Тина Шамрай

ЗАГОВОР ОБЕЗЬЯН

Посвящается всем выжившим на фронтах необъявленных войн. Всем, кому не сломали хребет ни собственный успех, ни собственные неудачи посвящается…

В связи с продолжительной жарой, установившейся, в середине лета, в Забайкальском крае отмечены многочисленные пожары. По состоянию на 02:00 14 августа, в крае действуют 73 лесных пожара на площади 32 800 га. Как стало известно корреспонденту нашего агентства в Читинской авиабазе охраны лесов, 12 августа пожарным подразделениям удалось ликвидировать 9 лесных пожаров на площади 212 га. По данным метеобюро, жара продержится ещё не меньше недели.

В ночь с 13 на 14 августа трое мужчин, которые занимались незаконной порубкой деревьев, на почве личных неприязненных отношений, возникших в результате ссоры, умышленно причинили телесные повреждения сотруднику отделения Карымское РУ ФСБ по Читинской области Ю., после чего завладели его табельным пистолетом. Затем преступники решили избавиться от улик и увезли ещё живого Ю. подальше от места преступления и на окраине с. Тимбира обложили труп соломой и подожгли.

По подозрению в совершении данного преступления задержаны жители Карымского района, с которыми проводятся следственные действия, направленные на их изобличение. В качестве основной версии произошедшего рассматривается служебная деятельность сотрудника ФСБ.

Продолжается расследование уголовного дела по факту избиения в Чите британского дипломата. Как сообщили нашему корреспонденту в пресс-службе краевой прокуратуры, 38-летний секретарь посольства Соединённого Королевства Великобритании и Северной Ирландии в России Терри Дэвидсон совершал неофициальное турне по городам Сибири. Целью его было выяснение отношения населения сибирских регионов к процессам глобализации.

В ночь на 26 июля сего года Дэвидсон прогуливался в районе Театральной площади, именно там и произошло нападение на иностранца. Следствием, установлено, что иностранца избили не установленные лица. После оказания медицинской помощи господин Дэвидсон обратился с заявлением в милицию. К настоящему времени была проведена судебно-медицинская экспертиза гражданина Великобритании, допрошен ряд свидетелей преступления, изъята запись наружного видеонаблюдения из административного здания, расположенного поблизости. Сам потерпевший не смог из числа подозреваемых опознать преступников.

В связи с этим происшествием возникает резонный вопрос, чем было вызвано желание иностранца совершить «променад» в столь неподходящее для прогулок время?

Сибинфо: Новости и происшествия. 14 августа.

Лето в тот год выдалось особенно жарким, и к августу беспощадное солнце выжгло всё живое на измученных, бесконечных просторах Даурии. И даже холодные в тех краях ночи не приносили облегчения, и жизнь поддерживали только надежды на перемены. И когда налетал упругий степной ветер и приносил лёгкие облака, казалось, за ними вот-вот налетят синие тучи и пойдут дожди, долгожданные и живительные. Но тучи проходили стороной, ветер терял силу, оседала красная пыль и всё пространство вновь заполняла густая тоска по несбывшемуся.

Вот и сегодня робкие капли только прочертили полосы на запылённых окнах поезда, что синей змеёй скользил по рыжей степи, и тут же высохли, так и не пролившись на землю. И составу ничего не оставалось, как тащиться дальше, и передыхать, открыв двери-рты у маленьких станций. Только чем там было дышать? Испепелённые зноем посёлочки сами задыхались без воздуха и казались давно заброшенными. Да и какая может быть жизнь в этих серых домишках, прибитых ветрами к бетонным столбам, раскалённым рельсам, гудящим проводам — так, одна нуда, маята, безнадежность. Но какая-никакая, а жизнь там была, иногда из вагона глаз цеплял мужчину, а то вдруг женщину и даже ребёнка.

Только вряд ли кто из живущих в том беспросветном захолустье захотел бы поменяться судьбой с человеком, проезжавшим в тот день и час поездом «Приаргунск-Чита». Прикованный к ножке стола, человек безмолвно покачивался в такт вагонной тряске, рядом застыл его недремлющий страж, так и ехали в духоте, напряжении, неприязни.

Арестант был одним из сотен тысяч узников на наших просторах, но имел свой особый статус. В этом обозначении было много смыслов, был и гаерский — хотел быть первачом? Вот и в узилище получишь по первое число! Много лет назад его привезли в эти степи, везли с запада на восток в Столыпине, что по виду так напоминает почтовый, везли одного в пустом вагоне. Вечерами, когда старшие офицеры уходили к проводницам, расслаблялись и конвоиры. Выпив свои боевые, они носились по вагону и гоготали, как подростки, а, утихомирившись, слушали песни, что на гортанном языке исполнял высокий мужской голос. Видно, вспоминали командировки на Кавказ, а что же верней напомнит, как не язык врага. Да и где эти песни вольно и на полный звук ещё послушаешь? Ну и бог с ними! Вот только досаждала навязчивость этих парней. Один всё пытался угостить арестанта водкой, другой время от времени подходил к сетке, отделявшей зэковское купе от продола, и затевал пустой разговор. Узник понимал: всё это от скуки, ведь подразнить зверя в клетке — самое сладкое развлечение для человека — и остро, и безопасно.

Потом его перемещали из края в край ещё несколько раз, то машиной, то самолётом, и теперь снова везут поездом. И, как это обычно бывает, арестанта никто заранее не предупредил, а рано утром его вызвали к начальнику колонии Навроцкому, он и сообщил о немедленной отправке. А по правилам предупреждать обязаны за день, ведь сидельцу надо сдать всякую рухлядь: сиротский тюфяк и то, что называется простынями — не дай бог, заключённый умыкнёт эти серые тряпки, и ту же робу, её только-только выдали. И подписать обходной лист, и пройти медосмотр, и получить вещички со склада…

Но сумку ему принесли прямо в предбанник при кабинете начальника, здесь же вернули хранившийся в сейфе хозяина телефон и выдали деньги с арестантского счёта. Когда же он заикнулся о книгах, предупредили: никто за ним баулы таскать не будет. Ну что ж, придётся оставить, не в первый раз он сеет разумное, вечное в этих краях. И потом все делалось без него: помощник оперативного дежурного принёс и туалетные мелочи из тумбочки и остатки ларёчных продуктов из каптёрки. А что касается медицинского осмотра, то какой там осмотр!

Переодевался он в каком-то пустом кабинете, там же оставили дожидаться вывода к машине. Ожидание за годы заключения стало привычным состоянием, и потому башку сверлила только одна мысль — куда повезут: в Читу, в Москву? Навроцкий сквозь зубы что-то там упомянул: прокуратура… вновь открывшиеся обстоятельства… пересмотр дела. Но разве прокуроры опротестовывали свежий приговор? Не опротестовывали. Тогда что за срочность? Его только-только доставили в Красноозерск, досиживать срок, осталось несколько месяцев… Но, похоже, стая снова решила переиграть. И ведь пора уже привыкнуть и к истеричным монаршим капризам, и к вертухайской непредсказуемости. Да не привыкается.

Что арестант! Сам хозяин колонии Навроцкий получил распоряжение на этапирование всего несколько часов назад. Уже за полночь, когда он, кряхтя, выбирался из ванны, раздался звонок, но не по аппарату спецсвязи, которая само собой была установлена в квартире полковника, вызов пришёл на личный мобильник. Начальник охранной службы Управления по телефону и выдал это распоряжение. И главное, ни здрасте, ни извини, а сразу стал талдычить о секретности этапа, срочности доставки арестанта в Читу… «А письменное распоряжение как же?» — пытался возразить Навроцкий. — «Да хоть сейчас! Ты там у факса? Нет? Ну, тогда с утра сам и примешь, понял, полковник, сам. И начинай, действуй!» — «Так для спецконвоя людей же нету!» — «У тебя там Фомин, с ним три бойца — хватит! Прошли те времена, когда роту снаряжали! Ну, для усиления подключи кого-нибудь из своих, из офицеров. И Фомина предупреди немедленно, я ему звонил, не отвечает. Какого хера он служебный телефон отключил? Но, имей в виду, от конвоя никаких лишних запросов, понятно? Всё, жди факс!»

Навроцкий ещё попытался доложить, мол, один из командированных выбыл из строя, но полковник, крикнув напоследок: «Разыщи Фомина!», отключил связь. А Фомина, офицера по особым поручениям, и искать не надо, похрапывал майор в соседней комнате на диване. Полковник Навроцкий как раз тем вечером накрыл стол, жена как раз была в отъезде, никто не мельтешил перед глазами, никто не ограничивал, и хорошо так посидели. В последние годы он только и занимается что застольями, спасу нет от проверяющих. Фомин-то свой, для организации учебы контролёров прибыл, архаровцы его ситуации разные разыгрывали, но тут главным было узнать читинские новости, что там и как в Управлении, говорят, вот-вот пертурбации грянут. А новость вот она! Навроцкий нисколько не удивился звонку, с этим спецзэком было всё не так, как с простым контингентом. И ладно, и отправят, хорошо бы и не возвращали назад. А то с каких таких раскладов его всё возят и возят сюда? Вконец затрахали режимом, его десятка крайняя, что ли?

С утра Навроцкий услал дежурного лично доставить заключённого в кабинет, а сам устроился у аппарата. Бумага по факсу выползла в начале седьмого, согласно ей начальником конвоя назначался Фомин. Но вот с конвойными было не всё ладно. Ещё два дня назад у одного из них — Родькина — открылось кровотечение, и его с подозрением на прободную язву отправили в Борзю, в госпиталь. Ввиду срочности этапа замену Родькину искать было некогда, да и не посылать же простого контролёра? Пришлось впрягаться куму Чутрееву, секретность как раз по его должности, вот пусть не расслабляется. А то, понимаешь, как новое звание получил, так сразу выступать начал, возражения у него, видишь ли! Вот сбагрим этого мазурика, всё малость попритихнет, тогда и посмотрим, кто и кому будет возражать…

Но тем обстоятельством, что на этап ладится и новоиспеченный подполковник Чугреев, был недоволен майор Фомин. Ясно же было, кум не столько на усиление конвоя старается, куда ему, тщедушному, сколько собрался решать личные вопросы. А Чугреев и не скрывал: да, ему всенепременно надо выставиться — обмыть звание в Управлении, а потом уже, как говорится, новые дырки сверлить. И пусть Фомин не бычится, не ему решать, как организовывать спецэтап.

Утром всё быстренько и сделалось, и через каких-нибудь полтора часа этапируемого уже везли на станцию, но доставили почему-то не на ближнюю, а повезли зачем-то в Приаргунск. Ближний свет! чертыхался конвой. На вокзал прибыли загодя, и пришлось долго сидеть в машине, пока начальство оформляло проездные документы, арестанта приодели. Ещё по дороге один из охранников бросил ему на колени камуфляж: переодеться! И тому пришлось натянуть на джинсы, пахнущие дезинфекцией, пятнистые брюки, тот же вертухай нахлобучил на голову ещё и какую-то кепку: в таком виде этапируемый не должен был выделяться.

Когда вывели из машины, он и не выделялся: на скованные руки была накинута спецназовская куртка, сумку нес молодой конвоир. И вряд ли группа служивых на перроне привлекла тогда чьё-то внимание на станции Приаргунск. Да и то сказать, патрули с собакой там обычное дело. Заключённого так быстро погнали по ступенькам в вагон, что он споткнулся и припал на колено, но тычок в спину заставил быстро подняться. И по проходу его зачем-то подгонял высокий, упитанный капитан по фамилии Балмасов: «Пошёл… пошёл… стоять… к стене… к стене!». Подавал команды он так громко, что вышедшая на крик молоденькая проводница тут же пугливо спряталась.

Там, в вагоне, для заключённого было отведено купе как раз в средине, два соседних были зарезервированы за охраной. Конвоир с собакой, видно, за ненадобностью вернулся к оставленной в тени машине. Значит, будут этапировать одни и те же конвоиры, никакой смены охраны, что положено по правилам, не будет, так, собственно, было и в прошлые этапы.

В купе Балмасов тщательно задёрнул эмпээсовские занавески в коричневых разводах, и арестанту показалось, что его засунули в коробку, так было душно, тесно, тоскливо. Расстегнув браслеты, конвоир разрешил снять камуфляж, но тут же пристегнул правую руку к ножке столика. И теперь нельзя было ни опереться спиной, ни облокотиться. Сам Балмасов долго устраивался, несколько раз вскакивал со своего места, и тогда приходилось отшатываться от обширного конвойного тела. Когда капитан, наконец, успокоился, рядом с ним присел второй конвоир — молодой спецназовец.

И тогда капитан Балмасов, не обращая внимания на заключённого, сходу затеял какой-то мутный разговор и долго, в подробностях рассказывал, как однажды конвой затолкал этапируемого в рундук, а то мешал отдыхать, мол, набились все в одно купе, тесно же, а зэку что? Спит себе и спит, да и дырки в рундуке есть, так что дышать можно было… Рассказ получился длинным и затеян, судя по всему, был в назидание арестанту, и младший конвоир играл в этом разговоре подчинённую роль. А потому отвечал односложно, только снисходительно усмехался и сочувственно посматривал на прикованного человека. Тот никак не откликался на эти взгляды и старался смотреть поверх вертухайских голов.

За то время, пока ждали отправления поезда, в дверях купе попеременно заглядывали то свежеиспечённый подполковник Чугреев, то майор Фомин. И по отдельным репликам конвоиров стало понятно: пассажиров, купивших билеты в первый вагон, переместили без помех в другие. Вот с милицейским нарядом, сопровождающим состав, получилось не так мирно. Милицейских, само собой, не стали вводить в подробности, но ведь должны были понять, что доступ в вагон перекрыт неспроста. А они всё там своим ключиком ворочали, только дверь в тамбуре была ещё и железным костылём подперта. А зачем/почему — не ментовское дело! Так нет, стали зачем-то дубасить в дверь, пока Фомин матом не поставил ретивых мусоров на место. Милиционеры по части мата не остались в долгу, но больше не беспокоили.

Лишней была и проводница, но кто будет готовить охране чай, кто выдаст посуду, кто приберётся? Опять же, вопрос обеспечения сохранности железнодорожного имущества. Начальник поезда так прямо и попросил: вы уж аккуратнее, не вытирайте ботинки полотенцами. Чёрт с ней, проводницей, она и не допетрит, что за птицу везут в вагоне. Да и что особенного в таких перевозках? Заключённых ведь нередко этапируют пассажирскими поездами, где разнообразные людишки шастают мимо купе, а там и зэк, и охрана сидят друг на друге, изнывают. А тут смотри, как хорошо: постороннего народа нет, но и проводница пусть сидит там, у себя в отсеке, и без надобности по вагону не бегает, о том и предупредили девушку Веру. Но теперь можно и рассредоточиться, ехать-то долго, целых пятнадцать часов, надо и отдохнуть. Старшие офицеры выбрали купе подальше, а то нехорошо, когда за стенкой этот сидит, всё слышит, всё видит, ещё где-нибудь опишет…

Когда поезд выехал за пределы Приаргунска, из купе вышел занимающий всё тесное пространство Балмасов и стал, скрипя новыми берцами, прохаживаться по проходу. А молодой конвоир задвинул дверь и, подавшись вперед, тихо, будто выдавая военную тайну, стал объяснять заключённому: мол, конвойные будут меняться каждые два часа, и первые часы именно он, старший лейтенант Братчиков, будет охранять его. Арестанту показался забавным сам термин охранять, здесь было уместней другое обозначение — стеречь. Но стеречь от чего? Не дать выпрыгнуть в наглухо задраенное окно? Или совершить харакири шариковой ручкой?

У старлея Братчикова были прозрачные глаза, большой красивый рот, тонкий с горбинкой нос, всё портил только спецназовский ёжик, а то бы запросто сошёл за оксфордского студента. И подумалось: что ж тебя такого занесло в вертухаи? И, видно, трудишься не покладая рук, вот и костяшки на руках сбиты. Со стороны могло показаться, что арестант посматривает на охранника, как отец на сына-шалопая, и сокрушается: эх, катится парень по наклонной, а сделать уже ничего нельзя. Но того нисколько не заботила судьба чужого человека, просто парень невольно напоминал о старшем сыне, которого он ни предостеречь, ни уберечь от жизни не может вот уже много лет. Вот только не мог отделаться от мысли, что где-то видел этого конвоира раньше, в той, прошлой жизни…

Старлей Братчиков сначала предложил воды, потом пошёл дальше и стал задавать какие-то вопросы. Арестант, не вслушиваясь, рассеянно и коротко отвечал, давая понять, что к беседе не расположен. Он не понимал и не хотел понимать причины вертухайского внимания, ведь не из сочувствия же старается сей стражник. Но он бы здорово удивился, узнай немного больше о своем конвоире. А тот, казавшийся таким юным и неопытным, был весьма бывалым малым. Почти пятнадцать лет назад Слава Братчиков проходил срочную службу в Чечне, и там его, новобранца из глухого пензенского села, бросили в самое пекло. По юношескому безрассудству парню так понравилось стрелять, что эту радость ничто не могло перебить: ни вши, ни голод, ни брошенные прямо в грязь доски, на которых приходилось спать. У него была своя радость — калаш, и она всегда была с ним, и он только и делал, что нянькал свой автомат. И первое время, получив в руки оружие, всё клацал складным пластмассовым прикладом и, если не стрелял, то смазывал какие-то детали, а потом бесконечно полировал тряпочкой. А тряпочек у него было много, разрезал на квадраты длинный шарф, что прихватил как-то при зачистке одного богатого дома.

Там-то, на Кавказе, парень пережил некое потрясение, и то была не кровь, а особая военная грязь. Война столкнула не с кем-нибудь, а с самим Басаевым. Кортеж высокопоставленных чеченцев ехал тогда в Хасавюрт на подписание перемирия, и его останавливали для проверки на каждом блок-посту. На одном из них Братчикову и довелось проверять документы у супостата. Басаев с готовностью вручил свои бумаги, и бесстрастно ждал, когда документы изучат ещё человек пять.

Но ефрейтор Братчиков рассматривал не столько документы, сколько бледное лицо с чёрной ухоженной бородой, и зачем-то руки, будто хотел обнаружить шестой палец. И всё не мог понять, как относиться к этому человеку. Он ведь был простой парень, и резоны высокой политики с вывертами на сто восемьдесят градусов были ему совершенно не понятны. Это потом он жалел, что не выпустил по той машине и по бородачу автоматную очередь, а тогда удивило, что чеченец говорил по-русски совсем, как он, Слава, и на прощанье, приняв документы, сказал «спасибо».

Всего за несколько дней до этой проверки он во все глаза рассматривал тогдашнего министра обороны, и тот всего в пяти шагах от него кричал, брызгая слюной, на какого-то старшего офицера с белым лицом. И отчего-то было неловко за министра, за его выпирающий живот, за красное бабье лицо, за визгливый голос и жалкий мат. В Славином понимании генерал армии никак не может опускаться до уровня сельского тракториста, а то среди них есть такие, да тот же сосед Филя Сошников, что могут министра и за пояс заткнуть…

А Басаев под конец вежливо спросил: «Всё в порядке? Мы можем ехать?» И Слава тогда зачем-то козырнул ему, а потом ляпнул кому-то из своих: мол, а ничего, оказывается, мужик. Тогда на эти слова никто вроде не обратил внимания. И только позже понял: влетели его слова, влетели-таки кому надо в уши. Нет, нет, его даже не пожурили. Лейтенант, выявляющий крамолу в батальоне, сразу понял: никакого оперативного интереса донесённая информация не представляет, но вину простодушный боец загладить должен. Братчиков было отказался от предложения о сотрудничестве, тогда лейтенант сменил тон и разложил всё по полочкам. По полочкам выходило плохо, и пришлось Славе стучать на сослуживцев, но, ей богу, делал он это неохотно, через силу…

Так, со времен военной службы старлей и пристрастился к коллекционированию значительных лиц. Ему всё хотелось понять, что есть такого у этих людей, чего нет у него, Славы Братчикова. Что вынесло наверх и министра-матерщинника, или этого хоть бывшего, но миллиардера? Ну, с министром не поговоришь, а этот подневольный сидит, прикованный, рядом. Но арестант, потный и отстранённый, слабо реагировал на интерес к себе конвоира. Только один раз вскинул глаза и задержал внимательный взгляд, когда Слава, будто отстраняясь от вертухайских замашек Балмасова, зачем-то доложил, что служит в спецназе только третий месяц. И тогда, взглянув на него поверх очков, арестант без улыбки спросил: «Ну и как служба?» И страж, понизив голос, признался: «Я здесь не задержусь». Заключённый поднял бровь, но вопросов больше не задавал.

А конвоир, почувствовав проведённую арестантом чёрту, стал молча рассматривать сидящего напротив него человека и пытался определить, какого класса на нем одежда: синяя тенниска, джинсы, вот часы и кроссовки — так себе, ничего особенного! А может, попросить у миллионера ручку на память, что ему стоит подарить? Вон у него целых две из кармашка торчат! И фотоаппарат надо было захватить, фотоаппарат…

Так они и ехали рядом, и конвоир всё не оставлял своими заботами. Заметив на правом плече арестанта белую нитку, жестом показал: стряхните. И тот, скосив глаз, снял нитку и начал накручивать её на указательный палец. Но, ненароком подняв глаза, вдруг поймал холодный и жесткий вертухайский взгляд, и это было так неожиданно и особенно неприятно после доброжелательных заискиваний ещё минуту назад. А ведь, казалось, должен был уже привыкнуть, но всякий раз его удивляла враждебность, которую время от времени выказывали ему люди. Но старлей Братчиков ничего такого не выказывал, ну, если только самую малость. Просто он был из посвящённых, и знал, что будет с этим человеком совсем скоро — даже посмотрел на часы, а зэк ни о чём таком и не догадывается. Это знание забавляло старлея, вот и позволил себе немного лишнего. Но взгляд до времени пришлось притушить и снова стать улыбчивым и доброжелательным.

И когда поезд, скрежеща всеми составными частями, медленно тронулся после очередной остановки, он отстегнул заключённому руку, пересадив на другую полку. И не просто снова приковал, а, достав бумажную салфетку, обернул запястье: так браслеты не будут натирать! Арестант, поблагодарив, свободной рукой снял очки и стал тереть глаза: бороться со сном становилось всё трудней и трудней. Оставалась надежда на конвоира, в случае чего должен толкнуть. Если служивый сам не заснёт! «Не заснёт!» — известила грохотом дверь, и в купе на смену напарнику ввалился Балмасов.

Откинувшись на перегородку, капитан минут пять в упор рассматривал подневольного человека, будто только сейчас увидел. И его большое лицо с курносым носом и узким ртом, прикрытым редкими усами, было хмурым и брезгливым. Продемонстрировав презрение, Балмасов достал ножичек и, клацнув кнопкой, выбросил лезвие в сторону арестанта. Тот не шевельнулся. А капитан, нарочито цыкая зубом, стал чистить ногти. Руки у конвоира были аккуратные, с длинными пальцами, и будто принадлежали другому человеку. Но нет, не другому, у большого пальца на левой руке, как клеймо, были выколоты две буквы «ВВ», а вокруг них кружком шли мелкие звёздочки. И что они означали, можно было только догадываться…

Братчиков, с усмешкой наблюдавший за гигиенической процедурой старшего, перевел взгляд на заключённого: чай будете? Тот кивнул, и конвоир поднялся, но тут же был остановлен капитаном.

— Ты… это… что так суетишься перед зэком-то? — любуясь своими ногтями, строго спросил Балмасов. — Не знаешь главное конвоирское правило?

— Какое? — нехотя, только для порядка спросил старлей.

— Так вот слушай и запоминай: куда зэка ни целуй, у него везде — жопа. Короче говоря, чем меньше его обхаживаешь, тем меньше от него неприятностей. Усёк?

— Но кормить-то его надо! — стал раздражаться напарник.

— Покормим, как не покормить… Слышь, это… везли как-то тут одного… по глупости попался кирюха, не повезло, короче, а так пацан вроде правильный был. Хорошо так ехали, закуска, водчонка… Ну, и мы ж не звери, водяры и ему поднесли… А, видно, попало на старые дрожжи и развезло его в дымину… Ну, и что ты думаешь? Он же, мудозвон, нас и заложил: мол, это конвой его упоил. Бывает же сволота? Правда, свой косяк он потом отработал и по полной программе, но осадок-то остался!

— Ну, нашего-то с чая не развезёт.

— А кто его знает, кому и чифирь — коньяк, — коротко хохотнул Балмасов.

— Ну, всё! Я тебе его, какого есть, сдал. Только стаканы принесу и…

— Иди, иди! — разрешил Балмасов. Слава, не задвигая дверь, вышел, подмигнув арестанту. А капитан продолжал чистить ногти и делал это так тщательно, что в какую-то минуту показалось: этот огромный человек вычищает из-под ногтей не грязь, но кровь. Заключённый тотчас устыдился своей неприязни к конвоиру, но, сам того не подозревая, был недалек от истины.

По зонам ходят легенды о свирепости спецназа службы исполнения наказаний, что был натаскан держать в повиновении тысячи заключённых. И заключённые боялись не контролёров колонии, а именно этих обученных на человечине специалистов. Самим-то вертухаям не с руки устраивать массовую порку. Одного-двух отходить палкой — да как два пальца об асфальт, и огонь с вышки открыть — пожалуйста, рука не дрогнет, но целый отряд обработать — себе дороже, кирпичи в тех местах и с неба могут падать. К тому же избиение подневольных — тяжкий труд, требующий определённых навыков, и главное, беспощадности. А охранники колоний, часто ленивые и безразличные, считающие минуты до окончания смены, беспощадными не были. Нет, случаются и среди них истовые служаки, придирками доводящих до белого каления, но патологического зверья в конвоирской среде не так много. И если не выказывать им зэковский гонор, то отношения могут быть почти нормальными, если за колючей проволокой есть подобие нормы.

Зверей воспитывают в спецназе, на зеках они и отрабатывают приёмы, им ведь надо держать себя в форме. И часто одно только обещание вызвать эту буц-команду умеряло пыл недовольных, а один карательный рейд в колонию надолго смирял подневольный народ. И Балмасов время от времени участвовал в таких зачистках, и однажды был замечен в избиении арестанта, вскрывшего себе живот. От истекавшего красным соком человека Балмасова оттаскивали несколько сослуживцев, возможно, только по случайности не вошедших в раж от вида и запаха крови.

Жалоб на свирепого капитана было много, но ни одна не признавалась надзирающим прокурором обоснованной. Таким же бесполезным делом были жалобы и на контролёров. Сор наружу из-за колючки нельзя выносить ни при каких обстоятельствах. Оттуда свободно выпускаются заявы на суд, прокуратуру и на все другие органы, а жалобы на внутренние порядки исправительного учреждения аккуратно изымаются. Тот же Чугреев любил почитывать эти полуграмотные писульки, особо отмечая всякого рода преувеличения. И сам тщательно упаковывал их в пакеты с другими ненужными бумагами, иногда присутствуя и при уничтожении крамолы. Оперативная часть обязательно фиксировала сведения о таком писателе — ему ещё придётся если не сразу, то обязательно ответить за свой писучий зуд. И не дай бог передать жалобу через родственников при свидании… Опустят такого зэка в штрафной изолятор, а подымать будут только для того, чтобы прокрутить через матрас — поспит зэк ночку на своей шконке, а с утра снова найдётся, по какой причине снова отправить его в карцер. И так до тех пор, пока писака не осознает всю пагубность своей затеи — харкать против ветра. И это должен знать всякий открывший хайло на администрацию колонии. Впрочем, разве в других местах не так?

Стряхнув чёрные брюки, обсыпанные, как перхотью, очистками ногтей, капитан Балмасов спрятал ножичек в чехольчик, и втиснул чехольчик в какое-то отделение на своем поясе. И арестанту невольно пришло на ум: спрятал иглу в яйцо, яйцо в утку, утку в зайца, зайца в сундук… Глупости, оборвал он себя, на Кощея конвоир уж точно не похож, но пояс у него занятный. На широком поясе было множество разнообразных кармашков, а сверх того и другие полезные вещицы: кобура ППМ, десантный тесак в плексигласовых ножнах, наручники. Они время от времени неприятно и напоминающе позвякивали, стоило Балмасову чуть пошевелиться.

Меж тем старлей Братчиков так долго не возвращался, что капитан и сам с нетерпением выглянул из купе. И только когда поезд миновал станцию Маргуцек, Слава появился с молодой проводницей, на пару они принесли несколько исходящих паром стаканов. Проводнице не положено было заходить в купе с заключённым, но она пребывала в том счастливом возрасте, когда девушкам многое позволялось. И не потому, что Верочка была так уж хороша собой, у неё было одно достоинство — юность, а сверх того: и ровненькие ножки, и неумело накрашенные реснички, и маленькие пальчики. Всё это вызывало в мужчинах нежность и снисходительность. К тому же у самой девушки был ещё избыток детского любопытства — в её недолгой проводницкой карьере впервые случились такие пассажиры — и совсем не было осторожности. А тут ещё старлей, видно, желая произвести впечатление, проговорился, что за пассажир они везут. Иначе с чего это, стоя в дверях, проводница, не отрываясь, рассматривала прикованного человека. Правда, на неё он не произвёл никакого впечатления: седой какой! Говорят, богатый, богатый, а даже кольца нет на пальце…

Когда пауза затянулась, конвоир махнул рукой: «Всё, всё, ушла!» и девушка, сверкнув мелкими зубками, тотчас скрылась, побежала к себе в конец вагона. А Слава толкнул Балмасова: ну что, отстегнём?

— Ещё чего! — зыркнул тот. — Ему что, стакан двумя руками держать? Обойдётся! — «Отстегни, отстегни» — стал вдруг настойчивым напарник. Балмасов хотел, было, заартачиться, но что-то в голосе Братчикова остановило, и капитан, бурча себе под нос, снял с пояса ключ на цепочке. А Слава меж тем достал с верхней полки сумку и, поставив её рядом с заключённым, вытащил сухпаёк: брикет концентрата, галеты, пакеты с чаем и сахаром.

— Берите, берите кипяток! — показал на один из стаканов Братчиков, подставляя пластмассовую миску. Но разводить окаменевший рис в горячей воде арестанту не хотелось, как не хотелось и есть под взглядами конвоиров. И, пересилив себя, вытащил из пакета печенье и шоколад. Чай был с неприятным привкусом, и он через силу выпил стакан, второй так и остался стоять, колтыхаясь коричневой жижей в такт вагонной тряске.

— Валер, пересидишь мою смену? Я потом сменю — ты нормально поспишь, а? — держась за косяк, не то спрашивал, не то, как о решённом деле, напоминал Братчиков. Капитан, имевший нежное имя — Валерий, соглашаться не спешил. Прежде не упустил случая уесть напарника: «А ты что, думаешь, тебе сегодня обломится?»

Старлей усмехнулся, но промолчал. Тогда Балмасов переменил тему: «А что там отцы-командиры?» — «Командиры отдыхают», — щелкнул себя по горлу Братчиков. Но здесь он несколько преувеличивал. Чугреев, и правда, как только поезд тронулся, достал бутылочку, хотел пропустить стопарик, но Фомин резко отказался от выпивки и потребовал у проводницы крепкого чая. Так и отобедали, запивая колбасу трезвым кипятком. Но потом подполковник всё-таки соблазнил майора перекинуться в картишки. И время от времени из купе, где резались Чугреев с Фоминым, доносились возгласы: заносчивые — выигравшего, и досадливые — проигравшего.

— Ну, хрен с тобою! — решил, наконец, Балмасов. — Токо ты это… как штык, — ткнул обработанным ногтем в циферблат огромных часов на своей руке капитан.

— Замётано… А твой плеер где?

