «высшем» мире, считая себя духовно более развитыми и чистыми, нежели все остальные. Как он догадался, перед ним типичный гот. Создание, чья юная голова забита мнимой романтикой смерти.

— Когда-нибудь вы поймете, смерть прекрасна, — изрекла Таня.

— Это оттого, что ты никогда не видела ее безобразного лица.

Татьяна не сочла нужным спорить — что может понять он, этот старикан? Смерть — это свобода. Только освободившись от тела, душа обретает покой.

Перед глазами Атаманова возникла лежащая на ступенях Наташа. Волосы всклокочены, руки разбросаны в стороны, в застывших глазах пустота. Страшная пустота смерти. Ей было двадцать лет. Так нелепо и несовместимо: молодость и смерть.

— Я вот думаю, — сказал Андрей, — твоя подруга не ночевала в общежитии, а ты об этом не знала.

— Ну и что тут такого? Я спала в пятьсот восемнадцатой у Беркана и уже второй день Нату не видела.

— Она никогда не рассказывала, к кому она приезжала на Ириновский проспект?

— Никогда. В последнее время мы мало общались. У нее свои дела, у меня свои. Иногда в клуб вместе сходим или в баре посидим. Наташка скрытной стала, секреты какие-то появились. По магазинам, говорит, собираюсь пройтись, и исчезает на весь день. Не знаю, куда она ходила, но не по магазинам, это точно.

— Почему ты так решила?

— Возвращалась всегда без покупок и не делилась впечатлениями, сколько всего ей понравилось.

— Не заметила, может, у нее появились новые друзья?

— Разве что только Шнырь. Он в последнее время часто возле Наты ошивался.

— Шнырь — это кто?

— Никто. Он живет в триста второй у Леща, пока у того сосед не приехал. Непонятно, что Наташка в нем нашла? Этот Шнырь — урод уродом.

Разговор Тане наскучил. Она потянула руку к стоящему на тумбочке будильнику. Повернула циферблат сначала к себе, чтобы на него посмотреть, а после, как бы невзначай, развернула в сторону Атаманова. Но Андрей намек не воспринял, он продолжал задавать вопросы:

— Шнырь давно живет в общежитии?

— Раньше не видела.

— Вы жили втроем, где ваша третья соседка, Снежана?

— Шляется где-то, она никого в свои дела не посвящает.

— Вот мой телефон, — Андрей достал из кармана визитку, — передай, пожалуйста, Снежане. Пусть позвонит.

Он решил закончить разговор с Татьяной, нужно было еще опросить других знакомых убитой.

— Да, дядя! — крикнула Таня уже шагнувшему через порог Андрею. — Я вспомнила, кто угрожал Наташке, — это Димка Смехов. Он говорил: «Узнаю, что с другими шатаешься, — убью!»

Комната Дмитрия Смехова, четыреста девятая, находилась этажом ниже. Дверь в нее была не заперта. Теперь Андрей не стал дожидаться, пока кто-нибудь выйдет ему навстречу. Он для порядка стукнул по крашеной фанере и смело вошел внутрь.

Такая же комната, как и пятьсот шестая. Вместо шкафа прихожую отделяли полинявшие занавески. Вовсю орал телевизор, рыжий парень в наушниках сидел за компьютером и ритмично, мотая головой, стучал по клавиатуре. Второй студент вытянулся на кровати и, очевидно, спал.

Атаманов немного постоял посреди комнаты, затем решил присесть на свободную кровать. Его заметили не сразу. Рыжий повернул голову и, не снимая наушников, спросил:

— Чего надо?

«Самый популярный вопрос в этом общежитии. Что-то вроде приветствия», — отметил про себя Андрей.

— Мне нужен Дмитрий Смехов.

— Так вот он, — парень указал на спящего, — только он бухой.

Кое-как приведя в чувство пьяного приятеля погибшей, Атаманов попытался задать ему вопросы. Дима икал, ругался, извинялся за неосторожно вырвавшиеся выражения, протирал глаза, но ничего вразумительного ответить не мог. До него даже не дошло, что его близкой подруги больше нет. На сообщение о смерти Щербановой Дима отреагировал емкой фразой: «Япона мать!»

Шныря Андрей нигде не нашел: триста вторая комната оказалась запертой, а соседи сообщили, что ни Лещ, ни его постоялец, Шнырь, уже третий день в общежитии не появлялись.

Двух девиц он встретил в коридоре. Аня и Зоя. Они жили в конце коридора и считали себя добрыми приятельницами убитой. Повздыхав над внезапной гибелью Натусечки, девушки охотно согласились ответить на вопросы оперативного работника.

— Кто жил у Щербановой на Ириновском проспекте?

— А где это? — переглянулись Аня с Зоей.

— Это Невский район, метро «Ладожская», но до метро еще остановок семь на трамвае.

Девушки молчали.

— Там клуб «Отрывок» недалеко, — Андрей решил оперировать более доступными собеседницам объектами.

— А, знаю! — воскликнула Аня. — Помнишь, Зойка, мы весной туда ходили?

Зойка помнила. Подружки тут же ударились в воспоминания о какой-то разнузданной вечеринке.

— Так, девочки, вы отвлеклись, — перебил их Андрей, — давайте поговорим о Наталье. К кому могла ехать Щербанова на Ириновский проспект?

— Не знаю, — помотала головой Зоя.

— Может, она пошла в «Отрывок», — предположила Аня.

— Похоже, что нет. Не заметили, может, у нее появились новые знакомые? Кто к ней ходил в последнее время?

— Натка с Таракиной в основном тусовалась. Димка иногда к ней заходил. Еще какие-то девчонки с ее группы в их комнате ночевали.

— Что за девчонки, как их зовут?

— Не знаем, они не с нашего факультета. А вы на вахте в журнале посмотрите, там всех посетителей записывают, — подсказала Зоя.

Покидал общежитие Атаманов с тяжелым чувством: смесь разочарования и тоски.

* * *

Дело об убийстве Щербановой грозило превратиться в очередной глухарь. Из собранных сведений никакой более-менее стройной версии не получалось. Убийство из ревности — у единственного кандидата на роль ревнивца Димы Смехова алиби, больше ревновать Наталью некому — других поклонников не установлено. Банальное ограбление? Не тянет: никаких ценностей у Щербановой не взяли, золотые украшения остались на ней. Месть в качестве мотива тоже не подходит: у студентки были недруги, но не настолько серьезные, чтобы убить.

Со Снежаной до сих пор побеседовать не удалось — застать ее в институте или в общежитии оказалось сложно. Пока острой необходимости в ее показаниях не было, и сыщики не прикладывали особых усилий, чтобы найти соседку погибшей.

— Реестр, найденный в кармане юбки Щербановой, был написан Клиновской, — размышлял вслух Андрей. — Вопрос: как он к ней попал?

— Да как угодно! — ответил Костров, который не любил лишних сложностей. — Девчонки жили в одной комнате. Общие вещи, общий мусор… Лучше спросить об этом саму Клиновскую. Только дался нам этот реестр?

Их спор нарушил Толя Шубин. Он ввалился в кабинет и рухнул на стул. Затем налил себе чаю и укусил лежащий на столе бутерброд. Прожевав большой кусок, наконец произнес:

— Привет, ребята. Чего плохого?

Капитан Шубин только что вернулся из командировки и еще не был в курсе нового убийства.

— Да лучше не спрашивай, — махнул рукой Михаил, — опять глухарь наклевывается.

Раздался телефонный звонок, Атаманов взял трубку.

— Это Снежана Клиновская, соседка Натальи Щербановой, — услышал он голос. — Вы просили меня позвонить.

— Ну вот, Клиновская объявилась, завтра побеседую с нашей Снежаной, — удовлетворенно произнес Андрей, кладя трубку.

— Клиновская?! — чуть не поперхнулся Шубин.

— Что, Толяныч, вы знакомы?

Анатолий Шубин хорошо знал Сударушкина. Хотя оперативники давно служили в разных отделениях, они часто виделись. Когда-то Володя Сударушкин, Атаманов и Шубин работали вместе. Анатолий с Володей очень дружили. После того, как Сударушкин несколько лет назад сменил место службы, они с Шубиным продолжали поддерживать отношения.

Анатолий слышал о Снежане от своего коллеги, когда они на кухне за пивом рассказывали друг другу байки из своей сыщицкой жизни.

— Нет, просто фамилия красивая, — отшутился он, не желая торопить события.

— Ты, Анатолий, езжай домой, заслужил. А завтра с утреца подключишься к делу, — распорядился Атаманов.

— Что хоть произошло? — настаивал Шубин.

— Студентку убили, Наталью Щербанову, — со вздохом ответил Андрей.

* * *

— Вольдемар, здорово! — Придя домой, Толик набрал номер Сударушкина, дабы уточнить детали интересующей его истории.

— Ты по делу или соскучился? — отозвался приятель шутливым тоном.

— Я соскучился, но звоню по делу. Помнишь, ты мне говорил про студенческую драку? Так вот, похоже, твоя знакомая становится нашей общей знакомой. Расскажи мне подробней о Клиновской.

На следующий день к десяти часам, как и обещал, к ним в отделение заглянул Сударушкин. Вся компания, кроме Носова, который до сих пор находился в Ленинградской области, собралась в кабинете Атаманова.

— Ничего серьезного ваша Клиновская не натворила, сокурсника своего выгораживала, — сказал Владимир. Он повторил все то, что накануне поведал Шубину. Толик счел информацию полезной, по крайней мере любопытной, и поэтому договорился с приятелем, чтобы тот по возможности рассказал ребятам подробности от первого лица.

— Вы смотрите, свидетель из нее аховый — может все перевернуть, как ей вздумается. Эта девица себе на уме. Даже не заметите, как наврет с три короба. Я с самого начала знал, что все ее показания — ложь, но доказухи не было. И она знала, что я ей не верил, но все равно гнула свою линию. Смотрит в глаза и врет, не краснея.

* * *

Снежана появилась в кабинете Атаманова ровно в четыре, как условились, ни на минуту не опоздав. Майор про себя отметил эту редкую пунктуальность.

Она присела за стол напротив Атаманова, чуть наклонив вперед голову. Андрей заполнял протокол, осторожно разглядывая девушку: волосы гладко причесаны и собраны в хвост, длинная шея, осанка балерины и серьезный взгляд светлых глаз.

— Расскажите мне о своей соседке, Наташе, — попросил майор.

— Что именно вас интересует?

— С кем дружила, ее образ жизни, характер.

— Характер скверный, — начала Снежана с нагой прямотой, — к тому же дура. Она считала себя центром вселенной, только ее мнение никто не разделял. Димка потакал ее капризам, а она полагала, что все точно так же будут ходить вокруг нее на цырлах. Наташа в Питере очень остаться хотела. Димка, он ведь из Тверской области. Его родители хоть и богаты, но не настолько, чтобы квартиру купить. Вот Наташка и искала мужчин с жильем. Сначала она, конечно, нос воротила, а потом поняла, что очередь к ней не выстраивается. Ей любой подходил, лишь бы с квартирой.

— Может, вы знаете, с кем в последнее время встречалась ваша соседка?

— С Димой Смеховым. Но, кроме Димы, у нее еще был знакомый, которого она считала женихом.

— Очень интересно, и кто таков?

— Я случайно услышала, как Наташа разговаривала по телефону с какой-то подружкой, — при этом Снежана изобразила саму невинность. Андрею и в голову не пришло ее упрекнуть: разумеется, случайно. — У нее жених появился, Дамиром зовут. Она за него замуж собиралась выйти. У него квартира своя, а остальное, как она говорила, приложится. Наташа его еще Домиком называла.

— Не знаете, где живет Дамир?

— Точно не знаю, кажется, где-то на Ириновском проспекте. «Когда выйду замуж, приедешь ко мне на Ириновский», — так она тогда сказала.

— Имя подруги вы не знаете?

— Нет. Наташка редко к кому по имени обращалась. Во всяком случае, в тот раз не произносила.

— Снежана, скажите, вы знаете Шныря?

— Шныря? — переспросила девушка. — Не знаю.

— Его мирское имя Сергей. Сергей Пасечников, — Андрей вытащил из нагрудного кармана фотографию Шныря и положил ее перед Клиновской.

— Не знаю такого, — уверенно сказала она, посмотрев снимок.

— Странно. В общежитии говорят, что часто видели Щербанову вместе с Пасечниковым.

— Может быть, — пожала плечами девушка. — За событиями в общежитии не слежу, я ведь работаю и прихожу поздно. Не до гулянок. Это кому делать нечего, в коридорах на подоконниках сидят, местные новости обсуждают. Вот им известно все.

— К сожалению, не все. — Атаманов задумчиво посмотрел на часы. — «Пора закругляться, — решил он. — Девочка, наверное, на работу торопится». — Не заметили, в поведении Наташи что-нибудь изменилось? Может, что-то произошло, чего раньше не было? Снежана, напрягите память, это очень важно.

— Я вроде бы все рассказала, мы же с ней подругами не были, я не могла быть посвящена в ее дела. — Андрей не ошибся, Клиновская действительно куда-то торопилась. Она то и дело поглядывала на большие настенные часы.

— Так уж и не могли? Снежаночка, не разочаровывайте меня, — полушутя заметил Андрей. — О чем Щербанова говорила в последнее время? Вы наверняка случайно слышали.

— Она продавала серьги. Были у нее золотые сережки с сапфирами. Если нужно будет опознать, то не смогу. Я их не разглядывала, — сразу отбоярилась девушка.

— Это уже интересно, а больше ничего она не продавала?

— Не знаю. Мне она ничего не предлагала. По-моему, ей понадобились деньги. Обычно мама ей звонила, а тут Наташка звонит сама, денег просит прислать. Сказала, что не хватает на новый мобильник. Еще у Смехова «одолжила».

«А телефон-то Щербановой старый», — отметил про себя Атаманов.

— И много она у Димы взяла в долг?

— Не знаю. Наташа сказала: «Дай мне денег». Димка спросил: «Сколько?» Она ответила: «Сколько сможешь». Потом они вышли из комнаты. — Последнюю фразу Клиновская произнесла весомо. Она вкладывала в нее особый смысл: не подумайте, что имеете дело с совсем беспардонной девицей. Рамки приличия соблюдаем — к двери не бросилась подслушивать.

Андрей ее понял правильно. Он лишь чуть заметно улыбнулся и сказал:

— Снежана, что бы мы без вас делали?! У вас с соседками были сложные отношения. Почему? — Ответ на этот вопрос Атаманов знал, но хотел услышать версию Клиновской.

— Интересы у нас разные. У меня, у Таракиной и у Щербановой… были. Я работаю, Татьяна в свою готику с головой ушла, а Наташа жила, как многие — без всяких интересов. С Танькой они иногда по клубам ходили, а так — каждая из нас сама по себе. Поэтому и отношения не складывались.

Снежана не стала рассказывать о самой главной причине вражды. Говорить о своей бедности неприятно. О том, что она тайком брала чужие вещи, девушка тоже решила умолчать. В последнее время соседки об этом стали догадываться, что еще больше накалило обстановку. Но прямых фактов у них не было. Поэтому Наташка только шипела, когда заметила, что ее кофту надевали. Иначе бы такой шум подняла! Девчонки и раньше подозревали неладное, только думали друг на дружку. А поскольку они подруги, то допускали заимствование гардероба. И про потерянную методичку Щербановой Снежана распространяться не стала. Когда Наташка обнаружила пропажу, она была готова задушить Клиновскую. Снежана сделала невинное лицо и с гордым видом игнорировала нападки. Своей методички у Снежаны не было — не хватило в библиотеке. Пришлось воспользоваться чужой. Получилось неудобно, но исправить ситуацию она не могла.

* * *

Вечер, ветер и облака. На горизонте прощалось с девятнадцатым сентябрьским днем солнце. Оно давно растворилось в небе, оставив за собой цветные полосатые следы.

Возвращаться в общежитие Наташа не решалась. Там обязательно ее найдет Пасечников. Будет опять вытягивать деньги за свое молчание. Денег у нее больше не осталось: уже продала серьги с сапфирами, у Димки попросила на косметику три тысячи, наодалживала у кого смогла. Она понимала, Шнырь так просто не отстанет, сколько ему ни давай. Надо как-то решать эту проблему. При этих мыслях в ее голове возникли расплывчатые образы: то ли Шнырь после выпитого стакана с выпученными глазами и хрипом заваливается на спину, то ли его сбивает машина. Но все это потом. Сейчас Ната очень устала и не хотела ни о чем думать.

Надо было куда-то идти. Ответ напрашивался сам собой. К Дамиру, его дом через улицу. Она не случайно оказалась в этом районе, ноги принесли сюда сами, ибо больше идти, кроме как к нему, было некуда. Наташа оттягивала момент, когда придется перешагнуть порог квартиры несимпатичного кавказца. Потом терпеть его объятия и слюнявые поцелуи.

Девушка стояла посреди широкого проспекта. По одну сторону возвышались бездушные громады новостроек, по другую пустырь со свалкой и болотом. Ей было очень тревожно и одиноко находиться среди чужих холодных домов. Это чувство незащищенности отозвалось из детства. Она вспомнила себя бездомной маленькой девочкой, стоящей точно так же, как и теперь на улице поздним холодным вечером.

Детей на улицах не осталось, все давно разбежались по домам. Взрослые торопились в свои уютные квартиры, не глядя на грязного чужого ребенка, замерзающего на остановке. Наташа сидела на заплеванной скамейке, нахохлившись как воробушек, и провожала взглядом прохожих. Она жадно разглядывала каждого, мысленно примеряла на себя их одежду: представляла себя то в объемной кожаной куртке какого-то парня, подошедшего к ларьку за сигаретами, то в пуховом платке вагоновожатой, что вышла из трамвая перевести стрелку. Больше всего ей приглянулось лиловое болоньевое пальто. Его обладательницу — осанистую женщину средних лет — она не заметила. Детский взгляд впился глазами в длинные до колена полы и капюшон с белой опушкой. В такое пальто она могла бы укутаться полностью, спрятав замерзшие пальцы и продрогшие ноги.

Домой Наташа не шла. У отца сегодня аванс. В шесть лет она хорошо знала это слово. Оно имело запах перегара, звуки стенаний избитой матери, цвет тоски, беспомощности и страха. В такие дни Наташа ночевала в подъезде под лестницей, в провонявшую ханыжным духом квартиру возвращалась утром. Больше всего она боялась увидеть дома мать. Если матери нет, значит, все обошлось — она ушла на работу. Иначе ее детское воображение рисовало пугающую картину: на кровати или на полу лежит мама. Наташа осторожно к ней подходит и внимательно вглядывается: вдруг она пошевелится. Прикоснуться к телу девочка не решается — вдруг та умерла, а мертвецов она боится. Женщина не двигается и не дышит.

Есть Наташа хотела всегда. Она с вожделением смотрела на булочки в ларьке, что около двора. В сторону бакалеи даже боялась поворачивать голову — тут же урчало в животе при виде колбас и банок с тушенкой. Соседи ее как будто не замечали. Сама она осознала свою ущербность еще на первой школьной линейке. Дети чистенькие и нарядные, а она… Не по росту, кем-то подаренное за ненадобностью короткое платье, колготки гармошкой на ногах-спичках, волосы в колтунах, перетянутые медицинской резинкой, с букетом собственноручно собранных полевых цветов. Учительница потом при всех их брезгливо бросила в урну.

Наташа в школу пошла позже сверстников — родителям было не найти денег, чтобы ее туда отправить. Несмотря на возраст, она выглядела младше всех — в восемь лет от силы тянула на шестилетку. Училась очень плохо — ни возможности, ни желания к учебе не было. В школе тепло, иногда кормят бесплатными завтраками для малообеспеченных, но там много врагов. Над ней издевались все, даже малыши, завидев, кричали: нищенка, побирушка, бомжиха!

Наташа безжалостно лупила обидчиков, отчаянно дралась с мальчишками, и те побаивались на нее нападать в одиночку. Только сплотившись компанией, ребята смелели и били Бомжиху. Она не ревела. Как дикий зверек, бросалась изо всех сил на своих соперников. Наташа их ненавидела, как только могла ненавидеть ее настрадавшаяся детская душа. В одной из таких драк Наташа прокусила мальчику руку. Кровь хлестала в три потока, перепуганный мальчишка кричал на всю улицу.