— Ты хочешь эту лахудру драть под музыку? На, бери! — вытащил из ранца музыкальную штуковину Балмасов. — Токо она тебе может ещё и не дать! — Ревниво переживал чужой мужской успех капитан. И, выскочив из купе, крикнул вдогонку напарнику: «Скажи там, пусть чаю ещё принесёт!» Время отобедать настало и для него, Балмасова. Свой паёк он собрался употребить в соседнем купе справа, но, не дождавшись проводницы, потопал за кипятком сам. Возвращаясь со стаканами, вспомнил, что не пристегнул хмыря, и, вернувшись через минуту, звякнул наручниками, привлекая сидевшего с опущенной головой арестанта. И тот, очнувшись от своих мыслей, попросился на оправку.

Конвоир, пропустив заключённого вперед, двинулся следом и у открытой двери туалета встал за спиной. А тот сначала вымыл лицо, потом, расстегнув джинсы и постояв с минуту, застегнулся: ничего не получилось. Пришлось мыть руки, а потом снова лицо. И это, на взгляд капитана, было преднамеренным издевательством.

— Что, пройтись захотелось? Следующий раз выведу вечером. Понятно? Ве-че-ром! Так что завяжи узлом и сиди тихо, — раздраженно внушал Балмасов по дороге в купе. И, приковав заключённого, смог, наконец, приступить к трапезе, и через перегородку было слышно, как капитан шумно втягивает в свою утробу кипяток. А потом, не дожидаясь обещанных напарником четырёх часов кряду, капитан начал отдыхать заранее. Заснул он быстро и спал тихо, только отчего-то вдруг сильно взрагивал, и тогда бил ботинками о перегородку.

Оставшись без охраны, арестант ещё долго прислушивался, пытаясь определить, как надолго и эта тишина, и это нежданнодолгожданное одиночество. За последние несколько лет он считанные разы оставался один. И это существование в режиме максимальной публичности было самым непереносимым в подневольной жизни. И как только конвоир там, за перегородкой, затих, он придвинулся к окну и, придерживая рукой занавеску, уткнулся в мутное стекло. Но ничего живого за окном не было, только белёсая степь, такая же унылая, как и его положение. Ему долго пришлось привыкать к подконвойной жизни, но теперь он научился сидеть, не шевелясь, лежать, не ворочаясь, казалось, ещё немного, и сможет по-йоговски влиять на ритм сердца.

Самое трудное научиться не ждать освобождения, не ждать часами, неделями, годами. В первое время после ареста он ещё надеялся, что, напугав, ему предложат сделку и, разорив, заставят уехать. Он ещё помнит, как тогда убеждал себя: нет, добровольно не сядет в самолёт. Пусть высылают силой, как Солженицына, как Буковского! Выслали, как же!

Да, не ждать и не выказывать нетерпения, захлёстывающей тоски и слепящей глаза ярости. Знал бы кто-нибудь, чего стоили ему и это спокойствие, и эта невозмутимость, и эта улыбка для разглядывающих. Особенно тяжело далось публичное одиночество на первом процессе. Сознание никак не хотело мириться с клеткой. Приходилось следить за собой, а то ненароком забудешься и начнёшь жевать галстук. И рисовать в тетради или блокноте кружочки, и в те часы, когда в зале не было ни матери, ни жены, рисовал их бесконечно. Из кружков плелись гирлянды, человечки и разные другие фигуры. Это Антон, порывистый и нетерпеливый, чертил что-то остроконечное. Иногда они писали друг другу и обменивались тетрадями, так и переговаривались. Когда на какой-то особенно нелепый прокурорский пассаж Антон шепотом, глядя с улыбкой на синий мундир, маячивший напротив клетки, витиевато выматерился, он написал для него в тетради: «Ты, как никогда, прав!» Но так иронически воспринимать судебное действо удавалось не всегда. И долго убеждал себя относиться к происходящему, как к спектаклю, где сюжет разыгрываемой пьесы обязательно закончится свадьбой главных героев.

Всё несколько оживилось, когда в процессе настала очередь адвокатов. И казалось, вот сейчас, сейчас они врежут, докажут и суду, и всем — обвинения не стоят и ломаного гроша. Нет, он понимал, точно знал, его обязательно признают виновными. Только надеялся, что их с Антоном приговорят к условному сроку с выплатой огромных штрафов. Он ещё прикидывал, каким будет этот срок, таким же смешным, как бывшему министру юстиции? Но насмешил только себя!

И когда закончилось бесконечное и нечленораздельное чтение, и судья дошёл до слов: суд постановил, он только тогда осознал, что всё всерьёз и надолго. Но и потом, вопреки очевидному, ждал пересмотра дела. Действительно, пересмотрели и решили: маловат срок, маловат! И тут же подоспело новое бессмысленное обвинение. А под видом следствия — ужесточение режима Читинским централом, а потом снова Матросской Тишиной. И были ещё два года выматывающих, оскорбительных допросов, а потом долгие месяцы нового судилища.

Оставалось только одно — упереться лбом в стенку и держаться. Вот только брать в руки себя, осыпающегося, с годами становилось всё труднее и труднее, да и стенка-срок отодвигалась всё дальше и дальше. И ярость то затухала и покрывалась пеплом, то вновь что-то горячилось внутри, и тогда он срывался. Да, срывался, а потом долго выговаривал себе: нельзя так распускаться, стая только этого и ждет! Но это уже было на втором процессе, где с шизофреническим упорством ситуацию довели до полнейшего абсурда. И даже тогда он пытался противопоставить всей той галиматье логику, отбивался от каждого пункта обвинения…

А ведь когда повезли на суд в Москву, да ещё самолётом, у них с Антоном появилась тень надежды. Даже то, что в суде отгородили стеклом, а не посадили в клетку, поначалу посчитали хорошим знаком. В клетке человек всегда кишками наружу, а стекло хоть как-то прикрывало от любопытных глаз. Ведь во взглядах на подсудимых, даже тех, кто сочувствует, всегда любопытство.

И ничего, что в этом ящике тесно, — нельзя вытянуть, как раньше, сквозь прутья решётки затекающие ноги — ерунда! Зато теперь они с Антоном свободнее переговаривались. Только из-за стекла нельзя сказать и самого малого слова, всё через микрофон. А микрофон могут и не включить и выключить в самый острый момент. Да переговоры через узкую щель саркофага, были пыточной процедурой и для них с Антоном, и для защитников.

Но как-то сыновья слету, минуя охрану, кинулись к застеклённой клетке и смогли протиснуть свои маленькие руки в эту прорезь, и он на секунду, но сжал их маленькие лапки. И потом долго удивлялся, как им это удалось, как не испугались автоматов! И кто из сыновей придумал это? Или всё было безотчётно и бессознательно? И отчего-то гордился этим неразумным порывом…

Вот и взрослые мужчины ко второму процессу осмелели, и на судебные заседания стали приходить разнообразные деятели. О, сколько поднятых вверх сжатых кулаков он увидел тогда! Интересно, где они были, когда их судили в первый раз? Ведь обвинение и тогда было таким же алогичным. Что же изменилось ко второму процессу? Ах, да! Некоторые решили, если они с Антоном и были виновны, то уже отсидели своё, мол, сколько же можно. А то не знают, прекраснодушные: сколько нужно, столько и можно! И, казалось, иные приходили лишь удостовериться: надо же, жив курилка! Ты смотри, ещё держится!

Впрочем, публику на втором процессе составляли вовсе не политики, а интеллигентные московские старушки. Кто ещё мог вытерпеть несколько долгих часов нуднейшего действа? И они с Антоном радовались каждому новому лицу, и если человек дожидался на лестнице их вывода под конвоем, то старались поблагодарить улыбкой, кивком головы. Но все надежды были на журналистов! Именно они не давали остыть теме и закатать её под асфальт. Только поэтому он и согласился участвовать в том фарсе, что зовется теперь судебным процессом.

А всё дурацкое любопытство! Всё хотелось понять принцип действия машины, что перемалывает и перемалывает его столько лет. И, бог мой, какие психологические этюды разыгрывались в суде! Сколько человеческих типов чередой прошло перед клеткой. Одни так боялись, что меняли показания по два раза на дню. Таких было немного, но ведь были, были, и пели с прокурорского голоса, а голос тот был совершенно фальшивым. И он всё удивлялся: что, и так можно? Без всяких оснований, без доказательств, без экспертиз? Да вынесли бы приговор тройкой: десять лет без права переписки и успокоились бы, наконец!

Но нет, всё тянули и тянули эту бессмыслицу, а потом был новый приговор. Нет, их не оправдали. Признали всё-таки виновными и приговорили к трем годам. Условно. А он старался, лекцию прочёл и прокурорским и судейским, думал, хоть как-то образовать эти головы на примере деятельности крупной компании. Образовал! В обоснование приговора легла и такая забавная формулировка: «…халатность в вопросах делопроизводства». Ничего нелепее нельзя было и придумать. Наверное, в отместку за то, что в собранных документах, не нашлось никаких подтверждений преступной деятельности. А ведь прокурорские где только не собирали эти доказательства, не брезговали и мятую бумагу из мусорных корзин доставать…

Но и от такого нелепого приговора доброжелатели зашлись в восторге, некоторые всерьёз поздравляли: мол, режим всё-таки смягчился, и всё вышло не так страшно! Наши протесты подействовали, подействовали, говорили они, будто выполнили всю работу за адвокатов. До конца первого срока, мол, осталось совсем немного, всего-то несколько месяцев! Это они ему — всего-то! Утешители хреновы! Откуда доброхотам было знать, что каждый тюремный день — бесконечен и непредсказуем, и самое трудное не пережить эти дни — дожить до звонка…

Адвокаты ещё составляли кассационную жалобу, а он решил: всё, хватит! Не хочет он больше ничего кассировать! Он выдохся, разом почувствовав: ещё немного, и камера задушит его, высушит остатки жизненных сил, вытянет душу. Серые стены, пропитанные проклятьями, давили так, что хрустели кости, и мозги заносило илом, ещё немного, и он заживо сгниет в каменном мешке или поддастся тюремному психозу и… И самым непереносимым были свидания-несвидания с Линой. Свидания через стол, как в Читинском централе, или через двойное стекло, как в Матросской Тишине. О! Эти свидания с женой за столом! Видеть её, держать руки, прикасаться к её коленям и… И всё! Страж садился в торце стола и с ухмылкой внимательно слушал и наблюдал за ними. Видеокамер было недостаточно, нужен был ещё один раздражитель. Зачем? Для чего? Довести его до белого, красного, синего и какого там ещё каления? Но и это было давно! Теперь, если и виделись, то через двойное стекло, а за ним и не разглядеть: человек по другую сторону перегородки или тень человека. Он даже во сне её не видит. Долгие годы тюремного режима разбили его семью, и он хотел понять, окончательно или надежда склеить осколки ещё есть…

Нет, пока другие не заметили, что он на пределе, надо было поскорее попасть в колонию. Это у Антона ещё не иссяк запал, и он намерен стоять до конца и дождаться апелляционного суда. А он — нет, больше никаких бессмысленных судов! В колонии мерзко, но там вольный воздух, ветер, хоть изредка, но будет солнце! И надеялся, на этот раз его отправят куда-нибудь поближе, но, как в насмешку, снова повезли в Красноозёрск. Пришлось принять и это. И хорошо, и ладно, и пусть этот чёртов городок. Только бы приехала Лина, только бы приехала! Он хотел увидеть её, и, может статься, в последний раз.

И по приезду не мог дождаться, когда кончится карантинная изоляция, и он выйдет из камеры в свой отряд, потом приедет Лина. Он не прикасался к ней несколько лет… И вот, когда он уже считал не то что дни — часы до приезда жены, как снег на голову: на этап! Он давно живёт в режиме гулаговской чрезвычайности, когда не знаешь, что будет через пять-десять минут, но такие распоряжения всегда ошарашивают. Теперь вот сиди и гадай, что стоит за этим перемещением. Ведь ничто не предвещало перемен, адвокаты бы уловили малейшее колебание почвы. Да ведь и адвокаты выложись на процессе и сами устали…

А может, стонадесятая жалоба всё-таки возымела действие, и его этапируют пусть не в Коломну, пусть в Тверскую губернию, там, говорят, отбывают сроки москвичи… Или в Страсбурге вынесли какое-то решение? Да нет, что для этой своры-стаи какие-то внешние решения! А то, что Навроцкий намекал на какие-то вновь открывшиеся обстоятельства, — ерундистика, что может знать лагерный полковник? Но если эта информация имеет к нему хоть какое-то отношение, то открывшиеся неведомые обстоятельства могли означать всё, что угодно: и пересмотр дела, и новые обвинения. Так скоро? Но разве это удивительно? Песнь о его прегрешениях должна быть бесконечной. Тогда почему в этот раз не было прокурорского десанта? А зачем церемониться? Это когда-то тобой занимались важные чины, теперь хватит и капитана Балмасова!

От тягостных мыслей арестанта на несколько минут отвлёк грохот встречного. Стремительный грузовой состав, подняв вихрь, с визгом пронёсся как на пожар и неожиданно исчез, будто ничего и не было. Скоро поезд должен выехать на линию Забайкальск-Чита, но только к утру он дотащится до конечной станции. А потому надо просто отдыхать, он без конвоя уже полтора часа — когда ещё выпадет такое? И, упрятав ненужные мысли, он прикрыл глаза, и в те минуты ему хотелось только одного — покоя.

Поезд свернул у станции Хоранор и, постояв там для приличия, поехал дальше, теперь прямо на север. И заключённый, убаюканный тишиной и покачиванием, дремал, чутко контролируя пространство вокруг себя. И когда состав снова стал сбавлять ход, очнулся и осторожно отогнул занавеску: что там за станция? Будто хотел для чего-то запомнить эти остановки в пути. Хотя зачем ему это знать! Не-за-чем, не-за-чем, не-за-чем… Но скоро в просвете между занавесками мелькнули сначала мелкие скучные строения, потом жёлтый с огромными окнами вокзал того узнаваемого советского стиля, что ещё встречаются в иных железнодорожных местах. Этот вокзал отличало некоторое архитектурное излишество. На фронтоне ещё сохранилась лепнина, что изображала и серп, и молот, и красные знамена, ниже крупными буквами значилось: Борзя. И редкий военный на наших просторах не знал название этого далёкого забайкальского городка.

В Борзе составы стоят долго — станция-то узловая, вполне себе рабочая, с пассажирами и грузами. Вот и в тот день поезд из Приаргунска нетерпеливо поджидали, но первый вагон был в хвосте состава и остался за пределами пассажирской зоны. Никто тогда не обратил внимания на серый автобус, стоявший под деревьями, на боковом стекле была ещё табличка с обозначением какого-то спортивного клуба. Потом немногочисленные очевидцы показывали, что автобус был «Мерседес-Спринтер», а вот мнения о названии клуба разошлись. Одни говорили — «Сокол», другие настаивали: нет, нет, «Кристалл».

Ничего подозрительного не заметили и выглянувшие в окно подполковник Чугреев и майор Фомин. И арестант опустил край занавески, и перронные шумы: какой-то лязг, чей-то крик, объявление — доходили как через вату и нисколько не занимали сознание. Его больше беспокоила жара. Как только поезд останавливался, в купе становилось, как в парной, и он не успевал вытирать лицо и шею. В кармане уже ком смятых бумажных салфеток, и спина под тенниской совершенно мокрая. Он допил остывший чай, но мечталось о большем: хорошо бы умыться.

Только насторожили стук отодвигаемой где-то справа двери, шаги по коридору, кто-то из конвоиров вот-вот войдёт в купе, и пришлось выпрямиться. И точно, Чугреев, встав в дверях, мазнул взглядом: занавески задёрнуты, зэк в надлежащей позе сидит, не развалившись. Но тут до подполковника дошло: арестант в купе один! Ну, распистяи! И его маленькое желтоватое лицо с узкими чёрными глазками потемнело, но не успел он толком разгневаться, как со стороны тамбура забарабанили в дверь. Стучали с перерывом, но требовательно. Этот металлический грохот — они что, молотком стучат, что ли? — привёл подполковника в ещё большее раздражение. Что ещё надо этим ментам? А, увидев кинувшуюся на стук проводницу, Чугреев и вовсе рассвирепел и осадил окриком: стоять, назад! И, мелко перебирая короткими ногами, поспешил к выходу. Эх, знать бы тогда, что это был за стук!

В вагоне сразу поднялась суматоха, за перегородкой грохнуло. И тут же, чертыхаясь, в купе ввалился Балмасов, следом за ним возник и озабоченный Фомин. Встав на пороге, он повернул голову, прислушиваясь к тому, что происходило у рабочего тамбура. И уже хотел, было, кинуться туда да выяснить, но попридержался. Раз подполковнику захотелось стать затычкой, то пусть сам и разбирается. «И что он так визжит!» — усмехался про себя майор Фомин, слушая чугреевский мат, тот теперь кричал в трубку:

— Да в порядке рация, в порядке… Нет, что за срочность? И почему без предупреждения?

Но тут майор, что-то для себя поняв, кинулся в купе и тут же вернулся, держа наготове папку с сопроводительными документами. Присев у самой двери, досадливо и только для заключённого проговорил: «Заколебали инспекциями!» Ясно же, кто виноват в этих проверках!

Балмасов в своём рвении хотел, было, задвинуть дверь, но её удержал оживлённый конвоир Братчиков. Он оглядел всех блестящими рысьими глазами, но на свой вопрос: «Кто это к нам рвется, а?» ответа не получил, и старлей усмехнулся да так и остался с улыбкой на лице. Арестанта эта суматоха мало касалась, он уже приготовился к очередному представлению, что иногда устраивает проверяющее начальство. Заявится какой-нибудь инспектирующий чин со свитой и даже спросит о состоянии здоровья, и нет ли нареканий. А потом доверительно так сообщит: мол, столько служб стоит на страже его безопасности, и только благодаря этому…

Переговоры продолжались не больше пяти минут, но показались такими долгими, что набившиеся в тесное купе люди изошли потом. Фомин то и дело промокал шею полотенцем, отфыркивался Балмасов, слизывал капельки с верней губы Слава, и заключённый, оттянув ворот тенниски, вытер лицо…

Но вот чужие голоса уже в вагоне, и слышно, как взвинченный чугреевский фальцет перекрывает глухой напористый баритон. И конвойные, и заключённый пытались хоть что-то понять в потоке слов, восклицаний и мата.

— Оперативная обстановка изменилась… этап сверхсекретный… самолёт под парами… генеральная прокуратура…

— Но это нарушение правил… И так пришлось всё наспех… без подготовки… Довезем до места, там и передадим… И делайте с ним, что хотите… И потом я не понимаю, почему мы не можем сообщить о смене конвоя?

— Какое, йопт, сообщение! Контора ваша течёт… У изолятора уже собралась вся эта шобла… Хотите, чтобы они переместились к аэропорту?

— Но мы обязаны доложить о смене маршрута!

— Все, кому положено, в курсе… Вам придётся выполнить предписание… Из двадцати восьми минут стоянки на препирательства ушло целых семь…

— Я понимаю, но не было указаний… У вас своё начальство, у меня — своё…

— Сказано, места в автобусе хватит и для вашего конвоя… Так что сопровождайте и дальше… На месте будет встречать и ваша служба…

— Нельзя его перемещать машиной, нельзя — далеко, головой отвечаем…

— Да йопт, давай, нах выведем, тогда и свяжетесь с начальством. Вы что, хотите состав задержать?

На этих словах в проёме двери появились двое неизвестных в спортивных костюмах. Белые найковские футболки, голубые спортивные жилеты — всё было новым, ярким, свежим. Молодые и высокие, они, на первый взгляд, были неотличимы друг от друга. Только потом обозначились некоторые особенности: у одного были голубые глаза, второй был постарше и несколько небритый. Кто такие — непонятно, но, видно, имеют веские права на вторжение в режимный вагон. Вот и лагерному конвою было выказано явное пренебрежение: подполковник Чугреев так и остался за спинами спортсменов. И вскочившие на ноги вертухаи только мешают рассмотреть арестанта, он, пришпиленный, остался сидеть. Кто-то скомандовал ему: встать! Но встать по правилам не получилось, прикованная рука тянула вниз. И спортсмены выдержали паузу, видно, забавляясь позой арестанта.

— Отстегните! — приказал тот, что постарше. Пока Балмасов возился с наручниками, он скороговоркой сообщил:

— Итак, осуждённый поступает в распоряжение сводной специализированной группы… Всё ясно? — перевел он взгляд на конвойных. Те вяло и нестройно подтвердили: «Так точно».

— Дальше этап будет следовать другим транспортом. В целях вашей же безопасности, ведите себя, не привлекая внимания, — вперил он взгляд в заключённого. — Ясно? Стоп, стоп! Выводить без наручников, — остановил спортсмен Балмасова, собравшегося пристегнуть заключённого к свой руке.

И тут арестант не выдержал и отступил от своего правила ничего не спрашивать:

— Я могу узнать, куда меня собираются…

— Всё узнаете позже! А теперь — на выход! По одному! И спокойно, спокойно…

С этой минуты всё и началось, и все события завертелись самым причудливым образом. Первыми к выходу двинулись настырные гоблины, следом Фомин и Чугреев, за ними пустили заключённого, в замыкающих были Балмасов и Братчиков. Некоторая заминка произошла, когда из купе выглянула Верочка: «Куда же вы? Сейчас поезд тронется!» Заметив вышедшую, в нарушение всех инструкций, из служебного купе проводницу, небритый остановился и прошипел:

— Это что за матрёшка? Немедленно убрать!

Чугреев с силой махнул рукой проводнице, давая ей понять: скройся! Верочка, не обращая внимания на маленького подполковника, успела повторить свою тираду ещё раз, когда младший из гоблинов угрожающе не двинулся в её сторону. Эх, Вера, Верочка! Не стоило тебе интересоваться пассажирами, так беспокоиться и задавать неуместные вопросы…

Перемещение по перрону было стремительным. У самого автобуса заключённого взяли в кольцо и, пригнув голову, втолкнули в открытую дверь, где его приняли в несколько рук. Приняли и швырнули на пол в середину салона, там кресла справа были убраны, и образовалось пространство, на нем заключённый будет хорошо виден. И голубоглазый, задевая полами жилета лицо арестанта, приковал его к поручню кресла у левого борта, а потом ловко закинул арестантскую сумку на багажную полку. Другой спортсмен натянул ему на голову вязаную шапочку, натянуть поглубже мешали очки, но он постарался, шапочка закрыла и глаза.

А с размещением конвоиров в автобусе возникла небольшая заминка. Они были как бы уже не при делах, а потому некоторое время пребывали в растерянности, если вертухаи способны растеряться. Никто из бывших в автобусе не обращал внимания на застрявших в проёме двери Чугреева и Фомина, за их спинами ждали своей очереди Балмасов и Братчиков. Распоряжался в автобусе солидный брюнет в сверкающих очках, вот только снизу было видно, что на ногах начальства войлочные тапочки. «Ну, блин, и богадельня!», стоя у ступенек, начал раздражаться Чугреев.

Но вот брюнет, поблескивая золотой оправой, указал Чугрееву и Фомину на кресла столика, за которым сидел он сам, но запрещающе поднял руку, когда на ступеньку занёс ногу и огромный Балмасов.

— Отставить! Все остальные поедут в машине сопровождения, — показал он куда-то за спины конвоиров. Там, в сторонке, и правда, стоял наготове синий «рафик». — И быстро! Отъезжаем!

Через минуту работавший на малых оборотах мотор «мерседеса» взвыл как турбина и резво взял с места. Заключённый от неожиданности откинулся назад, но тут же спиной наткнулся на препятствие — сидевший позади один из спортсменов выставил ногу. Пришлось наклониться вперед и вцепиться в прикованную руку, и следующего тычка не последовало.

Вся операция прошла так быстро и незаметно для людей на перроне, что даже опытный глаз начальника Борзинского ЛОВД Гриши Хорькина, всегда являвшегося к проходящему поезду, не мог вспомнить, как именно перемещали человека из вагона в автобус. Вопреки правилам, он не был предупреждён о спец-этапе, а кто дал разрешение на въезд автобуса на перрон, так это пусть объясняет начальник станции Савочкин. И Савочкину пришлось по скорой с высоким давлением доставиться в районную больницу. Но это и многое другое будет потом, а в тот день и час автобус и тёмно-синий «рафик» с надписью на боку «Лаборатория» ходко двинулись из городка к выезду на трассу А166. Через несколько минут, а именно в 18.43, согласно расписанию, отошёл от перрона и пассажирский поезд.

«Мерседес» несся по городку, не разбирая выбоин и колдобин, встречных машин и прочих дорожных препятствий. Куда это они так спешат, злился Чугреев. Не нравится ему всё это, ох, не нравится. Там, наверху, всё что-то мудрят, всё что-то секретят, а спросят с кого? С него, как со старшего, и спросят. В первый раз, пока не доставили спецзэка, замаяли учреждение. Ведь до последнего неизвестно было, под какую такую прибыль готовиться. Они с Навроцким уже решили: каких-нибудь боевиков подселят, и обрадовались, когда этого делового на машине с почётом доставили. Баню натопили! Думали, грешным делом, перепадёт какой-нибудь кусок, не будет же этот золотой арестант сидеть простым мужиком. Ага, перепало! Такой геморрой пошёл: надо не надо налетали саранчой с проверками. И в этот раз не успели доставить, давай, вези назад. Носятся, как с писаной торбой! То обеспечь безопасность, то попрессуй, то компру собери… Так он тоже не дурак, попробуй, застань его врасплох! Быстро зэчара научился не косячить… А если не доверяете, то и держите его у себя, что, трудно было припаять шпионаж?

После очередного крутого виража брюнет в золотых очках, досадливо бросил через плечо шофёру: «Потише там! Это вам не Военно-грузинская дорога!». И тут же качнулся через стол к Чугрееву.

— Вас что-то беспокоит? — весело поинтересовался человек, поблескивая очками.

— Подполковник беспокоится на счёт этапа, — усмехнулся небритый спортсмен. Он сидел на передних креслах, широко расставив ноги, рядом с ним была женщина с такой короткой стрижкой, что Чугреев, ещё не всмотревшись, принял её за молодого парня.

— Зачем же беспокоиться? Вот этого не стоит делать, — брюнет осуждающе покачал головой, разглядывая мелкого подполковника Чугреева. А тот, выдержав для солидности паузу, счел нужным попенять неизвестно кому:

— Всё как-то у нас через одно место делается…

— Вот через это место и надо доставить спецсубъекта к утру в генеральную. Вам же меньше головной боли. Довезем и вас, и груз ваш в лучшем виде. А вы что так переживаете? Не стоит он того. Груз ведь давно уценённый! — рассмеялся брюнет.

— Несогласованно всё как-то! Ну, кто так этап рвет? И никакой команды не поступало, — впервые подал голос Фомин.

— Вам? — усмехнулся брюнет в очках. — Вы что, сами не понимаете степень секретности мероприятия? И какие люди этим занимаются. И хоть эфир колыхать в таких случаях не рекомендуется, но соединю вас с руководством. — И брюнет, вынув из верхнего кармана жилета телефон, потыкал пальцем кнопки и, приложив к уху, проговорил:

— Юнус Фаридович, приветствую тебя ещё раз! Да всё нормально, едем… Да, да, думаю, успеем… Не беспокойся, всё прошло нормально… Вот только подчинённые твои волнуются… Нет, сам скажи, — усмехнулся брюнет, протягивая телефон Чугрееву. В трубке сквозь эфирный треск подполковник услышал только неразборчивый мат и завершающий тираду вопрос: «Всё понял? Выполняй!»

— Так точно! — проговорил Чугреев в уже замолкнувшую трубку. Чего это начальство так разоралось, нет, чтобы своих поддержать. Ведь так-то рассудить — заключённый пока за Управлением числится! Но вслух подполковник, сбавив тон, примирительно посетовал:

— Хотелось бы без неожиданностей!

— Ничего не поделаешь, такая у нас с вами профессия: реагировать на внезапно меняющуюся обстановку! Согласны? Ну что, будем знакомиться? Моих офицеров вы уже знаете, теперь представлюсь сам, — и брюнет поднёс к самому носу беспокойного подполковника удостоверение: служба специальных операций… Турков… генерал-майор, — успел выхватить опытным глазом Чугреев, ещё немного, и генералы армии будут в конвойных! Только вдруг засомневался: Турков… а дальше… не то Илья Иванович, то ли Иван Ильич. А может, просто Иван Иванович, имя-то всё равно не своё… А что за служба такая специальных операций? Центр специальных назначений? Ёбс! А я кипеж поднял, базар этот затеял! Оно мне надо было? — запоздало стал сожалеть подполковник. Но тут же сам себя и успокоил: не бери в голову, у них на каждую операцию по пять документов прикрытия! Может, это никакой и не центр, на черта им теперь миллионщик…

Чугреев так никогда и не узнает, что Иван Иванович на самом деле был не генералом, а полковником, да еще в отставке. И хоть в документах прикрытия завышать звания не принято, но так уж получилось у тех, кто готовил бумаги. И теперь человек в звании генерала поинтересовался:

— Вас это удовлетворило? А вас? — развернул он удостоверение в сторону терявшего свои полномочия Фомина.

— Так точно, — сухо ответил тот.

— Ну, вот и ладненько. У вас ещё есть претензии к предписанию о смене маршрута и конвоя? Вижу, никаких таких возражений нет! Теперь перейдём к формальностям, их надо соблюдать. Прошу передать дело…

— Какое дело? — изобразил удивление майор Фомин.

— Осуждённо-подследственного, или как там он у вас называется… Вы что, майор, будто спите! — стал грубить генерал. Не особенно сдержанным был и майор.

— А вы разве приняли у нас заключённого? Где письменное предписание? Мне лично его никто не показывал…

— Будет тебе, майор, предписание… Это по-твоему, что? — протянул генерал какой-то листок. — Давайте, распишитесь в акте, — раскрыл он свою папку. Майор Фомин хотел, было, придраться к чему-нибудь, но документ составлен по форме: живые и печать, и подписи. И пришлось приступить к процедуре смены конвоя, и расписаться в акте приёма-сдачи заключённого в другие руки, а потом достать полевую сумку, когда-то сделанную на заказ, и вытащить личное дело.

О! Личное дело заключённого — это документ исключительной важности! Он сопровождает человека на всех этапах его тюремной жизни. Вот где собирается, записывается и содержится вся его подноготная! На личных делах и отметки всякие ставятся — разноцветные полоски, значки и крючочки. Опытному вертухаю и этих отметок достаточно, можно и дело не открывать, а если открыть, то чего только не вычитаешь о человеке.

Вот, пожалуйста, подробнейше указаны физические параметры: рост, возраст, особые приметы. Перечисляются и болезни, и привычки и наклонности. Подшиваются в дело и доносы стукачей, и отчёты начальника отряда, и докладные сотрудников оперативной части и много чего другого. Из этих донесений, что фиксировали каждый неосторожный шаг, каждое неосторожное слово и складывалась тюремная биография человека.

А уж как старательно, как подробно заполнялись страницы дела нашего арестанта! Так, из особенностей личности отмечено: брезглив, любит сладкое и привередлив в еде, получает бесчисленные посылки с книгами и всё что-то пишет, ну, и так далее, и так далее. Но вот психологический портрет сотрудникам приходилось лепить по собственному разумению. Так, отметили скрытность и поясняли: близко к себе никого не допускает. А где скрытность, там и лживость, так ведь? Это утверждение подкреплялось примером: отказался отвечать на вопрос, кому принадлежит телефон, найденный при обыске в общежитии отряда. С особым удовольствием отмечалась несдержанность: может нецензурно выражаться. И одно такое ругательство старательно, без отточий было там же для примера выписано.