Наташу поставили на учет в милиции и собирались исключить из школы. Ограничились предупреждением, не из-за милосердия, конечно. Исключить в никуда, к великому сожалению педагогического коллектива, гуманная образовательная система не позволяла.

* * *

— В доме, где обнаружили тело Щербановой, не прописан ни один жилец по имени Дамир, — рассуждал Атаманов.

— Может, он прописан в другом месте, а проживает на Ириновском. Сейчас так полгорода живет, — предположил Шубин.

— Все может быть. Но с другой стороны, если это не его квартира, зачем он дался нашей студентке? Потерпевшая охотилась на женихов с жильем, иные ее не интересовали.

— Может, у него есть другая квартира, скажем, в центре? Решил перед свадьбой сделать ремонт и временно переехал в спальный район.

— Сдается мне, судя по имени нашего клиента, вся его недвижимость окажется где-нибудь в Средней Азии.

— Почему ты так думаешь? — возразил Анатолий. — Как раз выходцы с Кавказа часто бывают преуспевающими людьми.

— Не спорю, только Наталья ожидала, что жить они с Домиком будут именно на Ириновском, так, по крайней мере, она подруге рассказывала.

Их разговор прервал телефонный звонок. Звонил Антон Юрасов.

— Денисыч, нашли орла нашего. Сейчас привезем.

— Какого орла? — не понял Атаманов.

— Горного. Дамира взяли.

Через полчаса явился Антон. Они с Костровым сегодня дежурили около тридцать третьего дома по Ириновскому проспекту.

В полчетвертого во второе парадное зашел мужчина невысокого роста, лет тридцати восьми — сорока, кавказской наружности. Он поднялся на шестой этаж, подошел к сто второй квартире и вставил ключ в замок.

— Уголовный розыск, — сообщил Миша. — Лейтенант Костров. — Он повертел перед носом мужчины удостоверением. — Предъявите документы.

Кавказец, ничуть не удивившись, достал из кармана паспорт.

— Абдулахимов, — прочитал вслух Миша, — Дамир Нурсурбекович.

Он полистал страницы, затем добавил:

— Житель Дагестана.

— Совершенно верно, командир.

— Вы здесь живете?

— Да, начальник, квартиру снимаю.

— Вам придется проехать с нами, — сказал подошедший Антон.

Дамир Нурсурбекович без всяких вопросов послушно последовал за милиционерами.

Дамир выглядел совершенно спокойным. Его смуглое лицо, пересеченное возрастными морщинами, выражало усталость. В глазах задержанного читалась тоска.

— Дамир Нурсурбекович, — начал Атаманов, — как давно вы проживаете в доме на Ириновском проспекте?

— Пятый месяц.

— Там вы снимаете квартиру?

— Да.

— Вы знакомы с Натальей Щербановой?

Андрей пристально смотрел на допрашиваемого, чтобы не упустить изменение эмоций на его лице, которые могли возникнуть в случае причастности к убийству.

— Да, я знаю одну Наташу, — спокойно ответил Дамир. — Фамилию никогда не спрашивал.

— Это она? — Атаманов вытащил из папки фото потерпевшей.

— Похожа.

На нечеткой фотографии была запечатлена Щербанова три года назад. Дамир взял фотокарточку в руки, посмотрел внимательней, затем с уверенностью произнес:

— Да, это моя знакомая.

— Когда и где вы познакомились?

— В метро, Наташа сама ко мне подошла. А когда, я и не помню точно. Наверное, два месяца назад.

— Каков характер ваших отношений?

— Обычные отношения. Я водил ее в кафе, делал подарки, она иногда оставалась у меня ночевать.

— Когда вы в последний раз видели вашу знакомую?

Дамир задумался и после небольшой паузы ответил:

— В прошлую среду. Вернее, она ко мне пришла во вторник, а в среду я ее видел только утром, когда она спала.

— То есть вы хотите сказать, что ночь с девятнадцатого на двадцатое сентября Наталья Щербанова провела вместе с вами в квартире на Ириновском проспекте?

— Все верно.

— Больше вы ее не видели?

— Нет. Что-нибудь произошло с Наташей? — догадался спросить Дамир.

— Да, но об этом после. Расскажите, пожалуйста, как вы провели двадцатое сентября.

Дамир опять задумался, на этот раз пауза затянулась надолго.

— Как обычно, пришел на работу в полвосьмого, — начал он.

— С самого утра, и подробней, — прервал его Атаманов.

— Я проснулся как обычно, в шесть часов, потом позавтракал, доехал на маршрутном такси до метро «Ладожская»…

— Утром вы с Щербановой не разговаривали? — уточнил Андрей.

— Нет, она же спала.

— И больше вы ее не видели?

— Нет.

— У нее есть ключи от вашей квартиры?

— Не должно быть, я ей не давал. Она всегда, когда у меня оставалась, потом дверь захлопывала. Ей так рано вставать не надо, зачем я стану ее будить.

— До которого часа вы были на работе?

— В тот день ничего не произошло, и я ушел как всегда, в семь.

— Кто может подтвердить, что вы в это время были на работе?

— Все. Вся бригада, — уточнил Дамир. — Еще заказчик был, я с ним разговаривал.

— Хорошо, проверим. Наталью Щербанову обнаружили двадцатого сентября в парадном тридцать третьего дома по Ириновскому проспекту. Она была мертва.

В комнате повисла тишина. Первым нарушил молчание Андрей:

— Дамир Нурсурбекович, вы ничего не хотите сказать?

— Что тут говорить? Если бы была умнее, ничего бы с ней не случилось.

— Что вы имеете в виду?

— Она деньги любила, в роскоши жить мечтала, а работать не хотела. Так не бывает, всегда нужно трудиться, чтобы что-то иметь.

— Еще одна версия не состоялась, а жаль, — произнес Атаманов, когда за Дамиром закрылась дверь.

— Действительно, жаль, — подтвердил Антон, — не понравился мне он.

— Да тебе никто не нравится, чье мнение с твоим не совпадает. По-моему, нормальный мужик, работяга.

— Ага, нормальный. Наврал девчонке про квартиру, наверняка еще чего-нибудь наговорил.

— Щербанова сама виновата, — резко заметил Андрей, — головой думать надо. Двадцать лет — не маленькая.

— Погоди ты, Андрей, может, не все так гладко, как этот Абдула нам здесь рассказывал, — не успокаивался Юрасов, — вот ребята проверят его алиби, тогда поглядим.

— Проверят обязательно, только я и так скажу, что это не он.

Их спор так ничем и не закончился, Дамира решили задержать до выяснения обстоятельств. Антону очень хотелось, чтобы убийцей оказался именно гражданин Абдулахимов, но в глубине души капитан был согласен с Андреем — этот фигурант к гибели студентки непричастен.

* * *

По возвращении из командировки Носова подключили к работе по делу Щербановой.

— Клиновская? Снежана? — переспросил он, когда Антон упомянул имя соседки Щербановой.

— Что, ты ее знаешь?

— Да нет, — неопределенно ответил Саша, — просто сочетание редкое.

Клиновская, да еще и Снежана! Ну конечно, все пути ведут к делу Зимовец. При первой же возможности Саша рванул на Народную улицу. Андрею о своем плане он сообщать не стал — любое упоминание о Рузанцеве действовали на майора, как аллерген.

С проворностью профессионала Носов открыл отмычкой опечатанную дверь. Вошел в пыльную квартиру и по-хозяйски стал перебирать содержимое столика в прихожей.

— Все правильно, — удовлетворенно произнес он, — «Клиновская С.».

Больше здесь задерживаться не имело смысла. Саша захлопнул ободранную входную дверь, любовно вернув бумажку с печатями на прежнее место. Он с легкостью мчался вниз по ступеням, потом так же быстро полетел по проспекту. Его гнали переполняющие голову идеи.

Со Снежаной Носов договорился встретиться в институте. Они устроились в свободной аудитории.

— Так о чем вы хотели со мной поговорить? — Снежана внимательно смотрела на Сашу. — Мы все обсудили с вашим коллегой.

— Это ваш конспект? — Носов положил перед Снежаной общую тетрадь.

— Да, — удивленно произнесла она, — это мои лекции по социологии.

— Вы его давно потеряли?

— Давненько. Как вы его нашли?

— Ничего сложного, — улыбнулся Саша, — на обложке написана ваша фамилия.

Он открыл первую страницу, где острым почерком было выведено: «Клиновская С. Социология».

— Вам знакома Лилия Зимовец?

— Нет, я такой не знаю, — уверенно ответила Снежана.

— Тогда каким образом ваша тетрадь оказалась в ее квартире?

— Не знаю, — Снежана растерянно смотрела на Сашу своими большими глазами. — В какой квартире?

— На Народной улице.

Девушка о чем-то задумалась и затем произнесла:

— Вы знаете, я могла быть в квартире на Народной улице.

— В квартире Зимовец?

— Не уверена, что у нее, но в квартирах на Народной улице я была.

Снежана догадалась, где могла найтись ее потеря. Как-то она работала на выборах в районе Народной улицы. Ходила по квартирам и собирала подписи для выдвижения кандидата в депутаты. Двери открывали нечасто, еще реже соглашались подписаться. Подписи ставили, конечно, из сочувствия к студентке, не из-за признательности к неизвестному бизнесмену, пожелавшему сделаться депутатом. Она обладала внешностью человека, которого всегда хочется накормить. Встречались сердобольные жильцы, готовые радушно принять девушку, предлагали пройти в дом и звали к столу. Лилия Зимовец была из их числа. От чая Снежана отказалась, она вошла в гостеприимную квартиру, где и оставила свою «социологию», на которой заполняла подписные листы. Зимовец она помнила смутно, даже не сказала бы, в какой квартире та проживала.

— И не страшно вам по подъездам ходить? — Носов покачал головой, выслушав рассказ девушки. — Мало ли кто там шатается? Уж не говоря о том, как неблагоразумно заходить в незнакомые квартиры.

— Работать где-то надо, — печально улыбнулась Снежана. Ей и самой не нравилась эта деятельность. — Я выборы люблю, депутатов нет, а сами выборы мне нравятся — где еще может заработать студент?

— И много платят?

— За подписи не очень, это неблагодарный труд — кто захочет оставлять свои данные в какой-то анкете? Зато потом работодатель предоставляет возможность участвовать в других акциях, например раскладывать листовки по почтовым ящикам.

— Тоже не самое подходящее занятие для нежной девушки, — Саша с сомнением окинул взглядом хрупкую фигуру Снежаны. — Тяжело, наверно?

— Тяжело, — призналась она. — Бывают парадные без освещения, даже почтовых ящиков не разглядеть. Хоть на ощупь раскладывай.

— Неужели обязательно туда идти? — Носов смотрел на Снежану с сочувствием.

— Вы не думайте, я осторожная, — если покажется что-то подозрительным, я убегаю. Однажды в темном парадном столкнулась с молодым человеком, он из квартиры выходил. Не знаю почему, я испугалась, когда увидела его лицо. Выражение у него мне не понравилось, оно перекошенное какое-то было и взгляд неприятный. Я сразу побежала к выходу. По-моему, он попытался меня догнать, но не тут-то было, — девушка лукаво улыбнулась, — бегаю быстро.

— И больше вы того мужчину никогда не встречали?

— Нет, я больше в тот дом не заходила, меня в офисе работать оставили.

До начала лекции оставалось несколько минут, и Носов решил не задерживать Снежану.

После того как за дверью скрылся Снежанин светлый хвост, перетянутый собственноручно сшитой резинкой, Саша еще некоторое время оставался в аудитории. Он пытался упорядочить новые мысли, возникшие во время беседы. Мысли скакали, перекрывая друг друга, они то выстраивались в логическую цепочку, то разбегались в стороны. От этого хоровода у лейтенанта чуть не пошла кругом голова.

Он закрыл глаза и попытался сосредоточиться. В уме последовательно представлял разные картины возможного развития событий, пока не заметил, что в конце концов его фантазия приводит к одному и тому же сценарию.

У Саши появилось предчувствие чего-то важного, чего именно, он еще не понял. Такое бывало, когда у него появлялась ничем не подкрепленная, порой сумасшедшая версия, основанная на интуиции. Что удивительно, именно в этих случаях Сашины предположения оказывались верными.

* * *

Атаманов едва успел переступить порог своей квартиры, как раздался телефонный звонок.

— Денисыч, что скажу! — бодро затараторил юрасовский голос. — Шнырь объявился!

— Какой Шнырь? — Андрей не мог понять, о ком идет речь.

— Да ты что?! Это же приятель Щербановой! Ты же сам говорил, что в последние свои дни она только с ним и общалась.

— Во-первых, не кричи так громко, как будто убийцу нашел, — попытался сбавить тон собеседника Атаманов, — а во-вторых, ничего подобного я не говорил — ты все перепутал. Шныря просто видели рядом с Наташей, только и всего.

— Ну извини. Поздно — мы его уже взяли.

— За что взяли?

— Что значит за что? Пока он у нас до установления личности отдыхает. Надо же было его задержать, иначе потом бегай за ним еще столько же.

— И как, установили? — с насмешкой спросил Андрей.

— У него паспорт при себе был. Пасечников Сергей Владимирович, двадцати пяти лет. И напрасно ты ерничаешь, клиент-то наш дважды судимым оказался. Сначала по малолетке за кражу попал, потом за хулиганство.

— И как это влияет на раскрытие дела?

— Пока не знаю, может, и никак. Что ты на меня взъелся? Я же не виноват, что убийца не оставил свою визитку на трупе! — В голосе Антона послышались нотки справедливого возмущения.

Напоследок Юрасов сообщил:

— Тебе, наверное, это будет неинтересно: Пасечников из Тихвина, как и Щербанова.

Атаманов положил трубку, но в его ухе еще долго продолжало звенеть эхо громкого голоса Антона.

— Вот так, Алисочка, они из одного города, — сказал Андрей за ужином ангорской кошке.

Алиса опустошила мисочку с рыбным паштетом и пришла к Атаманову общаться. Она прыгнула к нему на колени и замурлыкала.

— А ведь может оказаться пустышкой — в Питере полно народу из Тихвина, все сюда едут. Кто знает капризную сыщицкую удачу, вдруг это Пасечникова рук дело. Не случайно же он исчез из общаги после убийства Щербановой. Правильно я говорю?

Алиса повела рыжим пушистым ушком, она внимательно наблюдала за каждым движением Андрея. Больше всего ее интересовал толстый кусок бекона, что лежал на тарелке у самого края стола.

— Что у них может быть общего — мелкий воришка и избалованная барышня? Может, они вместе в школе учились? Хотя это вряд ли. Пять лет разницы — обычно школьники знают друг друга на класс, на два старше-младше.

Атаманов, увлекшись размышлениями, соорудил бутерброд с Алисиным беконом и поднес его ко рту. Он не заметил, как кошка пытается напомнить о себе постукиванием мягкой лапы. Все дипломатические методы были исчерпаны, и Алисе пришлось осторожно укусить Андрея, чтобы обратить на себя внимание.

— Прости, Пушистик, дурака. Совсем совесть потерял, — принялся извиняться Атаманов. Он отделил от бутерброда большую часть мяса и, прежде чем отдать его Алисе, мелко нарезал.

* * *

Сергей Пасечников оказался тертым калачом — без железобетонных доказательств к нему не подкопаться.

— Да, с Наташей общался. Так я со многими общаюсь. Были ли мы раньше знакомы? Нет, не были. Ну, Тихвин — деревня маленькая, может, и пересеклись где. Я ж не компьютер, чтобы все помнить. Где был во время убийства? Не поверишь, командир, в кабаке пил.

И так на все вопросы: нет, не был, не видел, не знаю, не помню.

— Хоть что-нибудь ты знаешь?! — в сердцах спросил Атаманов, подписывая протокол. — Девчонку убили, а тебе наплевать.

— Мне наплевать?! Если бы ты знал, как мне не наплевать! Насколько мне дорога была Наталья! Как жаль! Как жаль…

— Паясничать тут неуместно, — сухо произнес Андрей, — бери пропуск и убирайся с глаз долой.

Когда Пасечников исчез за дверью, Андрей потянулся к телефону.

— Михаил, где тебя носит? Когда будешь, зайди. Дело есть.

Кострова долго ждать не пришлось. Миша появился на пороге родного отделения спустя двадцать минут, еще через три минуты он вошел в кабинет Атаманова.

— В Тихвин надо съездить.

— В Тихвин? — переспросил Миша, прикидывая, как долго там придется зависать.

— Эх, Мишаня! Ты когда-нибудь Успенский монастырь видел?

— Нет, — помотал головой Костров, — а что?

— В Тихвине Успенский монастырь красоты неописуемой. А ты живешь тут, в двухстах километрах, и не знаешь. Считай, что тебе повезло, есть возможность посетить, полюбоваться древностью.

— Да мне как-то не обязательно…

— А какие там сосновые леса вокруг, живописная речка Тихвинка! — нахваливал Андрей. — Заодно разузнаешь о Щербановой. Поговори с соседями, с ее знакомыми. Может, что всплывет. Ну и Шныря постарайся зацепить. Не нравится мне он.

* * *

— Я помню, в мои студенческие годы где-то здесь было кафе. Оно в советском стиле, но зато недорогое. Зайдем?

Снежана мысленно прикинула, сколько у нее денег. Если кафе действительно недорогое, то на сок с десертом, пожалуй, хватит. Может ли она себе сейчас позволить такие траты? Нежелательно так легкомысленно разбрасываться скудным бюджетом, но, если без этого не обойтись, придется. Все же сейчас финансовое положение относительно стабильное: есть работа, пусть с небольшой зарплатой, но она есть.

От Носова не ускользнуло ее замешательство, и он поторопился добавить:

— Я приглашаю.

Саша осекся. Он испугался, что вдруг его приглашение будет расценено как благотворительность, а это может обидеть Снежану. Девушка может подумать, что он видит ее малообеспеченность. Носов почувствовал себя неловко. Но это было правдой — не видеть ее затруднительного положения мог только слепой.

Снежана выполняла тяжелую работу, не зная выходных, и считала копейки. Одевалась она слишком бедно, и особенно это было заметно на фоне ее сверстниц из института. А среди студенток конкуренция: у кого косметика лучше, кому дороже сделали подарок, кого пригласили в самый престижный ресторан, не говоря уже об ежедневных дефиле по учебным аудиториям в модных нарядах.

«Бедная девочка», — посочувствовал Саша про себя и поспешил перевести тему.

Они со Снежаной забрались в уголок, подальше от входа. Девушка выбрала место, с которого можно видеть все происходящее в зале, Саша устроился напротив. Заказав вишневый сок и пирожное для девушки, он решил перейти к делу:

— Помнишь, ты рассказывала про мужчину, который за тобой гнался в темном парадном?

Носов сам не заметил, как перешел на «ты».

— Помню. Он оказался опасным преступником? — игриво ответила Снежана. Она пребывала в веселом настроении.

— Пока не ясно. Постарайся вспомнить, в каком доме это произошло и когда.

— Когда это было, не помню. — Она выдержала паузу. Саша замер в ожидании: его план, реализация которого во многом зависела от показаний Снежаны, начинал рушиться, он приобрел форму Пизанской башни. — Если это важно, можно определить по записям в блокноте, я для отчета записывала адреса, по которым ходила.

Носов воспрял духом: наклон башни прекратил увеличиваться, и план получил шанс на жизнь. Кроме памяти Снежаны, имели значение обстоятельства — не обязательно то, что скажет девушка, уложится в его версию.

— В каком именно доме это произошло, пожалуй, не вспомню, запись не поможет. У меня там примерно так: дата, номер дома и квартиры, в которые звонила. В тот день мне предстояло обойти четыре дома.

У Саши опять упало сердце: Пизанская башня снова устремилась к земле.

— Думаю, что дом узнаю, если его увижу. Когда пойдем на экскурсию? — Снежана лукаво прищурила глаза.

— Если можно, прямо сейчас. — Саша смутился, он почувствовал, как его щеки заливает пунцовая краска. Снежана ему очень нравилась, но в этом он боялся признаться даже самому себе и всячески прогонял эту мысль. Он крайне обрадовался, и непонятно, от чего больше: от того, что версия оживает, или от возможности еще какое-то время находиться рядом с девушкой.

— Тогда поедем сначала ко мне за блокнотом, — предложила она.

* * *

Пересечение Дальневосточного проспекта, несколько пятиэтажных домов, Клиновская уверенно вела его к тому самому дому.