Но генерала Туркова такие подробности не интересовали, для вида пошевелив листы, он бросил папку рядом с собой на сиденье. И стал с серьёзным лицом наблюдать, как майор что-то писал в путевом журнале, его по ходу этапа должен заполнять начальник конвоя. Всех занимали формальности, о заключённом будто забыли, вот и не обратили внимания, а тот стал самовольничать — сдвинул тесную шапочку на макушку. Он, осознав, что перешёл в руки отнюдь не прокурорского десанта из Москвы, встревожился. Значит, везут не на пересмотр дела. А куда? Что случилось за эти дни? И ведь не спросишь, а спросишь — не ответят. Но открытая неприязнь явлена столь явственно, будто он не человек вовсе, а так, ветошь. И это не преувеличение — ветошью в колонии называют зэковскую одежду. Так везут только на расправу… Стоп! Не накручивай! Что-что, а за все эти годы обращение с ним не выходило за определённые рамки. Нет, разумеется, его, как и каждого зэка, давили. Для этого и стараться особенно не надо, когда есть такие правила содержания, и все силы уходят на то, чтобы существовать по предписанным нормам. Сегодня просто действуют грубее, чем обычно, и не более. Не более.

Но как ни призывал себя к спокойствию арестант, та унизительная поза, что заставили принять на виду враждебных ему людей, не оставляла никаких иллюзий. Вот и пришлось сидеть, не поднимая головы, и видеть всю неприглядную изнанку машины: серый пыльный пол, какие-то железки, обрывки бумаги, чёрные полосы от резиновых подошв на обшивке, что-то похожее на плевки, клубок длинных волос, застрявших у ножки кресла, остатки жвачки. И ноги, ноги, ноги! Они могут двинуть в спину, а могут и в висок…

Чёрт возьми! Никак не удается найти подходящее положение, чтобы не так сильно трясло и не сваливало на бок. И приходилось то цепляться свободной рукой за поручень, то упираться ладонью в жёсткое покрытие пола, но это мало помогало — автобус мчался на бешеной скорости, и здорово трясло и качало. Куда это они так торопятся? Что за пожар приключился и где? Может, плюнуть на всё и переместиться на колени, а потом, после тычка или окрика, просто сесть на пятки. Не успеет! Как только он приподнимется, его ударом вернут на место и сами не позволят ему встать на колени! Терпи, закончится и это! Чем? Хорошо хоть дует в открытые впереди окна, а то бы точно спекся, сгорел от жары, от злости, от негодования.

Но когда с переднего сиденья упала синяя папка, и один из громил стал её поднимать, только заключённый углядел, как из папки выскользнул какой-то тёмный прямоугольник. Он уже открыл рот и хотел крикнуть, мол, там что-то такое выпало, даже руку поднял показать: да-да, за железкой! Но вовремя остановился: опомнись! Вертухайские бумаги — не твоя тема!

И никто ничего не заметил. Гоблины, не обращая внимания на Чугреева и Фомина, вели на птичьем языке какой-то свой разговор, человек, сидевший в кабине рядом с шофёром, переговаривался по рации, очкастый бумажечки перебирает… Вот же гебня, злился Чугреев. Надо же, как прикрытие обставили! Всё что-то мудрят, других за людей не считают. Помахали удостоверениями и строят из себя не знамо кого… Этот небритый сидит, развалился, ноги расставил, яйца, что ль, натёр? И генерал — козёл крашенный! Он что, по жизни так марафетится или это временная маскировка? А стволы у них серьёзные! Автоматы новые, смотри, какие чёрные, интересно, что за сплав? Когда и нас такими снаряжать будут? А то всё только этим специалистам! Вот что это торчит у гоблина из-под жилетки, небось, какой-нибудь «Вихрь» или как там его… «Вал», кажется. Говорят, без шума стреляет, без пламени. Да у них и сигареты стреляют! Вот зачем этот чёрт здоровый держит пачку и не курит, держит в руках и всё… А у этого, второго, вроде как радиостанция на коленях. Зачем она ему, у них отдельный человек на связи… Какая, ёбс, радиостанция! Есть такие пистолеты-пулемёты, они в сложенном виде как раз на радиостанцию и похожи…

Так или примерно так накручивал себя подполковник Чугреев, а потом по привычке стал зачем-то считать людей: водитель, рядом с ним — хрен с рацией, три гоблина, чин в очках, ещё эта пэпэже — итого семь. И нас, причисляя к нашим и заключённого — трое. А сколько там, в «рафике», подумал он вскользь и тут же отвлёкся, стал рассматривать женщину: лицо белое и крашенная — ничего так шмара, но жилистая, прямо как мужик. Она что же, только с генералом емается, или они её всем хором, всеми органами?

К органам Чугреев относился с опаской ещё со времен армейской службы. Был тогда момент, когда мог погореть лейтенант Чугреев и крепко погореть. А всё из-за особиста Ляликова. Особиста давно нет на свете, а он, Чугреев, всё помнит его неподвижное лицо и водянистые глаза. И не столько эти пронзительные глазки, сколько то, как сам потел и изворачивался. Извернулся и не признал, что он, Чугреев, старшина Бабичев и старлей Ахметзянов вели антисоветские разговоры. Потом, оказалось, не эти разговоры — это было так, до кучи, Ляликова интересовали другое — коммерческие мероприятия старшины. Ляликов пытался то так, то эдак выведать, не торгуют ли Ахметзянов и Бабичев оружием. Чего не знал Чугреев, того, ей богу, не знал, посвящён не был. Если и обделывались какие-то делишки, то без него, Чугреева. А вот что касаемо выпивки, да, гнал Бабичев в своей каптёрке самогонку, так и Ляликов пивал её не раз. С той поры утекло много воды, и сам Чугреев давно действует так, что куда там особисту, но неприязнь к конторским, та, что сродни зависти, была стойкой: им можно всё, а нам, если что…

И потому злился: вот, мол, он майор… тьфу, подполковник внутренней службы, вынужден молчать в тряпочку, и получается, немногим отличается от зэка. И обернулся: как там фон-барон? А тот скрюченный, наклонив голову, трясся на полу, и Чугрееву не то, что стало жалко мужика, но и так везти нельзя, нет, зачем так-то? Плевать, кем он там был на воле, но вот за колючкой сумел ведь стать арестантом, а это негласное звание попробуй заслужи у зэков. Нет, он, зараза-законник, донимал администрацию, ещё как донимал! Другой раз так бы из карцера и не поднимал). Но команда была: дозировать, вот и приходилось сдерживаться. Нет, ну, в самом-то деле! Попробовали бы они так обращаться, адвокаты жалобами завалили бы. Но тут и он, Чугреев, не против, если бы кто навтыкал конторским за такую перевозку. И тут подполковник запутался в своих ощущениях. Ну, хоть сдали на хрен, утешился он и, как Фомин, стал с преувеличенным вниманием смотреть в окно, будто в первый раз видел те унылые картинки.

Только производственные мысли всё никак не оставляли подполковника. Интересно, что на этот раз затевается? Сегодня же позвоню этому Стасику, ну, журналюге этому… И пусть платит, а не так, как в прошлый раз: информашка мелковата! Посмотрим, сколько отвалит, а то и связываться не будет. А что байда с этим спецэтапом затевается — это и к бабке не ходи, так понятно. И Чугреев оглянулся ещё раз: ну, как оно там елозить на полу? И с удовольствием попенял зэку: «Вспомнишь ещё, мудачок, десятка-то наша — не самое худшее место было!»

Меж тем дорога пошла живописней, и было за что зацепиться взгляду. В предвечернем смягчённом свете далекие округлые сопки стали бархатно синими, и солнце из бесцветного и раскалённого сделалось жёлтым и нежным. Правда, ближний пейзаж портили развалины, сплошняком стоявшие то поодаль, то прямо у трассы. Вот уже проехали и Шерловую Гору, и Хада-Булак, и на подъезде к Мирной генерал Турков, вглядываясь в пролетающие за окном пространства, заиграл желваками:

— Вот дорога, не автобан, конечно, но построил-то её в 30-е годы кто? А построил её НКВД! А видите, что сейчас? — показал он на дома с чёрными провалами окон, обрушенными, разобранными крышами. — Это бывший военный городок. Видите, в каком он состоянии? Как после бомбёжки! Это всё, что осталось от советской военной мощи. А я в одном таком начинал служить… Остальное, помяните моё слово, доделают китайцы! — И с генералом никто спорить не стал. Да и что спорить? Так всё и есть: китаёзы наступают с юга по всем правилам, у самой границы свои города ставят, дороги подводят! И если бы кто-то из офицеров поинтересовался мнением заключённого, так и он бы согласился: да-да, китайская угроза реальна. Только кто же будет интересоваться мнением арестанта.

— Да, вроде и свой Пиночет есть, да жидковатого разлива оказался, жидковатого. Жаль, поправить некому! — завершил своё фрондёрство генерал и тут же перешёл на свойский тон.

— Ну, что, господа офицеры, пора и перекусить? Страна ведь давно рушится, что же теперь — не есть, не пить? — И Чугреев с Фоминым согласно зашевелились в своих креслах. Кто откажется? Да и отказывать иванаж ивановичаж выйдет себе дороже.

Служивая подруга тут же стала накрывать на стол, и делала всё быстро, умело, аккуратно. Сначала расставила посуду, потом достала из пластиковых контейнеров закуски. Перед лицом подполковника двигались её длинные руки, белые пальцы отделяли пластинки сыра, ветчины, вытаскивали из пакета нарезанный загодя хлеб. Но Чугреев, не отрываясь, смотрел не на закуски, а на женскую грудь, что чётко выделялась под майкой и бесконвойно — без лифчика, что ли? — выпирая сосками, колыхалась так близко. Он так увлёкся этим колыханием, что вздрогнул, услышав голос Фомина.

— Не положено! — выкрикнул майор, увидев, как спортсменка выставила на стол стаканчики и бутылку марочного коньяка. Он не так быстро, как Чугреев, но тоже пришёл к выводу, что затея с изменением маршрута ещё аукнется, и больше всех достанется ему, Фомину, а не подполкану Чугрееву. Передать-то зэка они передали, но ведь ещё не довезли. А Чугрей, смотри-ка, от нетерпения прямо сглатывает, будто водки три дня не пил.

— А что, совсем не пьёте? Нет, надо указать вашему хозяину, плохо воспитывает подчинённых, — ухмылялся в лицо Фомину генерал.

— Как не пить? Но не в этой же ситуации, — продолжал упрямиться Фомин.

— А какая такая ситуация? Скажите, пожалуйста, один зэк сколько служб на уши поставил! Бросьте вы разводить бодягу на пустом месте! Изменили маршрут, и что? Золотое яйцо выпало? Может, у кого и выпало да нам, какое дело! — хохотнул генерал. — Скоро Оловянная будет, вы на поезде сколько бы пилили? А мы к двадцати четырём часам будем на месте…

И по знаку старшего один из подчинённых вынул пробку и стал разливать пахучую жидкость по пластиковым стаканчикам. Это, значит, у них виночерпий?

«Спитая, однако, команда! — определил Фомин. — Ты смотри, как отработано, всё без лишних слов! Будто все из одного кабинета…»

— Давайте, давайте! Не стесняйтесь, коллеги! Ваше здоровье! — поднял свой стаканчик генерал. Чугреев толкнул напарника в бок, и Фомин сдался. Да и сопротивлялся он больше для вида. Нет, и в самом деле, не кидаться же почём зря на дармовую выпивку, а то специалисты ещё отметят где-то у себя: имеет, мол, Фомин такую слабость. А ему эта должность таким трудом досталась, вертелся, как распоследняя олюра на… Вспоминать не хочется! Зато теперь инспектируй себе, да поплёвывай. Вот только с этапом ему кто-то, падла, удружил, ох, чует он, удружил! Это подполкану хоть бы хны, вон как наворачивает… Метр с кепкой, а прожорливый! Интересно, на обмывку своей звездюли в ресторан пригласит или в каком кабинете накроет?

Когда до арестанта дошло, что там, за столом, приступили к еде с выпивкой, пришлось снова подобраться. Пьяные надсмотрщики — это априори опасно. Служивый люд, милиционер или конвоир, выпив, редко бывает благодушен. А если вдруг захотят позабавиться? Нет, его никто пальцем не тронул, но он видел, как били других, и всё ждал, когда-нибудь и ему достанется. За решёткой каждый должен быть готов к разнообразным экзекуциям. Вот только стать мячом для этих спортсменов никак не хотелось. Хорошо, сидевший позади громила переместился к кабине…

— Закусывайте, закусывайте! — с видом тренера, озабоченного здоровьем команды, продолжал угощать офицеров генерал Турков. — Ужинать нам придётся ещё не скоро. Пока доставим объект, пока то да се, к тому ж, оперативная обстановка в городе, знаете ли, господа, обострилась. Пресса в связи с этой уголовщиной — банки у вас, однако, грабят, машины взрывают, — налетела… Вот же стервятники, и откуда узнали, что этого должны везти, а? Как там его, Хаймович, Борухович, Пейсахович? Так вот я и спрашиваю, откуда все знают, что этого абрашу везут? Это как? Ох, займемся мы вашим водопроводом, ведь от вас течёт, — будто мимоходом пригрозил он конвойным офицерам. — И пресса ногами сучит, ожидаючи, как там эти щелкопёры говорят, информационного повода. Так вот, обломаем мы этот повод! А давайте-ка ещё по одной!

Теперь генерал сам разливал коньяк, только получалось плохо, проливал на закуски. Но не успели Фомин и Чугреев выпить вторую порцию, как тот налил по третьей. И чего, ёбс, так частит? — расслаблено подумалось подполковнику.

— Ну, и что же вы? — удивился генерал, увидев, что офицеры не решаются продолжать в таком темпе. — Когда ещё попьёте французский коньяк? Настоящий, без подделки, я и сам редко такой пью.

«Знал бы ты, какое у меня пойло в сейфе стоит», — ухмыльнулся Чугреев, но вслух попытался протестовать: не могу-с… служба-с.

— А то на службе не пьёте? Пейте, господа офицеры, пейте! — рассмеялся генерал золотыми зубами. Офицеры через силу выпили ещё по одной, но закусывать стали активнее. С переднего сиденья за ними внимательно наблюдали два молодых гоблина. В руках у них теперь тоже были стаканы, но с минеральной водицей, правда, бутерброды им подруга заделала трехэтажные. Она сама не пила, не ела, а всё подкладывала еду на стол. Но вот, набрав в стаканчик воды, спортсменка подошла к заключённому и наклонилась над ним: «Пить хотите?»

— Спасибо, — отозвался тот и, подняв голову, мельком взглянул на женщину, застывшую в насмешливом ожидании. Мельком-то мельком, но успел заметить у ворота белой футболки и маленький микрофончик, и прозрачный провод.

— Спасибо — да или спасибо — нет? — настаивала спортсменка. Арестант молча взял из её рук пластиковый стаканчик, быстро выпил и вернул в протянутую руку.

— Ещё? — спросила женщина.

— Спасибо. Нет.

Но любопытная особа, опершись на спинку переднего кресла, не отходила, продолжала рассматривать в упор. От женщины свежо пахло дорогими духами. Кто она, в каком звании, или с этой спецгруппой ездит так, для развлечения, раздраженно подумал арестант, ожидая, когда спортсменка, наконец, отойдёт. Ей-то что надо, задержал он взгляд на её белых пальцах с короткими розовыми ногтями, впившихся в серую, в фиолетовых разводах обивку кресла. Такие же были у биологички, что на уроках анатомии отрезала лапку и потом снимала кожицу, чтобы наглядней показать действие электрического разряда на мускулы препарированной лягушки. Помнится, лапка, как живая, всё дергалась и дергалась… Вот и у этой особы взгляд исследователя, увидевшего неизвестный вид насекомого.

Арестант был несправедлив: его рассматривали вовсе не как букашку, но с интересом антрополога, обнаружившего интересный мужской экземпляр. Она отметила и покрасневшее лицо, и длинные брови, и тонкие морщины у глаз, и мелкий прыщик на виске. Если было бы можно, она раздела его и осмотрела бы всё остальное. Медсестра Таня Лапина после училища несколько лет проработала в кабинете дерматолога и почти каждый день видела голых мужчин. И каждый раз без стеснения высказывала докторице своё мнение об особенностях очередного пациента.

«Тебе, Татьяна, не надоело! Мне так всё равно, что там у него и как, главное, определить диагноз!» — пеняла ей докторша. — «Через год, может, и меня тошнить будет, но вы мне сейчас объясните, отчего у них такое разнообразие?» — «Не говори глупостей! — невольно втягивалась в дурацкий разговор пожилая докторица. — Замуж тебе надо! Что-то зациклена ты на…»

Но замуж девушке Тане не хотелось, а вдруг муж попадётся из этих, то и дело шастающих по диспансерам? Ей казалось, что все мужчины проходят через такие кабинеты. Они же боятся сразу идти к венерологу, всё норовят дерматологом обойтись. Вот военные — мужики чистенькие, знают, как обеззараживаться, а все остальные… И этот с такой мордой — ходок, наверное, ещё тот был! И чего нервничает, забавлялась женщина смущением подневольного человека. Но, когда заключённый снова поднял голову и посмотрел женщине прямо в глаза, она сделала вид, будто не держится на ногах и падает. И пришлось откинуться назад и поднять руку для поддержки её, падающей. Только женщина, усмехнувшись, выпрямилась и вернулась к своим.

И у передних кресел тотчас раздался гогот, видно, спортсменка поделилась наблюдениями, а, может, смеялись чему-то своему. Шумно стало и за столиком, где пили старшие офицеры. Ещё немного и запоют, усмехнулся заключённый. Но тут вдруг запищала рация, и гоблин, сидевший рядом с шофёром, перекрывая шум, крикнул генералу: «База запрашивает! Ответьте!» Все разом смолкли, и только генеральский голос отвечал кому-то отрывисто: «Вас понял… Хорошо, понял… Да, действую по обстановке!» Откинувшись в своём кресле, он счёл нужным коротко пояснить: всё в штатном режиме, так что продолжайте, господа, продолжайте!

А дорога от станции Ясная оторвалась от железки и свернула загогулиной к Хара-Бырке, там к дороге подступил лес. Позже, у посёлка Оловянный, обе дороги снова сольются, чтобы разойтись ещё раз в Могойтуе, но в Дарасуне пойдут рядом уже до самой Читы. Автобус мчался с завидной скоростью, обгоняя фуры, лесовозы, какие-то лайбы. «Так действительно к десяти-одиннадцати вечера в городе будем… Может, и правда, завалиться к Томке? Говорят, так одна и живёт…» — прикидывал подполковник Чугреев. Но с приятных мыслей о давней подружке Тамаре, о предстоящем в Чите сабантуе то и дело сбивала неясная тревога. Это Фомину всё до одного места, а тут, если что, не только новую звёздочку не нацепишь — старые с мясом повыдирают. Но и Фомин с неудовольствием воспринял появившуюся на столе очередную бутылку коньяка.

— Я — пас! — Фомин с полным ртом накрыл свой стаканчик рукой. — Спасибо, но…

— А мы по последней! — сверкнули очки Иван Иванович. — По последней за успехи вашего коллеги. Грех ведь не обмыть, а? Выпить надо, обязательно выпить, чтоб быстрее полкана получил. — И подмигнул всколыхнувшемуся Чугрееву. Тот поморщился: вот же, гэбики, всё знают! Ну, и ладно, и обмою лишний раз, когда ещё за счёт конторы перепадёт…

И майору Фомину пришлось убрать руку, хотя пить, на его взгляд, было совершенно не к месту. С чего это фэйсы расщедрились? Просто так они ничего не делают. А не станешь пить, кум Чугреев припомнит. Он такой, без мыла начальству в зад лезет. Ну, так и он по поводу сегодняшнего этапа имеет, что сказать. И даже знает, в какое ухо…

А генерал, не услышав больше возражений, похвалил:

— Ну, вот и правильно! Выпить за успехи товарища — это не каждый может, нет, не каждый! — и, подняв стаканчик, скомандовал: «Поехали!»

Тут же к столу поднялся небритый спортсмен вроде как за бутербродом. И ещё один подскочил со своего места и, сделав вид, что идет в конец салона, встал за спиной Чугреева и Фомина. Женщина с сигаретой в зубах что-то искала в большой синей сумке с красным крестом. Так она медик, удивился Чугреев. Он выпил свой стаканчик залпом, и последнее, что видел маленький лагерный подполковник внимательные глаза Ивана Ивановича. Ничего не успел понять и майор Фомин. А чуть позже к конвойным офицерам, держа в руках шприцы, подошла военный медик Лапина.

Делала уколы Таня Лапина так профессионально, что даже находившийся рядом человек не всегда мог заметить короткое движение её руки. Не заметил ничего и арестант, только насторожился, почувствовав в передней части автобуса какое-то напряжение. Но понять, что именно там произошло, не мог из-за вставших у стола частоколом спортсменов. Изнутри этой коробочки доносился лишь глухой голос человека в очках, ему что-то вполголоса отвечали. Что там случилось? Кому-то после выпивки стало плохо? Но почему не слышно голоса подполковника? Что с ним? Или с тем, другим конвоиром, гадал арестант.

На подъезде к Оловянной основная часть работы и была закончена. Именно вблизи этого места операция, кодовое название которой вряд когда-нибудь станет известно, должна была и завершиться. Варианты завершения были разные, вплоть до самых радикальных, но остановились на щадящем. Но, как бывает в таком живом деле, как тайные операции, многое не смогли предвидеть, например, того, что нейтрализация одного из конвоиров пошла не по плану. На каком-то этапе контакт с капитаном Балмасовым стал невозможен: обидевшись на какую-то неосторожную шутку, этот хряк затеял драку, и пришлось применить к Балмасову крайнюю меру.

А тут и Оловянная показалась, и мост через речку, и затор из машин у моста. Но ни серый «мерседес» и ни синий «рафик» не встали в очередь, они, не доезжая переправы, свернули с трассы вправо, на дороту, шедшую вдоль реки. Через несколько километров обе машины вновь свернули и по целине двинулись прямо к горной гряде, что значилась на карте как Цугольский хребет. Доехав до редкого перелеска у подножья скал, машины и остановились. Место было выбрано обдуманно: и от трассы недалеко, и от посторонних глаз скрыто.

Старший группы планировал переместить и заключённого, и конвойное начальство в «рафик», но отметил, как аккуратно впечатались в стол офицеры: не стоит и трогать — пусть себе лежат! А обыскать вертухаев — это пара минут, откинули тела, обшарили и вот они: документы, телефоны, рация…

Ладно, «рафик» хоть и не «мерседес», голову пригибать придётся, зато неприметней. Собственно, машины, купленные по частным объявлениям, так и так придётся бросать. Но хоть наварили на этом старье прилично, особенно на немке, на неё разброс цен самый большой. Одно беспокоило — мёртвый вертухай, с этим получился перебор. Ну, да ничего, исправим — по дороге и выбросим.

Потом дошла очередь до заключённого. И когда расстегнули браслет и потребовали встать, арестант, приготовившись к самому худшему, замешкался на полу и не потому, что не намерен был вскакивать по первому требованию, просто не сразу смог уцепиться за что-нибудь. И старший группы стал раздражаться.

— Он что, сам встать может или в штаны наложил? — вроде как дал команду подчинённым. Небритый схватил арестанта за шиворот, толкнул на переднее сиденье и угрожающее навис над ним, подняв, будто для замаха, руку. И зэку пришлось резко отклониться.

— Ты чего валишься, чего валишься? Все люди как люди, а ты как банан на блюде. Сиди, не дергайся! — И, прижатый к спинке сидения, арестант непонимающе перевел взгляд и слева от себя увидел уткнувшихся головами в стол Чугреева и Фомина. Улеглись конвоиры на сложенные, как у школьников за партой, руки. Они что, спят? Почему спят?

— Что всё это значит? — еле сдерживаясь, проговорил он и для убедительности показал рукой в сторону конвойных.

— А то и значит, что эти офицеры из-за тебя пострадали! — весело выкрикнул кто-то из гоблинов, а небритый с блатной интонацией добавил: — Это ты во всём виноват, поял?

Имя небритого в миру было звучным — Герман Гудымов. Имел он и другие имена и разнообразные клички. В той среде умеют припечатывать, одного назовут белой мышью, другого — Фиделем, как Гудымова, видно, за привычку чуть что отращивать бороду. Только клички на судьбу специалистов никак не влияют. Одного вознесёт мутным потоком на горку, а то и до облаков, другого возьмёт и смоет в канаву. Два года назад за неумеренное усердие подполковник Гудымов был разжалован и теперь пребывал в капитанском звании. Так вот, этот Гудымов-Фидель был отменным притворяшкой, ему так часто приходилось менять легенды и становиться то коммерсантом, то наркоторговцем, то оружейным дилером, что он и сам не знал, где он настоящий. Даже теперь, с обыкновенным мужиком, ненужно наигрывал. Впрочем, он и сам бывал под следствием, но каждый раз его вытаскивали, отмывали для новых секретных дел.

Вот и эта операция была одной из многих, и никакой особой ненависти у капитана к этому лузеру не было. Прикажут убить — убьёт и даже пожалеет: пулю всадит так, чтоб человек не дергал ручками и ножками, а успокоился сразу. Теперь вот приходиться пользоваться выданной лицензией на убийство аккуратно, и бояться только одного — когда-нибудь да отберут, а как станут отбирать, он и моргнуть не успеет. А пока работаем! Работаем! Хотя на этот раз приказа на ликвидацию не было. Зачем-то этот миллиардер нужен был еще живым. Не всё выдоили?

— А как вы сами оцениваете своё положение? — наклонился к заключённому старший группы, что по документам значился как генерал Турков. Когда-то разрабатывал особого рода операции: по диффамации, дискредитации и ликвидации. А это, если делать с умом, очень тонкие вещи. Попробуй-ка, организуй несчастный случай, и правдоподобный, правдоподобный! По части достоверности этот специалист был большим затейником, мастером тех самых чёрных операций, что удивляли знающих людей красотой и дерзостью исполнения. Потому его и на пенсии не забывали, иногда вытягивали из дачного уюта проветриться, изобразить что-нибудь эдакое. Вот и это простенькое дельце должно стать большой такой загадкой. И пусть потом охотники до ребусов разгадывают и пишут всякие смешные небылицы. Тайную механику дела знают только исполнители, да и то не все…

Арестант будто не слышал вопрос, его охватило какое-то неприятное чувство, и причиной были вовсе не эти двое, что дышали в лицо. За их спинами покачивался кто-то третий, и когда небритый нагнулся, он увидел конвоира Братчикова, в руках его был наготове автомат. И тут арестант, наконец, вспомнил, где видел этого человека. Когда-то давно в одном из репортажей из Чечни уже во вторую компанию корреспондент брал интервью у спецназовца. Тот только что с группой отбил атаку боевиков, ещё дымились какие-то руины, ещё слышались крики и выстрелы… Парень, не отошедший от боя, что-то говорил в микрофон, беспрестанно облизывал губы с таким видом, как будто съел что-то вкусное. Светлые, слишком светлые глаза были остекленевши и взгляд никак не мог остановиться и всё шарил в пространстве, всё искал мишень. Вот точно так же сейчас облизывал тубы вежливый старлей Братчиков, и глаза его были такими же стеклянными будто у пьяного. В груди у заключённого похолодело. Этот парень и будет его палачом?

— Что молчим? — с нажимом поинтересовался человек в очках, поправляя клипсу переговорного устройства.

— Мне нечего сказать, — прошелестел сухими губами заключённый.

— Что? Не слышу? Порешил людей, а отвечать кто будет? — наступал с другой стороны небритый чистильщик Гудымов.

— Отвечать придётся! — сверкнул очками брюнет. Он уже переобулся в кроссовки и накинул куртку — к вечеру здорово похолодало. Стариковские зелёные тапочки со светлой грязноватой подкладкой он держал в руках, и это выглядело так нелепо, что арестант еле удержал усмешку. Откуда ему было знать, что человек, настоящее имя коего затерялось в тёмных недрах органов, в молодые годы стажером подолгу сиживал в засадах и застудил ноги, теперь вот болят.

— Всё, завершаем! — бросил подчинённым генерал и, цепляясь за стойку, тяжело выбрался из автобуса. И заключённый как-то отстранённо подумал: они что, его прямо здесь, в автобусе, расстреливать будут?

— Ты думал, мы тебя кончать станем? — вычитал его мысли небритый и дробно рассмеялся. — О пуле ты будешь мечтать, а пока посиди тут. Посиди, подумай. — И, скинув чужую сумку себе под ноги, расстегнул молнию и стал зачем-то рыться в зэковском барахлишке.

— А что ж так мало взял? Тебе ведь дачку успели передать, ты что же, оставил её? А дачка была знатная, — чистильщик, по сладостной гэбэшной привычке, не отказал себе в удовольствии показать человеку: всё о тебе известно до мельчайших подробностей. — А это что же, витамины? Надеешься на химии продержаться? Так ведь, говорят, ты денег на грев пожалел, а? Пожалел? Ну, тогда что ж, тогда пеняй сам на себя…

Сколько бы Гудымов ещё выговаривал заключённому — неизвестно, но тут подала голос конвойная рация, отвечать само собой пришлось Братчикову. Старлей докладывался высоким весёлым голосом: «Так точно! Без происшествий… Отдыхают… Есть доложить в 6.00!» А следом и небритый чистильщик получил какую-то команду. Подняв ворот куртки ко рту, он что-то коротко и нечленораздельно проговорил в микрофон и на прощанье бросил:

— Молись своему еврейскому богу, авось поможет! — И повернувшись к женщине, приказал: «Заканчивайте!» и молодцевато спрыгнул из автобуса. С арестантом остались двое, старлей и эта… медичка. Вот женщина достала из сумки хромированную коробку, стал что-то там перебирать… Значит, стрелять не будут, просто сделают укол, пытался определить способ расправы подневольный человек. А старлей Братчиков одной рукой придерживал автомат, другой играл наручниками и ждал указаний. Он что, будет ассистировать этой гестаповке?

Но тут экзекуторы отвлеклись какой-то суетой у синей машины, там возились у поднятой вверх задней двери. И женщина весёлым голосом приказала стралею:

— Ты давай иди туда, помоги, я здесь сама справлюсь. Ты же видишь, он уже готовый…

И старлей Братчиков, прежде чем покинуть автобус, резко качнулся в сторону заключённого и, глядя куда-то в сторону, выдернул из карманчика зэковской тенниски одну из ручек. «Он что, думает, это паркер или черрути?» — удивился арестант. А тот, молниеносным движением убрав в карман шариковую ручку, спрыгнул на землю и понёсся к «рафику». Там всё ещё были заняты Балмасовым: его вытащили из машины и всё не могли сложить так, чтобы поместился в багажном отсеке.

Только заключённого мало волновала возня у «рафика», он не отрывал настороженный взгляд от женщины, а та всё никак не могла определиться. С чем, с ампулами? Что она тянет, с досадой подумал он, и от невыносимости ситуации устало прикрыл глаза. А капитан Лапина и сама была в некотором смятении и не понимала, что это с ней. Этот задавака с перевернутым лицом каким-то образом действовал на нее, и действовал неправильно. У неё так уже было. Малолетку-чеха тогда допрашивали жёстко, правда, пентанал его почему-то не брал, и решили пробить током. Стянули штаны и дали ему прикурить небольшим разрядом, потом увеличили дозу, и так несколько раз. Чеченец от боли потерял сознание, а она возвращала в его чувство уколами. Приходя в себя, парень дико косил глазом в её сторону, и всё визжал: уберите её, уберите! Не мог, сучонок, видите ли, перенести, что его, голого, видит женщина. А самому-то лет шестнадцать было, ещё, наверное, и никакого понятия о бабе не имел… Она тогда, чёрт знает почему, пожалела малолетку, а может, просто надоел своим вытьём, и ввела такую дозу, что он тут же закатил глаза и оскалил зубы. Зубы были целые, один в один, прямо сахарные, а вот не пригодились… Потом кто-то догадался, что она загасила пленного раньше времени, пришлось вывернуться и объяснить всё болевым шоком… Вот и с этим зэком всё не по делу… И, ты скажи, вот-вот Кондрат хватит, или так шизанётся, а он хоть бы слово сказал, нет, сидит, хорохорится, делает вид, будто его не касается. Говорят, на мешках с золотом сидел, а вот тоже и не пригодились. Не завидует она ему! Через несколько часов автобус найдут, и ему так и так не выбраться… Кого там решили натравить, ментов? Ну, а если он ещё сдуру сядет за руль…

Через минуту капитан Лапина тронула арестанта за плечо, и он открыл глаза, но, кажется, ничего перед собой не видел и не слышал. Женщина стояла совсем близко, держа в руке шприц, и что-то говорила, говорила, не разжимая губ, а он всё никак не мог уловить смысл её слов. Теперь от женщины пахло чем-то резким, и её выпуклый живот, обтянутый майкой, дышал у самого лица. Что она возится? Скорей бы уже… И, выпустив вверх струйку из шприца, женщина прикоснулась к его предплечью и, тут же отдёрнув, насмешливо процедила: «Вот видишь, и ничего, а ты говорил, больно будет…» Он и в самом деле ничего не почувствовал, даже то, что женщина задержала холодные пальцы на шее. Наклонившись, она что-то повторила несколько раз. Он слышал только шипение из её рта: несссзззарууу… несссзззарууу… Женщина выскользнула из автобуса, задвинув за собой дверь, и зачем-то стукнула пальцами по стеклу. И скоро переполненный «рафик» медленно двинулся с места, и ещё долго можно было видеть в степи синего цвета задок машины с косо закреплённым номером.

Но отъезд группы прошёл мимо сознания арестанта, казалось, что все они просто растворились в вечернем воздухе. Он с напряжением ждал, когда начнёт действовать химическая смесь, что ввела ему эта фрау Менгеле, или как там ещё… фрау Кох? Потом он не мог вспомнить, сколько просидел в полнейшей прострации рядом с недвижными телами своих конвоиров. «Вот и всё… вот и всё… вот и всё…» — крутилось в его раскалённом до красна мозгу. Потом не осталось и этой короткой мысли, голова стала странно кружиться, казалось, ещё немного, и он потеряет сознание.

Вчера около 21 часа на федеральной трассе Чита — Забайкальск вблизи посёлка Могойтуй произошло крупное дорожно-транспортное происшествие. На большой скорости столкнулись «Камаз» и микроавтобус, по свидетельству очевидцев, это был РАФ-22038. Непосредственной причиной столкновения послужила пьяная выходка водителя машины «жигули», который, выезжая с второстепенной дороги на трассу, подрезал большегрузный автомобиль. Водителю грузовика пришлось резко затормозить, микроавтобус это сделать не успел и на полной скорости влетел в «Камаз».

Ситуация усугубилась тем, что грузовик перевозил заправленные газовые баллоны, которые при столкновении машин взорвались. «Рафик» горел факелом, и никто из проезжающих в тот час по трассе даже не пытался его потушить. Сколько человек пострадало в автобусе, пока неизвестно, от автобуса остались лишь обгоревшие детали. Но, по косвенным сведениям, их было не менее десяти человек. Водитель «Камаза» получил травму грудной клетки. Виновник ДТП с места происшествия скрылся, но был задержан на посту ДПС.

В настоящее время на месте происшествия работает следственно-оперативная группа УВД и оперативном группа ГУ МЧС РФ по Забайкальскому краю.

В краевую детскую больницу доставлен ребёнок 6-ти лет, пропавший около недели назад на территории одного из городских рынков. Мать мальчика в милицию не обращалась, и поиском ребёнка никто не занимался. Он обнаружился совершенно случайно на железнодорожном вокзале. Ребёнок уверенно назвал своё имя, попросил хлеба и обматерил сотрудницу АОВД, когда та заставила его помыть руки.

Как стало известно только сегодня, ещё 8 августа солдат-срочник самовольно покинул мотострелковую часть. Известно, что оружия при себе солдат не имеет. Юноша прослужил в армии 7 месяцев. Сейчас ведутся его поиски. В ситуацию, по просьбе родителей пропавшего солдата, вмешалась краевая, комиссия по делам военнослужащих. Направлен запрос руководству части, где служил красноярец. Это уже второе происшествие в воинских частях на территории крал за последний месяц.

Напоминаем, всего две недели назад из Читы в Иркутск было доставлено тело солдата, который, по официальной версии, умер от сердечного приступа во время службы в Забайкальском крае. Родители погибшего призывника, уходившего в армию совершенно здоровым, в эту причину смерти сына не верят.

Летняя жара действует на жителей крал самым непредсказуемым образом. В Чите по месту жительства задержана неработающая женщина 1963 г. р., которая во время распития спиртных напитков и ссоры нанесла побои табуретом пенсионеру 1935 г. р. Пенсионер госпитализирован в 1-ю горбольницу с диагнозом: закрытая черепно-мозговая травма, закрытый перелом рёбер, гемопневмоторакс. Проводится расследование.

Сибинфо: Новости и происшествия. 15 августа.

Кажется, в следующее мгновение он дёрнулся, хотел вскочить, но не смог, левая рука была пристёгнута к поручню. Но ведь его освободили, он помнит, освободили! Тогда почему он прикован? И где все эти люди, что были всё время рядом, толкали в спину, мешали дышать, не давали двигаться? Он попытался крикнуть: «Эй, кто-нибудь!», но из горла вырвался только сдавленный хрип. Но на это сипение никто не откликнулся. Внутри машины было пусто, наверное, Антона уже отпустили, а его оставили. Как же так? Но ему непременно надо быть в Москве. Теперь что же, сидеть и ждать, когда его заберут? А если о нём забыли, просто взяли и забыли? Нет, так не пойдёт! Тогда он отстегнётся и уйдёт, и пойдёт на станцию, и сядет на поезд, и сам доедет. И доберётся до Москвы. Осталось только снять наручники! Только бы вспомнить, как это делается, и немедленно освободиться, ему рассказывали в камере как снять эти чёртовы оковы. Намеренно рассказывали? Да не всё ли равно теперь, кого там к нему подсаживали? Не отвлекайся! Нужно срочно снять браслет, для этого подойдёт что-то острое: шпилька, булавка. Откуда у него может быть шпилька, но и булавки, кажется, нет. Обойдётся без булавок, у него гибкая рука, он запросто протискивал её в горлышко трёхлитровой банки. Мать в детстве просила это делать, когда банку надо было помыть. Но ещё несколько лет назад он легко проделывал то же самое. Разумеется, кольцо наручника гораздо уже, но он вытащит руку, обязательно вытащит… Надо только смазать запястье… Дезодорант? Мыло? Крем? Но это всё там, в сумке, а сумка далеко. Сможет ли он дотянуться до неё? Ну, так попробуй! Повернись спиной, вытяни ногу… Только ни в коем случае нельзя дергать прикованной рукой, а то рука распухнет и её уже не вынуть… Давай, вытягивай ногу, правую, толчковую, вытягивай дальше, ещё дальше… Теперь цепляй, цепляй за лямку… И не торопись, не торопись… Попробуй ещё раз! Осторожно, осторожно… Есть! Теперь тихонько тяни… Вот так, так, так…

Подняв сумку на колени, он стал искать несессер, искал, терм терпение, чертыхаясь, одной рукой делать это было неудобно. Но, выудив искомое со дна сумки, пришлось долго возиться с застёжкой — молния не хотела двигаться. Потом пошло легче, хотя маленький стеклянный цилиндр тоже дался не сразу, всё выскальзывал из руки. Но когда он зажал его между коленей, колпачок легко отвернулся. И смазать левую руку шариком дезодоранта уже не составило труда. Никакой химический опыт в юности он не проделывал так осторожно, как тянул теперь руку из металлического обода. Всё ещё гибкая ладонь сложилась почти пополам, а он всё тянул, и тянул долго, бесконечно долго… И только, когда, соскользнув с пальцев, наручники, звякнув, повисли на поручне, он откинулся на спинку кресла и выдохнул: всё! Никаких оков!

Теперь следующий вопрос: как добраться до станции? Только бы добраться, а там совсем просто, у него и паспорт есть, совсем чистенькая такая белая книжица… Надо же, пока его не было, на воле поменяли документы, но вот шрифт какой-то странный, рассматривал он буквы на мелованной бумаге. Бог с ним, со шрифтом, но ведь это его фамилия, его имя. Его, его, всё его!

Дверца машины легко поддалась, и он вывалился наружу. Теперь он точно свободен! Нет, нет, не спеши! Прежде надо снять зэковскую робу. И с остервенением он стал сдергивать пропотевшую куртку с нашитой поверх кармана полоской с его фамилией. Никаких фамилий, а то не пропустят, задержат — и он никуда не успеет! И эти вонючие тряпки надо спрятать, да, спрятать! Он немедленно здесь и закопает, а потом переоденется, и тогда никто не посмеет тыкать в него пальцем: зэк! Надо только углубить вот эту ямку у скалы.

И стал пригоршнями выбирать сухую и сыпучую, как крупа, землю, выбирал долго и остановился, когда яма стала ему по колено. И, бросив туда опостылевшие тряпки, он стал сыпать туда землю, сыпал долго, а яма все зияла провалом, и изнутри стала подниматься тревога: да она бездонна! Пришлось собирать камни — так будет быстрее, и всё сыпать и сыпать землю… И только когда, наконец, у скалы вырос холмик, перевел дух: и с этим покончено! Да нет, не покончено, зачем он насыпал столько земли! Надо всё сравнять, обязательно сравнять! И пришлось по-собачьи расшвыривать во все стороны лишнюю землю, а потом ещё потоптаться ногами и присыпать сверху листьев, вон их сколько, жёлтых и ещё зелёных! Получилось красиво…

Что, так и будет стоять, любоваться? Надо немедленно уходить! Немедленно! А то вдруг стража передумает, вернется и скажет: рано ещё выходить, надо посидеть взаперти. Чем он лучше других, а другие сидят молчат, терпят. И пусть сидят, а он не хочет. И что за дурацкая привычка запирать людей под замок! И не надо присылать за ним машину, он и пешком дойдёт. Посёлок где-то совсем близко, как он называется? Стеклянный, оловянный, деревянный? Оловянный! Там станция, рельсы, поезда… Он сядет в поезд и совсем скоро будет в Москве. Надо же, как всё просто, когда сняты оковы!

А что если сесть за руль этой колымаги, и не надо никакой станции, можно доехать и на машине. Нет, нельзя, у него ведь нет прав. Но без прав его задержат, и он опоздает в Москву. И, закинув сумки на плечо, он пошёл прямо, туда, где должна быть дорога. И брёл в густой рыжей траве, как в камышах, и быстро выдохся: оказывается, по траве идти так же тяжело, как и по песку. И было отчего-то трудно дышать, и приходилось подгонять и подгонять себя. Надо, Федя, надо! — вспомнилась киношную реприза. Он обязательно выйдет на дорогу, там асфальт, там будет легче.

Так, глядя под ноги, изредка вскидывая голову: далеко ещё? он всё шёл и шел. И видел себя будто со стороны: маленький человечек бредёт по бесконечной равнине, и всё было как в замедленной съемке, так же тягуче долго плыл перед глазами пейзаж. Вот только шоссейка будто дразнила, то показывалась, то вдруг исчезала из виду. Наконец, чёткий контур проехавшей вдалеке машины обозначил дорогу, и вот уже ясно видно серая гладкую ленту со щербинами по краям асфальта, с полосами наметённого ветром песка. И совсем не удивила та чёткость, с какой он различает каждую песчинку и каждый листок травы, росшей на обочине. Он помнил эту чёткость, когда в первый раз посмотрел на мир в контактных линзах. Но окуляры были привычней, и он так и не смог заставить себя лепить на зрачки кусочки пластика. Не отвлекайся, а то пропустишь машину, приказал он себе. Осталось всего ничего, каких-нибудь десять-пятнадцать метров!

Но когда вышел на вечернее шоссе, растерялся: вокруг было пусто, только впереди виднелось что-то, похожее на дом. Там он и подождёт машину, напьётся воды, приведёт себя в порядок! Только вблизи строеньицем оказались хаотично сваленные ломанные бетонные плиты с торчащей в разные стороны красной от ржавчины арматурой. И, дойдя до завала, он прислонился к шершавой, и почему-то холодной плите и постоял так, отдыхая, несколько минут. А что, если здесь бросить сумку? Зачем она ему? Вещи вяжут человека, и он не может в случае опасности бежать. Какой опасности? Его ведь освободили! Ну да, освободили, но вдруг вернутся, свяжут, заклеят рот… И, не раздумывая, бросил сумку в расщелину между плитами, она глухо стукнулась обо что-то там внутри. Всё! И это похоронил. Теперь, пустой и лёгкий, он совершенно свободен.

И не успел вернуться к дороге, как его догнала одна, другая машина, и он вдруг засомневался и не стал поднимать руку. А стал проигрывать возможные шофёрские вопросы и всё не мог найти ответ, как он оказался здесь, на дороге. Не рассказывать же, как их с Антоном везли в Читу, а потом все куда-то исчезли, и он остался один. Нет, об этом рассказывать нельзя! А то могут и назад, в барак, отвезти. Нет, нет, ему надо срочно в Москву!

Но когда показался транспорт, голосовать не пришлось, нагнавший его старенький грузовичок остановился сам.

— Ну, что, мужик, подбросить? — выглянул из кабины загорелый парнишка.

— На станцию довезёте? — выдавил он из себя.

— С тебя причитается. Годится? — предупредил парень. — Сам заберёшься или подмогнуть?

— Годится, годится! — торопливо выкрикнул он и неумело с колеса перевалился через дрогнувшие под ним доски.

Кузов был пустым, без груза и без людей, и это было замечательно. Машина тут же набрала скорость, хорошо, он успел стать на колени и уцепиться рукой за передний борт. Чего они так несутся? И заглянул в маленькое оконце: там, внутри, виднелись два человека. Да не всё ли равно, сколько их там? Главное, никто ничего не спрашивает. Так, покачиваясь, он и трясся на грязных досках кузова и ехал на станцию Оловянная. Но вот грузовик тряхнуло, он вскинул голову и увидел: там, впереди, уже показались дома. И хорошо, и замечательно, скоро вокзал!

И тут молоточком по темечку ударило: деньги-то остались в сумке! Надо же быть таким бестолковым! Там, сумке, не только деньги, там и телефон. Как же он без телефона? Но с телефоном он потом разберётся, а вот чем расплачиваться с шофёром? Чёрт! Его могут арестовать за… За что? А вот за то, что зайцем хочет проехать… Что, на ходу прыгать? Не надо прыгать, у него есть заначка! В неволе хочешь, не хочешь, а научишься делать такие вещи. На всякий случай. Деньги он спрятал в стельке, только вот в какой кроссовке — совершенно не помнит.

Начнём с правой ноги. И, стащив кроссовку, он прощупал стельку: должен быть бугорок, даже не бугорок, утолщение, ну, ещё, ещё… Должны быть деньги, должны, он ведь не всё посмотрел. Есть ведь ещё одна кроссовка, а в ней другая стелька. И быстрее, быстрее, вот уже видны железнодорожные фермы, а он всё ещё возится… И, сорвав с ноги вместе с носком левую кроссовку, он лихорадочно принялся мять пахнущий потом податливый кусок латекса — и здесь ничего! Вот тогда он запаниковал и приготовился к самому худшему — задержанию, допросам, решёткам. Нет, он не хочет! Сколько можно его арестовывать? Он что-нибудь придумает, он скажет шофёру: он не виновен! Оправдываться не пришлось. Стелька вдруг волшебным образом разделилась на две части, и оттуда показалась сиреневая пятисоточка…

Когда машина остановилась у двухэтажного здания вокзала, он пёрышком вылетел из кузова и бросился к кабине, и протянул деньги. Хмурый человек за рулем головы не повернул, сидел истуканом. Странный товарищ, что это он так? Пришлось постучать в железный бок машины.

— Спасибо, довезли… Вот возьмите! — протянул он купюру.

Человек, так и не повернув головы, молча принял деньги, и машина тут же тронулась с места.

— Эээ!.. Мне бы сдачу! — крикнул он и осёкся. Машина резко остановилась и зелёным бортом двинулась прямо на него, едва успел увернуться. Шофёрский напарник выскочил к нему и с какой-то нехорошей улыбкой прокричал в лицо:

— Нет у нас сдачи! Но если ты такой жидяра, то подожди, счас пивка и сигарет куплю — и дам тебе сдачу! Нет, ты посмотри, сдачу ему!

Парень ринулся к станционным киоскам, а, вернувшись, сунул ему какие-то бумажки, оказалась сущая мелочь — 133 рубля и ещё 58 копеек. Это было не хорошо, так ведь не договаривались! Нет, в самом деле, как же теперь быть с билетом на поезд? Что ж они так со мной? Знали бы, черти, кого подобрали на дороге, кого подвозили!

И что теперь делать, остановился у одной из могучих берёз, росших на станции, и огляделся. В синем безжалостном свете вокзальных фонарей силикатным кирпичом белел вокзал, за перроном отливали серебром рельсы, мигали красные огни, а мимо туда-сюда сновали разнообразные фигуры. Они то внезапно появлялись в круге света, то исчезали в темноте, а потом появлялись уже под другими фонарями. И голоса, и громкий смех, и металлический лязг, и музыка — эта вокзальная суета была до того чужда, что он почувствовал себя щепкой, потоком прибившейся к берегу. Но ещё минута, другая и его снова понесёт куда-то дальше…

И он вдруг остро почувствовал свою отдельность от этой слитной жизни, а скоро её почувствуют и другие. Нельзя стоять столбом, надо идти, искать кассу. Но как брать билет? Не просить же кассиршу: «Дайте на все деньги, куда хватит». Это в детстве можно было вывалить на прилавок мелочь и сказать продавщице: «Ирисок! На все!». Он ещё помнит, сколько радости было, когда карманы были набиты конфетами…

Но вернуться в детство не дали. Над самым ухом чей-то голос визгливо выкрикнул: «Не знаешь, чё ли, как потратить? Давай их сюда…» И его тут же тесно обступили несколько человек с неясными лицами, они жарко дышали в лицо, теребили со всех сторон, но, когда он был готов разжать пальцы, женский голос за спиной потребовал: «А ну, брысь отсюда! Что пристали к человеку?» И, обернувшись, увидел женщину в голубом платье и белых босоножках. Он почему-то чётко видел эти босоножки с перепоночками, видел маленькие белые пальчики, на которых поблёскивал красный лак. И вот это голубое платье, эти белые босоножки заворожили не только его, но, видно, и бойких парней.

Они разом отступили и пропали, будто кто стёр ластиком. А незнакомка подошла близко и заглянула в глаза: «Ты чё? Деньги отдал бы? Ну, ты даёшь! Это же шакалы, с ними только так и надо!» Он ещё хотел спросить: а как надо, но женщина взяла его за руку и повела куда-то, и он безропотно подчинился. Она что, знает его? Но и он где-то видел это ярко накрашенное лицо, это синее платье, только где? А как же поезд, Москва, подумал он, но как-то мельком, будто о чём-то не обязательном.

У киоска незнакомка обернулась к нему и взяла из рук деньги, он так и нес эти бумажки в кулаке: «Что будем брать? Пиво или водочки?» И, не дождавшись ответа, стукнула в зарешёченное окошко и велела неразличимому за товаром продавцу:

— Давай «Балтику», две бутылочки, и одну водки, и подороже, подороже… И ситро, ситро дай! — И он ещё подумал: «Какое ситро? Разве ещё есть ситро?» Но спросить не успел, женщина потянула за руку: что стоишь, пойдём! И они степенно перешли привокзальную площадь, будто сто раз ходили так вдвоём, а потом, как сорвавшись, понеслись тёмными улицами мимо кирпичных пятиэтажек, мимо каких-то нелепых строений, мимо двухэтажных деревянных домов… Под фонарями незнакомка оборачивалась, будто проверяла: не потерялся ещё — и улыбалась черными в полутьме губами. Он тоже старался, отвечал, а то вдруг бросит посреди улицы, и что тогда? Скоро они вылетели на узкую улочку с маленькими домами, и женщина остановилась у какого-то забора, за ним в глубине участка неясно проступал дом, где оранжево светилось одинокое окошко.

— Вот и пришли! — открыла она калитку, и, не оглядываясь, пошла к дому. И у самого крыльца обернулась: «Ну, чего ты? Проходи, гостем будешь». И рассмеялась, и он пошёл на этот смех, и поднялся на крыльцо, там, за распахнутой дверью вспыхнул свет и ослепил его. Незнакомка так и стояла, подняв руку к выключателю, и на фоне белёной стены её фигура была так рельефна, так… Где он видел это изогнутые брови, эту родинку на щеке?

Он с трудом оторвал взгляд, и стал делать вид, что осматривается по сторонам. А по сторонам показалось всё знакомым, он бывал когда-то на такой летней веранде, бывал в детстве. В глухой стены диван, рядом стол с неубранной посудой, у другой стены ещё один стол с круглой электрической плиткой и зелёная дверь, что вела в дом. Где он видел всё это: в Фирсановке, в Снегирях?

— Садись! Да не на табуретку, а сюда, на диван садись. Ты что же, меня не помнишь? Совсем? Надя я… Надя Почтарёва! Не вспомнил, нет? Ну, ты даёшь! — тараторила женщина. И снова рассыпалась смехом, и он был легким, радостным, и ему тоже сделалось хорошо. Вот только, кажется, девушку с такими лицом звали совсем по-другому. Да не всё ли равно? Надя так Надя.

— Да нет, отчего же, помню, — зачем-то соврал он, но что говорить дальше, не знал. И во все глаза глядел, как женщина задёргивала короткие шторки, убирала посуду, потом чистила картошку, наливала из жёлтого ведра ковшиком в синюю миску воды.

— Тебе как, сварить или пожарить? — улыбнулась ему женщина.

— Мне всё равно, — стал уверять он. Хотя очень хотелось именно жареной картошки, с луком, салом и с чем там ещё…

— Ну, раз всё равно, тогда будем варить, — решила Надя и поставила на плитку красную кастрюльку, и та сразу уютно зашипела на раскалённой спирали. Женщина хлопотала у стола, и всё что-то говорила… Но его занимали не слова, а нежная белая шея и эта подрагивающая под синим платьем грудь, и эти округлые руки: вон, сколько она нарезала хлеба! Он на расстоянии чувствует его свежий запах… Сейчас бы горбушку, блестящую, посыпанную какими-то зёрнышками, а если ещё натереть её чесноком! Когда там ещё еда сварится…

Но мучился он недолго, совсем скоро хозяйка поставила перед ним тарелку с дымящейся картошкой и вручила бутылку с водкой: открывай! Он долго возился, отвинчивая колпачок, но в граненые стаканчики налил аккуратно, по самые края. «Глаз — алмаз!» — похвалила женщина и выдохнула: «Ну, Коля, за встречу!»

Коля? Она что, не видит, он никакой не Коля? Как же так можно обознаться? И вспомнилось: девушка Надя, чего тебе надо? Нет, зачем же так грубо, он ведь сам пошёл за ней, вот и выпьет с удовольствием. А почему нет? Только после маленькой рюмки сразу закружилась голова. И правильно: к чёрту еду, это потом, потом! Надя говорит, что знает его, вот и хорошо, и он готов вспомнить то, чего не было. Или было? Сейчас он обнимет её и всё само вспомнится… Она такая беленькая, толстенькая, совсем как булочка и пахнет ванилью…

И тут разгорячённые мужские мысли прервал крик. Там, в доме, кто-то отчаянно плакал. Ребёнок? Надя с досадой вскочила с дивана: «Я счас!» и бросилась к зелёной двери. Ушла и пропала, но это почему-то не беспокоило гостя, он уже переключился на еду: нет, есть без хозяйки не будет, ну, разве только огурчик попробует. И достал из синей миски большой такой жёлтый огурец, и разрезал его пополам, и посыпал серой солью и долго, до белой пены, тёр половинки. Огурец громко хрустел на зубах и он не сразу заметил, как женщина вернулась. А Надя села рядом и всё смотрела на него с какой-то странной улыбкой. Наконец, поняла, что он не Николай?

— Извини, — проговорил он с набитым ртом.

— Да ради бога! Что же ты картошку не ешь, стынет ведь… А кильку будешь? У меня и килечка в томате есть, будешь? — От кильки гость отказался, но когда занёс вилку над картошкой, женщина попросила: «Давай ещё по рюмочке, а?» Выпили и по второй, хорошо так пошла, будто и не водка вовсе. И он, как барбос, уткнувшись в тарелку, стал так быстро и сосредоточенно есть, будто боялся, что возьмут и отнимут. А Надя задумчиво водила пальцем по клеёнке и время от времени, вскидывая на гостя глаза, вздыхала.

— И где ж ты пропадал, Колечка?

— Да были дела! — как можно беспечнее махнул гость рукой.

— Ты что же, к жене вернулся? — с напряжением выговорила Надя.

— Ммм… — вроде как запротестовал он. Нет, он обязательно скажет ей правду, вот только доест и скажет.

— Я на тебя, Николай Васильевич, не обижаюсь, нет, не обижаюсь. Что делать, жизнь такая. А я вот, видишь, теперь здесь живу, пришлось из города уехать. Да и тебя, я вижу, жизнь помяла… Нет, я так и не поняла, ты один живёшь, или как?

И пришлось выдавить: теперь один. Нет, неужели эта Надя не видит, что никакой он не Николай, никакой не Васильевич, и точно не Гоголь! А, может, он когда-то и в самом деле носил это имя — Николай? — взял он женщину за руку, она была горячей, и у него внутри вспыхнуло с новой силой. Так после еды почему и не вспыхнуть? Но Надя ведь не знала и всё сдерживала:

— Да погоди, погоди! Успеем ещё, успеем… Дай я на тебя посмотрю! Постарел! Ты ведь раньше очки не носил… А я? Тоже старенькая, да?

— Нет, что ты! Ты теперь даже лучше, такая пышечка… Вот только… — начал он и запнулся, не мог же он сказать правду. Да какая правда! Если женщина хочет, он побудет немножко Николаем.

— Слушай, а где усы твои? Где усы-то наши? — провела Надя пальцем по верхней губе. Усы у него действительно когда-то были, наверное, и Надя была. Были эти мелкие жёлтые цветочки на платье, серёжка с красным камешком, белокурый завиток на виске… И почему на спине такая грубая застёжка, будто не от лифчика, а от корсета.

— А помнишь? — обняла женщина белыми руками, и он задохнулся в этих объятьях. Наконец-то! Вот только вилка мешает, и он, не глядя, отбросил её куда-то в сторону, и в той стороне зазвенело. Зазвенело тонко и надрывно, и он не сразу понял, что это снова кто-то зашёлся в крике. И так это было не вовремя, и он застонал от досады и всё не хотел отпускать, и всё тянул женщину за руку: не уходи! А Надя всё повторяла: «Я счас, ты посиди, я счас!» И снова кинулась к зелёной двери уже не на крик — на вой.

И он не выдержал этого бесконечного ааа-ааа-ааа и сам вскочил, захотелось узнать, кто так надрывно плачет в доме. За тяжёлой зелёной дверью был длинный тёмный коридор, в конце его что-то светилось, и он пошёл на этот свет и, добравшись до полутёмной комнаты, замер на пороге. Комната была почти пустой — кровать да стол у занавешенного красной тряпкой окна, а на кровати лежал ребёнок, больной ребёнок. Жёлтое лицо мальчика было искривлено гримасой, тонкие ручки беспокойно двигались поверх тонкого одеяла, и казалось, что под тем одеялом и нет ничего. Надя, приговаривая «счас, счас», суетилась у стола с какими-то склянками, а мальчик, не отрываясь, рассматривал его тёмными, влажными глазами, а потом слабо улыбнулся бескровным ртом. И он вдруг похолодел: «Мой ребёнок?»

И медленно оторвался от косяка, и встал посреди комнаты, не решаясь приблизиться, а женщина негромко и деловито приказала: «Вот и хорошо, вот и поможешь, только крепко держи». И сняла одеяло, и открыла скрюченное параличом тельце, и будто отдельно от него — длинные ноги с узкими ступнями. Он не мог отвести взгляд и от этих ног-палочек, и коричневой клеёнки поперёк кровати, и сбитой в ком серой простынки. И взял на руки мальчика — это был словно клубочек из сухих водорослей, и только глаза ещё жили, и держал невесомое тельце, стараясь не смотреть ребёнку в глаза — боялся, что ребёнок снова станет кричать. Держал до тех пор, пока, перестелив постель, женщина не толкнула его: «Теперь клади!» Он постоял у кровати, может, мальчик что-то скажет, но тот, обессиленный, закрыл глаза, и только беспокойные пальцы-косточки всё что-то перебирали и перебирали.

— Идём, он сейчас заснёт… Ну, идём же! — тянула его женщина.

Он не помнил, как они перешли из комнаты на веранду, и там теперь что-то неуловимо переменилось. И он сам уже боялся, что Надя захочет продолжения, когда рядом ребёнок, такой ребёнок. Но и Надя, будто и не было ничего такого, отошла в другой конец веранды и стала переставлять горшки с цветами. «Ванька мокрый!» — обернувшись, без улыбки зачем-то пояснила она. Надо же, какие красные цветы! И какой чёрный телефон, увидел он древний аппарат на коричневой тумбочке, на ней сбоку был выписан инвентарный номер. Разве здесь был телефон, не было никакого телефона!

Но только он остановил на аппарате взгляд, как ожил зуммер и затренькал негромко, вкрадчиво, настойчиво. И Надя схватила трубку будто весь вечер только этого вызова и ждала.

— Да, слушаю! — сказала она кому-то. И потом ещё несколько раз повторила: Да… да… да! — Но, бросив трубку, осталась у тумбочки и стояла там, отвернувшись, будто к чему-то прислушивалась. И не успел гость спросить, что случилось, как со двора послышался громкий лай. «Откуда собака? Не было никакой собаки!» — подхватился он с дивана и кинулся к широким окнам: что там? «Ты присядь, присядь!» — холодно осадила его Надя.

Да и не Надя это была, а совсем другая женщина. «А где Надя?» — заметался он по веранде. Но тут дверь с грохотом распахнулась и на пороге встал огромный человек, и он ахнул: «Балмасов! Нашёл, следопыт!» Капитан в дверной раме и в самом деле выглядел пограничником Карацупой, только собака была не Джульбарс. На руках он держал пекинеса, и всё гладил, и гладил повизгивающую собачонку, и женским голосом увещевал её: «Маня, успокойся, успокойся, Маня».

А он, застигнутый врасплох, не мог сдвинуться с места, но и капитан, кажется, никуда не торопился. Так они и стояли друг против друга, когда с улицы послышался рокот мотора, и во двор, чиркнув фарами по окнам веранды, въехал огромный серебристый «Freightliner», и, показалось, огромные колеса вот-вот сомнут и веранду, и сам дом.

Но машина только осветила округу, и в свете фар из высокой кабины «фрейтлайнера» бэтмэном выпрыгнул маленький человек, чёрные стёкла очков закрывали его маленькое, как кулачок, лицо и придавали ему хоть какую-то значительность. Красный игрушечный автоматик в руках был, видно, для воинственности. И Балмасов, сбросив собачонку, вытянулся во фрунт и, широко поведя рукой, доложил: вот взяли террориста, тов-рищ нац-вац-командующий! Правитель? Но сколько он будет гоняться за ним?

И человек с автоматом, пожевав губами, сплюнув, быстро и проговорил: «Взяли, говоришь? Да куда он от нас денется? Никуда не денется!» — и рукой в перчатке медленно, очень медленно наставил на задержанного автомат.