«Неужели в яблочко?» — Саша даже заставил себя не думать об этом, чтобы не спугнуть удачу.

Но Снежана прошла мимо. Она остановилась около пятьдесят четвертого дома. Девушка неуверенно посмотрела на одно из парадных, сказала:

— По-моему, здесь.

— Ты уверена? — Этот дом Носова совершенно не интересовал, но он еще не терял надежду: может, она ошибается.

— Надо зайти, могу дверь вспомнить.

Они поднялись на четвертый этаж, Снежана стала разглядывать двери квартир. Саша замер: девушка могла оказаться в тот злополучный момент именно здесь. Для расследования это плохо: версия таяла на глазах. Но если представить, что она действительно видела выходящего из квартиры убийцу, то кто знает, чем для нее это могло закончиться. Саша теперь даже желал, чтобы Клиновская опознала одну из этих дверей, а не дверь квартиры Зимовец.

— Нет, это другой дом.

— Не ошибаешься? Может, все же дом этот, только парадное другое?

— Насчет парадного не сомневаюсь, оно последним было. Я дом обходила с начала, а здесь, видишь, номера квартир заканчиваются?

— А почему ты думаешь, что дверь не та, чем она не подходит? — не отступал Носов.

— Они совершенно разные, даже близко не похожи: эта железная, а та деревянная и очень поцарапанная.

Пятьдесят шестой дом с виду ничем не отличался от того, в котором они только что были.

— Может, этот? — Носов кивнул на дом Лилии.

— Мне кажется, что он слишком далеко находится от проспекта, тот был ближе.

Она оглянулась вокруг, выискивая подходящее строение, но ничего не обнаружила.

— Тогда зайдем сюда, — Снежана направилась в сторону дома, который, как ей казалось, совершенно не мог быть искомым.

Как знакомо было оперативнику это парадное, и эта лестница, и эта дверь, обшарпанная дверь квартиры убитой Лилии Зимовец.

— Это случилось здесь. — Снежана уверенно указала на сорок пятую квартиру.

Бумажка с милицейскими печатями, которая и так провисела на двери слишком долго, кому-то помешала, и теперь от нее не осталось и следа.

— Внизу еще надпись на стене приметная, я ее вспомнила, — продолжала девушка. — Я в тот раз обо что-то споткнулась и сумку уронила. Тогда и обратила внимание на стену.

Саша, неоднократно здесь бывавший, хорошо изучил все достопримечательности подъезда. Действительно, на первом этаже красовалось выведенное маркером слово «лось».

— Сумку уронила? — задумчиво переспросил Носов.

— Ну да. Я ее быстро подняла и выбежала на улицу.

Они возвращались к остановке молча, думая каждый о своем.

Носов анализировал полученную информацию.

Ранее выстроенная версия не то чтобы подтвердилась, а приобрела несколько вариантов, каждый из которых следовало тщательно обдумать.

Какие мысли посещали голову Снежаны, сложно было предположить: она могла одновременно думать о чем угодно, казалось бы, без всякой последовательности.

— Ты мне так и не сказал, что такого здесь случилось, ты же не просто из любопытства выяснял насчет этого адреса?

От ее вопроса Саша вздрогнул — настолько ушел в свои мысли.

— Можешь не отвечать, я понимаю, тайна следствия, — щебетала она. Саша посмотрел на улыбающуюся Снежану. Ему очень захотелось защитить эту хрупкую девушку от всего плохого, что могло с ней произойти.

— Ты сможешь опознать того человека, если увидишь?

— Наверно, — ее лицо стало серьезным, — я постараюсь.

* * *

Снежана заметила, что в последнее время чаще стала сталкиваться с Денисом в разных местах: то увидит его в библиотеке, то невзначай они встретятся в институтском коридоре, или так получается, что они вместе идут к метро. Раньше это обстоятельство ее бы очень порадовало. Да что там порадовало! Она была просто счастлива, когда выпадала возможность увидеть героя своих грез. Теперь присутствие Дениса ее ничуть не волновало: что он рядом, что вдалеке — все равно. Он ей не перестал нравиться, но нравился теперь иначе, чем прежде: спокойно, без обожания.

Когда однажды Денис подошел после лекции и пригласил Снежану в кафе, ее сердце окатила теплая волна радости: желания начали воплощаться, именно об этом так недавно мечтала влюбленная девушка. Конечно же, она согласилась.

Вечер прошел замечательно. Сначала они посидели в уютном зале кафе на Миллионной улице. Обстановка была такой, какая ей нравилась: тихая медленная музыка, цветы и свечи, а напротив Денис. Свидание продолжилось прогулкой по набережным, мостам и Летнему саду.

После было еще несколько встреч, таких же романтичных и милых. Неожиданно свалившееся на нее счастье, которого она долго добивалась, оказалось совсем не таким, каким она себе его представляла. То есть внешне оно вполне совпадало с мечтой: все исполнилось в точности, как она придумывала, вплоть до цветов и признаний. Но вот с внутренним ощущением было не все в порядке.

Снежане пришлось себе признаться, что она влюбилась в того, другого, недоступного ей Цысаркина, а реальный Денис не совпадает с вымышленным образом. Постепенно она стала смотреть на возлюбленного более объективно, и в конце концов ее любовь растаяла, оставив на память о себе симпатию.

От Снежаны не могло ускользнуть, как относится к ней молодой оперативник. По каким-то неуловимым жестам, едва заметным взглядам, словам, молчанию Снежана поняла, что не просто нравится Носову, здесь было что-то большее. Он, несомненно, был ей приятен, а глубже анализировать свои чувства она не стала. — Пусть все идет само собой, решила девушка, как сложится, так сложится. Даже помогать не будет своему ухажеру, создавая благоприятные обстоятельства для выражения чувств. Достаточно одной истории с Цысаркиным.

* * *

— И что теперь со всем этим делать? — Андрей вопросительно посмотрел на Сашу. — Вместо того, чтобы прояснить некоторые моменты в уже раскрытом деле, ты своими догадками все запутал еще больше.

Когда Клиновской предложили узнать среди нескольких мужчин человека, выходившего из квартиры Зимовец, произошло то, чего Андрей никак не ожидал: она уверенно объявила, что его здесь нет. Снежана заметила, что тот, кого они ищут, похож на Юрия, но точно не он. Если учесть, что подставные лица изначально выбирались похожими на подозреваемого Рузанцева, то получалось, что у художника с гостем Зимовец есть нечто общее, присущее только им обоим.

— Если судить о времени, когда визитер выходил от Лилии, получается, что либо он зашел сразу после убийцы, либо он сам убийца.

— А Юрий здесь ни при чем, — закончил мысль Атаманова Саша.

— Если бы был ни при чем, — сурово сказал Андрей, — не юлил бы с показаниями. Откуда у него телефон Зимовец, а показания свидетелей, которые утверждают об их романе? Он не женат, подруги у него нет — чего ему скрывать? По-любому получается, что Рузанцев чего-то недоговаривает.

— Может, он не понимает всей серьезности своего положения? Допросить еще раз, прочистить его богемные мозги, глядишь, что-нибудь вспомнит, — предложил Саша, не верящий в виновность Рузанцева.

— Насчет непонимания — навряд ли. Его положение хуже некуда, и надо быть совсем тупым, чтобы этого не понимать. А допросить придется, здесь ты прав, — продолжал Андрей. — Надо, в конце концов, разобраться в этой истории. И без этих деятелей забот хватает. Что тебя дернуло копаться в деле Зимовец? А все так хорошо получалось: убийца есть, мотив худо-бедно нашли, а главное, доказухи — сколько угодно. А теперь вопросов больше, чем ответов, ни времени, ни рук на это нет. По делу Щербановой работать надо, а там — глухарь глухарем.

* * *

Когда привели Юрия Рузанцева, Носов его не узнал. Осунувшийся, с серым лицом, взгляд совершенно пустой. Походка Юрия тоже сильно изменилась: вместо легкой и стремительной она стала медленной; не просто неторопливой, а апатичной, присущей человеку, которому все безразлично. Типичная поступь каторжника.

Юрий медленно сел на жесткий стул напротив Носова и безразлично уставился в стену.

Саша решил сразу перейти к делу:

— Юрий Николаевич, давайте рассуждать здраво. Обстановка в квартире Лилии Зимовец говорит о романтическом свидании. По словам свидетелей, в свой последний вечер убитая готовилась к встрече с неким Юрием, художником из Одессы. То есть с вами, — Носов пристально посмотрел на Рузанцева. Тот безучастно продолжал изучать трещины на стене; все это он уже слышал не раз. — Судя по всему, свидание состоялось. Мы имеем сведения, что в квартире Зимовец примерно в час ее смерти находился еще один человек.

Юрий повернул голову в сторону оперативника и попытался осмыслить последнюю фразу.

— Возможно, вы не убивали Лилию, а именно тот посетитель и есть убийца. Поэтому вам придется вспомнить, не сталкивались ли вы с кем-либо, когда уходили от своей пассии?

— Я уже тысячу раз говорил, незнаком я с вашей Лилией и дома у нее никогда не был! — Рузанцев начал раздражаться, в его взгляде вспыхнул огонек гнева.

— Вы почему-то тщательно пытаетесь скрыть факт вашего знакомства. Однако улики против вас, и их слишком много. Чего стоит одна пуговица от вашего пиджака, явно выдранная. Как она могла оказаться в ее квартире?

— Не знаю. — Юрий насупился и отвернулся к стене. Его лицо опять начало приобретать обреченное выражение.

— Может, вы в тот вечер поссорились? — предположил оперативник.

Ответа не последовало.

Саша поднялся с места и стал ходить по кабинету. Такой поворот беседы ему не нравился. Нельзя сказать, что он к этому не был готов, но все же рассчитывал на благоразумие арестованного. Главное, Носов не понимал, почему тот запирается. Побродив еще немного от двери к столу, что-то обдумывая, Саша решил продолжить разговор, но подойти с другой стороны:

— Юрий Николаевич, как у вас возникла идея приехать в поселок? Насколько мне известно, вы никогда раньше ни в Репино, ни в Петербурге не бывали?

— Действительно, не бывал. Когда-то все происходит впервые, — философски заметил художник. Он опять стал говорить медленно, что-то вспоминая, будто бы сквозь сон.

Как недавно и как давно это с ним было — в той, другой жизни, которая осталась за стенами изолятора. Лучше бы он не поехал, и тогда ничего плохого с ним бы не случилось. Видно, это судьба, и ничего изменить нельзя. Каждый должен нести свой крест, и он, Юрий Рузанцев, должен смириться.

* * *

Голубей Наташа очень любила. Воробьи считались тоже ничего, только мяса в них было мало. Ящик ставился на палку, к палке привязывалась веревка. Получалось некое подобие мышеловки. Дорожка из хлеба вела к западне, под ящиком горстка крошек. Птицеловы выжидали в засаде, когда прилетит добыча. Готовили на костре, в овраге. Наташа с наслаждением ела птицу. Вкус не портила даже горечь желчи, что пропитывала мясо. Она никогда не была так счастлива: согретая жаром костра и при сытом желудке. Рядом сидел Шнырь, он подбрасывал сухие ветки в костер и докуривал подобранный окурок. Шнырь сильный, он все знает и умеет. Накормил, обогрел, разговаривает с ней на равных. Прозвище ласковое придумал — Дранка. Это от вкусного слова «драник», есть такое белорусское блюдо — картофельный блин. Кто ему она, девятилетняя девчонка, что Шнырь с ней возится, подкармливает? Пожалел ее, когда впервые в подъезде увидел, драником угостил, спать уложил в подвале на тряпках. Наташа смотрела на своего покровителя с обожанием и трепетом и очень боялась ему надоесть. Думала, однажды он ее бросит.

Шнырь пропадал по нескольку дней, но всегда возвращался в подвал. Где он живет, и кто его родители, Наташе никогда такие вопросы в голову не приходили. Он большой! Ему не нужны родители, он сам по себе, у него есть теплый, светлый, уютный подвал. И это была правда. Сергей Пасечников давно удрал из дома. Родители-алкоголики даже не спохватились, а когда вспомнили, что у них был сын, решили: исчез, и слава богу — лишняя обуза с плеч.

Он жил на вокзалах, в ночлежках, на чердаках. Был бит и выгнан такими же, как он, бездомными, только более взрослыми и сильными, с их территорий. Не раз попадался в приемники-распределители, не раз бежал оттуда и из детского дома. К четырнадцати годам Пасечников заматерел, обтерся в бродяжьей среде, научился воровать и жить на улице. В ободранной голодной девочке он увидел родственную душу. Он, когда был совсем маленьким, мечтал о ласке, с завистью смотрел на малышей, которых любят родители. И вот теперь неожиданно для себя стал заботиться о Наташе. Опекал, как умел. Защищал от дворовых мальчишек, что рады были пнуть или крикнуть вслед что-нибудь обидное беспризорной девчушке. Учил, как не замерзнуть и как растянуть на несколько дней еду. Нежных слов не говорил, он их просто не знал. Толкнет в спину, даст легкий подзатыльник в знак одобрения или когда ученица совершала ошибку. Наташа эти тычки понимала правильно, как ласку их понимала.

Уходить из дома он ей не позволял; «Мала еще, мать пожалей, она без тебя совсем пропадет». И Наташа слушалась, она внимала ему во всем.

Однажды Шнырь ей сказал: «Пора делом заняться». Тогда это еще не воспринималось как воровство. Таскать консервы и леденцы из магазина ей понравилось. Еще бы! Это как увлекательная игра и в то же время настоящее взрослое занятие. Наташа сияла, гордая собой: принесла Шнырю добычу. Получила подзатыльник за карамель (лучше бы что полезнее взяла) и одобрение за работу в целом.

В одиннадцать лет детство закончилось. Шнырь обучил ее более прибыльной профессии. Товар портила, по мнению Шныря, Наташина худоба и физическая неразвитость. «Надо брать техникой», — сказал он и стал ее скрупулезно оттачивать. Все равно клиент не шел. Иногда подростки за бутылку пива развлекались с Наташей. Сначала Шнырь набивал цену, в его планах стоимость услуг была гораздо выше. Потом махнул рукой: все равно агрегат простаивает, так пусть хоть пиво, чем совсем ничего.

Наташа подросла, уже немного стала походить на девушку. Шнырь раздобыл для нее какие-то яркие тряпки, купил карандаш для глаз, помаду, и дело наладилось. Теперь Наташа стала зарабатывать значительно больше бутылки пива, правда, львиная доля уходила Шнырю в «фонд предприятия».

Вскоре девушка смекнула, что Шнырь теперь ей не очень нужен, и отдавать ему столько денег не следует. Ответом на демарш был удар в глаз. Сколько времени она была без сознания, Наташа не поняла. Очнулась в том же подвале, под головой ватник, ноги укрыты курткой Шныря. Шея и лицо были мокрыми. Наташа испугалась, думала, лицо разбито в кровь. Потрогала — оказалось, вода. В дымке возник расплывчатый образ Шныря. Он подошел ближе и положил мокрую тряпку ей на лоб.

— Все пройдет, поверь мне. Ты будешь у меня красавицей, никто к качеству не придерется.

Наташа закрыла глаза. Настолько горько и тошно ей стало впервые. Все, за что она раньше обожала этого человека, вдруг растворилось, куда-то исчезло, оставив вместо себя разочарование и боль.

Она попыталась подняться, чтобы уйти прочь, но ее остановила сильная ладонь и тихий голос Шныря:

— Лежи, лежи. Тебе нельзя вставать.

Боль зазвенела около правого виска и разлилась по всей голове.

Юная путана и предположить не могла всю безысходность своего положения. Она не знала, что Шнырь не отпустил бы ее никогда, он собирался держать ее на привязи. И только случайность спасла девушку от заточения. Наташин ангел впервые услышал свою подопечную и наконец-то решил взять ее под крыло.

Ангел явился в образе сотрудника милиции, который за что-то задержал Шныря, после чего тот надолго исчез. Две недели Наташа приходила в себя. Зализывала раны и отогревалась душой, насколько это было возможно в квартире с алкоголиком. К тому времени отец пропил все, что только пропивалось. Сам он представлял собой жалкое существо, потерявшее всякий человеческий облик. Наташа его уже не боялась — он был слишком слаб, чтобы теперь с ней справиться. Вскоре отец умер. От чего именно, никто разбираться не стал: алкаш есть алкаш, иной конец для таких редкость. Жаль его не было совершенно — как родителя Наташа его никогда не воспринимала, он всегда был для нее источником опасности и несчастий. Наташина мать, Тамара Васильевна, забитая, замученная женщина, после похорон помолодела, посветлела лицом, на ее потрескавшихся губах иногда стала появляться улыбка.

В школе Наташу больше не дразнили бомжихой, но по-прежнему избегали. Чистенькие домашние девочки фыркали, когда она появлялась рядом, мальчишки с интересом разглядывали ее смелые короткие юбки и вызывающие прозрачные блузки. Ната плевать на них хотела. Она была взрослой и самостоятельной, одевалась броско, красилась ярко, сама покупала себе вещи, какие нравились, и жила, как вздумается.

Тамара Васильевна закрывала глаза на промысел дочери. Она, конечно, желала для нее другого образа жизни, но предложить взамен ничего не могла: на нищенскую зарплату библиотекаря вдвоем не протянуть. Наташа вошла во вкус — пьяные клиенты катали на такси, кормили в барах, поили дешевыми напитками и дарили тряпки с бижутерией. Тихвин становился тесным, ей захотелось жить в большом городе, где много магазинов, ресторанов и казино. Тем более в их небольшом городке вся территория оказалась давно поделенной, что очень осложняло творческую деятельность. Однажды ее предупредили: «Не пасись на чужой поляне, иначе ноги выдернем». Их было двое: упитанная блондинка с длинными ядовито-розовыми ногтями и коротко стриженная женщина-подросток. Обеим дамам на вид было около сорока. Блондинка говорила ласковым голосом, при этом недобро улыбалась, подросток молча стояла рядом, демонстрируя осколок зеркала.

Второй час ночи, в переулке, кроме них, ни души. Да и что толку? Все равно никто не вступится. У Наташи похолодело внутри, ноги вросли в асфальт, а руки мелко задрожали. Домой она возвращалась неуклюжей походкой. Тело тряслось и не слушалось, в голове шумело, звуки ночного города долетали сквозь туман. Она опять ощутила себя маленьким ничтожным существом, которое любой может растоптать. Наташа ненавидела беспомощность и слабость, в этот момент она ненавидела себя и весь мир.

Страх растворился вместе с пьяным сном. Остался лишь горький осадок, который иногда напоминал о той встрече мерзкой улыбкой, что чудилась теперь на лице любой плотной блондинки.

Все случилось неожиданно, когда она совсем забыла об опасности. Радвиль Ливанов, в родном Великом Новгороде считавшийся предпринимателем средней руки, в глазах Наташи смотрелся мультимиллионером. Вцепилась в него обеими ручонками, увешанными китайскими браслетами из крашеного стекла. Обслуживала, конечно, бесплатно (она девушка приличная, а не какая-нибудь там). Кавалер, что годился ей в отцы, был очарован. Он пообещал юной подруге взять ее с собой в Ялту. Девушка сияла от счастья: первая поездка в жизни на далекое расстояние да еще к морю. Накупила кучу тряпок, чтобы окончательно покорить миллионера: два купальника (это в январе-то!), кучу откровенного белья и прозрачных сорочек. Сделала мелирование и на последние деньги нарастила ногти. Жизнь приветливо улыбалась, в мрачном зимнем небе почудилось солнце, на деревьях ветер закачал молоденькую листву, в воздухе повисли ароматы черемухи. Пятнадцатилетняя Золушка шагала по слякотным улицам, представляя себя на теплом побережье Крыма. Она почему-то думала, что там обязательно должно быть жаркое лето. Тропические пальмы, нарядные отдыхающие, музыка, разноцветные огни и вечный праздник карнавала.

Накануне, когда Наташа возвращалась из солярия, куда отправилась за последним штрихом в работе над своим сногсшибательным образом, ее ждала неприятная встреча. Кто они были — мужчины или женщины, и в каком количестве, она так никогда и не узнала. Сильный толчок в спину, и девушка распласталась посреди сквера. Животом плюхнулась в грязь, а лицом уткнулась в траву. Боль в затылке, звон в ушах, после все сливалось в один пустой и долгий сон.