— Пук! — блеснув новыми фарфоровыми зубами, рассмеялся человечек. Он был любителем таких шуток. Вот тёмные стекла его очков поднялись, и стало видно, что у правителя нет глаз: как же он стреляет? Стрелял правитель хорошо. Автомат в его руках ожил будто сам собой, и оттуда посыпались раскалённые кусочки металла. И пришлось упасть на пол, и перекатиться в угол, где, казалось, было безопасней, там и достала его очередь и больно перерезала пополам…

Он и проснулся от собственного стона, будто и в самом деле в него попали пули. Ещё, как наяву пунктирно мелькали светящиеся точки, и боль внизу живота была такой острой, что он не сразу разобрался: снится ему это, или всё происходит на самом деле. Но, выбравшись из горячечного сна, понял: никакого Балмасова, никакого правителя рядом нет, и облегченно выдохнул.

И в предрассветном сумраке он скорей почувствовал, чем ясно увидел: он всё так же сидит в автобусе, и руки всё ещё сжимают поручни кресла, вот только руки эти были совершенно свободны. Он оторвал руки, и долго рассматривал — никаких наручников, он что, сам освободился? Но это невозможно, а то, что ему рассказывали в камере на ночь — только сказки, ничего больше…

Сколько же он спал? Видение было таким отчётливым, но таким странным, будто он посмотрел на экране одну из тех постмодернистских штучек, где и сам режиссёр не совсем понимает, что там у него на «кодаке» снято… Но что было наяву? Помнит, его везли куда-то поездом, потом машиной, и вдруг, как во сне, все исчезли, и он остался один. Один? Почему один? А это кто там на креслах? И тут как вспышкой пробило: там, на передних креслах, его конвоиры. Мёртвые конвоиры!

Как он мог заснуть, отключиться, выпасть в такой момент из действительности? Мозг отключился от перегрузки? ещё бы! Реальность была куда абсурдней любого сна! Или укол так подействовал? Но разве ему делали укол? Да не всё ли равно, он ведь проснулся! А Чугреев и тот второй, Фомин, спят мёртвым сном. Поверить в то, что произошло, было невозможно, страшно — погибли люди! А он жив, но зачем? И всё никак не мог взять в толк, для чего был разыгран этот трагифарс. Чёрт возьми, за что ему это?

Именно эта мысль вдруг всколыхнула сознание, заставила тряхнуть головой, начать шевелиться. Правда, позже, вспоминая себя в тот момент, он усмехался: нет, всё было не так пафосно. Мысль «за что, за что» была, но не это заставило подхватиться, а резь в животе, требовавшая облегчиться. Пружиной он вскочил с места, и его тут же качнуло влево и пришлось опереться в плечо Чугреева. А когда дёрнулся в сторону от мёртвого тела, резко завалило и ударило о закрытую дверцу. В остервенении он дергал и дергал её, железную, скользкую, холодную, и когда она, наконец, поддалась, выпал из автобуса на траву, больно стукнувшись о каменистую землю. И сразу будто кипятком ошпарило, настолько был холодным утренний воздух.

Ничего не видя перед собой, он, упёршись лбом в запылённый бок машины, дёрнул молнию и… И не скоро отделился от колеса. А потом, отойдя на три шага, замер и прислушался, но ни посторонних звуков, ни гудения моторов, ни лязганья затворов, ни лая собак — ничего! Только мошкара тонко зудела над головой. И в мутном утреннем свете постепенно проступили мелкие подробности: жухлая трава, обрывок веревки, зажигалка у дерева, мокрое колесо и высокая каменная стена справа. И, зачем-то пригнувшись, он обогнул автобус, прикрытый сверху тёмными ветвями, и понял: машина стоит между одинокой скалой и подножием огромной горы, или как это здесь называется? Идти и осматривать окрестности не хотелось, он и так знал: за деревьями рыжая степь, он недавно так ясно видел её во сне. Только что делать с этим знанием, он не знал. И всё ходил и ходил, продрогший, вокруг автобуса, и облачко гнуса перемещалось за ним.

Только ни мошка, ни холод не шли ни в какое сравнение с тем, что рядом были мёртвые люди. И в какой-то момент, решившись, он подошёл к окнам с правой стороны — через стекло смотреть безопасней — и тут же отпрянул. Ему хватило и секунды, чтобы разглядеть бритые аккуратные затылки, плечи, погоны, безжизненные руки… Пришлось зажмурить глаза, но и тогда видел чёрный циферблат часов с живой секундной стрелкой на запястье майора Фомина. Он и не подозревал, что недвижность человеческих тел может вселять такой животный страх. Да нет, не страх, а что-то большее — священный ужас перед смертью, явленной во всей своей окончательности.

И, как завороженный, поднёс к глазам руку и долго вглядывался: цифры, стрелки на собственном хронометре долго не складывались в часы и минуты. Он и сам не понимал, зачем ему знать, какое там время в Цюрихе, Лондоне, но вот в Пекине… В китайской столице и в этих степях сейчас было без четверти пять. И что? Легче от этого знания точно не стало, стало только тревожней. Выходит, он часов восемь, не меньше, провёл рядом с трупами. И что делать в такой ситуации? Выйти к людям, позвать на помощь? Кому на помощь? Тем, двоим, уже ничем не поможешь. И ему самому нельзя помочь. Он ведь не участник аварии, а свидетель преступления, страшного, непонятного, бессмысленного. Бессмысленного? Да нет, кто-то, завертев такой сюжет, вложил вполне определённый смысл. Заключённый — свидетель убийства охранников? Неразрешимей и безнадёжней ситуации нельзя и придумать.

И вот теперь он должен сидеть возле трупов и отбиваться от ежа, что забрался не под рубаху, а в башку и сверлит мозг тысячами иголок: нет, почему убили не его, а конвойных. Прошла целая ночь, но пропавший этап до сих пор не нашли. Они что, не знают, где искать? Не могут не знать! Может, какая-то техническая ошибка? Какая ошибка! — выкрикнул он и осёкся. Что он так орет? А пусть слышат, а то вдруг забыли, где оставили и конвой, и заключённого.

Здесь давно должны быть вертолёты, машины, люди, но ничего нет. Странная история. Вот и кабина открыта. И только он дотронулся до дверцы, как она распахнулась, открыв внутренности: круглое серое рулевое колесо, замершие приборы, грязный резиновый коврик, ключ в замке зажигания. Ключ! Руку магнитом тянуло к этому блестящему кусочку металла.

Ещё не вполне понимая, зачем это делает, он забрался на высокое шофёрское сиденье. Невероятно! Один поворот ключа, и он может покинуть это место на машине… Просто выехать на дорогу, она ведь здесь, рядом. Он коснулся пальцами брелока — металлического овала, на нем была выдавлена одна из кремлёвских башен, и отдёрнул руку! Болван! Что-то здесь не так, не так по содержанию! Зачем они оставили этот ключ, для чего? Просто забыли вынуть? Ну да, забыли! А что, если машина заминирована? И стоит ему только повернуть ключ, как всё взлетит на воздух — и он, и конвоиры. Неужели стая думает, он воспользуется такой забывчивостью?

Нет! Он ни к чему не прикоснётся, даже если никакой взрывчатки в автобусе нет. И не будет он тратить время на распутывание этого клубка: зачем, почему? Нормальный человек просто не в силах понять дьявольский замысел, у него и так плавятся мозги! Вот и думает о себе в третьем лице. Раздвоение личности? Ещё какое! Но, может, в таких крайних ситуациях полезно посмотреть на себя со стороны? Посмотришь, посмотришь, если не околеешь от холода! Надо достать одежду из сумки, но для этого нужно вернуться в этот катафалк, а он всё никак не мог заставить себя.

И сколько бы он так гулял — неизвестно. Но когда от холода свело спину, и рот нельзя было закрыть — так клацали зубы, он, набрав воздуха и стараясь не смотреть на мертвецов, нырнул вовнутрь машины и боком, боком отбежал в конец салона. И, подтащив сумку, выудил свитер и ещё куртку, и натянул всё это на себя, и рухнул на задние кресла, как на диван. И, свернувшись калачиком, стал ждать, когда вернется тепло.

Но терпения хватило ненадолго, мёртвые и сюда дотянулись запахом. Перегаром, что ли, так пахнет? Нет, нет, ждать здесь, когда за ними… за ним придут, он не будет. Но, сделав Несколько шагов к выходу, остановился: брезгуешь? А что так? Ведь рядом с майором и подполковником мог быть и он сам! И кто-то вполне ещё живой так же морщился: ну и смердит! А разве мертвецы виноваты? Это всё безжалостная и несовершенная природа! Не предусмотрела благовонной кончины живой материи.

И, усевшись у двери, он старательно отводил глаза, но сколько ни отворачивайся, а взгляд всё ведёт и ведет в ту сторону, где уже не через стекло, а всего в метре от него сидели/лежали убитые. Беспомощная правая рука Чугреева с тонким обручальным кольцом безвольно свесилась с кресла, нога в маленькой, почти в детской коричневой туфле вывалилась в проход и несколько развязно для мёртвого тела застыла там. Теперь можно дотронуться до худого плеча подполковника, даже пощекотать за ухом, у него там трогательная родинка и белая полоска шеи ниже воротника рубашки. Нечастный мужик, так и не успел радовался новому званию! А вот у Фомина только и видно, что густые чёрные волосы… Очнись! Только стокгольмского синдрома не доставало!

И меня два красивых охранника повезли из Сибири в Сибирь, выплыло из глубин памяти. Не довезли, болваны! Всего два месяца назад, когда его в Москве возили на суд — и дорога была бесконечной, через весь город — он боялся, что машина попадёт в аварию. А это верный конец, нелепый и окончательный. Он бы не смог выбраться из металлического стакана, куда его каждый раз загоняли, как кролика в клетку. Но автокатастрофа — раз, и готово, хоть и больно, но смертельно, а значит, спасительно. Теперь же совершенно непонятная ситуация. Весело, очень весело! И всё это ему обеспечили два вертухая, что лежат себе, как ни в чём ни бывало. Им теперь всё нипочем! Оставили заключённого на произвол судьбы и в ус не дуют. Хорошо устроились! Но мне, мне что прикажете делать?

И тут как иголку вогнали в мозг: а ведь его запросто могут обвинить в смерти конвоиров! Нет, нет, нет… А почему нет? Зачем его оставили в компании мертвецов. Места в машине не хватило? Подонки, что же вы делаете! До конца срока осталось всего двести восемьдесят три дня! Всего двести восемьдесят три! Это было вчера, сегодня на день меньше… А теперь снова будут годы и годы! Нет, он не выдержит больше никаких сроков! Не выдержит! — бил он кулаком по стеклу. И быстро выдохся, и вдруг стало стыдно самого себя, такого беспомощного. Слабак!

Пришлось обхватить голову руками: ну, придумай же что-нибудь! Но мозг отказывался понимать, анализировать, выдавать решение, что, паника выжгла остатки разума. Он считывает только верхний край информации, но безвыходность положения он понимает, всё-таки понимает. Но что дальше, сидеть возле трупов? Так и с ума сойти можно… А может, и в самом деле сойти? Сойти, спрыгнуть со ступенек и податься куда глаза глядят? Куда глаза глядят — это побег! И, будто споткнувшись, арестант замер… Сама мысль о побеге ещё недавно показалась бы безумной, но теперь, после ночного сна, он не был так категоричен.

Нет, в самом деле, не стоять же, как у кучи дерьма, и кричать: это не я сделал, не я! А кто? Он ведь не сможет доказать свою непричастность. Да и не нужны никому доказательства! Его дважды судили без всяких доказательств! А теперь такая фабула! Двое мёртвых охранников есть? Есть! А преступник, надо же, какой идиот, сидит возле убитых, всё не может налюбоваться на свою работу! Да его тут же у автобуса и пристрелят, как собаку! И пристрелят, если он будет сидеть и ныть! Нужно уйти как можно дальше, и пускай его задержат где-нибудь там, но не здесь, у трупов. Здесь он пикнуть не успеет, даже если выйдет навстречу с поднятыми руками! Да успеет ли поднять руки? Расстреляют, а потом объяснят: «И только благодаря слаженным и оперативным действиям спецслужб удалось обезвредить опасного преступника. В ходе задержания он оказал сопротивления и был убит».

Вот только за самоволку он получит новый срок, пытался сопротивляться самому себе, обязательно получит. Но бесконвойность уже кружила голову и пьянила так, что мысли, крамольные, вольные и горячие, завихрились сами собой. Собственно, уже то, что он отодвинул дверь — это побег, как если бы он в зале суда вышел из клетки, и сделал один только шаг.

Да, да, надо уходить, уходить, и всё равно куда, только подальше от этого места. Что делать, он разберётся, он додумает потом! А сейчас на рефлексию нет времени. Вот и небо, ещё недавно серое, стало отчётливо голубым, и розовым светилось там, на востоке. И если идти, то сейчас и немедленно. Антон бы в такой ситуации не раздумывал, он был бы уже далеко отсюда! И он уйдёт и сдастся, но только где-нибудь там…

Он поднял сумку и собрался вывалиться наружу, но на ступеньках задержался, будто что-то забыл. Что он мог забыть? Салон был чист, из него выгребли всё, никаких следов пребывания спецгруппы, если не считать майора и полковника. Но что-то свербело, не давало покоя. И он вспомнил! Вспомнил, как из синей папки что-то выпало, какой-то маленький предмет. Ну, выпало, и что? Зачем ему знать? Нет, интересно же! И пришлось встать на четвереньки и заглянуть под передние кресла: предмет был там, в пыльном закутке. Он протянул руку и, ещё не дотронувшись, понял: паспорт!

И, вытащив документ, сел на пол и машинально отодвинул что-то позади себя и, сообразив, что это была нога подполковника, чертыхаясь, скатился на землю. Там, на траве, и раскрыл книжицу — и точно, его фамилия, его фотография. Он столько лет не держал в руках свой паспорт! Нет, нет, он как-то оформлял доверенность на Лину, и ему буквально на пять минут выдали сей документ.

А теперь надо переодеться! И в самом деле, не будет же он бежать в зэковской робе, но и закапывать эти тряпки не будет, возьмёт с собой и выбросит где-нибудь подальше от этого места! Руки уже потянулись к пуговицам на груди, но пуговиц не было… Чёрт! Так и в самом деле, ролики зайдут за шарики. Какая роба? Он сдал её, сдал сутки назад, и куртку, и гачи, в которых у него был вид наложившего в штаны! Но переодеться-то и в самом деле нужно, он почти сутки не мыт, и тряпки основательно пропотели. И, притянув за лямки сумку, вывалил на траву перерытые чужими руками вещи: футболки, ещё одни джинсы, куртка, рубашки, спортивные брюки, маленькое полотенце, шлёпанцы, бейсболка, ещё одна куртка джинсовая, любимая… Всё было вперемежку с блокнотами, мылом, футлярами для очков, для зубной щётки и прочей дребеденью. В отдельном кармане лежал телефон с мёртвым экраном, и он зачем-то взял его в руки. Что толку теперь в этом сенсорном экране, в этой клавиатуре, откликавшейся на малейшее прикосновение? Не позвонишь, не позовёшь! А если бы работал, что, позвонил бы? Обязательно позвонил бы. Позвонил не матери — жене. И хоть напоследок наговорился бы всласть. И сказал всё то, что никогда не говорил ей…

И в Читинское управление обязательно позвонил бы, и спросил, на каком основании его завезли и бросили? У них этап пропал, а они не чешутся. Нет, в самом деле, где поисковая группа? Выходит, всё дело в отсутствии связи? Дело в двух трупах за спиной. И он, заключённый — главный подозреваемый! Потом он и сам не мог понять, зачем менял одежду, но в те минуты был один отчётливый мотив: если захватят, то в чистом! Может он позволить себе хотя бы это? Нашлись и другие резоны, практические: джинсы слишком светлые, он будет в них заметен, и его обнаружат раньше времени, а у него есть брюки потемнее, он только снимет ремень, наденет свежую футболку, а поверх ещё и куртку. Так, майка, джинсы, куртка, бейсболка. Или правильней каскетка? Надо надеяться, теперь он не похож на зэка, он никто, звать никак, просто бродяжка.

Теперь только осталось сложить в сумку всё до единой вещи: две футболки, две тенниски, спортивные брюки, печенье, блокноты, трусы, бесполезный телефон, шлёпанцы, два блокнота, бутылочка с водой — жаль одна! — две помятые плитки шоколада, какая-то баночка, синий в красную клетку большой носовой платок и упаковка бумажных салфеток… Он всё перекладывал и перекладывал с места на место свои вещички, будто хотел руками навести порядок в мозгах…

А может, оставить всё здесь, взять только куртку, ночью обязательно будет холодно. Тогда и свитер нужен. Надеешься дожить до ночи? Энтузиаст! Ну что ж, тогда придётся нести сумку, здесь ничего нельзя оставлять, ничего… Он и веревочку эту возьмёт, а вдруг пригодится, и чужую зажигалку тоже… Интересно, кто из коммандос её потерял? Эх, сейчас бы дождь, он бы смыл все следы. Но дождя не будет, будет снова жарко! Теперь паспорт! Где паспорт? Спокойно! Соображай быстрее! Он держал паспорт в руках, так? А потом? Потом сунул в карман, но джинсы он сменил и, значит, документ в сумке. Замечательно! Что замечательно? Обрадовался: как же, нашёл паспорт! Куда он с таким паспортом? С этим именем, отчеством и фамилией?

А деньги? У него действительно есть деньги, четыре с половиной тысячи рублей — целое состояние для заключённого! И никаких захоронок он не делал. Какая ерунда! Интересно, смог бы он на самом деле прятать что-нибудь запрещённое? Но мимолётные мысли, видно, были, раз такое приснилось. Только сейчас не до этих теоретических изысканий: мог, не мог! И, сложив купюры квадратиком, втиснул в маленький карманчик джинсов. Вот теперь всё! Может, удастся сойти за геолога? Ну да, геолог! Даже если бы за спиной был рюкзак, всё равно не похож. На нем нет даже легкого загара, и это плохо, очень плохо… Руки можно спрятать, а вот лицо… «Бледнолицый брат, в тебе любой и сразу опознает зэка. Но если ты задержишься, то и опознавать не придётся».

И отойдя на несколько метров, оглянулся — дверь автобуса была открытой. Надо вернуться и задвинуть дверь, а то кто-нибудь заберётся, какие-нибудь звери, и… Нет, пусть будут мёртвыми, но целыми! Но когда дверца стала на место, в голове лихорадкой запрыгала мысль: надо стереть следы на дверце. Зачем? В автобусе полно его следов. Но здесь, на ручке, они будут последними! И что? А ничего! Он сотрёт свои пальчики, сотрёт. И, достав из упаковки бумажный носовой платок — в воздухе тотчас тонко и неуместно запахло лавандой — тщательно протёр серебристую металлическую скобу…

Пока он возился с дверью, заметил в глубине, под передним сиденьем закатившуюся туда бутылку с минеральной водой. Это было кстати, а то ведь еды, собственно, никакой и нет. И уже протянул руку, но тут же и отдёрнул: чёрт его знает, что в этой бутылке! Нет, ничего нельзя брать! Это потом он пожалеет, что был таким осторожным, а тогда ему ничего не надо было от них. Ну да, такой принципиальный, а кто пил воду из рук той женщины. Но это было до того, как они уничтожили людей. Ну, хорошо, то есть не хорошо… Он собирается идти или будет стоять и оправдываться?

Сколько бессмысленных действий он совершил за эти два часа! Только всё пустое! Его всё равно обнаружат, найдут, не могут не найти. Но его будто толкали на побег. Почему не пристегнули наручниками, зачем-то оставили ключ в замке зажигания? И паспорт, наверное, не просто так свалился за кресло! Вдруг в автобусе есть камера наблюдения? И сейчас кто-то где-то, потешаясь, следит, как он ползает тут на коленях… А что, если в его вещах есть какое-то устройство, совсем маленькая штучка, что-то вроде таблетки, она и будет подавать сигналы… Таблетки, таблетки! Откуда у него банка с витаминами? Да не было у него никакой банки, её подбросили, точно подбросили. Для чего громила ворошил сумку, что он там искал? Ничего не искал, он заряжал её…

И в следующую минуту на траву из сумки полетели пожитки. Первым выпал телефон. Ну, конечно, здесь и передающее и принимающее устройство! К чёрту питающий элемент, он и незаряженный способен отражать сигналы. Да разбить его — и все дела! Нет, нет, он вынет только аккумулятор, аппарат потом можно быстро оживить, вернуть в рабочее состояние. Связь! Это та тонкая ниточка, что ещё связывает его с миром…

Закончив санацию телефона, он стал перебирать одежду, выворачивал каждую вещицу наизнанку, ощупывал каждый шов, осматривал каждый карман. Не обнаружив ничего подозрительного, уже без разбора, кое-как вмял постылое барахло и застегнул молнию. И тут же почувствовал, как волна истерики вот-вот вырвется наружу, захлестнёт его, накроет неуправляемой волной, и в бессилии сел на траву.

Дожил! В побег собрался! Нельзя никуда идти. Понимаешь, нельзя! А вот то, что сделали с ним — это можно? Можно? В самом деле, почему их до сих пор не обнаружили? Но совсем скоро здесь появится вооружённый отряд. И если он хочет хоть немного пожить, придётся уйти. Пусть и стая побегает, ей полезно… Идти нельзя остаться! Идти нельзя, остаться! Идти, нельзя остаться!.. Всё, запятая поставлена!

И пришлось подняться, и потянуть за ручки сумку, но закинуть её на плечо, как во сне, он не смог — кто-то отстегнул ремень, помнится, это был широкий, крепкий такой ремень. Придётся нести в руках, не оставлять же здесь, а то подумают, что бежал в панике. А разве нет?

И, взяв вправо, он пошёл, но так неуверенно, что казалось, всё это понарошку. Он прошёл с километр, а всё спотыкался, и оглядывался, и останавливался: хотел повернуть назад? Если бы он мог вернуть мёртвым жизнь! Но нет, не может, ничего не может, остается только идти. И он всё шёл и шёл. А в голове колесом вертелось: кто он теперь? Был обвиняемым, подследственным, потом и осуждённым, и осуждённо-подследственным, и дважды осуждённым. А теперь что, осуждённо-освобождённый? Да нет, он просто осуждённый и не только в юридическом, но в социальном, политическом, общественном смыслах… Кто только не судил его! Только без пафоса! Так ведь и пафос не отменяет простой истины: он перешёл в разряд беглых каторжников. Зэки в таких случаях говорят — амнистировал сам себя. Но ведь он ушел на время. Да ведь побег — это всегда временно…

Он и сам не знал, на что тогда надеялся. В этой малонаселенной местности чужак как на ладони, и обнаружить его не составит никакого труда, обнаружить и сдать. Всё так! Но желание доказать свою невиновность было таким сильным и беспредельным, что никакие доводы рассудка в те минуты не действовали. Совсем. Он даже успокоился: ну, задержат, и что? Он скажет, шёл за помощью… А что не на станцию?.. Так направленья не знал… Тогда сумку зачем взял?.. А он сумку выбросит, и вопрос отпадёт сам собой. Пусть, пусть задержат! И хорошо бы, местные милиционеры. По крайней мере, не станут сразу стрелять. Почему он был так в этом уверен?

И, пробираясь вдоль северного склона хребта, он всё дальше и дальше уходил и от серого автобуса, и от мёртвых Чугреева и того второго, Фомина. Слева расстилалась степь, и на ровной, как стол, поверхности не было ничего — ни электрических столбов, ни строений, ни машин, ни людей. Этот рыже-коричневый простор выглядел таким диким, что казался какой-нибудь долиной Скалистых гор. Он и сам не знал, почему тогда двинулся на восток, просто показалось, что безопаснее идти именно в том направлении. Разумеется, мысль эта была иллюзорной, но что ему оставалось — только иллюзии. Плохо только — он не знает, что там впереди, и чем дальше шел, тем яснее понимал: идти вслепую — верх безрассудства. Эх, если бы не эти отвесные скалы, он мог бы подняться метров на десять, двадцать, и такой высоты вполне бы хватило рассмотреть окрестности. Только скалы были неприступны, не стоило и пытаться…

Но когда он прошёл километра три, хребет, будто поверив в серьёзность его намерений, неожиданно сжалился, оплыл пологим склоном, как спину подставил: забирайся! Он даже пробежал несколько метров по склону, но тут же выдохся, нечем было дышать. К его удивлению, в теле не было никакой мышечной силы, да и откуда ей взяться у растренированного человека, к тому же голодного — не считать же едой вчерашний перекус в поезде.

Пришлось оставить сумку у приметного камня, без поклажи подниматься стало легче. И в какой-то момент решив, что набранная высота достаточна, остановился и замер, не решаясь обернуться. Что он боялся увидеть: рассредоточенные цепи поисковой группы? Но ведь он сам хотел посмотреть что там! Ведь для этого и только для этого он полез на эту горку! Хотел убедиться? Так убедись: нет никаких коммандос! И, отдышавшись, повернулся и не поверил огромности открывшегося пространства: как давно он не видел ничего подобного! Эти мягкие холмы на горизонте, эти нежные краски… Он готов сидеть тут и… И ждать, когда подлетят вертолёты? Хорошо — сиди! Им было бы забавно снять тебя с этой горки, особо и напрягаться не надо. Снимут одним выстрелом, и он сам покатится по склону к ногам в чёрных ботинках. Но, может, всё-таки собраться и рассмотреть местность, а? Хорошо, хорошо, рассмотрим…

И, прищурив глаза, он выхватил дорогу слева, она, как нитка, нанизывала разноцветные бусины-машины. Трасса! А левее, у самого горизонта — нагромождение серого, коричневого, белого. Та самая Оловянная? И пришлось судорожно вспоминать методику определения расстояний: если он различает — а он ясно видит здания, трубы — это восемь-десять километров. Так близко? Но это слева, а прямо перед ним змеились две ленты, одна светлая — речка? Но речка без надобности, а ближе — дорога. По ней катила большая горошина. Грузовик, автобус? Это там, во сне, его подобрала машина? Значит, если бы он вечером пошёл от автобуса прямо, то запросто добрался бы до станции? Но сегодня он точно туда не пойдёт, он был в Оловянной ночью, и ему там не понравилось. Да и поздно, все станции уже оповещены.

И в то село, что раскинулось наискосок справа, тоже не пойдёт. Он видит почерневшие крыши, бревенчатые дома, огороды, бани, дворы, различает даже окна, но без переплётов, и значит, до села не больше четырёх километров. Отсюда, с хребта, промытые дождем и снегом, прокалённые солнцем деревянные избы были так же недоступны, как и собственный разорённый дом. В село непременно заявится поисковая группа… А вот дальше на восток до самого горизонта, до синих сопок было пусто. Выходит, он правильно выбрал направление? Эх, если бы хоть одним глазом взглянуть на географическую карту, тогда бы яснее представлялось, что там к востоку. Ему бы самую простенькую, даже контурную — он бы и в такой разобрался.

По правилам внутреннего распорядка карта в колонии, даже плохонькая, в библиотечной книжке — крамола. Как и цветные карандаши. А вдруг зэк возьмёт, да изобразит карту по памяти? Были в правилах и смешные запреты. Оказывается, на зоне нельзя было держать личный транспорт. Что имелось в виду: инвалидная коляска? Или кто пытался пригнать и поставить на прикол лимузин? Нельзя было держать при себе и текст самих правил, где было расписано, что можно заключённому, а что нельзя. Вот за незнание он и получил три взыскания. Как оказалось, в его положении это был наиважнейший документ, важнее, чем копии приговоров. Ну, третьим приговором он уже обеспечен! Вот и выбился в рецидивисты…

Всё! Надо спускаться, пока поблизости никого нет. Ни автобусов с синими занавесками, ни людей с автоматами, ни натасканных на человечину собак, ни вертолётов в небе — ничего. Пока — ничего! Обратная дорога далась легче, подхватив сумку, он даже пробежался по склону, но в конце спуска ноги заскользили по траве, и пришлось кубарем слететь к подножию. Это ерунда, главное, он определился и уже осмысленно может передвигаться дальше.

Надо шевелиться, а то скоро солнце наберет силу, и будет жарко, очень жарко, он и так уже вспотел, придётся снять куртку. Скоро стала досаждать и поклажа, она задевала то куст, то дерево, то валун, и сумку приходилось перебрасывать с одной руки на другую. И хотелось, как метателю молота, раскрутить и с силой забросить постылую ношу подальше. А тут ещё мысли сверлили: что-то слишком спокойно вокруг. Так не должно быть! В Чите уже должны знать об исчезновении этапа, а здесь неправдоподобная тишина…

Но кто-то сверху решил напомнить: да нет, всё не так и спокойно, как кажется. И минорное настроение прервал грохот: с горы вдруг скатился камень, за ним посыпались мелкий щебень, он еле успел увернуться и поднял голову: кто там наверху? Не могут же камни, ни с того, ни с сего, сами падать? Могут! У гор своя, отдельная жизнь, и казалось, что им какой-то там маленький беглец, но попугать приятно. И вот уже человека настораживает то тень от пролетевшей птицы, то неясный шум вдалеке, то близкое шевеленье в кустах. И чудится: вон за тем деревом или за серым валуном кто-то стоит, дожидается. И отбиться от тревоги можно только физической усталостью. Нужно идти, идти, идти!

Он остановился, когда солнце достигло зенита, и стало до одурения жарко, а тут ещё когда-то сильные ноги налились чугуном и отказываются подчиняться. Сбросив с себя и сумку, и куртку, и кепочку, он сел в тени какого-то куста и сидел, не шевелясь. И всё не мог понять, что его так цепляет: высокое небо? тишина? одиночество? Да всё цепляет: и камни, и деревья, и последнее тепло. И эта ещё зелёная трава! Можно сорвать веточку и пожевать прямо с листьями и горькой корой, швырнуть камешек, лечь на землю… Как ему не хватало в камерах тактильных ощущений, цветных, меняющихся перед глазами картинок, разнообразных и приятных запахов и звуков… Ничего живого и дышащего он не успевал увидеть и тогда, когда возили то в прокуратуру, то в суд. Машину подгоняли впритык к дверям, и он не успевал взглянуть на небо, вдохнуть свежего воздуха, как, прикованный к охраннику, должен был нырять то в дверной проем, то обратно в машину, а там — в тесный ящик, как в футляр!

В зале суда были большие окна, но из своего аквариума он видел только серую стену и красную вывеску — «Библиотека». С другой стороны была река с затейливым переходом, а за рекой Киевский вокзал, летом по реке плавали белые пароходы… Но ничего этого он не видел, просто вспоминал картинки из прошлой жизни. Скоро будет вспоминать и эти несколько свободных часов, это немилосердное солнце, эту тонкую, совершенной формы паутинку, кто мог её здесь порвать? И тот стрекочущий звук — неужели кузнечик? А это что, стрекоза? Надо же, какое совершенное создание! Хорошо стрекозе! Летает себе и не подозревает, что когда-то весь её стрекозиный род стал жертвой оговора. Может, вот за эти нарядные прозрачные крылышки… Стрекоза — существо как раз работящее, столько мошкары за лето истребляет… А всё дедушка Крылов! Зачем-то, походя, оклеветал этих букашек! Нет, там, кажется, началось с Лафонтена… Или Эзопа? Вот так и с ним… Его давно не будет на свете, а клевета будет всё тянуться во времени и пространстве. Только авторы клеветы ещё те лафонтены…

Он заговаривал и заговаривал себя, а внутри всё дрожало, и как ни отгоняй смятенные мысли, а они неотступны, как мошкара. Его положение — полнейший цугцванг! И что он ни сделает — всё будет плохо. Пришлось выбирать лучшее из худшего. И чёрт с ним, пусть впаяют срок за побег! Побег, если и преступление — то не стыдное. Он хоть будет знать, за что сидит. Вот и за это валянье на травке! Ну что, оправдался? А теперь — подъем! Надо только ловчее пристроить сумку. Лямки с трудом, но удалось завести на плечи. Вот, совсем другое дело! Издали сумка за спиной похожа на рюкзак. Вот только скоро выяснилось, что лямки при движении то и дело съезжали, и приходилось без конца поправлять. Может, связать лямки? Жаль, что лишнего ремня нет, но должна быть веревочка… И точно, веревочка всё это время, дожидаясь своего часа, лежала в кармане.