Кто-то позвал по имени. Совсем близко и очень тихо. Наташа боялась открыть глаза: что там дальше ждет, какую еще беду приготовила немилостивая судьба? По телу пробежал озноб, и снова очнулась тупая боль. До нее донеслись всхлипывания, тихие и сдавленные. Эти звуки показались очень знакомыми, они долетали из детства. Наташа на мгновение увидела себя в разгромленной отцом квартире. Она забилась под стол и, дрожа от страха, смотрела полными слез глазами на мать, что лежала около дверного косяка. Мать беспомощно закрывала лицо от ударов и беззвучно плакала.

— Мама! — пищала тогда малышка. — Не надо! — Но отец молотил без разбора обмякшее тело женщины.

— Мама… — произнесла Наташа полушепотом.

— Доченька! — бросилась к ней Тамара Васильевна. — Что они с тобой сделали?!

Замерзший Тихвин отогрела ранняя весна. Улицы оживали, наполненные детворой и гуляющими парочками. Городок встречал праздник Восьмое марта. Околдованный ожиданием, он расцветал букетами тюльпанов, яркими плакатами и короткими юбками знойных горожанок. В воздухе витал волнующий аромат влюбленности. Наташины одноклассницы украдкой кидали взгляды на мальчишек, предвкушая традиционное поздравление. Цветок и блокнотик или шоколадка были не просто подарками, эти мелочи имели особое значение. У мальчишек разгорались жаркие споры: кто кого будет поздравлять. Всем давно было известно о симпатиях внутри класса, а праздник — единственный повод намекнуть о своих чувствах. Каждая девочка до дрожи в коленках хотела получить подарок от своей тайной зазнобы (если таковая имелась) или хотя бы от мальчика, который нравился всем. Особым унижением считалось поздравление от общепризнанного изгоя — ничем не выделяющегося слабого, бесхарактерного, никому не интересного одноклассника. Был в Наташином классе такой ученик по прозвищу Зяба. Двоечник, одет всегда неопрятно, он даже похулиганить как следует не мог и абсолютно не пользовался уважением. Мальчишки в компанию его не брали, девчонки смотрели свысока, брезгуя даже дразнить.

В классе шестнадцать девочек и шестнадцать мальчиков. Было бы удивительно, если бы Наташу досталось поздравлять кому-нибудь другому, нежели Зябе. Надломанная гвоздика и Барби без туфли, под общий хохот сунутые ей, были брошены на парту. (Гвоздику Зябе подменили ребята, а кукла пострадала в бурных обсуждениях перед вручением.)

Пылая алой краской от стыда и обиды, девушка бежала по школьному коридору. Она пролетела мимо пожилой гардеробщицы, на вечно хмуром лице которой сегодня играла приветливая улыбка — ее тоже не забыли и преподнесли букетик гиацинтов.

Наташино пальто так и осталось одиноко висеть на вешалке, когда довольные одноклассники покидали школу после праздничного концерта. Некоторые отделились от товарищей и шли парами, кто-то услышал долгожданное признание и сиял от счастья, кому-то было просто хорошо в окружении друзей — в этот вечер каждый получил немного радости. Только Наташе пришлось глотать горькие слезы в пустой квартире. Сколько раз они текли по ее щекам, но ей казалось, что тяжелее, чем сейчас, никогда еще не было.

В душе темнота, не хотелось никого видеть, но и при желании не нашелся бы человек, который смог быть рядом. Ни друзей, ни родственников — никого. Мама, и та почему-то долго не возвращалась с работы. «Наверное, отмечает», — подумала Наташа и заплакала еще отчаянней.

После того вечера Тамара Васильевна часто стала задерживаться на работе. Наташе, в общем, было все равно — дома мать или нет, но глодало любопытство: отчего она, отродясь не красившаяся и всю жизнь проходившая в невзрачной бежевой кофте, стала вдруг принаряжаться.

Ответом на вопрос стал воскресный гость, появившийся однажды на их ободранной кухне. Гость сидел за столом, накрытым новой клеенкой, и пил чай с сушками. Он очень смущался, несмотря на солидный возраст, робел, словно школьник. Тамара Васильевна смущалась еще больше: она то пододвигала гостю тарелку с сушками, то спохватывалась, что в сахарнице недостаточно песка, и тут же бросалась ее наполнить до краев, теребила бумажную салфетку и ни на миг не прекращала суетиться.

— Вот, Наташенька, познакомься, это Вячеслав Игнатьевич, — представила она визитера вошедшей Наташе.

— Очень приятно, — торопливо произнес мужчина, — весьма рад видеть.

Девушка молча скользнула взглядом по плотной фигуре гостя, затем перевела взгляд на выходную шаль на плечах матери, оценила до блеска вычищенную кухню и, не сказав ни слова, удалилась. Наташа сделала правильные выводы: вскоре у них с мамой состоялся Разговор. Тамара Васильевна долго не решалась сказать о главном, то о погоде заговорит, то вспомнит, что нет туфель на лето. Наташа терпеливо ждала. Она уже знала: они переезжают к Вячеславу Игнатьевичу.

Вячеслав Игнатьевич Грибакин, в прошлом биолог, в мире науки имел немалый вес. Он давно находился на пенсии, но по-прежнему интересовался литературой, касающейся его профессии, как новыми изданиями, так и старыми. Вячеслав Игнатьевич дома собрал огромное количество книг, но тем не менее он часто посещал библиотеки. Его супруга умерла, когда он был еще во вполне активном возрасте. Хорошая зарплата ученого и кооперативная квартира привлекали к его персоне женские взгляды, но он предпочел более удобное для себя одиночество. И лишь недавно, когда годы стали отчетливо стучаться болью в печени, спине и в желудке, Грибакин всерьез задумался о сиделке. Она должна была быть внимательной, доброй, аккуратной и немногословной. Тамара Щербанова идеально подходила на эту роль, поэтому Вячеслав Игнатьевич, недолго раздумывая, предложил ей стать хозяйкой в своем доме. Свадьба прошла буднично и практично — без предварительных ухаживаний и ненужных признаний: георгины, белая сорочка, вечерний чай в кругу семьи: Грибакин, Тамара Васильевна и Наташа.

Наташа к новоиспеченному отчиму, который скорее годился ей в деды, чем в отцы, относилась безразлично: главным для нее было, что тот не пил. Со временем девушке выбор матери нравился все больше, она оценила уют новой квартиры, где в ее распоряжении оказалась со вкусом обставленная комната. Питались они теперь вкусно, одевались пристойно. Единственным недостатком новой жизни был Грибакин со своими привычками и распорядком. Впрочем, Наташе требования Вячеслава Инатьевича особо не досаждали, поскольку они касались в основном ее матери. Тамара Васильевна и не думала роптать — она заранее знала, на что шла, когда принимала предложение Грибакина. Все остались довольны: Вячеслав Игнатьевич получил заботу и уход, Тамара Васильевна содержание, Наташа то, чего ей всегда не хватало — нормальную домашнюю обстановку. Пусть семья без взаимной любви, но зато с достатком, и в ней царил мир.

Теперь Наташа училась в другой школе и внешне ничем не отличалась от сверстников. Только нарядов у нее было больше, чем у других. Это Тамара Васильевна пыталась наверстать упущенное, баловала дочь, заваливая разными одежками. Она щедро тратила на Наташу все, что выдавал Грибакин. Надо отдать должное Вячеславу Игнатьевичу, на падчерицу он не скупился, но Тамара Васильевна все равно выкраивала из хозяйственных денег сумму, чтобы купить Наташе лишнюю тряпочку. Сама старое донашивала, а дочери подарки покупала. Поскольку привычка экономить у женщины засела накрепко, то и приобретала она вещи подешевле, но в большом количестве. Наташа купалась в ярких китайских кофточках, бусах, заколках, ежедневно меняла наряды, форся перед одноклассницами. Она сама обожала ходить по вещевым рынкам просто так, без всякой цели. Могла купить десятую пару совершенно ненужных туфель только потому, что ей хотелось что-нибудь купить.

Наташа ненавидела бедность. В основе этой ненависти лежал панический страх вернуться к прежнему уровню жизни. Поэтому и приобретала вещи ворохом: нужно, не нужно — главное, набрать всего побольше, чтобы были про запас. Она боялась дружить с малообеспеченными, ей казалось, что даже общение с ними приведет к нищете. Часто ей снился один и тот же сон: к ней подходит бродяга и протягивает руку за милостыней. Рука, большая и грязная, вцепляется в нее и крепко тянет. Наташа пытается вырваться, но не хватает сил. Потом земля под ее ногами расступается, и образуется пропасть, на дне которой не чернота, как обычно бывает, а свалка мусора. Бродяга разжимает руку, и Наташа летит вниз, на помойку.

Бедные внушали девушке какой-то непонятный страх, который быстро перерос в отвращение. Она старалась выбросить из памяти все то, что было раньше, а когда вспоминала, всегда плакала. Наташа придумала для себя другое, правильное прошлое, за которое не стыдно. Тот кошмар, в котором еще совсем недавно она жила, был вовсе не с ней, Наташей Щербановой. Она всегда жила в большой квартире Вячеслава Игнатьевича, никогда не существовало отца-алкоголика, не было Шныря и его подвала — раньше не было ничего. Сейчас Наташа искренне не понимала, как это может не хватать на продукты или на одежду, смотрела на неимущих с презрением, будто бы и в самом деле никогда не знала нужды.

Идея поступления Наташи в институт полностью принадлежала Грибакину. Тамара Васильевна не хотела отпускать дочь — очень беспокоилась, мало ли что с ней случится. Наташа к учебе относилась весьма прохладно, но соблазнилась столичной жизнью. Вячеслав Игнатьевич хорошо понимал, его падчерица хоть и не глупа, но со своими чудовищными пробелами школьной программы ни в один вуз не поступит. На помощь пришла контрактная основа, которая помогает получить образование каждому, кто заплатит.

— Забавная история, — задумчиво произнес Атаманов, выслушав доклад Кострова.

— Получается, первая модница и сноб, не терпящая малообеспеченных, в прошлом бродяжка? — изумился Носов. — Она, наоборот, должна была, как никто другой, понимать Клиновскую, а не презирать ее за бедность.

Михаил приехал из Тихвина накануне ночным поездом. Накануне — сильно сказано, так как поезд, ожидаемый в Петербурге к двум часам ночи, сильно опаздывал, поэтому прибыл на Московский вокзал ближе к утру. Несмотря на недосып и усталость, Костров на службу пришел вовремя, и после совещания у Михалыча он полтора часа выступал в роли кота Баюна, вещающего сказки и легенды.

— Такое часто бывает. Люди, поднявшиеся с самого дна, после с особой ненавистью и брезгливостью относятся к нищете, — пояснил Андрей. — У них формируется комплекс. Видят в бедных свое прошлое, малоимущие для них как напоминание о тяжелых временах. А для Щербановой это не просто трудное детство, а еще и унижения, боль, холод, голод, поступки, в которых теперь стыдно признаться.

— Бедная девочка, — заключил жалостливый Шубин.

— Вот и ответ на вопрос: зачем Щербановой в последнее время срочно понадобились деньги и на что она их тратила, — сделал вывод Атаманов. — Ай да Шнырь, ай да сволочь!

* * *

— Ты ничего рассказать не хочешь? — с ходу взял в оборот Пасечникова Юрасов.

— Вы о чем? Я вашим все уже по десятому разу говорил.

— А сейчас в одиннадцатый расскажешь, только теперь без дураков. Вы с Щербановой в Тихвине были знакомы?! Отвечай! — заорал Антон.

— Ну были, — равнодушно сказал Шнырь.

— Ты учил ее воровать, заставлял заниматься проституцией, сутенер хренов!

— Что-то ты гонишь, начальник.

— А теперь взялся шантажировать Щербанову прошлым, да? Что молчишь?! За что ты ее убил?! Говори! Быстро!

Судя по лицу Пасечникова, угрозы Юрасова на него впечатления не произвели. Шнырь по-прежнему лениво выковыривал грязь из-под ногтей. Он не сомневался: ничего серьезного против него у милиции нет.

Сергей все же счел благоразумным пойти на диалог. Он делал это не ради памяти о Наташе и не из-за угрызений совести, которой у него никогда не было, а только для собственного благополучия. Убийство — дело серьезное. Ментам надо на кого-то его повесить, и есть все основания, что этим кем-то окажется именно он, Серега Пасечников.

— Я тебе вот что скажу. Но это без протокола. — Шнырь впервые посмотрел в глаза Антону. — Около Дранки… То есть около Наташи все время топтался один крендель. Думаю, что это он ее того.

— Ты о ком, о Смехове?

— Димона я знаю, он нормальный пацан — пиво вместе пили. Я про другого. Тот не из общаги. За Наташкой ходил, выслеживал будто бы. Он толком следить не умеет — кепку на брови надвинул, очки нацепил, думает, зашифровался, Штирлиц.

— Та-а-ак, — протянул Юрасов, — а с этого места подробней. Как он выглядел? Фоторобот составить сможешь?

— Нет, командир, — начал отбояриваться Шнырь, — мы так не договаривались.

Но Юрасов уже вцепился в него железной хваткой, из которой вырваться еще никому не удавалось.

— Красавец, — прокомментировал Андрей, когда ему принесли фоторобот парня, выслеживавшего Наталью. — А вдруг твой Шнырь наврал? Придумал эту историю, чтобы отвести от себя подозрения.

— Если наврал, я его в порошок сотру, — пообещал Антон.

В кабинет Атаманова, где беседовали они с Юрасовым, постучали. Затем на пороге возникли Костров с Носовым. Вскоре подтянулся Шубин.

— Не наш клиент. Я его раньше не встречал.

— Я тоже, — кивнул Атаманов. — Проверим по картотеке.

— Думаю, надо еще раз по знакомым Щербановой пройтись, может, кто и узнает этого Кренделя.

— Правильно, Миха, — согласился Андрей. — Чего тогда тут стоишь?

— «Кто меня за язык тянул? — подумал Костров. — Дел и без того хватает». — И, обращаясь к Саше Носову, сказал:

— Я в общагу поеду, а институт тогда за тобой.

* * *

Миша появился в общежитских дверях в самое неподходящее для цели его визита время — когда прилежные студенты еще на занятиях, а остальные либо еще не проснулись, либо разбрелись по делам. В пустом вестибюле близорукая старушка вахтерша что-то вязала под бубнящее радио, не поднимая глаз на вошедшего Кострова. И только когда Миша попытался пройти через турникет, на него обратили внимание.

— Чего ломишься? Не видишь, закрыто?! Пропуск показывай!

Вахтерша долго разглядывала Мишино удостоверение, недоверчиво смотрела на Кострова, бормоча: «Знаю я таких».

— К кому идешь? — спросила она, записывая в большую толстую тетрадь данные посетителя.

— К Дмитрию Смехову, — быстро ответил оперативник.

— Его нет. — Немигающий взгляд в упор.

— Тогда к Таракиной.

— Таракина еще не приходила.

— С комендантом поговорить можно?

— У Нелли Владимировны сейчас перерыв.

Миша толкнул стальную лопасть турникета, но она осталась неподвижной — бабуля дожидалась ответа. Тогда он задрал ногу и перешагнул ограждение. Сопровождаемый недовольным ворчанием, Костров нырнул в темноту коридора в надежде найти кабинет коменданта. Дверь с соответствующей надписью располагалась в самом дальнем углу, на ней висело расписание. Миша взглянул на часы: обед давно закончился, однако дверь была заперта. Костров решил зайти сюда позже и, чтобы не терять времени, отправился к студентам.

Он тщетно стучал в дверь комнаты четыреста девять: вахтерша не соврала — Смехова дома не оказалось. Таракиной тоже не было. Миша задумался: кому еще можно предъявить для опознания фоторобот? Вроде бы любому — каждый из жильцов общежития мог его видеть. Он огляделся: в коридоре никого. Миша заглянул на кухню — и там ни души. Порадовало наличие большой кастрюли на плите, из которой вытекала желтоватая жидкость. Вскоре появился ее хозяин с ложкой и пакетом приправ. Он торопливо убавил огонь и стал помешивать блюдо.

Задавать ему вопросы у Миши не возникло никакого желания.

«По-русски, наверное, двух слов связать не может», — подумал оперативник, глядя на темнокожего кулинара.

— Ты грибы забыль, — прозвучало над ухом.

На кухне возник еще один представитель африканского континента. Он протянул стряпающему пол-литровую банку с маринадами. К удивлению Кострова, молодые люди говорили между собой на вполне сносном русском языке.

— Можно минуту вашего внимания, — обратился он к иностранным студентам. — Видели ли вы когда-нибудь этого человека?

Ребята молча изучали физиономию на фотороботе.

— Нет, ми не знаем. Европейский люди очен похож друг на друг.

«Действительно, — думал Костров, направляясь к выходу, — одни близнецы вокруг!»

Спустя двадцать минут Миша вновь оказался перед дверью коменданта. На этот раз из помещения доносились голоса.

— Куда ты прешься? Не видишь, я с людьми разговариваю? — набросилась на вошедшего Кострова неимоверных размеров дама в летах.

В комнате находились еще трое: молодые люди с дорожными сумками. Они стояли в ряд у стены.

Костров предъявил удостоверение.

— Пошли вон! — Теперь это относилось к парням.

— Нелли Владимировна, — робко попросил один из них, — вы нас сегодня примете? Мы только с поезда, нам ночевать негде.

— У меня рабочий день до шести, в четыре я ухожу, — заявила мадам.

— Меня интересует этот человек, — сказал Костров, когда за студентами закрылась дверь. — Он вам знаком?

— Нет, — женщина едва скользнула взглядом по предъявленному ей фотопортрету. — Такой у меня не жил.

— Может быть, вы его видели около общежития, — допытывался Костров.

Нелли Владимировна посмотрела на оперативника безразличными глазами:

— Нет.

* * *

Носову повезло больше. Из расписания следовало, что группе, в которой училась Щербанова, в настоящее время читалась лекция по менеджменту. Взлетел по старой, с причудливыми перилами центральной лестнице на третий этаж, где находилась нужная аудитория.

До последней, третьей пары досидели самые стойкие. Желательно было поговорить с наиболее близкими подругами Натальи — Майей Кузиной и Диной Ефимович. Но ни Майи, ни Дины в институте не оказалось. Кузина, как сказали Носову, сегодня ушла сразу после семинара, который был первой парой, а Ефимович в этом семестре еще не видели. Из присутствующих ребят Кренделя никто не узнал. Студенты добросовестно всматривались в широкое лицо предполагаемого преступника, передавали друг другу лист с фотороботом и пожимали плечами. Саша ничего другого не ожидал, он скорее бы удивился положительному результату: Крендель, вероятнее всего, крутился около общежития, раз его там видел Пасечников, а из общежитских ребят никого не оказалось. Он попрощался с группой и побрел к выходу по длинному коридору. Клиновская училась на другом факультете, Саша даже знал, что у нее сейчас лекция по философии, так как запасся ее расписанием. Застать Снежану в институте в столь «поздний» час и на «необязательной» для нее лекции — такая нелепая мысль ему и в голову прийти не могла.

Он дошел до центральной лестницы и остановился в раздумьях: куда теперь отправиться и где можно найти Клиновскую? Саша смотрел вниз на площадку третьего этажа, прислонившись к перилам. Что-то знакомое мелькнуло в пролете. Светлые волосы, распущенные по плечам, на фоне зеленого свитера. Хрупкая фигурка Снежаны появилась как призрак и тут же растворилась в пространстве. Носов видел ее со спины, но не узнать не мог. Он узнал бы ее всегда: по походке, движениям, жестам и еще по многим признакам, которые невозможно описать, их распознают лишь близкие люди и влюбленные.

Лейтенант поспешил за своим видением, не веря в удачу. Еще бы немножко, и они бы не встретились: Снежана собиралась ускользнуть на кафедру стандартизации сдавать зачет.

— Привет, красавица! — крикнул он девушке вдогонку и тут же смутился.

— Привет! — обернулась она. Снежана узнала голос оперативника.

Носов даже перестал дышать, когда Клиновская рассматривала фоторобот.

— Это он.

— Кто?

— Тот парень, который за мной гнался в парадном на Народной улице.

— Кто?! — повторил вопрос Саша, только уже изумленно. — Ты ничего не путаешь?

— Точно он.

— Ты же его видела всего несколько секунд, может, ошибаешься?

— Бывают мгновения, которые запоминаются надолго, — философски заметила она, — я не сомневаюсь, именно этого человека я встретила около сорок пятой квартиры.

— Хорошо, — Носов пытался переварить неожиданную информацию. — Ты его больше не встречала?

— Нет, — покачала головой девушка. — Этого парня я видела только раз.

Их беседу прервал звонок. Клиновская вопросительно посмотрела на Сашу:

— Если у тебя все, я пойду.

— Да, конечно. Знания — это святое.

* * *

В этот раз беседа с подозреваемым Юрием Рузанцевым предстояла совсем короткой. Носов собирался предъявить художнику портрет Кренделя. Оперативник не рассчитывал на благоразумие Юрия — скорее всего, тот опять будет упрямо молчать. Но у Саши тлела надежда найти хоть какую-то зацепку, и упускать малый шанс было не в его правилах.

— Вы издеваетесь? — чуть не закричал Рузанцев. — Не знаком ли мне этот человек?! Это мой брат! — Юрий сердито засопел, исподлобья глядя на Носова. — Что за идиотские шутки?! Откуда у вас этот фоторобот?

Саша был удивлен не менее задержанного. Он быстро соображал, какой поворот приняло дело на этот раз. Мыслить последовательно удавалось с трудом.

— Какой брат? — Носов задал вопрос, как ему показалось, наиболее логичный.

— У меня брат один. Артем. Артем Рузанцев.

— И где он сейчас?

— В Одессе, — сказал художник и осекся. — Послушайте, вы что, собираетесь втравить в эту историю моего Темку?! Вообще, что все это значит?!

Успокаивать Рузанцева было бессмысленно. Он, казалось, уже плюнувший на свою судьбу, за брата встал горой. Носов не узнавал в этом штормящем человеке-океане привычного флегматика. Рузанцев объявил о намерении написать жалобы куда только можно и потребовал адвоката.

«Его бы активность в помощь следствию. Сколько крика, топота, размахивания руками, а по делу так ничего и не прозвучало», — думал Саша, покидая следственный изолятор.

* * *

— Разрешите? — спросил Саша, заходя к Атаманову. Майор со скучным видом склонился над бумагами и что-то писал:

— Валяй, — ответил Андрей без всякой надежды услышать что-либо дельное, и он не ошибся.

— Я только что разговаривал с Рузанцевым…

— Погоди ты со своим Рузанцевым, Малкина его дело не интересует. По Щербановой что-нибудь есть?

— Так я ж по Щербановой. Я был у Рузанцева, — опять начал Носов, — и он мне вот что сказал…

Александр на одном дыхании выдал всю информацию, что добыл за последнее время.

— Значит, наш Крендель — брат задержанного художника, — задумчиво произнес Андрей. — Интересный расклад получается.

— Я еще не все рассказал, — продолжил Саша, — Клиновская Кренделя опознала. Это его она видела около квартиры Зимовец.

Последняя фраза Носова произвела впечатление — Андрей даже оторвался от своей писанины.

— У нас есть человек, ходивший следом за Щербановой. Он же — брат Юрия Рузанцева, Артем…

— Не факт, — перебил его Андрей, — этот рисовальщик мог наврать.

— Мог, — согласился Саша. — У нас есть некий фигурант, которого сначала видит Клиновская выходящим из квартиры Зимовец, ориентировочно в момент убийства. Он же следит за Натальей Щербановой.

— Которая является соседкой Клиновской, — добавил майор. — Мир тесен, — он развел руками.

— И что в итоге мы имеем? — спросил сам себя Саша, но Атаманов ему ответил:

— Мы имеем труп, по которому завтра придется отчитываться перед полковником Малкиным.

Взгляд Андрея не предвещал ничего хорошего. Саша понимал, что весь полковничий гнев за нерезультативную работу обрушится на Атаманова как на старшего в группе.

— Хорошо, отправлю запрос в Одессу на Артема Рузанцева, — ровным голосом произнес Андрей. — Допустим, мы его найдем. Как это поможет приблизить раскрытие убийства студентки? У нас какие-нибудь доказательства против этого ходока есть? Показания Шныря, и только. Мало ли зачем тот выслеживал Щербанову, да и выслеживал ли вообще? Скажет, хотел познакомиться, но не решался подойти. Или еще что-нибудь наплетет. Возможно, студентку задушил наш Крендель, тогда становится очевидным, зачем он ее выслеживал. Но непонятен мотив убийства.

— Даже если убийца не он, то, возможно, он окажется ценным свидетелем. Раз он ходил за Натальей, мог видеть что-то, что будет интересно следствию.

— Мысль правильная, — похвалил Атаманов. — Наконец-то стал думать в нужном направлении.

* * *

Одесситы отреагировали оперативно, и уже через день на столе Атаманова лежало факсимильное сообщение с портретом Артема Рузанцева — младшего брата задержанного художника.

— Похожи, — отметил про себя Андрей.

Он снял трубку и пригласил к себе Носова.

— Полюбуйся, — майор протянул Саше полученную корреспонденцию.

— Ну вот, живописец не наврал.

— А ты раньше времени не радуйся, может, ничего это не прояснит — опять окажемся в тупике.

— Андреич, мы на правильном пути, вот увидишь.

— У меня вот какие мысли, — задумчиво произнес майор. — Клиновская для нас важный свидетель. Рядом с ней произошло два убийства, и она опознала Артема Рузанцева. Мы пока не знаем, насколько он причастен к обоим преступлениям и причастен ли вообще. Но есть большая вероятность, что преступник намеревается устранить Снежану.

Саша ошарашенно смотрел на Атаманова.

— Как это намеревается устранить? — только и смог произнести он.

— А вот так. Нашел Клиновскую, уж не знаю, каким образом он это сделал, и готовит убийство. Или уже его совершил.

— Этого не может быть! — У Саши от волнения пересохло в горле. Он с ужасом подумал, что это очень даже может быть. — Андрей Денисович, мы обязаны ее защитить, обязаны! — почти закричал он.

— Ты до сих пор здесь? — спокойно сказал Атаманов. — Кто девушку будет охранять?

* * *

В институт Снежана не пришла. Носов являлся к началу всех пар, но Клиновскую так и не застал. Заручившись обещанием старосты группы, что тот непременно передаст девушке просьбу позвонить в отдел, как только та появится, Саша вернулся восвояси.

В общежитии Снежана не ночевала уже третьи сутки, в институте тоже не появлялась.

«Странная ситуация, — думал Носов, — столько времени девушка отсутствует, и никто не знает, куда она подевалась. Хоть бы сообщила кому о своих планах. В общежитии друзей у нее нет — понятно, посторонним знать о передвижениях незачем, так ведь и никому из сокурсников ничего не сказала. Исчезла по-английски. Ну и где теперь ее искать, спрашивается?»

— А если… — У Саши похолодело внутри. — Если ее уже нет в живых?

Саша не хотел в это верить, но логика ему подсказывала, что такой исход событий вполне вероятен.

За время дежурства в институте оперативник успел перезнакомиться со многими сокурсниками Клиновской. Ребята характеризовали девушку, как «кошку, что бродит сама по себе». Судя по тем же отзывам, у нее есть близкая подруга. Только кто она, подруга эта, и где ее искать?

«А может, не все так плохо, — стал успокаивать себя Саша, — может, живет сейчас у своей подруги, а в институт не ходит потому, что заболела или устроила себе каникулы. Да мало ли по какой причине может отсутствовать студентка на лекциях». Так или иначе, следовало найти Снежану, чтобы обезопасить ее.

* * *

Письменный стол, заваленный папками, под столом — мусорная корзина, в которую со стабильной периодичностью летели смятые листы. За столом, подперев рукой подбородок, сидел Миша Костров. Вторая рука оперативника листала орфографический словарь русского языка.

— Ни черта не найти! — с досадой произнес он и захлопнул книгу.

Еще с утра все разбежались кто куда, и Миша в одиночестве остался воевать с отчетами. Он уже второй час пытался привести бумаги в порядок. Писанину он очень не любил, а еще в школе несложившиеся отношения с грамматикой делали эту работу совсем невыносимой.

На пороге появился Юрасов. Он вихрем пролетел через всю комнату и плюхнулся на банкетку.

— Ребята из тридцать пятого около вокзала облаву на торгашей устроили, — начал он с ходу. — Как обычно, для острастки поймали нескольких, остальные разбежались. Привезли в отделение, составили протокол, стали вещи перетряхивать, и в сумке у одной тетки, знаешь, что обнаружили?

— Неужели динамит? — язвительно произнес Миша.

— У нее нашли абонемент в бассейн на имя Щербановой Н.А.

Пойманной продавщицей оказалась девушка лет семнадцати. Худощавая, с сожженными химической завивкой и перекисью водорода топорщащимися во все стороны волосами, она походила на воробья. Одетая в легкую курточку из тех, что продают ее товарки, девушка дрожала то ли от страха, то ли от холода и кутала руки в рукава.

— А ну, вены покажи! — прикрикнул на нее Антон и закатал ей рукав.

— Вены чистые, — резюмировал он, — я уж подумал, наркоманка. Что тогда руки прячешь?

Девушка молчала, от окрика оперативника она съежилась еще больше.

— Тоха, что ты, в самом деле, совсем девчонку запугал, — заступился за нее Костров. — Тебя как зовут?

Обращаясь к задержанной, он постарался придать своему голосу как можно больше миролюбия.

— Света, — пролепетала та.

— Что же ты, Света, занимаешься несанкционированной торговлей, да еще угораздило тебя развернуть свою лавочку на пути следования кортежа высокопоставленных гостей? — укоризненно произнес Михаил.

— Я… Я в первый раз, мне соседка предложила заработать. Это ее товар. Мне с ней не рассчитаться, если он пропадет.

Костров покосился на большую пластиковую сумку с барахлом, которая одиноко стояла в углу. По закону вещи подлежали конфискации.

— Ты понимаешь, что нарушила закон? Тебе о своей судьбе беспокоиться надо, а не о тряпках, — продолжал стращать Юрасов.

На глазах бедной девушки стали наворачиваться слезы.

— Вот что, голубушка, дела твои плохи, но есть возможность помочь себе самой. Для этого ты должна правдиво отвечать на вопросы, а дальше решим, что с тобой делать.

Светлана в ответ кивнула. Весь ее вид выражал готовность сотрудничать: она подняла голову и внимательно стала слушать оперативников.

— Света, — сказал Костров, — нас интересует, откуда у тебя эта вещь?

Он положил перед ней абонемент в бассейн.

— Ромка принес, мой брат, — выпалила девушка.

— Молодец, — похвалил Антон, — когда принес?

— На позапрошлой неделе, в четверг.

— Теперь скажи, где можно найти твоего Ромку?

— Он грузчиком работает на Правобережном рынке. Четыре часа с утра и четыре вечером. Сейчас должен быть дома, до шестнадцати у него перерыв.

* * *

Света не соврала, ее брат действительно оказался дома. Он уже пообедал и устроился отдыхать перед телевизором. Домочадцы в это время обычно в квартире не появлялись, и Роман наслаждался одиночеством.

Гостей он отнюдь не ждал, поэтому, когда позвонили в дверь, с большой неохотой покинул диван и побрел открывать.

Особо не удивившись визиту представителей закона, Рома пригласил их пройти.

Костров с Юрасовым топтались в узкой хрущевской прихожей, но проходить в глубь квартиры не собирались.

— Чем могу быть полезен? — На лице молодого человека появилась гримаса, изображающая улыбку.

— Где вы это взяли? — прямо спросил Миша.

Роман отлично помнил, откуда у него абонемент на имя Щербановой, и сразу ответил:

— Купил.

— И где? В кассе спорткомплекса?

— Нет, с рук взял. Один знакомый предложил за двести рублей. Цена бросовая, вот я и решил сестре подарок сделать.

— Имя, адрес знакомого.

— Где живет, не знаю, фамилию тоже не спрашивал. Он на рынке около ларьков часто трется, его все Ларчиком кличут.

— Собирайся, — скомандовал Юрасов.

— Куда?

— Ларчика пойдем искать.

* * *

У Иллариона Веденского настроение скверным было с утра. Он еще вчера промотал остатки срубленного по легкой куша и теперь усиленно думал, где раздобыть на дозу.

Ему повезло на Василича — хозяина трех продуктовых ларьков. Сегодня его дворник не вышел на работу, и около торговых точек образовались горки отходов.

— Вот он! — показал рукой Рома в сторону худого молодца в потертых джинсах и сильно поношенной куртке.

Лохматый парень со впалыми щеками стоял у палатки и грузил на телегу картонные коробки.

— Ларчик! — окликнул его Юрасов. — Иди сюда, дело есть.

Илларион оглянулся: звавший был ему незнаком, но все же решил подойти.

«Типичный нарик», — определил Миша и вслух произнес:

— Что, брат, халтуру ищешь? Пойдем потолкуем.

В тот же момент Антон надел на руки изумленному Ларчику наручники.

* * *

— Рассказывай, герой, о своих подвигах, — вполне миролюбиво начал Юрасов.

Илларион, похоже, до сих пор не осознал, где он находится. В ответ он испуганно заморгал бесцветными глазами.

— Ну, что молчим? — начал раззадориваться Антон. — Будем сознаваться или ты собрался время тянуть? Учти, мы нервные, наше терпение может скоро закончиться.

— В чем сознаваться? — выдавил из себя нарик.

— Вот только давай без этого: не знаю, не помню, я не при делах. Грохнул тетку в подъезде и карточку у нее забрал. — Антон перешел на крик.

Он бросил на стол перед Ларчиком абонемент в бассейн.

— Это откуда у тебя?

— Я не хотел, я не убивал! Это все Иржик!

К Веденскому вдруг вернулась память. Он затрясся и закрыл ладонями лицо.

Оперативники переглянулись. Определенно, сегодня их день. Юрасов упомянул убийство Щербановой для того, чтобы припугнуть задержанного. На такую удачу сыщики не рассчитывали.

— Ладно на Иржика валить, твоих рук дело, — подыграл Антон.

— Это он! — истерично стал оправдываться Ларчик. — Я только денег у нее попросил, а она не дала. Тогда я хотел сам взять, сумку потянул. Девка орать начала. Иржик сзади удавку набросил, и она замолкла. Я сразу убежал — думал, кто выйдет сейчас. А когда домой пришел, то в руках у меня ее сумка оказалась, а там шестьсот рублей и вот эта мулька.

* * *

По словам Ларчика, Иржик проживал в коммунальной квартире на проспекте Наставников. Там его и обнаружили. Задержанный сопротивления не оказал — был не в состоянии.

Когда оперативники вошли в захламленную комнату Иржика, тот спал пьяным сном. Он смог дать показания лишь на следующие сутки.

Иржик — двадцатипятилетний молодой человек плотного телосложения с облысевшим черепом и широким лицом. По паспорту Иржик носил заурядное имя Сергей и такую же незатейливую фамилию — Рыжов.

Дело по убийству Натальи Щербановой, по которому выдвигались самые мудреные версии, оказалось до неприличия банальным.

Два бездельника, наркоман Илларион Веденский и алкаш Сергей Рыжов, шныряли по подъездам в поисках какой-нибудь добычи. Сгодились бы любые мало-мальски стоящие вещи: оставленные без присмотра велосипеды, детские коляски или, на худой конец, резиновые коврики.

Им решительно не везло. Коридоры, где хранилось не поместившееся в квартиры добро, давно запирались, а ковриков перед общей дверью никто не стлал.

Тогда ловцы отправились на промысел по боковым лестницам в надежде разжиться стеклотарой. Жильцы этого дома отличались исключительным свинством: мусороприемники на всех этажах были постоянно наглухо забиты, и бутылки вместе с другими отходами складировались за лестничными дверями.

Урожай бутылок уже кто-то собрал перед их носом, оставались только немытые банки, заросшие толстым слоем грязи. Они лежали на общем балконе неизвестно сколько лет, и на них не зарились даже бомжи.

Когда охотники уже отчаялись что-либо найти, этажом ниже заскрипела дверь и громко хлопнула под тугой пружиной. Стук каблуков и шелест мусора — на площадке появилась она, неожиданная жертва. Щербанова зашла на скрытую от глаз боковую лестницу, чтобы поправить свой туалет — подтянуть колготки.

Иржик тогда еще не осознал, ЧТО совершил. Они с Ларчиком покинули подъезд вместе: Ларчик — бледный, с трясущимися руками, Рыжов, напротив, спокойный, даже немного злой от того, что прошлись впустую.

— Что ты полетел как ошпаренный? Надо было цепочку с нее снять, — злился на приятеля Иржик.

— Мог бы и остаться. Я тебя за собой не тащил, а мне лишний шум ни к чему, — огрызнулся Ларчик.

Веденский ширнулся и обо всем забыл. Рыжов вечером напился, но ему забывать о случившемся не пришлось — его душа, и ранее ни о чем не беспокоившаяся, после возлияний чувствовала себя абсолютно безмятежной.

* * *

— А я все думал, где же дамская сумка, — сказал Атаманов, перечитывая протоколы допросов Рыжова и Веденского. — Барышня на лестнице, нарядно одетая, с пустыми руками, не мусор же она пошла выносить.

— Совершенно глупая смерть, из-за шестисот рублей, — добавил Юрасов.

Повисло молчание. Оперативники, задумавшись, сидели в кабинете Андрея кто где: Антон за столом напротив Атаманова, Костров, опустив голову, в кресле, Носов устроился около окна. Он смотрел сквозь давно не мытое стекло на вечерний проспект. Капризная погода опять поменялась: после солнечного дня наступили пасмурные сумерки. Ветер гнал по тротуару пластиковый пакет, а косой дождь прибивал его к земле.

Саша первый нарушил тишину:

— Клиновская еще не объявилась.

Мысли о Снежане не давали ему покоя. Он несколько раз на дню трезвонил в общежитие, тем самым выдрессировав вахтеров. Как только дежурный слышал в трескучей трубке телефона голос оперативника, он тут же без запинки, как школьный отличник, отвечал:

— Клиновской нет. Обязательно сообщу.

От старосты группы были те же вести. Звонил в больницы, ежедневно просматривал милицейские сводки, выезжал в морги, молясь не увидеть там Снежану. За последнюю неделю Носов сошел с лица, он стал скуп на слова и ни разу не улыбнулся.

— Надо верить в лучшее, вот увидишь, с ней ничего не случится, — подбодрил его Костров.

— Вот что, — объявил Атаманов, — пора расходиться. Рабочий день давно закончился, а вы всё здесь.

Он встал из-за стола и начал собираться. Оперативники молча направились к выходу.

— Что ты тоску наводишь, — сказал Андрей вслед Носову. — Тебе что Мишка сказал? Еще один труп нам ни к чему. Так что все хорошо будет, найдется твоя Клиновская.

* * *

Конечно, нехорошо пропускать занятия, но когда речь идет о таком заработке, институт может подождать. Снежана только сегодня вернулась из Москвы. Там она провела неделю. Работала на туристической выставке переводчиком. Жила в гостинице за счет фирмы, проезд и питание тоже оплатили. Шесть часов у стенда, потом свободное время, и достойная плата за труд. В общем, девушка осталась очень довольной.

Довольная собой, она зашла в холл общежития. Это происходило в то самое время, когда студенты сонным ручейком тянулись ей навстречу, торопясь к первой паре. Каждый оборачивался ей вслед, но Снежана не стала обращать внимание на повышенный интерес к своей персоне. Она даже не сразу заметила висевшее на стене огромное объявление:

«С. Клиновская! Немедленно позвонить Носову!»

Снежана уже направилась к лестнице, но была остановлена вахтером:

— Клиновская! Срочно звоните, вас там спрашивали!

Ей ответил взволнованный голос оперативника. Саша готов был приехать сию же минуту.

— Я в институт собираюсь, — заметила Снежана, — зашла сумку положить.

— Тогда давай по дороге встретимся, — настаивал Носов.

Она даже испугалась, когда увидела его в холле метро. Саша стоял у ограждения, в ожидании вглядываясь в толпу. Он очень изменился с того момента, когда они с ним виделись в последний раз: обозначились скулы, лицо стало жестким, а взгляд вместо, как раньше, озорного, приобрел взрослую серьезность.

— Привет! — весело сказала Снежана.

Она подошла с другого выхода, откуда Носов ее совсем не ждал.

— Рад тебя видеть, — он растерянно смотрел на девушку.

Они вместе вошли в старое здание Электромеха и устроились на подоконнике между этажами.