Беглец и не подозревал: веревочка — остатки того мотка, которым связывали Балмасова. А если бы знал, выкинул? Что-то подсказывает: нет, не выкинул, решив, что все они связаны одной веревочкой. И он, и Чугреев, и Балмасов, и много других персонажей истории, случившейся близ станции Оловянная. Да и веревочка была хорошая, крепкая.

И, связавшись, он уже спокойней и размеренней пошёл дальше. А то, что лямки впиваются в тело — это ерунда, совсем ерунда, зато теперь руки свободны. Правда, это почему-то не помогло, когда, обходя камень, он споткнулся о корень берёзы, бугром выпиравший из земли. И упал со всего размаха на землю рядом с большим, заострённым сверху камнем. Надо же, как просто: корень, камень и разбитая башка. Этого только не хватало! Он ещё лежал на земле и переводил дух, когда услышал посторонний звук, совсем технический и, прислушавшись, понял — рокочет мотор. Там, дальше что, распадок? И дорога? Дорога, машины, люди — это было неприятным открытием. А гудение всё ближе и явственней…

И тогда он рванул к спасительному краю гряды — больше некуда, в её каменные складки. Только втиснуться спиной не получилось — мешала превратившаяся в горб поклажа, и пришлось стать боком и замереть в ожидании. Рокот всё нарастал и нарастал, когда из-за скалы, громыхая, вынесся самосвал. Совсем не страшный с пустым кузовом и, кажется, пьяным водителем. Самосвал, безбожно вихляя, стал удаляться степью куда-то на север. И не успел он обрадоваться, как следом выскочил ещё и грузовичок. До боли знакомая машина ехала медленно, и он успел рассмотреть в кабине две покачивающиеся головы, а в кузове какие-то ящики. Он видел точно такую же совсем недавно! Видел ночью, во сне. Та же древняя полуторка, два загорелых мужика, только кузов был пустой. Они что, как летучие голландцы, перемещаются из яви в сон и обратно?

Машина питалась какой-то гадостью, и потому выхлоп был таким смрадным, что должен был отравить свежий воздух. Мог бы, но только бензиновый чад и был запахом воли. На запылённом заднем борту чётко читалось короткое, совершенно нецензурное слово. Господи, какая долина Скалистых гор — родимые Палестины! Может, надо было кинуться наперерез? Наверняка, довезли бы куда-нибудь. «Очнись, это не сон! И знай, нельзя обращаться за помощью к людям. И помни, тебе никто не сможет помочь!» — выговаривал сам себе беглец.

И, опустившись на корточки, всё сидел за выступом скалы и ждал, не покажется ли какой-нибудь другой транспорт. Самосвал и грузовичок уже давно исчезли за горизонтом, а он всё не решался подняться на ноги. Казалось, только он выйдет из укрытия, как из-за поворота, из-за скалы тотчас появятся сидящие в засаде коммандос, и кто-то в чёрном, чуть приподняв щиток сферы, крикнет ему: «Стоять!» А, может, и не крикнет, а просто выпустит очередь. Если бы ему ещё сутки назад изложили сценарий вчерашнего происшествия, он не преминул бы потешиться фантазии автора. Но то меньше суток назад, а сегодня он ждал чего угодно, откуда угодно, ждал из-за каждого камня, дерева, куста, ждал с неба, из-за скалы, из-под земли. Оказывается, у него совсем недавно была спокойная и размеренная жизнь и всё по расписанию, по расписанию, и под охраной, под охраной…

Нет, побег — это совершенно неразумное решение. Надо было дождаться поисковую группу. «Так, может, повернешь назад? Давай, давай! Похоже, ты забыл, как тебя когда-то задерживали!» Как самолёт тогда блокировали грузовиками, и в предрассветной тьме свет фар казался не столько зловещим, сколько театральным. Потом подъехали автобусы, и оттуда на борт ворвался спецназ, и, как водится, что-то там сломали… И эти бешеные крики: «Оружие на пол, будем стрелять!» — они что, так себя заводят, но зачем? И как тогда все растерялись, застыли и подчинились… Позже узнал: в тирах подразделений по борьбе с терроризмом были мишени с его физиономией. Так с тех пор, наверное, пристрелялись!

Тогда ему жёстко заломили руки и, не сдерживаясь, стукнули по спине и, пригнув голову, затолкали в машину, а потом и обыскали, и просветили рентгеном. Он тогда ещё и обвиняемым не был. А тут пропавший этап, мёртвые офицеры! Сделать его убийцей ничего не стоит, абсолютно ничего — у прокурорских не получилось навесить ему безразмерный срок, зато арестовали больше сорока человек, рассчитывали: кто-нибудь даст убойные показания. Не дали. Стая долго ждала повода для окончательной расправы. Не даром правитель высказывал сожаление, нельзя, мол, сажать на такие сроки, как в Штатах. О! Даже у него есть неисполненная пока мечта — припечатать личного врага приговором на сто-двести лет заключения. Не дождались, решили сочинить историю сами. А для убедительности не пожалели даже своих церберов! И теперь будут рассказывать: «Вот оно — истинное лицо злодея. Вы не верили, а он не только вор, но и убийца, жестокий и безжалостный! Но теперь преступнику не уйти от ответственности»!

Господи, куда тебя несет, попытался остановить себя беглец. Но ведь так всё и есть, не давало сбиться с беспощадных мыслей сознание. Наверное, у прокуроров и обвинительное заключение готово: убийство одного и более лиц. А это — пожизненное, а значит, оставят в тюрьме навсегда. Но разве он не был готов к этому сроку? Готов, готов, был бы настоящий суд, а не обезьяний процесс…

Вот только его собственные действия стандартны, слишком стандартны. У него нарушен сам процесс восприятия действительности. Как называется такое состояние? Сенсорная депривация? Ну да, она самая! А всё это от долгой изоляции. И потому его действия так тривиальны, просчитать их ничего не стоит. Да им и не надо просчитывать. Забросят широкий бредень и выловят его, как мелкую рыбешку. Мелкую? Мелкую! И мелок он уже тем, что пусть во сне, но позволил себе эту снобистскую мыслишку: «Знали бы, кого подвозили». Даже в таком состоянии он помнит о своей избранности. Ну, ну!

И у тебя, великого, в мозгу только одна мысль: выбраться, выбраться, выбраться! Но как выпутаться из этой западни, куда загнали и загнали отнюдь не вчера. Загнали в яму, из которой не выбраться. Да-да, в выгребную яму, как одного из иерархов церкви! Историю про то, как энкэвэдеэшники утопили в отхожем месте не то Калужского, не то Смоленского архиепископа рассказал один из просителей. Когда-то он принимал десятки людей, но почему-то запомнился тот давний разговор, волнение и слезы на глазах пожилого человека: «И кто бы мог подумать, но церковь, потерявшая, что греха таить, в начале века свой авторитет, так возвысится в тридцатые годы. Тогда ведь нашлись тысячи, понимаете, тысячи людей от иерархов церкви до монахов и мирян, принявших смертные муки за веру!» Посетитель с непонятным для него тогда восторгом рассказывал, как долгие годы за тайной могилой архиепископа ухаживали, как могилка потерялась, а потом нашлась. И всё повторял и повторял: «Чудо господне! Воистину чудо господне…»

А вот с ним никакого чуда не будет. Не заслужил. Нет, в самом деле, он давно беспомощен, но до такой степени маразма ещё не доходил. Сидит, кусанный мелкой нечистью, изошёл слезами о своей несчастной судьбе, вот и дорогу перейти боится… Ну, давай, давай, что сидишь, почему не прорываешься?.. Вот только перекушу и буду прорываться. Честное комсомольское! Переживания переживаниями, а брюхо требует своего, законного! Ну да, мозги отдельно, требуха отдельно. Эх, сейчас бы кусок мяса, но есть только ломанное печенье и немного шоколада.

Скудная трапеза несколько отвлекла его, но тут совсем некстати вспомнился Чугреев. Как они там, в закрытом автобусе? Разнесло, наверное, на жаре, только и радости — ничего больше не чувствуют!

Он просидел у дороги около часа, но никаких машин, никаких пеших путников больше не было. Надо идти! Вот только свяжет на груди лямки и пойдёт. И, собравшись с духом и зачем-то пригнувшись, он, наконец, перебежал колею, шедшую из узкого распадка. И припустил вдоль пологих, местами отвесных и причудливо изрезанных склонов, пытаясь нагнать упущенное время. Злость на себя, на обстоятельства здорово подгоняла, и если бы не усталость, не жара, не груз за спиной, он бы отмахал в тот день порядочно. Только физическая слабость всё отчётливей давала о себе знать, и он нес себя уже через силу, когда хребет предательски круто сдал вправо. И теперь не только слева, но и прямо по курсу открылось пространство, широкое и пугающее. Пришлось замереть и вглядеться — никого и ничего, но так голо, что он будет на этой плоской поверхности как муха на стекле. И как не хотелось идти на восток, пришлось завернуть за угол и следовать вдоль горной гряды на юг, и жаться к её изрезанным краям, и повторять все её каменные изгибы. А тут ещё доставало светившее прямо в лицо солнце, оно, даже отвалившее от зенита, гладило раскалённым утюгом и выжимало всю влагу. И пот ручьём струился по лицу, тек по спине, по ногам, и скоро влажная одежда второй шкуркой прилипла к телу. Но он упрямо переставлял гудящие ноги и всё шёл и шёл…

И остановился, когда наткнулся на выросшую перед ним скалу, и обходить её не было сил, и уперся головой в теплый камень, но сколько так простоял: пять, десять минут, не помнил… Но пришлось оторваться от опоры, пора устраиваться на ночлег, вот только для лежбища это место не годилось, надо что-то укромней.

Только укромное надо было ещё найти. Уже потянуло прохладой, уже стал синеть и остывать воздух, а он всё кружил среди камней, и смутные соображения по безопасности всё не давали определиться. Но, когда был готов упасть на ходу, в скалах вдруг обнаружилась впадина, что-то в виде просторного кармана с зелёной лужайкой. Замечательно, здесь он и остановится! И никто его не увидит, даже если вздумает проехать рядом с этими скалами на машине. Теперь только развязать лямки, снять сумку и отдышаться…

Веревочка долго не развязывалась: узел затянулся, что ли? И в нетерпении уже хотел снять сумку через голову, но и это не удалось, видно, слишком туго связался. Пришлось придержать досаду и, не торопясь, раздергивать узелок, и тот скоро поддался, пополз под пальцами. И с облегчением бросив поклажу, он повалился на землю и лежал, укрывшись курткой от звенящей в воздухе мошкары, сходу атаковавшей его, потного и разгорячённого. И дышал открытым ртом, пока что-то не попало на язык, пришлось перевернуться на живот и долго отплёвываться.

А мошкара была безжалостна — куртка прикрыла только руки и грудь — и жалила ноги именно там, где кончались носки, вкруговую. Его так же смешно жалили через дырочки для шнурков в кедах, когда он в первый раз попал в тайгу, и комары там были большие, как звери. Но и эта мелочь достаёт будь здоров! Она, вездесущая, забиралась под куртку, и за какие-то минуты и шея, и руки уже горели огнём. Он уговаривал себя терпеть, не обращать внимания — это ведь такая ерунда в сравнении с тем, что случилось вчера. Только терпения хватило ненадолго и пришлось яростно отмахиваться, и расстегнуть браслет часов — там чесалось особенно немилосердно. И тут же спохватиться и приказать себе: только не чесаться, только не чесаться! В этом дурацком климате от любой царапины, потёртости или такого вот расчёса образуются незаживающие язвочки — забайкалка, какой-то особый вид стафилококка, чёрт бы его побрал!

В первые дни в колонии каждый считал своим долгом предупредить об этом, а может, и напугать. При этом демонстрировались части тела, где отметилась эта самая забайкалка, её синие следы были у многих. Одному сидельцу из-за этой болячки ампутировали пальцы на руке. Нет, в жилом секторе колонии было чисто, иногда даже перебарщивали с дезинфекцией и тогда народ задыхался в тех химических миазмах. Только зараза всё равно косила зэков. Косила от скученности, от нехватки витаминов, от пренебрежения к себе…

Только не расчёсывать! У него нет ничего обеззараживающего. Ничего! Он когда-то попросил, и ему на одно из свиданий привезли медицинские бахилы и таблетки гидропирита. В бахилах он ходил в баню, боялся подцепить чесотку, если заведется, то уже не выведешь. Но таблетки держать в тумбочке запретили. В колонии ничего нельзя было держать при себе, ни витаминов, ни лекарств, даже простейших — валидол, анальгин. Всё должно было храниться в санчасти. А обращаться туда следовало только по разрешению начальника отряда. Нет, если зэк захочет отлежаться в больничке, то ему сам чёрт не страшен, он доберётся до больничной койки и через карцер, и через членовредительство.

Но спрашивать у отрядника разрешение выпить витаминку — то ещё удовольствие! Вот в изоляторах по этой части были некоторые послабления, и даже медицинские дни для передачи лекарств. Зато в камеру могли на полчаса втолкнуть туберкулёзника, так, забавы ради или для срочного объявления карантина. Вот из-за такого мнимого карантина ему после суда и не разрешили личное свидание с женой…

А что если помазать укусы дезодорантом? Это что, средство на все случаи жизни? Нет, в самом деле, чем же ещё? И, отложив часы, он тщательно, как это делал во сне, пытаясь освободиться от наручников, стал мазать искусанные места. Потом достал носовой платок в красно-синюю клетку и зачем-то перевязал запястье. И, как ни странно, это утишило-таки зуд. Только мошкара и не думала отступать, она заходила с другой стороны, и уже горело в новом месте. И приходилось вскакивать и остервенело размахивать то курткой, то маленьким полотенцем…

Нет, нет, так не пойдёт! Раз он не может выиграть в борьбе с природным явлением, то… То надо терпеть! Терпеть! И, бросив изображать ветряную мельницу, расчистил траву от мелких камешков, сухих веток, жаль, в округе нет хвойных деревьев, придётся стелить оставшиеся тряпки, а под голову свернуть сумку. Вот только надо упорядочить мелочь: флакон дезодоранта, мыльницу, бритву, футляр для очков, ещё один футляр с зубной щёткой и телефон… Телефон! Когда-то в этой штуке вмещался весь мир, он был у него в кармане и он, как пультом, управлял тысячами людей. Ему не надо было даже нажимать кнопки, этот чёртов коммуникатор звонил сам, не переставая, и замолчал в одночасье…

А в заключении редкие разрешённые звонки приходилось делать при свидетелях. А как же! Зэк не мог перебрать и секунды в разговоре. Нет, у ребят в колонии были телефоны, и при обысках они прятали аппараты в разнообразные места, а бывало, что и в глубины своего тела. Одного такого рискового лагерные контролёры, матерясь, заставили вытащить из себя мобильник, а потом изувечили: отбили и гениталии, и почки, а в место захоронки собирались загнать бутылку. Парень тогда откупился, а то бы так побитого и бросили в карцер. Но что для заключённого карцер и побои, когда в любое время можно связаться с волей! Однажды и ему кто-то предложил: «Да что вы переживаете, у меня трубка есть, звоните, куда надо. Нет? Что, брезгуете? Так я мобилу не туда прячу. У меня другое место есть…»

Он так и не понял тогда, провоцировал ли его парень или всё было от чистого сердца. Но и от чистого он бы не принял! Лишний карцер ему был ни к чему. Хотя в карцере было хорошо, как может быть хорошо такому индивидуалисту, как он. И одиночная камера для него не наказание — благо. Был бы только минимум: форточка, лампа и книги! Но это по зоновским меркам недопустимая блажь.

Когда подобие постели было готово, пришлось сооружать защиту и от кровожадных тварей, и от холода. Холод! Он, фиолетовый и резкий, уже спустился сверху, завис над головой и только ждал момента ужалить. Попробуем отбиться! На джинсы чуть выше колен надо натянуть спортивные брюки, лишнее подвернуть — вот ноги и спрятаны, теперь пусть попробуют достать! На свитер надеть куртку, голову обмотать футболкой, снаружи оставить только очки. А если на руки натянуть носки и засунуть их в карман, то будет и вовсе хорошо.

Будет просто замечательно, если он продержится ночь. Осталось только лечь на жесткую землю и от усталости провалиться в сон. Но валиться было некуда — сон пропал. Ну, и ладно, а то приснится чёрт знает что. Нет, в самом деле, что за видение ему было прошлой ночью? И подсознание, надо же, какой режиссёр! Но зачем ему показали ребёнка-калеку? — гадал он.

И, перевернувшись на спину, открыл глаза. Над головой не было ничего лишнего, только луна и звёзды. Он и не помнит, когда в последний раз вот так смотрел на ночное небо, отсюда, с земли, оно казалось таким далеким — не допрыгнешь, не доскачешь, не докричишься. Он начал, было, пересчитывать рассыпанные бисером звёздочки, но быстро бросил, собрался подбодрить себя стихами, но всё как отрезало.

Да и много ли он знает наизусть? Какие-то строфы, вбитые школой, что-то из Высоцкого, несколько гариков — их так было удобно при случае ввернуть и снять напряжение в трудном разговоре. Не знает он и молитв. И за это незнание когда-то было неловко перед священником. Он попросил о встрече с батюшкой в первые дни в колонии. Хотел исповедоваться? Нет, хотя у него, как у каждого, почти у каждого, были грехи. Но тогда он был в таком смятении… Тюрьма, суд, карантин в колонии, и вот он в бараке, его теперь стыдливо называют сектором. Но, как ни называй пространство на пятьдесят-восемьдесят коек, где проход меньше метра — это всё равно барак и ничего больше. На первой же перекличке, когда стоял в тесном тёмно-синем ряду неприкаянных, он и понял всю степень своего одиночества. Наверное, и тот самый первый, кто сформулировал заповедь зоны: умри ты сегодня, а я — завтра, был таким же одиноким, впрочем, как и все в том сумеречном мире. В это ряду он и почувствовал страх перед тем, что ему предстоит: годы и годы жизни на дне…

И не зоны он боялся — самого себя. Боялся сломаться, рухнуть на колени, запросить пощады. Потому-то остро захотелось утешения от человека внешнего, непричастного. Ведь колонии даже с адвокатами он мог говорить только через решётку и под наблюдением. А священнику разрешали поговорить с глазу на глаз… Да хотелось утешения, но, признаться, был и другой мотив. Как-то совсем далекий от религии приятель, построив дом, решил освятить и дом, и сад, и пруд, и лебедей в пруду. Это показалось забавным, и он переспросил: «И лебедей? Но зачем тебе это?» Приятель насмешку не принял и ответил серьёзно: «При моей фамилии у соседей могут появиться вопросы. Зато теперь они будут знать, каких культурных традиций я придерживаюсь». Он что, тоже хотел оградить себя от темы еврейства? Да, было и это.

А священник тогда спросил, знает ли он молитвы, и он признался: нет, ни одной. «Это ничего, ничего. Начните с самой короткой: „Святый Боже, святый крепкий, святый бессмертный, будь милостив к нам“. Повторяйте её, она дойдёт, она поможет, обязательно поможет…» И он повторял. Повторял! Но каждый раз это было мучительно неловко, и самому себе казалось неискренним. Было в этом обращении к богу что-то корыстное: вот только сейчас, когда петух клюнул в темечко, тут и понадобилась духовная поддержка. Но только ни утешения, ни благости не получилось, вскоре священника лишили сана, лишили из-за сочувствия к нему, заключённому. И где был боженька, когда совершенно постороннего человека закладывали в чёртову мясорубку? Святый Боже, будь милостив к нам…

Какая милость! Прошло больше суток с тех пор, как неизвестные бросили его рядом с погибшими Чутреевым и этим вторым… Фоминым. Что они с ними сделали? Ведь никаких следов насилия, не было ни капли крови. Их что, душили? Отравили? И вот теперь никак не получалось вспомнить что-нибудь значительное о Чугрееве. Тот в обращении с ним так и не нашёл верного тона: то говорил свысока, то заискивал. Однажды Чугреев подошёл к нему и зачем-то ухватил за руку, и не успел он отшатнуться, как тут же мелькнула вспышка фотоаппарата. Это ещё один безликий офицер, а они все там на одно лицо, бывший тогда в кабинете, снял их рядом. Наверное, на снимке так и получилось: начальник оперативной части, тогда ещё майор Чугреев тянет заключённого за рукав, а тот упирается, боится чего-то там… Господи, какая всё ерунда!

Ерундой были и все те ужесточения режима, которыми досаждал начальник абвера, как называли оперчасть зэки. Канарис из Чугреева был никакой, на многоходовую комбинацию способен не был, доставал мелкими уколами. И, возможно, это шло не от чугреевской злой натуры — всё по чужому приказу. Сказал же как-то хозяин колонии Навроцкий: «Вы на нас зла не держите, не мы вас сажали, мы только охраняем». Вот и доохранялись! Болваны!

Нет, нет, он должен признать, стерегли его рьяно! Те, кто засадил его в клетку, не хотели ничего непредвиденного, нежелательного, несанкционированного. Потому и держали под неусыпным наблюдением то личного охранника, то камер слежения. И, может статься, правитель пробавлялся картинками его подневольной жизни, разглядывая под микроскопом: ну, что? ещё не спекся? И когда придёт время, когда поймут, что от него не осталось ничего, кроме оболочки, тогда короткий палец и нажмёт кнопку. Сам нажмёт. Никому не доверит. Вот и нажал, и послал людей в эти степи. Что, агентов власти для внесудебных расправ? Такие группы, ему рассказывали, действовали на Кавказе. Почему только на Кавказе, разве мало было странных убийств в Москве? Тогда почему не убили? Но сколько раз не задавай себе этот вопрос, ответа он не знает…

Только и остается, что ждать дрёмы как избавления от неотступных мыслей, от бесконечного, сводившего с ума зззззууууу… Он и ждал, и всё крутился на холодной земле, теряя остатки дневного тепла. Но в воздухе висела такая безнадежность, что, казалось, именно поэтому воздух сгустился и стало таким холодным, что заходилось сердце и немело тело. А тут ещё стало нестерпимо чесаться у правого глаза. Пришлось сорвать очки и ошупать взбухший бугорок. Эх, сейчас бы самый дешёвый одеколон, дешёвый даже лучше. Но любая жидкость, где была хоть капля спирта, в колонии запрещена, а потому у зэка по определению не могло быть не то что «Аква ди Парма», но простого «Тройного» одеколона.

И на кого досадовать больше: на холод, на мошкару, на обстоятельства? Устав ворочаться, он притих, а потом замер, прислушиваясь: нервничал не только он, беспокоились и другие. Рядом кто-то тяжело и тоскливо вздыхал, что-то беспрерывно шуршало и потрескивало. Теперь он только и будет делать, что прислушиваться, присматриваться и вздрагивать. Вздрагивать! И как пружиной подбросило: а вдруг змея? Была у него в детстве одна история.

В пионерском лагере они тогда жили в деревянном финском домике: на втором этаже были комнаты девчонок, на первом этаже с верандой обитали мальчишки. И между ними шла война за койку на веранде, там стояло всего четыре. Пионеры с детства учатся занимать лучшие места, он тоже старался. И попал-таки на веранду. Но однажды ночью, когда все уже засыпали после гогота, анекдотов и разных историй, выдуманных или вычитанных, он почувствовал, как под одеялом по его ноге что-то ползет, ещё не понимая, что делает, он сдавил рукой это что-то и закричал. Он до сих пор помнит этот свой крик, отчаянный и брезгливый. Все разом вскочили с коек, а он продолжал сжимать руками нечто мокрое, склизкое, отвратительное. Когда включили свет, оказалось, в руке была раздавленная голова змеи. Нет, это поначалу показалось, что змея, на самом деле это был безобидный ужик.

Но руку тогда долго не могли разжать, а когда разжали, его вырвало прямо на ступеньках веранды. И потом пришлось долго и с отвращением мыть руки, но, и напичканный лекарством, всё равно не мог заснуть на кушетке в медпункте. На следующий день его забрал отец, и в лагерь он больше не ездил. И не только из-за той истории, нет, не только. Лагерная жизнь по команде не нравились ему уже тогда.

Вот и теперь он не может лежать, и не из-за офидиофобии, нет, от холода. Пришлось сесть на корточки и обхватить себя руками, может, так удастся согреться. И ничего в те минуты не хотелось, только теплой и чистой постели. Да просто тепла, без постели, без простыней и одеяла! В детстве, когда он болел, мать накрывала его свой шубой, тяжёлой, вытершейся и пахнущей зверем, а он капризничал, сбрасывал её, и она снова и снова накрывала, подтыкала её со всех сторон.

Кто бы теперь прикрыл его шубой! И чем больше он старался разогреть себя умозрительным теплом: огонь в камине, горячий песок у моря, мохеровый плед, который они с Линой привезли из Финляндии, тем холоднее становилось его телу, а спину всё больше и больше сводило судорогой. Господи, какой плед, какой камин, сейчас бы он не отказался от раскалённых солнцем камней, от густой жары, что так донимала его днём. И жара представлялась уже благом, и он готов был исходить потом, но только не мерзнуть!

Когда же, чёрт возьми, закончится эта ночь? Никогда не кончится: И до рассвета и тепла ещё тысячелетье… Откуда это? Не помнит. Но вот зацепилось в мозгу, осталось и выплыло. Сколько всего он пропустил в молодые годы, всё оставлял на потом. У него нет сколько-нибудь систематических знаний ни в литературе, ни в музыке, разве что в истории… А из штудирования философских книг, получилась только длинная лента из обязательных имен — Гуссерль-Деррида-Сантаяна-Хайдеггер и прочая, прочая… Из всех этих достойных людей всего симпатичнее был Деррида. Философ-правозащитник — это казалось когда-то оксюмороном, вот и хотелось понять, могут ли философская отстранённость и гражданская включённость существовать вместе. Их познакомили в одну из его бесчисленных поездок в Париж, но поговорить так и не удалось, и уже не удастся. Деррида умер через год после его ареста. За эти годы столько людей умерло, все умерли, он сам почти труп. И точно умрёт, если не будет шевелиться.

И, с трудом разогнувшись, поднялся и, засунув руки под мышки, потоптался на месте, потом стал ходить туда-сюда по поляне: пять шагов в одну сторону, пять — в другую. И на одном из поворотов поймал себя на мысли: как в камере! Он настолько привык к ограниченному пространству, что и здесь, на вольном просторе, без понуканий и угроз продолжает вести себя как подневольный человек. Остается только завести руки за спину… Да в темноте особо не разгонишься, но прибавить несколько шагов можно? И прибавил, и ходил от одного камня до другого, останавливаться было никак нельзя…

И постепенно внутри что-то ожило, и застывшая кровь побежала во все концы помертвелого тела. Боясь растерять это робкое тепло, он стал прыгать, для чего-то считая прыжки, и вдруг, сбившись со счёта, остановился. И представил себе, кем он, вот такой, с тряпкой на голове, выглядит со стороны. Пленным немцем, кем же ещё! Вот бы потешился народ, если бы здесь была камера слежения! И только тут до него дошло: нет здесь всевидящего ока. Нет! — орал он кому-то в небо. Нет! Нет ни решёток, ни назойливых сокамерников, ни надсмотрщиков — ничего и никого!

Нет больше прибора над головой, следившего, как ест, спит, чешется, сидит на горшке! Где хранятся эти гигабайты, а, может, терабайты информации? Когда-нибудь они, на потеху публике, обязательно появятся на всеобщее обозрение. Как появились, он знает, сотни снимков. Ведь его, как редкую зверушку, тайно или открыто снимали в Матросской Тишине: через кормушку, через приоткрытую дверь комнаты адвокатов, в душе, в прогулочной камере. Снимали по дороге в суд, снимали в клетке. Снимали, когда везли в Читу, снимали в тамошнем централе, снимали в колонии. Снимали, снимали, снимали!

Он уже столько лет выставлен на позорище, а потому, по определению, не мог быть человеком. Не мог вольно рыгнуть, высморкаться, пукнуть, всласть зевнуть, как всякий вольный человек. И дело не в том, что он должен был следить за каждым своим словом и жестом, но и не давать взбрыкнуть организму. А жизнь организма, он убедился, в ненормальных условиях трудно поддаётся контролю. Простая икота в том же суде или на допросе у прокурора выглядит не то что неприличной, но смешной. Что уж говорить о других неожиданностях? Как-то на допросе у него прихватило живот, и он, сдерживая позывы, весь покрылся потом, от напряжения звенело в ушах. Он так сжимал кулаки, так сильно вдавливал ногти в ладони, что на них ещё долго оставались следы борьбы с собственным организмом.

Нет, он всегда следил за собой, следил за тем, как выглядит. Не только за тем, как он выглядел внешне — это само собой, а за тем, что и как он говорит. Ему особо не надо было напрягаться. Сдержанным он, пожалуй, родился. Но теперь и самому не верится, что в сорок лет он мог хохотать во весь рот, с азартом гонять мяч, взгромоздиться на детский трехколесный велосипед. Но и в юности и позже было важным хотя бы в малом, но не показаться смешным или жалким, в его понимании смешным он никогда не был, а униженным почувствовал себя не в момент ареста, не на суде за решёткой, за стеклом, а уже в колонии. И не тогда, когда принял ложное доброжелательство молодого зэка за чистую монету. Парень представлялся таким искренним, только оказался мелким провокатором. Что ж, там это обычное дело!

Но откликался он на разговоры вовсе не из интереса — из чистого прагматизма: пытался понять механику подневольной жизни. Да, с ним, первоходом, провели разъяснительную беседу, но в скрытой жизни зоны было столько подводных камней! Как оказалось, он не знал тогда одну из жизненных максим: в аду поводырей не бывает!

Унизительнее всего была процедура личного досмотра, когда тебя, голого, вежливо просят или грубо приказывают повернуться спиной и несколько раз присесть, а потом наклонится. И тюремщик смотрит: не заныкано ли что-нибудь в очко — на их языке именно так и определяется смысл этой процедуры. Но такие досмотры проходят все заключённые, и многие находят в этом некую символику: это они, зэки, показывая зад, таким древним способом унижают всю исправительную систему. Когда-то такое обнажение практиковалось как демонстрация презрения. Хотите смотреть — вот вам!

Такими же были и осмотры врача — это когда заключённого рассматривают через решётку. Для него делали исключение и осматривали не только глазами, но руками. Но лучше бы через решётку! У врачей, особенно у женщин, в глазах сквозил особый интерес — холодное любопытство патологоанатома, вот как у той спортсменки…

Но унизила ещё в первый заезд в колонию сущая ерунда. Он тогда попросил переключить телевизор на новости. Ответом ему был откровенный гогот, и чей-то высокий голос с издевкой пояснил: «Э, богодул! Самая большая новость — ты наконец-то здесь. Давно ждем. А то всё мы да мы, теперь и ты посиди». И все сорок-пятьдесят человек повернулись в его сторону: ну, как отбрил?

Это потом он узнал, что богодулами в колонии называют пожилых заключённых, и им, двадцатилетним, он и в самом деле годился в отцы. Но вот переключить телевизор на пять минут для папаши они тогда не захотели. А он, информационно зависимый, почти месяц — из-за этапа, карантина — не знал, что там и как в большом мире. Да, колония — это не московский изолятор, где он мог смотреть «Евроньюс» и читать не только свежие газеты, но распечатки из интернета. Адвокаты баловали…

Что же касается жалости, то на третьем году заключения он вычитал её в глазах пожилого умного адвоката. Тот безошибочно понял, что с ним начинают делать годы заточения. И как он ни старался изображать бодрость, только со стороны и, в самом деле, виднее. В глазах матери только и было, что непреходящую жалость. И чувства её шли не от острого ума, как у адвоката, от сострадания. Она старалась не выказывать своих чувств, но на свиданиях они прорывались слезами в голосе, в жестах, когда она истово крестила его на прощание. В глаза жены он старался не всматриваться, боялся прочесть там разочарование, упрёк, обвинение. И она имела на это право.

Но сам себя он почувствовал жалким именно сейчас, в этой ночной забайкальской пустыне. Вольно ему было на людях изображать стоика, наедине с собой это плохо получается. Обмотанный тряпками, нелепо прыгающий, судорожно пытающийся спасти свою жизнь, он был раздавлен осознанием своей малости. И на миг, только на миг, но пожалел, что не в колонии, что рядом с ним на шконках не храпящие, стонущие, скрипящие зубами солагерники, а непостижимая, равнодушная вселенская тишина.

Попытку контрабанды из Китая в Россию крупной партии тюнеров к спутниковым телевизионным антеннам пресекли сегодня пограничники Забайкалья. Почти 200 штук электронных устройств обнаружено в ходе погранично-таможенного досмотра в тайнике микроавтобуса, въезжавшего в Россию через международный автомобильный пункт пропуска «Забайкальск». Его водитель, гражданин Китая, не смог предъявить на тюнеры таможенных документов.

Общая стоимость контрабанды по рыночным ценам составляет 300 тысяч рублей. Отметим, из-за рельефа местности в селах региона зачастую ограничен обычный приём большинства российских каналов, поэтому жителям сел приходится пользоваться спутниковым антеннами.

Вчера по прибытии в областную столицу поезда Приаргунск — Чита в одном из вагонов был обнаружен труп проводницы Р., 1991 г. р. Никаких повреждений на теле девушки нет. Причина смерти устанавливается. Любопытная, подробность — вагон, который обслуживала Р., по непонятной причине следовал в краевой центр порожним, а значит, и свидетелей преступления, скорее всего, не будет.

Прапорщик одной из воспитательных колоний УФСИН получил тяжёлые травмы при взрыве снаряда от установки «Град». Инцидент произошёл в г. Нерчинск, где пострадавший ремонтировал забор одного из частных домов. В качестве стоек он решил использовать два снаряда от зенитной установки. После того, как прапорщик начал приваривать снаряд к забору, произошёл взрыв. Сам пострадавший пояснил, что снаряды нашёл за городом. Вполне возможно, что это могли быть боеприпасы, разлетевшиеся в окрестностях Нерчинска после взрывов на военных складах в июне 2001 года. Сколько всего снарядов хранилось на огороде у запасливого прапорщика, не сообщается.

Сегодня адвокаты вновь прибывшего в наши края заключённого № 1 заявили, что не могут связаться со своим подзащитным. Бывший миллиардер в определённый день мог пользоваться телефоном и общаться как со своими многочисленными юристами, так и с родственниками. Вчера в назначенное время на связь он не вышел. Адвокаты предполагают, что их подзащитному, возможно, изменен режим содержания, и он помещён в штрафной изолятор.

Сибинфо: Новости и происшествия. 16 августа.

И нарушал ночную тишину только его хриплый голос, считавший прыжки. И только он останавливался, как холод тут же сжимал тело обручем, и приходилось снова и снова прыгать, бегать, махать руками. Как же хотелось рассвета! Но когда сначала зазеленело стеклом небо, потом на востоке появилась красная предрассветная полоса, он в изнеможении привалился к холодной каменной стенке и, съехав по ней спиной, уселся на корточки, уткнулся головой в колени и от усталости отключился.

И очнулся от резкого звонка, нет, не телефонного, такая пронзительная трель раздавалась в той коммунальной квартиры, где он когда-то жил с родителями. И вот через сорок лет узнал. Бог знает, во что выливается тревожное состояние живого существа, и что там замыкает в башке, и сигналит неспящий мозг. Чувство тревоги давно управляет его мыслями и поступками. Только, очнувшись от морока, в котором не было ничего, кроме ощущения холода, он не смог вскочить: затёкшие ноги не слушались. Так бы и застыть навсегда и ничего не видеть, не ощущать, не понимать! Но будто ниоткуда возникла поляна, серый автобус, застывшие в мирных позах Чугреев с Фоминым…

Правда, мысли о несчастных конвоирах были недолгими, они тут же перекинулась на самого себя, он ведь тоже страдающая сторона. Вот замёрз, встать не может, ноги-руки не слушаются, совершенно не слушаются. Ну, да несчастненький! Только жалеть всё равно некому, публики нет, прессы, к сожалению, тоже. А потому прекрати ныть и поднимайся! Давай, давай, быстро! И, перебирая руками по камню, он приподнялся, но тут же свалился набок. Это ничего, ничего, зато теперь ноги можно выпрямить, он даже кончики пальцев чувствует. Нет, всё не так плохо! Не дай бог бежать в этих краях весной или осенью! В эти месяцы перепад температур бывает чудовищным, до сорока градусов: днем жарко, как летом, зато ночью будто ниоткуда возвращался сильный мороз. Тогда бы он точно превратился в кусок льда, в бревно, в мороженую тушку. Теперь же — всего-навсего ноги затекли! Он сейчас расходится, сейчас разотрётся — и все дела!

А когда скакал этой ночью, казалось, тьма не отступит и солнце никогда не взойдёт, а светило, как ни в чём не бывало, выглянуло, выплыло, взошло. Вокруг ещё сонно, не слышно ни шороха, ни треска, ни писка, не слышно и птиц — конец лета! И мошка на время угомонилась, может, и эти божьи твари в кои веки да спят. Утренний воздух ещё не прогрелся, но был уже не таким пронизывающим, как ночью. Вот только отчего-то трава поседела, иней покрывал всё пространство вокруг, кроме пятачка, примятого им за несколько беспокойных часов. Выходит, ночью были заморозки? То-то он с таким трудом выжимал из себя тепло, и эта борьба отняла последние силы. Теперь не хочется никуда идти — ни сдаваться, ни спасаться. Он хочет есть, пить, но больше всего — спать! Хочет просто отключить сознание, впасть в сон как избавление. В первые дни после ареста в камере его никто не тревожил, на допрос вызвали только на третий или четвёртый день, и все эти дни он пытался заспать случившееся. Но когда открывал глаза, понимал: арест — не сон, и его, как наваждение, не вытряхнешь из башки.

Вот и сейчас, как кровь сквозь повязку, проступает осознание катастрофы: побег неразумен, губителен, на уровне животного инстинкта. Но так ли должен поступать разумный человек, ответственный перед близкими? Он не подумал о родителях, не подумал о Лине… Он не вспоминал о ней сутки, целые сутки, так был зациклен на себе. И что делать? На повязку в крови накрутить ещё одну, посвежее? Не поможет! Господи, что им предстоит пережить, когда объявят, что он не просто исчез, а удрал с места преступления. И в колонии перевернут всё верх дном, будут допрашивать десятки людей в Красноозёрске, допрашивать Антона там, в Москве, всем ужесточат режим, так, ни за что, просто будет повод.

А ужесточение совсем простая процедура — это садистски точное соблюдение правил содержания заключённых! Такие правила невозможно соблюдать каждодневно, ведь тогда напрягаться придётся и надсмотрщикам, вот и отпускаются вожжи. Ненадолго. А потом, рассвирепев по самому мелкому поводу, закручивали гайки. А если это побег… Побег — самое непростительное оскорбление для вертухаев и они будут землю рыть, а достанут беглеца. У них и служба специальная по розыску есть… И чёрт с ними, пусть ищут!

Но что, если автобус ещё не натпли? Нет, нет, такого не может быть! Там сейчас всё оцеплено и прочёсывается каждый куст, каждая ямка, каждая трещина в скалах. Но почему тогда здесь так тихо, так неправдоподобно тихо? Они ведь знают: зэк не мог далеко уйти! Наверное, поэтому особо и не напрягаются: никуда, мол, беглец не денется, сам выйдет к кордону. Что, хотят позабавиться и погонять его, как зайца? Ну, геокешинг у них такой или как там эти игры на местности называются? А когда надоест, спустятся с неба, подъедут на машине. Так стоит ли длить агонию? Ему точно не вырваться из круга, не уйти за флажки! И розыскники, выстроившись цепью, уже идут по его следу, только первыми его найдут собаки.

И услужливое воображение тотчас нарисовало и оскаленные морды, и клыки, и пену с языков… Они, надсадно рвущиеся с поводков, и настигнут его, и прижмут к земле, и по команде начнут рвать на куски. А потом скажут: так и было, такого, мол, нашли… И эта живая, в звуках и красках, картинка была такой яркой, что он зажмурился. Это вышло неосознанно, как у ребёнка, который, закрыв глаза, думает, что его никто не видит… Стоп! Куда тебя несет? Если так боишься, то поворачивай, пока не поздно, назад. В том-то и дело, что поздно! Точка возврата уже пройдена. И беги, кролик, беги! Да, ничего другого не остаётся. И пусть у него есть один шанс из тысячи. Используй его или хотя бы попытайся!

Только на что он надеется? На пожизненный срок? Размечтался! Высшей мерой будет не это, а расстрел! Да, расстрел! Для такого случая и смертную казнь восстановят, и по совокупности, по совокупности и приговорят. И, можешь не сомневаться: все поверят, что это он убил конвоиров, поверят даже те, кто сочувствовал. Но чьё извращённое сознание выбрало такой способ? Нет, он не в силах понять: зачем, почему, для чего? А если бы понял, стало легче? Не стало и не станет уже никогда. Но он должен выбраться, добраться! Своими ногами должен прийти в прокуратуру, и хорошо бы на другой территории, и должен сам рассказать, как всё было…

Расскажешь, расскажешь когда-нибудь! Только почему его сейчас так знобит? Придётся заново утепляться, а то когда там ещё солнце раскалится и разогреет воздух. Сейчас бы чая! Ничего больше не надо, только кружку крепкого, сладкого чая. У него нет никакой еды, только крошки от печенья. Остатки шоколада он, не сдержавшись, съел ещё ночью и только теперь понял, сколь опрометчиво это было. Мог бы и потерпеть! Мог бы, но утром эти советы уже ни к чему…

Сухие крошки тут же вызвали икоту, пришлось задерживать дыхание и он задерживал так и эдак — ничего не помогало, усмирила её только порядочная порция воды. Самое время попробовать обильную росу, а то божественный нектар скоро исчезнет без пользы, решил беглец. И стал собирать крупные, прозрачные капли с рыжей травы и всё удивлялся, что не может набрать полные пригоршни воды. И не столько умывается, сколько размазывает грязь по лицу, вот и на носовом платке остаются следы, но и такая водная процедура немного взбодрила. Всё! Пора идти.

Сколько же там у нас натикало, поднял он руку к глазам: на запястье ничего не было. И пришлось вспомнить, как снял часы, когда стало жечь под браслетом, но куда положил — нет, не помнит. В сумку? Но в сумке часов не было. Тогда он обошёл травяной пятачок, обшарил камни, но хронометр как сквозь землю провалился. И плевать! Я выбросил компас, растоптал в пыль часы… Туман над Янцзы, туман над Янцзы… Он ведь и в самом деле мог ненароком растоптать часы… Бог с ними! Он бы сейчас, не глядя, обменял часики на воду и шоколад.

Может, и паспорт оставить здесь, завалить камнем, засыпать землей? И стать, как говорят зэки, безглазым. А при задержании пусть попробуют доказать, что он — это он. На этот случай он назовётся первым попавшимся именем, и пока будут устанавливать его личность, поместят в спецприёмник или ИВС, а оттуда и сбежать можно! Ну, ну! Смотри, как понравилось! Нет, уничтожать паспорт он не будет. С документом он хоть и беглый, но человек, а не загнанный зверь… Тише, тише! Зачем столько высокопарности, тут же хмыкнул тот насмешливый, что ещё жил в нем.

Сумку он собирал тщательно, аккуратно укладывая слой за слоем спортивные брюки, футболки, рубашки, куртку, шлёпанцы, туалетные мелочи, маленькое, теперь грязное полотенце засунул в большой карман сбоку. И как бы ни было тошно, но придётся тащить вещи и дальше. Без этих тряпочек он сегодня ночью пропал бы, обязательно пропал. И, закинув её на спину, тщательно связал лямки на груди веревочкой. И ещё попрыгал и выровнял поклажу за спиной, и от этих мирных движений заядлого туриста что-то там кольнуло, напомнило: оказывается, и беглецы делают так.

И не успел он пройти и сотню метров, как его настороженное ухо уловило в небе какой-то гул, и, ещё не видя, что там летит, понял: это по его душу! «Вот, что я говорил! Ты не спрятался, и сам виноват!» — сообщил он себе. Но в следующую секунду его какой-то силой отнесло на десять метров вперед. Он сам не ожидал той прыти, с какой ринулся под сень ближнего дерева у самой сопки, рядом был ещё высокий такой и замечательный куст. И, втиснувшись между деревом и кустом, замер, напряжено ожидая, что там покажется из-за хребта. Думаешь, это будут геликоптеры CNN? Это ведь они предпочитают снимать всё сверху: и разгул стихии, и политические заварушки, и похороны знаменитостей. Ну, похороны не похороны, а запечатлеть захват государственного преступника сиэнэновцы не отказались бы…

Но из-за хребта вылетел обычный Ми-8, он на малой скорости описал круг, не то просто сканируя местность, не то готовясь к посадке. И беглец вдруг ясно приставил себе внутренности машины, сам не раз летал на таких. Представил поисковую команду, что с двух сторон осматривает метр за метром лежащую внизу землю… Чёрт! Оттуда, сверху, хорошо видны оставленные им следы — вытоптанная за ночь трава. Наверняка, там какие-то приборы, они считывают и слабые сигналы. Ведь где-то в траве электронные часы! А что если тепловизор? Он улавливает флюиды человеческого тела даже в укрытии: в блиндаже, в подвале… И, обхватив колени, он замер, даже, кажется, перестал дышать.

Если бы можно было превратиться в камень, в дерево, в эту сухую землю! Как там: тише воды, ниже травы? Нет, неправильно. Вот тише травы и ниже воды попробуй-ка! Господи, надо же, какие смысловые изыски лезут в несчастную голову, когда над ней нависла/зависла всевидящая птица, а внутри железной птицы охотники за этой головой. Им и спускаться не надо, прямо с неба и откроют прицельный огонь, вот расстрельная стенка за спиной. И ни расщелины, ни провала рядом, и некуда бежать, некуда спрятаться. Но, когда, не выдержав напряжения, он готов был вскочить на ноги, ринуться из укрытия и закричать: «Вот он я!», вертолёт, развернувшись, стал стремительно удаляться на север.

А он так и сидел, сжавшись пружиной, пока вдали не затих гул и не наступила свистящая тишина. Стало так тихо, что собственное хриплое дыхание и ток крови в висках казались шумом работающего механизма. Но что, если вертолёт был простым разведчиком, и скоро коршунами налетят другие птицы? Сейчас он бы дорого дал, чтобы узнать, как там оценили результаты разведки, но пока мог оценить только степень собственного напряга. Мозг уже дал отбой, а тело будто не слышит и не хочет подниматься с земли. Нет, нет, какого-то особого страха не было. Ну, похолодели руки, бухает сердце, но это трепет в пределах человеческой нормы. А он знает, как бывает, когда человека охватывает настоящий страх, сам видел.

Он тогда летел в рейсовом самолёте и, как обычно, изучал какие-то бумаги, делал пометки и не обратил внимания, что с самолётом что-то неладно. Его только раздражало и отвлекало поведение соседа. Молодой парень, собственно, каким в ту пору был он сам, беспокойно крутился в кресле, то и дело толкал его в бок, а потом вдруг вцепился в руку: «Можно, я за тебя подержусь!» И стал сбивчиво объяснять: мол, боится летать, раньше попадал в аварию, и вот теперь самолёт всё заходит и заходит на посадку. Понимаешь, шептал парень, самолёт не может сесть, я это чувствую, чувствую. И будто клещами всё жал и жал руку. А он в ту пору летал беспрерывно и воспринимал самолёт как такси, и страх парня вызвал насмешку. Тогда он ничего не боялся, просто на это не было времени, все мысли занимали грандиозные планы. И он уже, было, приготовился отпустить шутку посолонее, но что-то остановило. Остановил запах, резкий, необычный. Вцепившийся в него человек сидел, закрыв глаза, а его серое становившееся лицо на глазах покрывалось стеклянными капельками пота…

И он крикнул парню: «Что, сердце?», тот не ответил, лишь качнул головой. Посадка прошла благополучно, вот только пришлось самому разжимать цепкие пальцы человека. Позже в машине он, посмеиваясь, рассказал об этом забавном эпизоде встречавшим в аэропорту коллегам. Его с таким же смешком спросили: чем, чем несло от парнишки? И он зачем-то стал уверять: нет, нет, вы не поняли! Он точно знал: парень исходил не чем иным, как благородным авиационным страхом. И долго потом помнил тот острый, влажный запах чужого смертного ужаса.

А что, если бы вертушка приземлилась? Что, что! Пришлось бы выйти навстречу и поздороваться. Ну, ну! Это он сейчас хорохорится, но как там выглядело бы в действительности, кто знает. Может, из этих кустов его пришлось бы выдирать по частям! Да нет, он смог бы держать себя в руках, как держал до сих пор. За время отсидки он считанные разы позволил себе выплеснуть эмоции вовне. В тот день, когда узнал, что компанию, его компанию разорвали на куски. Потом сосед по камере рассказывал, как он метался, как ругался, но он сам этого не помнит. Это то, что видели другие, но сам-то он знает, что терял самообладание не раз и не два. И внимательный взгляд мог разглядеть это в его текстах. Он никогда столько не писал, как в неволе, и сам не знает, что за зуд его одолевал. Нет, отчего же, знает! Не хотелось погружения в тюремный быт, когда только и остается, что следить за регулярной, бесперебойной жизнью организма, не хотел входить в отношения с сокамерниками, не хотел погрязать в мелочах необязательных отношений. И всё искал приемлемую форму подневольной жизни, и такая была: смирение. Смирения не было. И самообладания осталось только на самом донышке.

Но вертолёт не сел, и демонстрировать свою замечательную выдержку некому. И нужно встать и пройти ещё хоть сколько-то километров. Давай, давай, шевелись! Но поднялся с таким трудом, будто вытащил себя за волосы из трясины. И долго топтался на месте, всё оглядывал белёсое небо, всё вслушивался, не появится ли оттуда, с вышины, летучая угроза. Небо было пустым, далеким, надменным. Делать нечего, придётся идти. Только скоро обнаружилось досадное обстоятельство: двигаясь вслед за хребтом, он и не заметил, как скалы подступили с двух сторон. А там, вдалеке, виднелась и третья стена! И если он пойдёт дальше, то скоро окажется в каменном мешке. Хребет втянет его в свою утробу и проглотит без всякого труда. Возвратиться назад — это потерять время! Он и так отошёл от… от того места совсем ничего, может, километров десять-пятнадцать. Но и втянуться в пасть этого чудовища-хребта нельзя. А вдруг это ловушка и никакого выхода — ни расщелины, ни распадка там нет. Нет, придётся вернуться! И вернулся.

И когда обогнул небольшой каменный отрог, всё повторилось, и снова открылась вся ширь даурской степи, и, оказалось, пространство было не таким диким, как это представлялось раньше. Вот, поднимая завесу пыли, проехала одна машина, потом другая и ещё, кажется, мотоцикл. Чёрт, и здесь дорога! Ничего, ничего, он уже научился пересекать эти пыльные колеи как контрольно-следовые полосы. И, приняв все меры предосторожности, перескочил зайцем и оглянулся: видны ли следы кроссовок? И остался доволен: хоть и не коровьи копыта, а вполне загадочно.

Только на сегодня хватит сюрпризов! Надо перевалить эту горку, а там за хребтом ни автобуса с трупами, ни поисковых команд. Пока они не сообразили, куда это беглец девался, он заберётся наверх, потом спустится вниз — и все дела! Да и загореть надо, а то у него, если и появился загар, то цыганский, пыль уже въелась в кожу. И потом там, наверху, наверняка нет мошки. Кстати, его сегодня ещё не кусали — эту нечисть хоть заморозки остановили, но что остановит таких же ненасытных, но двуногих? Да-да, нужно подняться ещё раз! Надо ещё раз осмотреться и понять, что там впереди… Он всё приводил и приводил какие-то нелепые доводы, убеждая себя: по ту сторону скал — безопаснее.

И долго ли, коротко ли, но подходящее место для подъёма нашлось. Склон, правда, был крутоват, и пришлось сотню метров подниматься чуть ли не на четвереньках, и он быстро взмок под свитером, только снять одежду было большой морокой, надо было развязывать чёртову веревочку. Нет, нет, он взберётся и там, наверху, всё снимет. И упрямо карабкался всё дальше по склону, но было так тяжело, так смертельно тяжело, вот уж по-истине: Горе стало! Горы высокие, дебри непроходимые; утес каменной яко стена стоит… Кто стенал такими словами? Не помнит, совершенно не помнит, башка теперь, как решето: информация оседает обрывками.

Но зачем ему память? Сейчас бы альпинистские ботинки или хотя бы треккинговую палку! Их, легкие и прочные, Fizan делает из алюминиевых сплавов. Только век ему не видеть изделий итальянских мастеров, а потому нельзя ныть, надо найти палку здесь! И он обязательно найдёт и доберётся до вершины! Так или почти так, выбиваясь из сил, подбадривал он себя. И, добравшись до зарослей, долго не мог выбрать подходящее дерево. И ходил, соскальзывая и чертыхаясь, от одного к другому без всякой пользы, пока не увидел стоявшее на отшибе большое и ветвистое, как баобаб. Дерево давно высохло, и ствол без коры отливал серым шелком, а голые ветви, как обнажённые руки, были безжизненны и беззащитны. Но беглецу-то ещё хотелось жить, и он стал прыгать, чтоб достать хоть одну серебристую ветку. После нескольких попыток удалось уцепиться за нижнюю, и она рухнула на землю под его тяжестью. Полежав в обнимку с добычей и кое-как обломав сухие отростки, он пошёл дальше вверх по склону, опираясь теперь на сучковатую крепкую палку.

Только всё равно приходилось останавливаться всё чаще и чаще. Он и останавливался и, наклонившись, стоял так, тяжело дыша. Такие длительные и томительные подъёмы в этих местах называют тянигусом, вспомнил он: нашёл в библиотеке потрёпанную книжку. Мог бы читать и внимательнее, запоминать лучше, попенял себе беглец. Да кто же знал, что ему понадобятся подробности забайкальской топографии/географии! Он с юности забил башку всяческой информацией, теперь бы просто жить. Но это такое же невозможное состояние, как и подняться на эту чёртову вершину. Сердце не справлялось с нагрузкой, подгибались ноги, и в глазах красный туман — сможет ли он забраться наверх? Здесь ведь нет и километра! Так, может, не стоит строить из себя альпиниста и остановиться?

И остановился, когда тело уже тряслось от напряжения, а сердце готово было выскочить из груди и упасть сизым дрожащим комком под ноги. И до самого верха оставалось всего-то метров десять, но там, наверху, голо, а здесь деревья, кусты, трава и есть укрытие — большой округлый камень. Там, в тени он хоть на время скроется от жгучего, как доменная печь, солнца. А над камнем ещё какое-то дерево наклонилось, и за этими жёлтыми листьями, за этим серым камнем никто сверху его не увидит. Задыхаясь и обливаясь клейким потом, он был готов заплакать от бессилия, от сознания того, что вряд ли преодолеет сегодня какое-нибудь значительное расстояние…

И, только утихомирив сердцебиение, стал развязывать веревочку на груди и снова долго возился с узлом: чёрт возьми, как надоело! Сбросив поклажу, стянул и мокрый свитер, сбросил кроссовки. Ноги здорово натёрли мелкие камешки, пришлось снять и носки. Хотелось пить и есть, есть и пить. О еде забудь! Забудь о воде! Что оставалась на дне бутылочки — это на крайний случай, совсем на крайний. И нечего так распускаться! «Так вам и надо, — пенял беглец отдельным своим органам, что отказывались подчиняться и капризничали, требуя горючего. — Мозгу тоже хочется сладкого, но он же не ведет себя так разнузданно, как брюхо, как ноги, как руки. Перебьётесь!»

Но как он ни заклинал свой собственный, отдельно от него живущий организм, тот не унимался и требовал: воды, воды, воды! И вспомнилась утренняя роса и крупные, как ягоды, капли. Как ягоды! Здесь наверняка есть какие-то ягоды, стал разглядывать он траву, прикрытую опалыми листьями. И показалось, что справа, под деревьями виднеется что-то красное, и на коленях он ринулся туда и стал ворошить оранжевые листья и зелёную под листьями траву, но никаких признаков ягод или чего другого съедобного не было. Трава и листья сухо и неприязненно шуршали: ну, и зачем трогаешь? А он всё шарил, всё надеялся найти хотя бы сыроежек. Ничего! И раздосадованный вернулся к валуну и, привалившись к прохладной каменной стенке, закрыл глаза.

И увидел поляну совсем в другом лесу. А дело было в Нефтеграде, он тогда давал интервью журналисточке. Девушка была знающа, что всегда привлекало его в людях, ему было с ней интересно. Журналистка и в самом деле и умненькой, насколько умной может быть молодая женщина. Он даже не отвлекался на её физические данные: аристократически продолговатое лицо, красивые руки… Они забирались всё дальше и дальше в высокие сферы и уже заговорили об искусстве, и он пожаловался: вот нет времени ни на чтение, ни фильмы, ни на… И тогда девушка, мило улыбнувшись, спросила: «Вы ведь видели „Земляничную поляну“ Бергмана? Хотите, я покажу вам черничную?» И он зачем-то согласился.

Они поехали на джипе, и всю дорогу болтали, он думал, всё исключительно дружески, пока не попали в лес. Журналистка ориентировалась в зарослях будто в собственной квартире, и охрана, чертыхаясь, продиралась вместе с ними, и скоро действительно вышли на синюю от ягод поляну. Девушка легла на траву и, разбросав руки, стала собирать ягоды вокруг себя, приговаривая: «Ну что же вы? Давайте, пробуйте! Ну?» Пришлось сесть на валежину и сорвать несколько блестящих шариков, руки тотчас стали сине-чёрными… Что было дальше, там, в лесу? Дальше было неинтересно…

Журналистка вдруг, придвинувшись, попросила: «А нельзя сделать так, чтобы ваша охрана вернулась к машине?» и показала на спины четырёх бодигардов. Её порыв был так неуместен, к тому же он, как всякий самоуверенный человек, не любил, когда решали за него. И потом выпутываться из такой ситуации всегда затруднительно, и он по-дурацки спросил: «А разве они мешают?» В чётко выстроенном плане адюльтер в тот день не предусматривался. Потом, вспоминая эту вылазку на природу, он посмеивался: далеко может завести налаживание дружбы с журналистами. В те времена хотелось невозможного: если и платить за статьи, то искренне расположенному человеку. А девушка, и правда, была хороша, и если бы не её торопливость… Тем же вечером кто-то из тогдашней свиты приволок в коттедж несколько больших посудин с этой самой черникой. И он помнит, как брал пригоршнями и ел, и язык потом долго был синим…

Он так растравил себя воспоминаниями, так ясно представил себе эту черничную поляну, что и впрямь почувствовал как во рту стало кисло-сладко. И сглотнул, так натурален был этот вкус. Вот и дожил, вспоминает не красивую женщину, а то, как объелся сочными ягодами. Какие ягоды! Нет их здесь. Под этим испепеляющим солнцем родятся только химеры.

Ну, хорошо, ягод нет, но тогда хоть позагорает. И, стянув пропотевшую тенниску, подставил голую спину под солнце — пусть жжёт. Всего несколько дней назад, после карантина он если и выходил в локалку, то подпирал стену в тени. Там, на огороженном пространстве, не было ничего, на что можно было бы присесть. И зэки птицами на проводах садились вдоль стены барака и коротали время. Совсем молодые пытались резвиться и гоняли то банку, то пустую сигаретную пачку. А он не мог сесть на корточки, не мог при всех снять футболку, стеснялся, что ли? Возраст накладывает свои эстетические ограничения. Да нет, не только это. После нескольких лет тюремного режима он понял, что боится солнца, что в жару уже поднимается давление и не хватает воздуха…

Так он и сидел, борясь с желанием немедленно улечься, спать хотелось до одурения. И когда почувствовал, что спину стало жечь, решил: всё, сеанс закончен! Надо идти! Только вдруг неожиданно для себя опрокинулся на землю и сложился калачиком. Он полежит, немного полежит и встанет… Да, да, только минут пять, не больше… Он ещё повторял эти подбадривающие слова, а его уже кутало пеленой, и туман становился всё гуще и гуще, и он поплыл, поплыл куда-то… Вспоминая потом забайкальские сны, он всё удивлялся их яркости. Почему было так много оранжевого и зелёного? Нереально зелёной была трава, оранжевыми были машины, раскрашены были и лица людей…

Вот и сейчас он мчался куда-то на яркой блестящей машине, и над ним не то сопровождая, не то преследуя, завис маленький жёлтый самолёт. В машине было душно, и он никак не мог опустить стекло, что-то там заклинило. Но по-настоящему испугался, когда самолёт опустился так низко, что, казалось, ещё чуть-чуть — и крыло заденет машину! Он видел и морщины на лице летчика, и пупырышки на его шее, и крапинки пота на носу. И злился, и пытался оторваться от крылатой машины, а она то взмывала вверх, то опускалась до самого до капота. Наконец, голова в шлеме, скосив глаза и оскалив зубы, взмахнула рукой, и самолёт взмыл так высоко, что тут же превратился в чёрную точку. Но только он перевел дух, как чёрная точка стала возвращаться. И, вопреки законам физики, приближаясь, она если и увеличилась, то не намного, до размеров мухи. Это и была муха, а не самолёт. У неё были глаза-окуляры, они переливались сине-зелёным стеклом, и красивые прозрачные крылья были прочерчены ярким и затейливым узором. Она жужжала так пронзительно и так непереносимо, что пришлось остановить машину и закрыть уши. Но звенящее сверло больно и щекотно всё вгрызалось и вгрызалось, и уже казалось, что оно сверлит не ухо — мозг. И теперь он сам, как муха, забился в своей пластиковой коробке и стал стучать кулаком по стеклу, а муха наблюдала за его истерикой, кося весёлым глазом. И сколько бы это длилось, неизвестно, но муха вдруг потеряла к нему всякий интерес и отключила глаза-фары. А потом взмахнула крыльями, и они сделались вдруг большими и чёрными, и это уже не муха, а огромная летучая мышь. И оторвавшись от стекла, она взлетела и понеслась прочь и там, вдалеке, камнем ухнула будто с обрыва куда-то вниз…

Тонкая, как спица, боль заставила очнуться, что-то, действительно, буравило левое ухо. И пришлось поднять руку и вяло, по частям доставать коричневые кусочки хитина и скоро сверление прекратилось, и не было смысла спрашивать: все ли детали вынуты, не болит — и ладно! И снова улёгся, но ворочаясь, что-то там задел спиной, ветку, что ли, и будто кто-то толкнул: хватит лежать! Надо вставать? Но зачем? — сонно спрашивала одна его половина, а вторая тормошила: давно пора идти, надо продвинуться хотя бы на несколько километров, он сегодня прошёл всего ничего. Но вставать не хотелось. Может, остаться здесь до утра, а завтра… «Какое завтра! У тебя не будет завтра, если ты не соберешься сейчас. Ты понимаешь это? Вставай! Вставай! Да вставай же, слышишь!» — кричало ответственная часть сознания.