— Я хочу сказать… Я должен тебя предупредить, человек, которого ты видела тогда на лестнице, очень опасен. Будь осторожна.

— Хорошо, — игриво согласилась девушка, — я буду внимательной.

По ее беспечному тону Носов понял, что к его словам она отнеслась недостаточно серьезно, и будет вести себя с прежней беспечностью.

— Снежана, — чуть помедлив, сказал Саша, — все очень грустно, тебя необходимо охранять.

— Меня?

— Преступник не обезврежен, а ты важный и единственный свидетель, дорогой для нас человек… Очень дорогой для меня человек.

— И как это будет выглядеть? — забеспокоилась девушка. — Ко мне приставят какого-нибудь милиционера, и он станет следовать за мною по пятам? Нет, я так не согласна.

— Если я буду иногда провожать тебя до общежития, ты не очень расстроишься?

— Ты? — удивилась Снежана. — Я думала, у тебя дел невпроворот.

— Ты, конечно, права, работы хватает, но я очень за тебя переживаю, и мне будет спокойней, если буду знать, что с тобою все в порядке. Так как, договорились?

* * *

— Что, гуси-лебеди, — обратился Атаманов к подчиненным, — готовы слетать в Одессу?

Он окинул взглядом присутствующих. Почти весь отдел был в сборе, не хватало только Антона Юрасова. Он дежурил сегодняшней ночью и теперь заслуженно отдыхал дома.

Андрей уже выбрал, кого отправить в командировку. Несомненно, это будет автор версии Носов и еще кто-нибудь из более опытных сотрудников.

— Шуба, — обратился он к Анатолию, — ты любишь тихие южные города?

— Я, люблю? На что ты намекаешь?

— По глазам вижу, поехать хочешь. Неужели я ошибаюсь?

— Ты ошибаешься, — обреченно сказал Шубин.

Оперативники ехидно засмеялись. Всем было ясно, что поедет Толик.

— Там, между прочим, до сих пор лето, — подсластил пилюлю Атаманов.

— Андреич, меня отправь! — вызвался Саша.

— Тебя само собой. Решено, — Андрей сменил тон. Теперь он говорил серьезно: — Поедут капитан Шубин и лейтенант Носов.

Анатолий смотрел в пол, он мысленно прощался с запланированным на выходные грибным походом. У Саши на лице сияла довольная улыбка. На Артема Рузанцева по Питеру была отправлена ориентировка. Пока их фигурант нигде себя не обнаружил. Это значило: либо он затаился, либо уехал из города. Носов очень хотел принять непосредственное участие в поисках преступника не только из-за своего юношеского азарта. Собственноручное задержание Артема Рузанцева имело особое значение. Артем угрожает его любимой девушке, и защитить ее — его прямая и почетная обязанность. Саша Носов был счастлив уже тем, что ему представилась такая возможность. Оставлял Снежану он со спокойной душой: девушка была передана в надежные руки Кострова.

— Надо, в конце концов, разобраться с этим Артемом Рузанцевым, — сказал Атаманов, когда в его кабинете остались Толик с Сашей. — Мало нам своих деятелей, так еще от гастролеров головная боль.

— Вот адрес, я связался с местным угрозыском, обещали помочь.

* * *

Одесса их встретила теплым солнцем и суетливым вокзалом. Носову показалось, что рынок начинается прямо с платформы: уже там что-то продавали.

На привокзальной площади назойливо предлагали свои услуги таксисты.

— Пойдем, — уверенно повел за собой Сашу Шубин, — нам туда.

Анатолий торопливо шел прочь от вокзала. Они миновали сквер, затем свернули в узкий, укрытый шатром платанов переулок. Носов только и успевал читать на украинском языке вывески и указатели.

— Малая Арнаутская! — восторженно прочел он вслух, когда они с Шубиным оказались на небольшой улочке.

Должного ответа не последовало. И вообще ответа не последовало никакого. Анатолий будто каждый день ходил этим маршрутом. Он двигался как запрограммированная машина, не останавливаясь и не глядя по сторонам.

Носов, напротив, любовался городом. Он хотел остановиться, получше рассмотреть все, что привлекало внимание, о чем когда-либо читал или слышал. Для него Малая Арнаутская была все равно что литературный памятник, созданный Ильфом и Петровым.

— Гляди! — заголосил Саша. — Это же знаменитая Канатная улица. Здесь жил сам Ришелье.

— А это! Виноград! — Носов подошел к виноградной лозе, которая обвивала фасад жилого дома. На нижних ветках плоды уже были собраны, а выше, на уровне второго этажа, большие тяжелые грозди манили к себе зелеными ягодами.

— Да что ты разошелся! Я что, винограда никогда не видел? — остудил его пыл Шубин.

— Толян, а ты уже когда-нибудь здесь был? — спросил Носов.

— Нет.

— Почему тогда так уверенно идешь?

— Я карту изучил. Вот, смотри, — он достал из портфеля план города, — мы находимся здесь, а нам надо на Маразлиевскую, десять.

Саша взглянул на карту. Город напоминал неправильную трапецию, вытянутую вдоль синего пятна моря. В окрестностях голубыми овалами расположились несколько лиманов.

— Мы стоим совсем рядом с морем! — радостно произнес он.

— Мы не купаться сюда приехали, — резонно заметил Анатолий.

В местном угрозыске их встретили с равнодушным радушием. То есть к сообщению о возможной причастности к убийству одессита Артема Рузанцева украинские оперативники отнеслись прохладно, зато выказали гостеприимство.

Начальник отдела Виктор Луценко прежде всего предложил перекусить. Для него самого пища стояла далеко не на последнем месте.

Седовласый подполковник небольшого роста, с очками на мясистом носу и круглыми светлыми глазами очень ценил комфорт. Он не мыслил себе командировку в полевых условиях. По долгу службы Луценко путешествовал редко, при любом случае старался перепоручить неудобную поездку кому-нибудь из подчиненных. Но если уж предстояло ехать самому, то к вояжу он готовился основательно: покупал билеты в лучшие вагоны, заранее бронировал гостиницу, и не какую придется, а из тех, что не ниже средней.

Его философия была такова: каждый кусочек жизни нужно прожить максимально приятно. А свою жизнь и себя подполковник очень любил и относился к оставшимся ему немногим годам трепетно.

— Подождите с делами, где вы остановились? Как нигде?

Он тут же снял трубку и набрал номер.

— Рита! И тебе того же. Прими постояльцев. Двое. Отдельные номера.

— Но мы… — хотел возразить Носов.

— За оплату не беспокойтесь, я все организую.

— С наскока дела не делаются, — говорил Луценко за трапезой в большой офицерской столовой, куда он все-таки затащил своих гостей. — Сначала устройтесь, отдохните, потом с новыми силами и работа пойдет веселее.

Шубин с Носовым в поезде позавтракать не успели, поэтому от еды отказываться не стали. Они уже насытились и снова завели разговор о цели своей командировки.

— Хорошо, — сдался Луценко, — если вам так невтерпеж, сейчас выделю молодца, он подсобит.

Виктор лениво поднялся из-за стола и вальяжной походкой направился к своему кабинету. Если бы не жадные до работы питерцы, он бы свернул сейчас в противоположную сторону — на соседнюю улицу, где находился его дом. По обыкновению подполковник после обеда устраивал себе небольшую сиесту — забирался на любимый диванчик и на часок засыпал.

По вызову Луценко к нему явился молодец — капитан лет сорока, щуплый и такой же невысокий, как и его начальник.

— Вот знакомьтесь, Боярчиков Альберт, — представил капитана Виктор. — Один из наших лучших сотрудников.

И, обращаясь уже к самому Боярчикову, Луценко добавил:

— Альберт, займись нашими гостями, от других дел ты освобождаешься. Все понял? А теперь идите.

— Идите, идите, — сказал Виктор, когда за посетителями закрылась дверь. — Вот неймется им. Не знают, в чем прелесть жизни.

Избавившись от посетителей, Луценко покинул рабочее место. Он отправился домой, с наслаждением предвкушая встречу с Морфеем.

Баярчиков оказался парнем трудолюбивым, но бестолковым. В его голове ежеминутно возникала уйма идей, противоположных по содержанию, которые он тут же порывался воплотить. Капитан являл собой образ некоего крупного транспортного узла с десятком составов, движущихся в разные стороны.

— Стоп, — остановил его Шубин, когда Альберт стал излагать очередной гениальный план поимки преступника, — я бы сначала хотел ознакомиться с досье на нашего фигуранта. У вас наверняка что-нибудь есть на каждого горожанина. Хоть какие-нибудь основные сведения.

В картотеке на Артема Николаевича Рузанцева ничего интересного не нашлось. Уроженец Одессы, до десяти лет жил с семьей в коммуналке на Гимназической улице, там же учился в обычной средней школе. Затем Рузанцевы переехали в более престижный район Лиманчик в отдельную квартиру. А еще через три года его отец, к тому времени уже преуспевающий бизнесмен, Николай Рузанцев приобрел большой коттедж на побережье. Супруга Николая, Нина, умерла пять лет назад. Повзрослевший старший сын Юрий переехал в старую квартирку и вел образ жизни аскета. Артем тоже пожелал свободы и поселился в купленных на деньги отца хоромах около Аркадии.

* * *

Гостиница, в которую их устроил Луценко, представляла собой частный дом, огороженный забором. Небольшой особняк Саше сразу понравился открывавшейся из окон панорамой, а Шубину приглянулась просторная веранда — на ней удобно курить. Хозяйка гостиницы Рита, приветливая немолодая дама с оливковым загаром, разместила их на втором этаже, как и обещала, в отдельных номерах.

Носову досталась комната на южной стороне: солнечная и уютная. Кроме большого дивана, там находился холодильник, два кресла, телевизор и журнальный столик. Апартаменты Шубина были точь-в-точь такими же, только окна выходили на север, что Анатолию нравилось — он любил тень.

Потягиваясь после душа, Носов удобно расположился на мягком диване. Он включил телевизор и стал щелкать по каналам. Ему рассказали новости на непривычном, и от этого смешном, украинском языке. Особенно веселила реклама. Слоганы, которые он привык слышать на русском, по-украински звучали, как пародия.

Порадовавшись приятному прогнозу погоды, который обещал в ближайшие дни плюс восемнадцать (это в начале-то октября!), Саша затосковал по оставленной дома книжке. Он надел рубашку и пошел в номер к Шубину в надежде раздобыть какое-нибудь чтиво.

Анатолий тоже устроился отдыхать, он сидел в кресле и смотрел футбольный матч.

— Всё удовольствие пропадает, — пожаловался он Носову, — хоть звук выключай.

Саша с сочувствием посмотрел на товарища: комментатор бойко тараторил по-птичьи.

— Ты это слышишь?! «Не поганый удар», — ворчал Шубин, — разве можно такое смотреть?

Носову была чужда трагедия коллеги — к спорту он относился равнодушно, но комментарий игры оценил.

— Толян, у тебя почитать что-нибудь есть? — еле пряча улыбку, спросил он.

— Нет, — буркнул Толик, — разве что только протокол допроса.

Настроение Шубина испортилось окончательно.

— А это что? — он заметил на подоконнике стопку газет.

— Это здесь уже было. Наверное, прежние жильцы оставили.

— Так я возьму?

— Забирай, — не глядя, махнул рукой капитан.

Судя по всему, их предшественники покинули гостиницу совсем недавно: последние номера газет были недельной давности. Самым ранним из них оказался номер «Южной Авроры». Он датировался концом июля. Все издания имели преимущественно деловой характер.

Хоть за Сашей любви к порядку никогда не наблюдалось, на него время от времени находили приступы аккуратности. Сейчас он сортировал принесенную прессу по датам и складывал в ровную стопку. Забравшись в кресло с ногами, он начал чтение с наиболее старого номера.

Одесса жила бурной жизнью: концерты, фестивали, аварии, пожары и цирковые представления. В одних домах отключали воду. Холодную, разумеется — горячей летом никогда не бывало. Другие дома затапливало.

Перед глазами Носова мелькнуло знакомое имя. Сначала он даже подумал, что это от переутомления начинает мерещиться. Он перелистнул страницу назад и убедился: не показалось. На развороте крупным шрифтом чернел заголовок:

«Покровитель искусства Рузанцев».

В следующей газете тоже обнаружилась статья о Рузанцеве, она называлась: «Настоящему гражданину посвящается». Другие издания не отставали: «Прощание с меценатом», «Одесса будет помнить» и даже «Сраженный пулей недругов».

Журналисты скорбели по безвременно ушедшему бизнесмену Николаю Георгиевичу Рузанцеву. Они представляли его как благотворителя и сравнивали с благородным купцом, столпом украинской экономики.

«Очень интересно, — подумал Носов, — ближайший родственник наших подопечных совсем недавно почил».

Автор последней статьи выдвигал свою версию скоропостижной кончины предпринимателя. По его мнению, Рузанцева застрелили. Трагедия произошла в загородном доме покойного. Когда Николай Георгиевич ранним утром подошел к окну, чтобы вдохнуть свежего морского воздуха, карауливший в саду снайпер недрогнувшим пальцем нажал на курок. Пуля попала бизнесмену в лоб и мгновенно лишила его жизни.

Журналисту также была известна судьба киллера: после рокового выстрела тому удалось прожить лишь несколько минут — его тут же убили заказчики.

А заказчиками, писала акула пера, являются молдавские нувориши. Из-под их носа Рузанцев увел прибыльный контракт.

Прочтя подпись под статьей, Саша улыбнулся: автора звали ни больше ни меньше, как Недремлющее Око.

* * *

Всю ночь Носова будоражили различные идеи. Он встал ни свет ни заря и маялся, ожидая часа икс. Уничтожив кучу бумаги, Саша систематизировал все свои версии: теперь на журнальном столике перед ним лежал лист с аккуратными записями в несколько строк.

Его мучила жажда деятельности, он готов был прямо сейчас мчаться проверять свои домыслы, но город еще спал утренним сном. Наверняка еще не проснулся и не пришел на службу капитан Боярчиков, так что все равно пришлось бы его дожидаться под дверью. Спал и Шубин, и он бы не понял, если бы его разбудили в такую рань.

Шесть утра. Солнце уже заглянуло золотистым глазом во двор гостиницы. Саша осторожно вышел из своей комнаты и прокрался по коридору на веранду.

Его окатила волна свежести, потом по телу побежал мурашками холодок. Лейтенант не торопился уходить обратно в теплый номер, он смотрел на улицу, которая выглядывала из-за высоких гостиничных ворот. Ни прохожего, ни автомобиля — вокруг приятная провинциальная тишина. Сами собой рождались мысли: а не приехать ли в этот город еще раз, а может, остаться здесь навсегда? По крайней мере, ближе к пенсии стоит всерьез задуматься о переезде.

Сашины грезы о заслуженном отдыхе прервал тихий скрип двери. На веранду, потягиваясь, вышел Шубин.

— Подняла тебя нелегкая, — проворчал он. — Ладно у меня коммунальная привычка, если спозаранку не встанешь, в санузел не прорвешься. Тебе-то чего не спится?

* * *

К своему удивлению, в восемь они застали Боярчикова. Альберт сидел за столом один в большом кабинете. Судя по количеству рабочих мест, он делил кабинет с тремя сотрудниками. Аккуратно сложенные бумаги выдавали в капитане любителя порядка. По правую руку — идеально ровная стопка папок, по левую — чистые бланки. Книга в темно-зеленой обложке, стакан с заточенными карандашами и урна без единой соринки.

Сам Боярчиков находился в этом уголке гармонии еще с половины седьмого. Он любил приходить сюда задолго до начала рабочего дня, когда никого нет. Альберт неторопливо обходил всю комнату, снисходительно глядя на заваленные хламом столы коллег. Склонностью к творческому беспорядку особенно отличался старлей Субботин. Он никогда не сидел на месте, по обыкновению всегда где-то пропадал. Забегал на полчаса, рылся в ящиках, находил в ворохе нужную бумажку и снова исчезал. Правда, у Субботина лучше всех обстояли дела с раскрываемостью. За это Боярчиков ему мысленно прощал неопрятность.

Он вообще был крайне неконфликтен, считал, что не к лицу большому начальнику и уверенному в себе человеку с кем-либо ссориться. Начальником он, естественно, не был и уверенным в себе человеком тоже. Низкорослый сорокалетний мужчина, не достигший в жизни ничего особенного, ужасно страдал от своей нереализованности. Альберт слыл добродушным простаком. В отделе его никто не воспринимал всерьез; относились к нему, как к мыши: пользы никакой, но и вреда не приносит. Все его многочисленные идеи и предложения вызывали у коллег улыбку. Начальство сразу отмахивалось — замечательные мысли, иди воплощай, потом доложишь. Уметь бы воплощать. Он — генератор, разработчик планов и сложных комбинаций, а выполнить — это каждый может, вон молодняка сколько, пусть бегают. Но он не начальник, приказывать не может, разве только предложить, посоветовать, в каком направлении следует рыть землю. Оперативники его слушали, кивали в ответ и торопились кто куда ловить преступников.

В одиночестве, с важным видом сидя за столом в высоком (чтобы выглядеть рослым) кресле, Боярчиков чувствовал себя комфортно. Сейчас он был шефом, руководителем, министром внутренних дел, мэром и еще бог знает, какими должностями и регалиями награждала его услужливая фантазия.

Когда хитрый Луценко сбагрил ему питерских сыщиков, Альберт очень обрадовался: командированные-то от него никуда не денутся, будут внимать его речам. И, только выслушав до конца, смогут понять и оценят, насколько глубоко мыслит он, капитан Боярчиков.

Носова бесила манера капитана сложно отвечать на простые вопросы. Саша ходил из угла в угол, ему так и хотелось подтолкнуть Боярчикова, чтобы тот изъяснялся быстрее. Альберт же, напротив, говорил с излишними паузами после каждого предложения, сопровождая их многозначительными взглядами, мол, вы со мной солидарны, не правда ли? Он начал издалека и, когда приблизился к сути вопроса, Саша дошел до той опасной грани ожидания, после которой возможны непредсказуемые поступки. Спокойный Шубин неподвижно сидел на гостевом диване. Если бы не открытые глаза, можно было бы подумать, что тот спит.

— Когда вы Рузанцева упомянули, я решил, что вас магнат интересует. Он в сентябре скончался. Весь город только об этом и говорил. Жаль, хороший был человек.

— От чего он умер, его убили?

— Сначала ходили разные толки: одни говорили, что его отравили, другие, что зарезали, некоторые уверяли, что он утопился. Чего только не выдумывали.

— Так что там на самом деле? — поторопил нетерпеливый Носов.

— Щас скажу. Щас, щас… — Боярчиков поудобней уселся в кресло. Он скрестил перед грудью руки и продолжил рассказ: — Николай Георгиевич был из той породы людей, что отдавались работе без остатка. Настоящий трудоголик, он совершенно забывал отдыхать и безалаберно относился к своему здоровью.

Когда у него обнаружился рак, было уже поздно — слишком запустил. Никакие деньги не помогли, а их у него было достаточно. Он был очень богат.

— Это мне начинает нравиться, — сказал Анатолий, — кому же достанется все состояние?

— Надо полагать, родственникам, но не факт. Рузанцев оставил завещание.

— И какова же последняя воля усопшего?

— Если б кто знал. Его огласят лишь через месяц. Это условие Николая.

* * *

Они без труда нашли адвоката Марка Аврельевича Шульца. Душеприказчик Рузанцева пригласил оперативников в свое бюро. Судя по тому, что Шульц обосновался в одном из престижных мест города — возле Потемкинской лестницы, дела его шли неплохо.

Статный, одетый с иголочки мужчина средних лет принимал их в со вкусом обставленном кабинете. Марк Аврельевич был сама любезность: предложил гостям пирожные и ароматный чай. Сдержанный Шубин хотел по привычке отказаться, но Саша его опередил:

— Что вы, конечно же, будем, мы как раз не позавтракали.

За чаепитием разговор пошел веселее.

— Там нет никакого криминала, — степенно рассказывал Шульц, — Николай Георгиевич умер от рака. К сожалению, он был слишком беспечен. Вот если бы обратился чуть раньше, тогда бы его спасли. А так, — адвокат развел руками, — оставалось жить всего несколько дней.

— Он составил завещание?

— Именно. Это закономерный шаг в его положении.

— Мы бы хотели с ним ознакомиться.

— Вынужден вам отказать, — сказал Марк Аврельевич, — я не могу нарушить своего слова. Огласить волю завещателя можно будет лишь через двадцать шесть дней.

— Вы чего-то не понимаете, — жестко произнес Шубин, — к вам пришли не из дешевой газетенки за свежими сплетнями. Мы расследуем преступление.

— Погоди, Толя, — остановил товарища Носов. — Марк Аврельевич, насколько я понимаю, вы обещали покойному, что о его завете раньше времени не узнают заинтересованные лица. А мы при исполнении, нас можно в расчет не брать.

Саша сообразил, что с адвокатом привычные методы не пройдут — это не какой-нибудь мазурик, на которого достаточно рыкнуть. Перед ними человек юридически образованный, к нему подход нужен.

— Чего не сделаешь ради правосудия, — сдался Шульц после некоторого колебания. Он открыл сейф и вынул из него конверт.

Прочитанное заставило удивиться даже видавшего виды Шубина. В голове Анатолия сразу же, как мозаика, стала складываться картина преступления.

Носов тоже был удивлен. Но на него содержание завещания произвело не слишком сильное впечатление, как будто молодой оперативник о нем знал уже заранее.

* * *

Юрий и Артем Рузанцевы были похожими, но лишь внешне: погодки двадцати двух и двадцати трех лет, оба невысокие, светлоглазые, примерно одинакового плотного телосложения. Юрий с детства увлекался искусством. Он рано начал самостоятельную жизнь. По характеру замкнутый, не любил шумных компаний, всегда был погружен в творчество.

Артем же, напротив, до сих пор не мог найти своего места в жизни. После школы в институт не пошел, от армии уклонился, праздно проводил время, находясь на иждивении отца. Николая Георгиевича Рузанцева такое положение не устраивало. Не то чтобы его тяготило содержать взрослого сына — Николай мог себе позволить, не беспокоясь, прокормить не одну семью — он терпеть не мог бездельников. И особенно тревожило, что лодырем является его сын.

Нельзя сказать, что Николаю Георгиевичу профессия Юрия пришлась по душе — все же мужчина должен заниматься серьезным делом. Но препятствовать не стал — это его выбор, жить ему, главное, не тунеядствует. Он уважал старшего сына за целеустремленность: участь начинающего художника не сладка, безденежье — типичный спутник молодого творца. Николай Георгиевич иногда помогал Юрию, хотя тот никогда ни о чем не просил. Жил живописец очень скромно, один в крохотной квартирке на Карантинной улице.

В старой части города в основном двух-трехэтажные дома из ракушечника. Дом Юрия желтый, в два этажа; двор-колодец, закрывающийся на ночь большими металлическими воротами. Ни единого подъезда — все квартиры со своими входами-пристройками. На второй этаж — отдельные лестницы снаружи здания. Во дворе виноград, белье на веревках и кошки на подоконниках.

Воскресное утро сентября. Юрий вышел на веранду. Соседи еще не проснулись, и он наслаждался тишиной. Солнце заливало мягким светом лужайку, на которой уже расположился огромный серый кот. Он сонно щурил глаза и, не торопясь, умывался.

— Гостей намывает, — подумал Юрий, глядя на него. — Хотя кого может принести в такую рань?

К нему самому давно уже никто не жаловал, а соседи раньше, чем в девять, по выходным никогда не просыпались.

Каждый одесский дворик являл собой отдельный мир. Люди, живущие в нем, напоминали соседей по коммунальной квартире или членов одной семьи: соседям друг про друга было известно все. Чтобы скрыть от окружающих личную жизнь, нужно, по меньшей мере, пройти школу разведки. Юрию скрывать что-либо не было необходимости. Все знали, что он живет творчеством. День обычно проводит за работой: с утра уходит на пейзажи, возвращается поздно. Иногда посещает выставки братьев по кисти. Также все знали о его творческом кризисе, начавшемся примерно два месяца назад и продолжающемся по настоящее время.

Однажды он вдруг почувствовал, что исписался: морские пейзажи, виды города, лиманы — все это показалось ему избитым. Свои работы ему перестали нравиться, и он их все уничтожил, оставил лишь одну, свою любимую: «Пересыпь весной». Кризис случился после посещения очередной выставки молодых художников Причерноморья. Юрий понял, что его работы ничем не отличаются от сотни работ других художников. Он был не хуже остальных, но и не лучше, главное, у него не прослеживалось своего отличительного стиля.

Теперь он не торопился приступать к работе. Как прежде, вставал по привычке рано, но никуда не шел, а бродил по квартире. Мог неподвижно сидеть в кресле, глядя в никуда, или, как сейчас, стоять на веранде и смотреть во двор со своего второго этажа.

Он не сразу узнал в появившемся молодом человеке своего брата. Артем открыл кодовый замок на калитке и тихо подошел к лестнице, ведущей на веранду Юрия. Художник очень удивился визиту: в столь ранний час он никак не ждал гостей, а братца тем более. Они с Артемом в последнее время почти не общались, у каждого была своя жизнь, виделись лишь на семейных сборищах в доме отца.

Юрий хотел было поприветствовать брата, но тот его жестом остановил: не надо нарушать тишину. Быстро поднялся на веранду и увлек за собой хозяина.

Артем, не разуваясь, прошел в гостиную и уселся в кресло.

Юрий терпеть не мог привычки брата не снимать уличной обуви при входе. В другой раз художник бы возмутился, но сейчас ему было все равно. Он до того ушел в себя, что ничего не замечал вокруг. Это подтверждала и обстановка в квартире: разбросанная всюду одежда, кое-как заправленный диван, грязные чашки и тарелки горой возвышались на письменном столе. Сам Юрий имел вид под стать квартире: лохматый, в старом свитере с вытянутыми рукавами, он выглядел таким же заброшенным. На лице его было выражение не то глубокой печали, не то полнейшего безразличия.

Из размышлений его вывел голос брата:

— Чаю хочешь?

— Нет, — чуть помедлив, ответил Юрий, — не хочу.

— Тогда я попью сам.

Артем прошел на кухню, давно скучавшую по уборке. Откопал среди нестираных полотенец чайник, в нем что-то плескалось. Он добавил воды и поставил его на плиту, такую же грязную, как и сам чайник. Вообще все вещи на кухне идеально сочетались друг с другом: пыльные полки украшали по-дикарски разорванный пакет с манкой и сваленные набок стаканы, пеналы с серо-желтыми разводами грязи хорошо подходили к жирным стенам с отколупавшейся краской. Если бы на этой кухне появился хоть один чистый предмет, он явно нарушил бы своим видом гармонию — это как выделяется одно начищенное до блеска оконное стекло среди остальных немытых.

В холодильнике сиротливо лежал остаток испортившегося сливочного масла. Тут же на отдельной полке стояло несколько банок с яркой жидкостью. Артем понюхал содержимое.

«Несъедобно, — пришел к выводу он, — хоть бы пожрать купил, что ли, богема криворукая».

Затем он пошарил по шкафчикам в надежде найти чего-нибудь к чаю. Нашлась палитра, вилка с одним зубцом, обертка от шоколада и еще куча всякого хлама — все, кроме мало-мальски пригодных продуктов.

— Ты имеешь сахар? — обратился он к Юрию.

— Посмотри там, в сахарнице, — донесся из комнаты голос.

«Осталось только ее найти», — подумал Артем.

По характерным остаткам на стенках одной из стеклянных банок Артем определил, что именно ее брат именовал сахарницей. «Будет чай без ничего, хоть заварка нашлась у этого аскета».

Артем вернулся в комнату с чашкой в руках и остановился около картины, единственной в квартире. Он никак не мог начать разговор. Когда он сюда шел, ему казалось, что все будет просто, но, увидев брата, его отсутствующие глаза, он растерялся, чего раньше за собой никогда не наблюдал.

— Красиво рисуешь, Юрик. Прямо Вагнер.

— Вагнер — это композитор, — поправил Юрий, — Ван Гог — художник.

— А я что сказал? Прямо Ван Гог с Кустодиевым.

— Зачем ты пришел, у меня нет экспозиции. Если стал интересоваться картинами, ступай на Дерибасовскую, там сейчас выставка, — насупился Юрий.

— Да, вижу, дела у тебя не идут. Ты не подумай, что я пришел просить занять мне денег.

— Тогда что тебе надо?

— Могу я соскучиться за родным братом, что ты, как приемный?

— Раньше за тобой тоски не наблюдалось, — недоверчиво буркнул художник.

— Так дела, некогда, замотался, закрутился.

— Какие у тебя могут быть дела? Все порхаешь где-то.

— Давай не будем об этом, я пришел к тебе с предложением. — Артем наконец-то решился. — Хочешь поехать в гости к Репину?

— К какому Репину? — не понял Юрий.

— К Репину, который «Боярыню Морозову» нарисовал. Ну, ты его должен знать, известный художник.

— Во-первых, «Боярыню Морозову» написал Суриков, а во-вторых, оба живописца давно умерли. Куда ты меня приглашаешь, на кладбище, что ли?

— Я тебе предлагаю поехать в Репино, что под Петербургом, так сейчас дачный поселок называется, в котором Репин жил. Устроить тебя в его усадьбу, извини, не получится — связи не те, но домик у залива организую.

— Какой домик, у какого залива? — Юрий начал сердиться. — Что ты мне голову морочишь?!

— Вовсе не морочу, — Артем сделал вид, что обиделся. — Я помочь тебе хотел, у тебя кризис и все такое. Думал, съездишь, развеешься. Опять же, новые пейзажи, впечатления. У моего приятеля дача в Репино, он в Чехию уехал, так что никто не помешает, и народу вокруг мало — как ты любишь. Короче, живи и наслаждайся.

— Ты это серьезно? — В Юриных глазах появилось оживление.

— А то.

— И что я буду должен за это сделать?

— Ничего. Денег за жилье не возьмут, ни о чем не беспокойся.

— То есть ты мне просто так предлагаешь поехать в Репино и ничего в обмен не просишь, я правильно понял? — Юрий смотрел на брата с недоверием.

— О чем может быть разговор? — весело произнес Артем. — Мы же братья, а братья должны помогать друг другу просто так, бескорыстно.

— Честно говоря, не ожидал от тебя, прости, брат. Наверно, ошибался.

— Ну что, поедешь?

— Подумать надо, неожиданно как-то: и ты и поездка.

— Пока ты будешь думать, сезон закончится — погода в Питере пока хорошая, но там не Одесса, через две недели может снег выпасть. Тащи бумагу, адрес запишешь.

Юрий никуда не собирался ехать, но послушно достал листок бумаги.

— Да, — сказал Артем уже в прихожей, — запиши телефон дачи, где жить будешь, мало ли, пригодится.

Он вырвал лист из своего блокнота и протянул Юрию. — Пиши: четыреста пятьдесят шесть… — Артем продиктовал номер. — Пока, Юрик! Хочешь, могу проводить до поезда.

— Ну что ты, что ты, — Юрий смутился от внезапно нахлынувшей братской заботы, — я сам. И потом, я пока ничего не решил.

Когда за Артемом закрылась дверь, Юрий стал обдумывать произошедшее. Предложение брата выглядело заманчиво. Ему и правда нужно развеяться, поменять обстановку, начать работу, наконец. После того, как на последней выставке он услышал нелестные отзывы о своих пейзажах и перестал появляться в среде молодых художников, о нем все вдруг забыли. Раньше Юрию казалось, что он имеет обширный круг знакомых, что его постоянно окружают приятели. Дня не проходило, чтобы Юрий провел его в одиночестве: ему постоянно кто-то звонил, он с кем-то ежедневно договаривался о встречах. Занятия в студии, обсуждения творчества, и так постоянно, покой наступал лишь поздним вечером, когда он приходил домой, чтобы лечь спать. Несмотря на то что он жил один, Юрий никогда не чувствовал себя одиноким. Друзей у него не было, с родственниками, за исключением отца, он практически не общался, но благодаря насыщенной жизни художник не испытывал недостатка в общении.

Когда прекратилась бурная деятельность, он вдруг ощутил, что никому не нужен. Никто больше не звонит, не с кем встретиться, поскольку цели для встреч исчезли: раньше встречались, чтобы договориться о работе, обсудить что-то, подготовиться к выставке. А теперь с кем можно обсудить свои тревоги, мысли, да и вообще встретиться ради самой встречи?

Оказалось, что он один. У всех свои интересы, свои друзья, семьи, дела. Лишь брат о нем вспомнил, пришел, предложил помощь. Младший брат, от которого он, Юрий, участия ожидал меньше всего.

В начале сентября легче приобрести железнодорожные билеты, нежели в конце августа: все, кому нужно было успеть к началу учебного года, уже уехали. Юрий решил поездку не откладывать, все равно здесь, в Одессе, его ничего не держало: семьей еще не обзавелся и на работе отпрашиваться не надо — свободный художник, во всех смыслах этого выражения.

* * *

Известие о неизлечимой болезни его не напугало. После того, как врач объявил страшный приговор, Николай впервые нарушил рабочий график. Он отменил все назначенные на день встречи и отправился домой. В три часа приехал в огороженный каменным забором особняк, чем внес смятение в ряды обслуги. Никому не говоря ни слова, Николай Георгиевич прошел в свой кабинет и там заперся. После выкуренной сигареты он сел за стол и стал подводить итоги. Прежде всего подсчитал отпущенные ему часы. Потом составил список дел, которые необходимо было завершить: важные сделки, переговоры, оформления. Времени катастрофически не хватало. Если бы судьба подарила еще хоть один день! Он взял список и решительно вычеркнул из него несколько пунктов. После недолгих размышлений список укоротился вдвое.

«Теперь самое главное», — подумал он и набрал номер нотариуса.

Смерть он встретил подготовившись. Ему удалось осуществить большую часть задуманного. Он так распределил ускользающее время, что успел выполнить даже те дела, которые первоначально вычеркнул. Настигшую болезнь он не воспринимал как трагедию. Уже за то, что кончина не случилась с ним внезапно и была возможность подвести итоги, он благодарил судьбу.

Если бы он умер иначе, от пули конкурентов, сердечного приступа или еще бог весть от чего, разве смог бы отдать свой главный долг?! Он все время его откладывал, забывал в суете, считал, что всегда успеет, и в то же время помнил всю жизнь, ни на день не забывая о случившемся.

* * *

У Артема Рузанцева отношения с отцом давно были натянутыми. Ему надоели нравоучения этого ворчуна, которые случались всякий раз, когда он бывал в отцовском доме.

— Да что он смыслит в жизни?! — в сердцах рассуждал Артем. — Сутками пашет, как заведенный. Даже ночью думает о своем бизнесе.

Последнее утверждение было правдивым. Николай Георгиевич действительно много трудился, он часто перемещался с постели к письменному столу и обдумывал идеи, посетившие его в момент пробуждения.

«Если бы я обладал такими накоплениями, — думал Артем, — я бы жил на всю катушку. А этот старый боров сидит на золотых сундуках. Сам не пользуется, так хоть другим бы дал».

Те суммы, что Николай Георгиевич ежемесячно переводил ему на карточку, Артем в расчет не брал — слишком мало для сына предпринимателя такого масштаба. Но пока он финансово зависел от своего родителя, ему приходилось терпеть нотации «старого борова».

— Почему ты бросил курсы? — строго спросил Николай Георгиевич.

— Я на следующие пойду, трехнедельные, в июне будут.

— А эти тебя чем не устроили? Опять экзамены завалишь!

— Ну пап, — протянул Артем. — Я же тебе тысячу раз объяснял, учиться в Финэке я не хочу, в технологический поступлю.

— Да ты ничего не хочешь! Здоровый детина, а до сих пор без профессии. Учти, — пригрозил отец, — не будешь учиться, содержать больше не стану, ни копейки не получишь.

Он очень удивился, когда Николай Георгиевич появился в загородном доме среди бела дня. Вел себя как-то странно: ни с кем не здороваясь, отец быстрым шагом прошел через двор и направился к себе.

Артем, когда заметил приближающийся отцовский автомобиль, лихорадочно стал придумывать повод, чтобы избежать неприятной встречи. Ничего не приходило на ум, и младший Рузанцев решил затаиться в одной из гостевых комнат: может, не все так критично, отец наверняка сейчас уедет.

Дом будто бы почувствовал несчастье: стало тихо, молчаливые охранники бесшумно скользили по территории, и даже всегда веселая горничная тетя Даша приуныла. Она теперь тенью передвигалась по дому, становясь особенно осторожной, когда приближалась к кабинету Николая Георгиевича.

— Ой, Паша, быть беде, — делилась тетя Даша своими предчувствиями с садовником.

— Не причитай, все обойдется! — успокаивал ее Павел. — Наш Николай мужик умный, из всех передряг выходил и в этот раз выберется.

Прислуга за годы службы в доме Рузанцева научилась распознавать малейшие изменения в жизни хозяина. Старожилы хорошо помнили кризис шестилетней давности. Тогда Николай Георгиевич чуть не лишился всего. В тот раз он нашел единственное верное решение, и дела пошли в гору.

Когда в течение двух часов отец ни разу не вышел из кабинета, Артем забеспокоился. Такое нехарактерное поведение его насторожило.

«Неужто опять катаклизмы? — подумал он. — Только этого мне не хватало. Вот не живется ему спокойно, авантюрист престарелый. Все рискует, побольше прибыль получить хочет. И так достаточно заработал. Не нищенствуем, молодец, папаша. Так угомонись на этом. Я хоть и не имею, в отличие от тебя, экономического образования, но и то понимаю, что бизнес — штука опасная: сегодня ты на коне, завтра тебя растопчут. Он сумасшедший, — сделал вывод Артем, — живет, чтобы работать, а не наоборот».

Во двор въехал серебристый «Ниссан». Его владелец Станислав Романович Артему был хорошо знаком.

«Интересно», — подумал он, провожая взглядом угловатую фигуру гостя, и ринулся к комнате, расположенной рядом с кабинетом Николая Георгиевича. Оттуда при помощи самодельного устройства можно было слышать все звуки, доносящиеся из отцовского кабинета.

— Как же так?! — звенел голос Станислава Романовича. — Ошибки быть не может?

— Нет, все предельно точно, — спокойно ответил Николай, — и давай не будем об этом, времени и так в обрез.

— Я поражаюсь твоему мужеству.

Далее послышались шаги и шелест бумаг.

— Что ж, начнем, — сухо сказал Станислав Романович, — вот образец, заполни.

Они какое-то время молча что-то писали, Артем это определил по характерным звукам. Иногда молчание нарушалось короткими фразами гостя:

— Еще здесь. Теперь подпишись в этой графе.

Время тянулось неумолимо долго. Артем изнывал от любопытства, ему хотелось узнать, что произошло у отца и, главное, чем это все грозит ему самому. В том, что что-то случилось, сын бизнесмена не сомневался, он обладал чутьем на такие вещи.

— Ты хорошо подумал?

— Более чем. Это мой долг.

— А как же твои сыновья?

— Того, что достанется Юре, ему хватит. Он скромный, и вряд ли ему понадобится больше. Что касается Артема…

В этот момент Артем замер и сосредоточенно стал вслушиваться в слова отца. От напряжения у него задрожали пальцы.

— Я решил не оставлять ему ничего. Я бы с удовольствием передал фирму в руки младшего сына, но ему ничего не надо, Работать он не хочет, лодырь, привык получать все на тарелочке. Пусть зарабатывает на жизнь сам, я в свое время поднялся из низов, не имея ничего, и мне никто не помогал. Ему же было предложено раскрученное дело, а он плевать хотел на мое предложение. Не нравится бизнес, я не настаиваю — выбрал бы любое другое занятие. Помог бы. А он… Видно, где-то я недоглядел, раз ребенок бездельником вырос.

— Я правильно понял, основную часть капитала ты завещаешь…

Артем чуть не задохнулся от возмущения:

«Ну, папашка! Ну, старый прохвост!»

Как понял Рузанцев-младший, завещание составлено таким образом, что при любом раскладе он останется с носом. Исключение составлял только случай, когда наследники, указанные в документе, прекратят свое существование.

* * *

С детства Артем Рузанцев был заласкан родителями. Особенно баловала его мать. Что бы мальчик ни сделал, его хвалили и им восхищались.

Нина любила обоих своих сыновей, но к младшенькому, Темочке, питала наиболее теплые чувства.

— Коленька, правда наш малыш гений? — щебетала она, показывая мужу рисунки пятилетнего Темы.

— Послушай, какие стихи написал Темочка:

По реке плывет кораблик,

Ветер парус раздувает;

Не утонет в луже зяблик,

Потому что я играю.

У него талант!

Николай Георгиевич лишь улыбался, глядя на восторженную супругу:

— Ты преувеличиваешь, такую лабуду сочинит любой первоклассник.

Женщина не соглашалась, ей очень не хотелось признаваться даже самой себе, что ее горячо любимый сын — обычный ребенок. Артему она внушала:

— Ты будешь поэтом. Или композитором. — Мальчуган капризно мотал головой. — Не нужно будет ходить на работу, — втолковывала ему мать, — сиди себе дома, этюды сочиняй. Или вообще можно в творческий отпуск уйти: лежать на пляже в ожидании музы.

Любые шалости ему прощались, в случаях, когда провинились оба брата, наказывали Юру, младшему все сходило с рук. В начальных классах Тема носил пятерки. Учителя отмечали его способности к точным наукам, что очень умиляло Нину. Николай далеко в будущее не загадывал, успехи младшего сына его, несомненно, радовали. На Артема он хотел возлагать надежды, ибо на Юрия вряд ли можно было рассчитывать: с детства упорный и самостоятельный, старший сын проявлял интерес только к рисованию. На воспитание детей у начинающего бизнесмена едва хватало времени, и сыновьями в основном занималась Нина.

Унаследовав от отца цепкий ум, Артем совершенно не желал его развивать. Его незаурядные способности проявлялись, лишь когда нужно было выкрутиться из очередной скользкой ситуации. Тема воодушевленно составлял комбинации: что наврать учительнице химии или как провести классного руководителя, чтобы тот оставил намерение пригласить в школу родителей.

Подрастая, избалованный мальчик стал учиться все хуже и хуже, а к девятому классу и вовсе скатился до двоек. Лишь благодаря влиянию отца Артем получил школьный аттестат.

В первый год он, конечно, никуда не поступил. Зачем? Отец и так хорошо обеспечивает, дом — полная чаша. В следующем сентябре ему все же пришлось переступить широкий порог Финансово-экономического университета. Но Тема проучился там недолго: не сдавшего ни одного зачета студента Рузанцева к сессии не допустили, и он был отчислен в первый и последний год своего обучения. Доводы Николая Георгиевича на него не действовали. Артем давно понял: работать не надо. Он вел праздный образ жизни, находясь на иждивении состоятельного родителя.

* * *

«Спокойно, — сказал себе Артем, когда прошло остолбенение. — Надо срочно исправлять ситуацию».

— Что мне известно? — рассуждал он. — Отец назвал имя, к счастью, имя редкое. Это не какой-нибудь там Иванченко или Петренко. Их как собак нерезаных. Можно приблизительно определить возраст. Следуя логике, двадцать четыре — тридцать лет. Еще он говорил про Питер.

Артем раздобыл сначала базу данных Санкт-Петербурга, затем в ней нашел нужную информацию.

«Как удобно, — думал он, — все жители с координатами, только фамилию введи: дата рождения, адрес, телефон, даже состав семьи выдает».

Его клиент проживал один, что Артема порадовало: удобнее будет действовать.

— Хотя, — подумал он, — в базу внесены только зарегистрированные граждане.

Дальше он нашел в Сети план города, посмотрел адрес: не далеко и не близко, по меркам Одессы, это типичное захолустье.

Он аккуратно выписал на листок адрес и положил его в бумажник.

«Теперь надо провести подготовительные работы. Срочно в Питер. Установить наблюдение за объектом, узнать о нем как можно больше: чем занимается, где бывает, его привычки, вкусы, характер. Нанять бы специально обученного человека, но где его найти? Абы кто не устроит, нужен профессионал».

У Рузанцева-младшего впервые возникла задача кого-то устранить. К кому обратиться за своеобразной услугой, он не знал. Еще он очень осторожничал.

«Лишний посвященный человек — лишние проблемы. Пусть лучше об этом не знает никто, — решил он, — сами справимся. Жаль только, времени мало — не подготовиться как следует».

* * *

Артем Рузанцев вот уже которые сутки не появлялся в своей квартире на Большой Фонтанной улице. Осиротевший отцовский особняк он тоже не жаловал. За обоими домами наблюдали милиционеры. В другие места, где предположительно мог появиться сын покойного магната, оперативники наведались тоже безуспешно.

После было установлено, что искомый гражданин две недели назад отправился в Турцию. В туристической фирме, где Рузанцев приобретал путевку, ответили: их клиент три дня как покинул отель. Куда делся потом — им неизвестно.

— Упустили, — резюмировал Шубин, — придется возвращаться ни с чем.

— Так уж и ни с чем? Зато мы установили, что арестованный Юрий Рузанцев к убийству Зимовец непричастен, — не терял оптимизма Носов.

* * *

Жизнь радовала. Этому способствовали ласковое солнце Анталии и побережье Средиземного моря. Золотистый песок под ногами, большой яркий зонт над головой, беззаботные туристы, лениво нежащиеся на пляже. Загоревший до бронзового оттенка, Артем млел на солнце и с наслаждением представлял себе уже совсем близкое будущее: скоро он станет миллионером, обладателем всего состояния, что скопил его отец. В этот момент раздалась знакомая трель звонка.

«Кто там еще? — подумал он и нехотя потянул руку к мобильному телефону. «Жека», — высветилось имя абонента. — Может, не принимать? Пусть идет лесом».

Жека Куратников — его приятель и сосед по двору. Молодые люди часто вместе проводили время, но друзьями их назвать можно было едва ли. Артем Рузанцев вообще не имел друзей. Компании для развлечений, уйма знакомых — все это было в изобилии, но человека, которому бы он полностью доверял, мог рассчитывать на помощь в трудную минуту, в жизни Артема не существовало. Потребности в настоящем друге он никогда не испытывал. Младший Рузанцев предпочитал свои секреты держать при себе, а трудностей, в которых необходима поддержка, у него еще не случалось. Из всех знакомых Артема Жеку можно было бы считать наиболее близким, но сейчас он не хотел общаться даже с ним.

Телефон по-прежнему не переставал трезвонить.

«Ладно», — снизошел он и принял вызов.

Известия, что сообщил Куратников, заставили его полностью пересмотреть все планы и расстаться со сладкими мечтами.

— Ты не ошибаешься? — не хотел верить Артем. — Именно меня спрашивали?

— А кого еще? Лучше скажи, что ты натворил, раз тебя вся милиция города ищет?

— Да брось ты, — пробурчал он, — они, наверно, гибель отца расследуют, а я им нужен как свидетель.

— За свидетелями так тщательно не охотятся, — заметил Жека, — около твоего дома постоянно менты пасутся.

По-прежнему кричали чайки, из бара доносилась популярная мелодия, все так же раздавались голоса отдыхающих, но теперь Артем ничего этого не слышал. Он неподвижно сидел в своем шезлонге и напряженно думал. В его голове звенели Жекин смех и его последняя фраза: «Не пропадай, эмигрант!»

Эмигрант! Теперь он будет эмигрантом. На карточке несколько сотен европейской валюты, в карманах еще какая-то мелочь. Этого надолго не хватит, придется приспосабливаться и что-нибудь предпринимать. Он махом допил коктейль, поднялся с шезлонга и направился в сторону города. Больше об Артеме Николаевиче Рузанцеве никто никогда не слышал.

Ленинград 1981 г

Весна выдалась ранней. Уже в конце февраля началась оттепель, температура ниже ноля так ни разу не опустилась. К концу апреля пришло настоящее лето. Люди давно носили легкую одежду. Учеба шла с трудом. Студенты томились в аудиториях, то и дело поглядывая на часы. Маша в последние дни ходила с загадочной, только ей одной понятной улыбкой. И причиной тому была любовь.

В период зимней сессии, когда институт охватывает экзаменационная лихорадка, Маша была по-олимпийски спокойна. Она училась на «отлично» и все сдавала досрочно. Однажды в коридоре перед кафедрой психологии ее окликнули:

— Девушка, погодите!

За спиной стоял долговязый парень. Лицо незнакомое, из какой он группы, непонятно.

— Дайте мне свой конспект.

Маша молча протянула общую тетрадь в аккуратной обложке.

После каникул они снова встретились на одной из перемен. Маша так же, не проронив ни слова, сунула конспект в сумку и поспешила прочь. Дома она нашла между страниц шоколадку. Шоколад был в дефиците, и в свободной продаже он появлялся редко. Маша, обожавшая сладкое, подарок оценила.

Вскоре этот парень опять возник на пути. Он догнал ее по дороге домой. Протянул букет хризантем и представился:

— Ник.

С того дня они стали часто встречаться. Ник оказался интересным человеком и весьма галантным кавалером. Он очень умело ухаживал и сумел покорить сердце девушки.

Ник подарил ей мир любви, который Маша воспринимала как нечто хрупкое, сказочное, то, что может случиться лишь раз в жизни. Потом была совместная поездка в Сочи и две неповторимые феерические недели. Южный город, море, и рядом любимый человек. От счастья у Маши кружилась голова. Это было ее первое серьезное чувство. Позже последовало предложение руки и сердца.

Все решил телефонный звонок накануне Нового года. Звонила Клара — его первая любовь. Поздравив с наступающим, она предложила встретиться. Клара для него много значила, даже после разрыва.

Не зря говорят, что любящий человек читает любимого. По малейшему изменению голоса, по взгляду, по чему-то такому неуловимому Маша определила: Ник ее обманывает. Он не решался признаться Маше, что его чувства к ней остыли и его интересует другая. Маша избавила его от объяснений, она сама приняла решение расстаться.

Ник растоптал ее чувства. Как Маша его любила! Именно что любила. Теперь это слово для нее будет звучать в прошедшем времени. Не было ничего: ни обиды, ни ненависти, осталась одна лишь горечь. В душе, где еще вчера жила такая сильная любовь, была пустота, все вокруг померкло. Так разбивается сердце. Ее самой не стало, то есть физически она существовала, но разве можно жить без сердца? В первые минуты истерики она решила шагнуть из окна, передумала: он того не стоит. Придется жить дальше с серой бездной в душе вместо любви. Время лечит, когда-нибудь это пройдет.

Маша ни секунды не сомневалась, когда решила расстаться с любимым. Расстаться навсегда и больше никогда его не видеть. Она упаковала сумку и вернулась к матери.

Ник не стремился ее вернуть. Когда спустя неделю они встретились, чтобы объясниться, он держался отстраненно, вручил ей забытую пудру, и на этом простился.

Еще через неделю Маша поняла, она беременна.

— Почему именно я! — рыдала она в пустоту. — Я не хочу этого ребенка! Я буду его ненавидеть только за то, что он часть этого чудовища.

Они столкнулись случайно. Шарообразная Маша гуляла по парку. Для здоровья будущего малыша был необходим кислород.

Когда первый шок прошел, Ник приблизился к бывшей пассии. Он все сразу понял.

Маша не желала о нем даже слышать, ни о какой свадьбе и речи быть не могло. От его помощи отказалась. Она хотела лишь одного: чтобы этот человек исчез из ее жизни.

Ник исчез. Теперь он горько раскаивался, но сделать ничего не мог, мать его ребенка не желает о нем знать.

Отправляемые им почтовые переводы возвращались обратно. Пару раз он пытался передать деньги через мать Маши, но тщетно, она не брала, лишь укоризненно качала головой:

— Оставь нас, так всем будет лучше.

Всем будет лучше. Ладно, Маша — он давно ее разлюбил, но при чем здесь ребенок, почему он должен страдать?

Ник уехал из города. Еще много раз влюблялся, наконец женился. У него родились дети, но он никогда не мог забыть увиденного всего раз в жизни того маленького свертка с его первенцем.

На протяжении прошедших двадцати шести лет он несколько раз пытался договориться с Машей, но она, как и всегда, была непреклонна: мой ребенок — это только мой ребенок, в его жизни нет и не будет места для тебя.

Ник знал о сложном финансовом положении матери-одиночки, но упрямая женщина не хотела принимать какую-либо помощь из его рук.

Ее логику Ник не понимал: при чем тут ложная гордость, когда ребенку не хватает на фрукты? Тем не менее никаких родительских прав у него не было, даже отчество Маша записала другое, не его, а в честь своего деда Алексея.

— Желает моя бывшая или нет, — решил Николай Георгиевич, — я завещаю основную часть своего состояния нашей общей дочери. Конечно, это не компенсирует моей взрослой девочке обделенного детства, но, надеюсь, хоть сейчас скрасит ее жизнь.

* * *

Пасмурным апрельским утром Костров, Юрасов и Шубин сидели в своем кабинете. Работы была прорва: асоциальные элементы общества весной будто бы проснулись после спячки — количество преступлений выросло, при этом раскрываемость осталась на прежнем уровне.

Настроение оперов было под стать погоде: такое же хмурое и скучное.

— Смотрите, — сказал Миша, показывая разворот газеты, — наш недавний фигурант.

— Удивил, — пробурчал Шубин, — сейчас среди тех, чьи имена мелькают в прессе, пруд пруди наших фигурантов.

— Да нет же, это совсем другой случай, — настаивал Костров, — это Рузанцев.

Оперативники лениво оторвались от своих дел и подошли к Кострову. Артема Рузанцева до сих пор нигде не обнаружили, и им стало любопытно, где мог засветиться их подопечный.

Костров вслух прочел заголовок: «Таким гостям мы особенно рады».

В левом углу крупным планом фотография гостя. С газетного листа на них смотрело хорошо знакомое лицо недавнего подозреваемого. Он почти не изменился: тот же старый свитер и небрежная прическа. В его внешнем виде ничего не выдавало человека, обладающего внушительным состоянием. Только преобразились глаза: теперь он смотрел уверенно, взгляд его обрел смысл.

В статье рассказывалось о талантливом художнике из Одессы Юрии Рузанцеве. Он привез в Петербург ряд своих работ, посвященных городу на Неве, и выставил их в Манеже. Самобытный стиль и изящество заметно выделяли его среди других авторов. В этой же статье отмечались заслуги молодого художника перед родным городом: он направил средства на реставрацию памятников архитектуры родного города.

— Да, — протянул Юрасов, — а мы его чуть за решетку не упекли.

— Бывает, — согласились коллеги.

* * *

Когда завещание Николая Рузанцева вступило в силу, единственным наследником стал его старший сын Юрий. К свалившемуся на него богатству он отнесся спокойно, не проявляя ни малейшей радости. Пережитые в последнее время события сделали его скупым на эмоции.

Известие о снятии с него обвинений Юрий воспринял без энтузиазма, казалось, ему было все равно, как в дальнейшем сложится его судьба. Он покинул пределы изолятора и не торопясь пошел по набережной. В его сердце не было озлобленности на милиционеров, по чьей воле он месяц провел за решеткой. Он не возненавидел брата, который его предал. Больше всего Юрия потрясла смерть отца, и он очень жалел, что даже не смог присутствовать на похоронах. Его очень взволновала весть о том, что Лилия Зимовец, в убийстве которой его обвиняли, приходилась ему сводной сестрой. Оказалось очень тяжело за одну минуту обрести родственницу и тут же ее потерять.

«Темка, Темка! Что ты наделал?! — твердил про себя Юрий. — Убил Лилю, нашу Лилю. Как же мне ее всегда не хватало, старшей сестренки! Сколько ей было — двадцать шесть? На три года меня старше, тебя на четыре. Она стала бы нашим другом. Какая она была? Я ее никогда не видел. Все, что у меня есть связанного с ней, — это картина. Та картина, что я купил когда-то у юного художника на Невском. Атаманов сказал, что Лилия похожа на девушку, чей портрет написан на этой картине. Я уверен, что художнику позировала именно Лиленька. Она очень похожа на нашего отца. Не сомневаюсь, что в жизни она была необыкновенно красивой. Я бы писал с нее портреты, даже если бы она не блистала красотой, все равно бы писал и выставлял во всех галереях. А теперь этого не будет, уже никогда не будет».

С Невы дул прохладный ветер, поднимая мусор с тротуара. Хмурое октябрьское небо обещало пролиться дождем. Художник остановился около моста и окинул взглядом панораму. В пасмурную погоду Петербург казался тоскливым. Преобладал серый цвет: серые тучи, серые дома, серый асфальт. Юрий видел окружающее его пространство по-своему. Если бы он сейчас писал пейзаж, на холсте оказались бы краски всего спектра. Он намеревался непременно сюда вернуться, чтобы запечатлеть в своих работах этот необыкновенный город.

По возвращении в Одессу Юрий твердо решил направить средства на поддержку изобразительного искусства и реставрацию старого города.

Сам он по-прежнему жил в старой квартирке на Карантинной улице. Скромное убранство таким же и осталось: минимум мебели — все самое необходимое. Лишь одно изменение произошло в интерьере комнаты — на стене в изящной позолоченной раме появилась самая дорогая Юрию картина — написанный маслом женский портрет.

Юрий Рузанцев получил признание как художник. Его работы заметили мастера кисти и ценители живописи. Теперь он с упоением создавал новые картины. Он чувствовал себя полезным, когда оказывал помощь людям. Прогуливаясь по любимым улочкам Одессы, Юрий с удовольствием наблюдал, как идут реставрационные работы дворца, который должен будет снова стать украшением города. Он получал удовлетворение от всего, что делал. Юрий Рузанцев был счастлив.

* * *

В жизни Снежаны Клиновской тоже произошли изменения. Недавно ее пригласили на должность секретаря с хорошим окладом. Поскольку фирма работала с зарубежными партнерами, требовалось знание французского языка. Главное, что ее смена начиналась с шестнадцати часов — для студентки дневного отделения это мечта. На работе можно готовиться к занятиям в институте, тоже очень удобно. Правда, рабочий день заканчивался около полуночи — едва успеть на транспорт, но ей не привыкать.

Французский Снежана знала в пределах школьного курса, и те знания забылись. Ее конек — английский, на нем она изъяснялась неплохо. Не желая упустить свой шанс, Снежана бросилась к учебникам, и за несколько дней ее лексикон обогатился парой-тройкой наиболее часто употребляемых фраз, которые она произносила непринужденно и без запинки. Этого оказалось достаточным, чтобы произвести на менеджера по персоналу, который и сам не ахти как владел языком, нужное впечатление.

Офисную технику она тоже скоро освоила. На собеседовании соискательница не задумываясь врала, что умеет пользоваться копировальным аппаратом, факсом и прочими приспособлениями, хотя на самом деле никогда к ним даже не прикасалась. Конечно же, ей верили. А как же иначе — она говорила так искренне, без малейшего сомнения, что сама начинала себе верить. На деле все оказалось очень просто: к приборам прилагалась инструкция, а на ксероксе под каждой кнопкой размещалась картинка — дурак разберется.

Через две недели Снежана сносно разговаривала по телефону с французской коллегой — таким же секретарем, как и она сама. Требовалось поздороваться, принять факсимильное сообщение и дежурно пожелать удачи. Так в их в фирме принято — желать удачи.

Клиновская никогда жадной до денег не была, но нынешний заработок делал ее почти счастливой. Наконец-то не нужно решать головоломку, что купить: ватрушку, сырок или то и другое, но тогда идти пешком, потому что на проезд не хватит. Главное, работа была постоянной, что избавляло от необходимости растягивать зарплату на два месяца вперед, как это бывало раньше.

Случился в ее жизни еще один радостный момент. Ей больше не приходилось жить в общежитии. Теперь с работы Снежана возвращалась в уютную однокомнатную квартиру на Васильевском острове. Два месяца назад одна знакомая ее знакомой собралась надолго уехать за рубеж. Квартиру сдавать не хотела, но без присмотра оставлять ее тоже было нельзя: брать там нечего, а взломать дверь при долгом отсутствии хозяйки могли. Для Снежаны предложение побыть сторожем пришлось очень кстати — она с удовольствием приняла такой подарок.

Сама она очень изменилась: стала более веселой и открытой, ходила словно порхала, приоделась и выглядела теперь совсем сногсшибательно. Молодой оперативник продолжал за ней ухаживать. Носов водил ее в кино, дарил тюльпаны и сласти. Им было хорошо вдвоем: согретые первыми теплыми лучами апрельского солнца, они бродили по еще не освободившимся от снега паркам. Своего спутника Снежана почти любила. Она все чаще думала о нем, когда Саши не было рядом. А может, это пришла весна?

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Алина Егорова
Девушка с холста

Снежана

Ленинград 1981 г