Медленно, очень медленно, по частям он отделил тело от земли, натянул покрывшуюся красноватыми пятнами — пот, что ли, выжег — задубевшую от соли тенниску и встал на ноги. И долго стоял столбиком и всё пытался определить — где он, вожделенный восток. Так, покачиваясь из стороны в сторону, и определялся. Определялся долго, будто хотел обмануть самого себя: а вот нет никакого востока! И севера, и юга, и запада — ничего нет! А потому идти некуда, да, некуда! Он здесь, за этим камнем и останется жить. Вот так вот!

И какой уж там силой беглец заставил себя встряхнуться и перестать валять дурака, бог его знает. Но, только выровнявшись и сосредоточившись, он смог поймать картинку, и тогда открылись такие дали! Вот только сил восторгаться и синими дальними сопками, и этими ближними розовыми, и белыми небесами не было, ничего не было, кроме усталости, опустошения, горечи. Хребет простирался куда-то к горизонту, но в этой части был совсем не широк, и справа, и слева была всё та же бесконечная равнина. Он не видел, что там, у самого подножия, но впереди не было ничего: ни села, ни посёлка, ни города. И хорошо, и замечательно, и превосходно! Пока не надо городов.

Вот только на южной стороне как-то голо… Нет, он совершенно безмозглый болван! Так на южные склонах — они, кажется, называются марянами — ничего и не растёт: ни кустика, ни дерева, только трава. И видно его будет со всех сторон. Ну, спасибо, вспомнил! И что теперь? Придётся идти по верху, ближе к зарослям, и если налетят вертолёты, он успеет, обязательно успеет спрятаться.

Позже он и сам удивлялся, как это взбрело в голову идти по макушке хребта. Он ведь должен был понимать: вершина — не бесконечная плоскость и далеко не плоскость, а прерываемое Ущельями, распадками сложно-пересечённое нагромождение скал, горной тайги и другого природного материала… А тогда, определившись со сторонами света и надвинув поглубже каскетку, он, наконец, сдвинулся с места и порадовался легкости в теле: вот что значит отдых! Но, пройдя ещё несколько метров, Понял причину этой лёгкости: идёт без сумки. И, обернувшись, долго искал глазами камень, где ему приснился энтомологический сон. Камень был совсем недалеко, но возвращаться туда было тошно. Возвращаться не хотелось, как же не хотелось возвращаться! Но какая-то сила тянула к сиротливо ждущей его сумке. Да обыкновенная сила, втолковывал он сам себе: человек с ней меньше похож на беглеца. Почему он был в этом так уверен, и сам не знал, но пришлось подчиниться тому, второму или третьему, предусмотрительному, что в нем ещё жил. Перевязываться верёвочкой было лень, может быть, потом, потом… И без лямок и верёвок кожу на плечах здорово саднит — успел-таки прихватить солнца.

Надо было подобрать ещё и палку, но та куда-то запропастилась, а добывать новую не было времени, и тогда, спотыкаясь и чертыхаясь, он побрёл дальше. Его так мотало из стороны в сторону, что пришлось наклонить голову и этой частью тела рассекать жёлтый воздух. Оказалось, идти поверху было ещё тяжелее, чем двигаться там, внизу. Вершина была вздыбленной, и ноги вязли в осыпи, и поклажа камнем давила спину, и солнце сверху испепеляло его всей ядерной мощью. Каскетка превратилась в тесный обруч, и голова звенела колоколом, и пот заливал лицо, и каждый шов впивался в потное тело кожаными ремнями. И потому саднило то в одном месте, то в другом. Да если бы только это!

Скоро обозначилась и другая напасть. Сухая земля то в одном, то в другом месте вздымалась и, вихрясь, носилась по вершине, пугая своей бессмысленной пляской. И то сказать, забайкальские хребты, и Дула-Харай, и Уронай и Цутольский, имеют одну маленькую особенность — вершины их курятся и делают это без всякой причины, не надо и ветреной погоды. Всего этого беглец не знал, а то бы сто раз подумал, прежде чем карабкаться на самый верх.

Хотя, что такое забайкальская пыль, он должен был помнить и так, но, видно, закупоренная жизнь в разнообразных централах его сильно разбаловала. И то правда! Ничто природное в узилище не проникало, поневоле забудешь, что такое солнце, мороз, дождь, пыльные бури.

А бури были бичом здешних мест. Особенно доставали они зимой, когда мороз становился за сорок, снегов не было и в помине, была только одна мороженая пыль. Она прошивала насквозь, когда заключённые шли строем, а ходили они строем и на работу, и в столовую, и в клуб. Она висела над головами, когда зэки недвижно стояли на плацу — поверка велась путем количественного подсчёта и пофамильной переклички. Так их пересчитывали утром и вечером, но могли выстроить в любое время: под палящее желтое солнце, под секущую красную пыль, под ледяной белый ветер. Зимой песок и пыль секла лицо наждачной бумагой, забивала горло, ноздри, и укрыться от нее, всепроникающей, было невозможно. Вертухаи в тулупчиках с поднятыми воротниками шарфами прикрывали носы, притопывали валенками, а чёрная масса с синими лицами, будто и не людей вовсе, лишь глухо роптала. Как они все ждали снега! Днём народ постоянно сплевывал, а по ночам надсадно кашлял, и каждый по отдельности мечтал о больничке…

Вот и теперь приходилось увёртываться от пыльных вихрей: то отбегать в сторону, то прятаться за редкое дерево или куст. Но с каждым разом делать это становилось всё труднее и труднее. Пыль носилась по вершине, как ведьма на помеле, забивала рот, порошила глаза, смешиваясь с потом и слезами, попадала на стёкла. Чёрт его понёс на эту верхотуру! «Чем ты недоволен? — вяло упрекал он себя. — Тебе хотелось простора, ветра, солнца? Ты получил полный набор!» И когда он остановился в очередной раз и снял очки — хотел протереть стёклышки, земля под ногами вдруг взметнулась, вспухла серым облаком. И пришлось зажмурить глаза и отступить в сторону. Не в ту сторону. Он сделал эти несколько шагов и спиной полетел вниз…

Только испугаться не успел, от боли на какое-то время потерял сознание. И очнулся от этой боли, и не сразу сообразил, где он и что с ним, наверное, сознание жалело, и возвращение в действительность было постепенным. Перед глазами плавало такое тёмное облако, что пришлось зажмуриться и переждать. А когда окончательно пришёл в себя, понял, что лежит распластанный на небольшой площадке из осыпи земли и мелких камней, и не может двинуть ни рукой, ни ногой. Совершенно не может…

Всё! Отбегался! Здесь ему и конец! Конец… капец… трендец… писец… и абзац. Последний абзац! И не надо ни вертолётов, ни собак, ни коммандос с автоматами. Здесь и будет его последнее пристанище. И он, пыльный, потный, грязный, лежит теперь мешком в забытой богом и людьми расщелине, и никто, зови не зови, не придёт ему на помощь, никто не услышит его последних стонов и проклятий. В тюрьме он понял, что лучшая часть его жизни уже прожита, и всё последующее будет только жалкой попыткой вернуть её полёт, азарт, победительность. Но чтобы вот так рано и так нелепо всё закончилось! И ничто не будет напоминать, что он когда-то жил, был, состоялся…

Сверху жарило солнце, сбоку скала исходила злым теплом и невыносимо хотелось пить, рот спекся от жажды, и казалось, его взорвёт собственный жар. И как в бреду, он всё повторял и повторял: за что ещё и это? за что ещё и это? А следом: господи, он же, как мумия, высохнет на этих скалах… Он видел руки мощей, в Киево-Печерской лавре, что ли? Остатки плоти были тёмно-коричневыми, сквозь неё проступали жёлтые кости… От пули лучше? От пули — быстро! Сколько ему извиваться червем, пока сердце не выдержит? И что добьёт его быстрее: солнце, жажда или ночной холод? Один молодой циничный гений от медицины, входивший в их круг, на одном из мальчишников когда-то в красках описал, что бывает с человеком, когда тот отдаёт концы. И ему почему-то запомнилось, что расслабляются мышцы, из нутра вытекает всё дерьмо… Хорошо бы одним нажатием кнопки отключить сознание. Не видеть, не слышать, не понимать…

Он исчезнет со своим миром, особым миром, и что уж тут скромничать, со своим мозгом-компьютером, со своим бешеным честолюбием, со своей нежностью и жесткостью… Он уйдёт, пропадёт безвестно в этих степях, а мать так и не узнает, что с ним случилось. Мать жалко… Жалко больше всех, столько её надежд рухнет вместе с ним в эту расщелину. Рухнет смысл её жизни. Сколько боли, страха и стыда — да, и стыда! — она перенесла. И виноват в этом только он.

В первое время после ареста, сосредоточенный на противостоянии, он не осознавал, какой катастрофой всё это было для отца, матери… Осознание пришло позже, когда в тюрьме прочёл Гроссмана. Там, в романе про жизнь и судьбу, много сильных страниц, но особенно зацепило описание поездки героини в госпиталь к сыну… Она ехала к раненому и ничего не знала, а сын умер… Родители любят его без претензий, счетов и упреков. Но любил ли он так… так самозабвенно своих детей? Наверное, нет… Иначе посвятил бы всего себя им, а не большому миру. А этот мир и не заметит его исчезновения.

Но у детей есть какое-то будущее, своя долгая жизнь — у родителей не останется ничего. Ничего. А может, всё к лучшему: пропасть навсегда — и ни судов, ни камер, ни бараков, ни колючей проволоки, ни натирающих запястье наручников — ничего! Ничего из того концентрированного раствора злобы, мести, злорадства. И у тех, кто все эти годы ждал, будет ещё несколько лет надежд, что он жив, просто не может объявиться. Да, будет время свыкнуться с мыслью… И родителям не обязательно знать подробности, особенно отцу… Мать посильнее духом, она и крепкое словцо может себе позволить и накричать… Правда, это так не вязалось с её нежным голосом, как если бы ругалась Дюймовочка… И выходило так комично… Если бы теперь не было так горько… Жаль Лину! Как тяжело дались ей мальчишки… А он так редко навещал её в клинике, и вряд ли её радовало тогда, что клиника была в Швейцарии… Выходит, он только сейчас осознал, как ей было больно, когда сам упал с горки…

Только, наверное, исходит жалостью не к близким — к самому себе! Ну да, он эгоист, чего теперь стесняться, хотя всегда боялся этого определения применительно к самому себе. Он изживал эту любовь к себе и эту снисходительность к себе, но так и не стал альтруистом. И уже никогда не станет. Его всегда смешило, когда человек сам себя называл добрым, он точно не был добрым. В его понимании доброта — это род равнодушия и попустительства. Он же хотел быть справедливым, но, оказалось, справедливость — жестокая штука… Господи, как больно…

И как хочется пить! Глоток воды, и тогда обязательно станет легче… Но комфортного конца не будет… Беспамятство — божья милость, не будет никакой милости! Придётся корчиться под солнцем, под этим невыносимым солнцем, и если оно не сожжёт, то заморозит ночь. А потом начнёт жрать какой-нибудь зверь. И кто начнёт первым: волки, лисицы, вороны? Тогда уж лучше орлы!

И тут вдруг беглеца разобрал взявшийся ниоткуда смех: ну, да, Прометей хренов, орлов тебе подавай! Смех был так себе, просто смешок, но он вызвал конвульсию, а потом надсадный кашель. Его подбрасывало кашлем, и казалось, он сейчас задохнётся, попробуйте смеяться лежа! Но, постепенно выдохнувшись, кашель стал тише, тише, а потом совсем пропал. Оставалась только боль, и что-то надсадно хрипело в груди… Что-то с лёгкими?

Хорошо, он не выбросил паспорт, и если найдут его скелет, то сразу определят, что это он, а не кто-то другой… Только скорей его растащат звери, или какая-нибудь собака принесёт хозяину его ногу или череп. Да откуда здесь собака? Она ж не сумасшедшая, как он, лезть наверх… Да, хорошо, что он сохранил паспорт, вот для таких случаев и нужен документ. И, машинально подняв руку, похлопал себя по карману, на месте ли? Паспорта там не было и не могло быть, кто же носит его в кармане тенниски? Он лежит в заднем кармане джинсов… Но Рука, правая рука двигается… Или показалось? А левая? Больно, но пальцы шевелятся. Ноги? Он свел разъехавшиеся ступни — нормально, но подтянуть не смог, в спине будто завибрировала струна. Но ведь не потерял сознание от боли, а то, что голова кружится, это ничего, ничего… А если повернуть голову? И повернул, и что-то там хрустнуло, но было вполне терпимо. Но стоит ли радоваться? Да и чему радоваться? Он двигается по отдельности, совсем как кукла!

Но ведь двигается! Боясь поверить, он стал осторожно и беспрестанно, нет, не двигать, просто шевелить руками. И сжимал и разжимал пальцы, и собирал в горсти сухую, как порох, землю и потом разжимал кулаки — получалось! Так, теперь попробуй, попробуй, чёрт возьми, повернуться, а то солнце электрической дугой бьёт прямо в глаза. И кажется, глаза вот-вот лопнут, как яйца в кипятке, и голова от боли расколется на части. Если он не перестанет ныть, всё так и будет! Давай шевелись, шевелись! Нет, не может, болит, зараза, везде! Хорошо, давай передохнем, куда теперь спешить…

И, передохнув, он стал приподымать то руку, то ногу, но только боль снова и снова останавливала и откидывала его на спину. Ничего не получится, ничего! — повторял он до тех пор, пока не почувствовал, как из глаз заструились вода, она текла и текла… И было щекотно, и неприятно. Он поднял руки, и стал тереть уши, куда затекли злые от бессилия слезы, и только тут понял: обе руки вполне себе рабочие! Болят плечи, локти, но это терпимо! Терпимо! И тогда он с трудом, но завёл руки за голову и ощупал затылок — не больно. Не больно и сухо, и крови нет! И заведёнными за голову руками попытался одним движением подняться, сколько раз он так упражнялся и поднимал себя… Нет, не получилось, не давала разбитая спина. Или он просто боится боли?

Боится, разумеется, боится, но будет пробовать! И пробовал до тех пор, пока не повернулся. И не поверил сам себе: он что, может двигаться всем телом? Отдышавшись, вернулся в исходное положение, а потом перевернулся на другой бок, лицом к скале. Кажется, кости не сломаны! А теперь согнуть и подтянуть ноги — получилось и это, но далось с таким скрежетом и стоном, что зашлось сердце. И тогда он стал кататься из стороны в сторону, переворачиваясь и сгибаясь в дугу, и скоро с трудом, но смог сесть. И, прижавшись к горячей плоской каменной стене, долго недвижно сидел, грея ушибленную спину, ещё не веря, что цел, что не разбился, как стеклянная, как фарфоровая чашка, как фаянсовый горшок…

И в самом деле не разбился! Вот только голова сильно кружится… Что, сотрясение? Или просто слабость, но почему подташнивает? Тошнота стоит в горле, а ему и блевать нечем… Нет, если и сотрясение, то легкое. Да-да, совсем легкое. Хорошо, падал, согнувшись, а если бы ударился головой… С какой же высоты он упал? Полтора, два метра. С двух метров — это много… Он старался вспомнить что-то элементарное из медицины, но всплыло только одно слово — ликвор, но что оно значит? А тут ещё заболело в груди, и он попробовал кашлянуть, но как-то странно стало трястись всё тело, и боль прошила и глаза, и мозги, и кончики пальцев, потом растеклась по всему телу и застряла в спине и ниже… Как это называется, копчик?

Но боялся он не этой ноющей, а резкой и внезапной боли, и, затаившись, ждал, в каком месте вспыхнет и заискрит. И, решившись, попробовал резко повернуться, как тут же пришлось откинуться на скальную стенку. Так вот в каких случаях лезут на эту самую стену! Нет, надо двигаться и терпеть, терпеть и двигаться. Или он хочет остаться здесь на ночь? Нет! Тогда надо хоть на четвереньках, а выбираться из этой расщелины! Но куда выбираться?.. Чёрт, очки слетели! Но он и без очков видит: терраска, на которую он свалился, была совсем небольшой, в длину метров пять, а в ширину всего два, и если бы кто-то толкнул, он мог запросто улететь в провал. В узкий длинный провал с отвесными стенами расколотого будто топором хребта. На той стороне как стражники стояли тёмные деревья — сосны? Он долго водил глаза, когда в отдалении заметил бок сумки, повисшей на каком-то корне…

А там вода! Бутылка на самом дне сумки, и он достанет её, обязательно достанет! Надо только найти очки, пусть даже с треснутыми стёклами… Он долго осматривался, пока не обнаружил очки совсем близко от себя. И тут же водрузил окуляры на нос и тихо порадовался: вот что значит немецкая оптика! И как он их не раздавил? Правда, немного перекосило оправу, но это ничего, выправится, медицинский титан — штука восстанавливающаяся! Если бы и человек мог так сразу выпрямляться!

Теперь в очках, яснее видя детали, он пополз в противоположную сторону вызволять котомку. Подтянуть её удалось, уцепившись за расстёгнутый торцевой карман. И, лежа, он с жадностью выудил из пыльного чрева бутылку, воды в ней было меньше, чем он ожидал, но была, была… И с трудом протолкнул горлышко в сухой рот, и даже не почувствовав влаги, втянул в себя несколько глотков. Всё! Воды больше нет, а жажда стала ещё сильнее…

Остаться без еды он не боялся, когда-то мог продержаться так почти неделю. Но одно дело сухие голодовки в камере, когда не надо двигаться, а можно спокойно лежать… Нет, он и здесь обойдётся без еды. Это ерундово! А вот сколько он выдержит без воды? Если он останется здесь хотя бы на час, то изжарится, как карась на сковородке, и вопрос отпадёт сам собой.

И с тоской посмотрел наверх: нет, он не сможет туда подняться. Да и зачем? А если и вниз нельзя спуститься? Спускаться имеет смысл только в левую сторону, здесь край гряды совсем близко, но что если он отвесный? И пришлось ползти к левому краю, и когда он, ещё не разобрав, что там внизу, подтягивал сумку, его внезапно понесло вместе с осыпью. Его тащило вниз головой, и он всё боялся, что камни, катившиеся вслед, заденут забубённую башку. Но всё обошлось. До подножия хребта лавина не дошла, её так же неожиданно, как понесло, что-то и остановило.

Он долго лежал, погружённый в каменистую лаву и радовался: надо же как быстро спустился горки. Ещё не совсем спустился, но теперь что: преодолеет и это! И, встав на колени, долго отряхивался, и всё пытался определить, сколько метров до конца спуска — триста, четыреста? Нет, скорее, триста. Склон был пологим, но сбежать он не может — спину жжёт, будто с неё ободрали шкурку. Сможет ли он нормально ходить, не то что бегать с горки? Тогда что же, задом или на четвереньках? А почему просто не скатиться, просто взять и покатиться, внизу ни кустов, ни деревьев — одна трава, так и спине будет легче. И покатится он с котомкой на спине, только надо приготовиться. И, с трудом натянув и свитер, и куртку, он осторожно закинул сумку и долго завязывал веревочку на груди, так тряслись руки…

Потом лёг поперёк склона и, прижав локти к груди и связав мысленно ноги, покатился, покатился, покатился. Но через несколько десятков метров спина наткнулась в траве на что-то твёрдое, и пришлось затормозить. Фокус не удался! Пришлось подняться и боком, на пятой точке медленно сползти со склона. Добравшись до подножия, он застыл на несколько минут, приводя в порядок мысли: вот и пытайся умереть раньше смерти! И, отдышавшись, снял кроссовки и вытряхнул землю, а, развязав веревку, снял и сумку, и куртку, и свитер. Потом пришлось всё проделывать в обратном порядке, но теперь лямки резали прикрытое только футболкой тело будто пилой. Ничего, ничего, он сейчас свяжется и пойдёт, обязательно пойдёт. Только прежде надо подняться на ноги. И, встав на колени, он медленно, очень медленно он перевел себя в вертикальное положение. Стоять было тяжело, больно, но можно. Но как только он сделал маленький шажок, тут-то его и пронзила внезапная резкая боль. Ноги сами собой подкосились, и он со всего размаха шлепнулся на какой-то земляной бугорок, хорошо не на камень!

А дальше? Дальше ничего не было! Стало даже легче, боль стала не такой свирепой. Что, кости стали на место? Надо же, сколько везения — и всё одному, всё одному! Но сможет ли он идти, сможет ли преодолеть хоть какое-то расстояние? Разумнее всего, отлежаться, найти защищённое место и отлежаться… Если б не навязчивое желание пить! Именно это желание заставило двигаться, а не призывы терпеть боль, не раскисать и всякая другая стимулирующая сознание ерунда. Жажда была сильнее боли, слабости, безразличия. Он готов ползти на брюхе, только бы найти воду и пожить на воле хоть сколько-нибудь. Ну да, ещё один в Маресьевы набивается!

На брюхе ползти не пришлось. Поднявшись, он медленно выпрямился, в глазах тотчас потемнело, и пришлось переждать: сейчас, сейчас пройдёт! И, шатаясь из стороны в сторону, нетвёрдыми ногами сделал несколько осторожных шагов. Да, он двигается как паралитик, только-только вставший с постели, но ведь идет, идет! Всё нормально, уговаривал беглец сам себя, к боли, он точно знает, можно привыкнуть… Она отступит, обязательно отступит, куда ж ей деваться.

Говорят, поведение человека, измученного жаждой, становится осмысленным и чётким. Он идет туда, где обязательно будет вода. Вот и беглец, через силу пройдя не больше километра, услышал ещё далекие, но ясно слышимые голоса — в степи звук передаётся как через усилитель — и почему-то обрадовался: люди где-то рядом. Пробираясь вдоль крутого склона, он скоро вышел к открытому месту и понял: впереди развилка дорог. На развилке велись какие-то дорожные работы, высились кучи щебёнки, стоял самосвал, поодаль на земле сидели какие-то люди, они смеялись, и громко разговаривали. Он долго ничего не мог разобрать, пока не понял: говорят по-китайски. Хорошо это или плохо? Это никак! Вот только не все работяги могут быть китайцами. Ну, и плевать! Зато у них вода, обязательно должна быть вода. Не могут же они отказать в глотке воды?

Раздумывал он недолго: жажда была такой силы, что, забыв об осторожности, он, шатаясь, вышел к людям. И его уже мало занимало, что они могут подумать о нем: откуда, мол, здесь такой грязный и не с рюкзаком, а с дорожной сумкой? Но появление незнакомца китайцы встретили без удивления, во всяком случае, на коричневых лицах ничего не отразилось. Судя по всему, они уже закончили трапезу и сидели с кружками в руках, а рядом были два красных термоса. Большие такие термосы! Сколько же там воды…

— Тай тие, — пробормотал он, не спуская глаз с расписных емкостей. Китайцы удивленно заулыбались, загомонили, стали что-то спрашивать и почему-то смеялись. Смотрите, какие смешливые! Он что-то сказал не так? Кажется, поздоровался… Или попрощался? Точно, приветствие звучит по-другому.

— Ни хао! — с трудом вспомнив то немногое, что знал по-китайски и потребовал: чшёэ! Воды!

— Чи? — поднял кружку в жилистых руках старший из китайцев. — Чи? — ещё раз переспросил он. — Да, да, пить! — хрипло выдавил он. Кто-то из китайцев протянул ему термос. И пришлось в нетерпении ткнуть пальцем в кружку, что была в руках одного из работяг. Тот, наконец, нацедил кипятка из захватанного грязного термоса, получилась неполная емкость. Он залпом выпил теплый зелёный чай, и, протянув руку, попросил: ещё!

— Нету, — тряся термосом, втолковывал китаец, и разводил руками: нету! И тогда он показал глазами на второй термос: а там? И китайцы хором ответили: «Чи нет, нет чи». Он топтался на месте с таким видом, что один из рабочих протянул свою недопитую кружку. И, не раздумывая, он принял её и со стоном втянул горькую влагу.

— Се-се! — вспомнил он китайское «спасибо», и мужики закивали головами, залопотали что-то своё, радостное. Но пришлось развести руками: не понимаю! Он уже приготовился откланяться, когда взгляд уперся в молодого парня с тяжёлым жёлтым лицом. Китаец был откормленным и холённым, руки в белых нитяных перчатках держали бамбуковую палочку. Он стоял поодаль и пристально рассматривал незнакомца. Тогда всмотрелся и беглец. И сквозь мутные стёкла очков на сильных молодых плечах вдруг ясно проступили и зелёный форменный китель, и погоны, и горящие золотом звёзды. И пришлось отвести взгляд — вот уж точно: в голове туман над Янцзы…

— Се-се, се-се, — зачастил он, отступая на дорогу. Ему было всё равно, что подумают китайцы о его поспешном уходе. Но самому трудно было забыть странное видение с погонами и звёздами — жара, что ли, так на мозги действует? Или обеспокоил немигающий взгляд меднолицего, будто и китаец разгадал, кто он, появившийся ниоткуда человек…

Надо было уходить, уходить как можно скорее! И, сделав вид, что поправляет что-то в одежде, стал осматривать пространство. Одна укатанная колея вела куда-то вбок через степь — на север? — другая прямо перед ним жалась к хребту. И он пойдёт по этой дороге, и скоро спасительная гряда его прикроет, укроет, защитит. Он повернулся, хотел посмотреть, что там китайцы, но позади никого и ничего не было. Даже горы щебня! Ему что же, всё показалось? Но он пил воду, пил, доказывал неизвестно кому беглец.

И вода настолько оживила, что, потеряв бдительность, он, уже не таясь, поковылял прямо по дороге. Не надо продираться сквозь заросли, спотыкаться о камни в траве, застревать в сыпучей земле, а, значит, можно быстрее продвигаться. Вот только каждый шаг давался с трудом, и все маленькие бугорки и ямки отдавались в перебитой спине. И скоро стало понятно, что и по торной дороге ему, не евшему два дня, повредившему не только спину, но и мозги, идти тяжело.

Но, пошатываясь и спотыкаясь, он всё шёл и шел. Куда, зачем? С каждым шагом бессмысленность этих судорожных усилий становилась всё очевидней, и это забирало больше, чем физическая боль в непослушном теле. И только непонятное ему самому упрямство заставляло ещё передвигать ослабевшие ноги и надеяться неизвестно на что…

И, остановившись передохнуть, он поднял голову и осмотрелся. Слева гряда оборвалась, и открылась степь, а справа скалы ещё сторожили дорогу. За то время не было ни одной машины, ни одного мотоцикла, и в небе — никого и ничего. Неужели автобус не нашли, и утренний вертолёт — так, простая случайность? Какая к чёрту случайность, услышал он далекий, еле слышный рокот мотора. Вот и дождался! — тяжело кинулся он влево и, завернув за выступ, прижался к камням. Почему он решил, что китайцы не опасны? Тем, что в большинстве своём они нелегалы? Нелегалы, как и он? Но его нелегальность совсем другого рода, и положение гораздо хуже китайского. А может, китайцы — это поисковая группа, и только такой болван, как он, клюнул и вышел водички попить. Теперь вопрос в том, как быстро подтянется группа захвата…

А гул всё нарастал и нарастал и сделался таким мощным, что, казалось, там не одна машина, а движется целая колонна. Нет, не надо было выходить. Пить всё равно хочется, будто и не было грязной кружки с теплым чаем. Он не только раздразнил ненасытную утробу, но ещё и подставился. Эти машины точно за ним! Он ведь объявлен вне закона, и любой может, если захочет, уничтожить его… Господи, что он несёт! Головку точно напекло! Причём тут китайцы? Для ребят в погонах это было бы слишком сложно, да и времени на такие комбинации у них нет. Но гул машин — это не бред, реальность… И, действительно, через минуту мимо, подпрыгивая на колдобинах, проехал одинокий грузовик. Но поднял такую пыльную завесу, будто целая армада. Пыль осела, а он всё прислушивался, всматривался. Но нет, ничего постороннего больше не было, над хребтом, и над степью снова опустилась тишина. Надолго? «Вот видишь, это ещё не за тобой, за тобой придут позже. И совсем не китайцы!»

Хотя эта встреча была сама по себе забавной. Интересно, сколько бы этих трудолюбивых Муравьёв работало на строительстве нефтепровода, если бы проект был запущен? За эти годы он был бы построен и стал бы весомым подтверждением эффективности и мощи его компании. Теперь же от неё только и осталось, что четыре буквы на чёрных боках цистерн, они катят ещё по Транссибу и у Читы сворачивают на юг, и мимо той же Оловянной, той же Борзи везут нефть в Китай.

Сколько сил он отдал этим переговорам! В первый раз они летели в Поднебесную будто на задворки мира, но через сутки поняли, с кем имеют дело — с прообразом будущего планеты. За этим будущим были величественная история в несколько тысячелетий и сегодняшняя мощь в полтора миллиарда человек. Помнится, как тогда удивила красота молодых китайцев, само собой, они больше рассматривали смугло-розовых женщин, их было неправдоподобно много. Нескольких дней в Пекине хватило осознать, какая там вызревает сокрушающая и убеждённая сила. И на сановных непроницаемых лицах иногда читалось: и высокомерие, и превосходство, и презрение ко всему не китайскому. Видно, забавляясь, мандарины изредка, но давали понять: мы пока снисходим и ведем переговоры, но скоро придём и всё возьмём сами.

Ему и эти переговоры ставили в вину, но он и сейчас уверен, что его китайский проект — проект не только экономический, но и политический. И будь трубопровод построен, можно было привязать китайцев к трубе и попытаться этим перебить планы американцев о Большой двойке. Но нитку стали тянуть в Приморье, а это долго и дорого, а значит, глупо. Правда, потом одумались и поняли: нужна короткая ветка в Китай. А раньше что, не хватило ума дождаться, пока частная компания всё сама построит, а потом отобрать? Спешили! И спешка была от недалёкого ума, но прежде — от жадности. Вот и последний договор на поставку нефти китайцам поражает наплевательством: стая собралась отдавать её почти даром. И что же это, как не распродажа любимой Родины!

Господи, о чём он думает! Вспомни ещё все свои проекты! Какой нефтепровод? Гори оно всё фиолетово! Что тебе нефть, что тебе Китай? О, Китай — это чай, много чая! Помнится, они всё хотели посмотреть там юг, но времени хватило только на восток — Циндао, Нанкин, Шанхай. Но Шанхай! Там, в европейском квартале, прямо на улице с викторианскими особняками можно было послушать живой джаз, посмотреть на богатых китайцев. Китайская аристократия, что бесценный старинный фарфор… Они и сидели тогда расслаблено в плетённых креслах на улице, и рассматривали публику, и много смеялись, изображая то колонизаторов, то аборигенов. Их немало позабавила одна особенность: оказывается, в тех краях алкоголь разбавляют зелёным чаем, и виски, и коньяк. Да какой, к чёрту, коньяк, они пили тогда много вкусной ледяной воды, пили красный и зелёный чай, пили утром и вечером из тонких фарфоровых чашек… А из затейливого окна отеля, отгороженного латунным поручнем, рассматривали голубые зеркальные небоскребы, стоявшие как глыбы сверкающего льда… И бросались кубиками льда…

Почему так долго нет дождя? Дождь не пойдёт, а ему надо идти, и с дороги он не свернет. Должна же она, в конце концов, куда-то вывести его? Пусть это будет маленькое село, а там обязательно будет какой-нибудь заброшенный амбар, или как там эти строения называются, и он там поспит… Нет лучше переночевать в стогу. Да, да, забраться в пахучую и колючую глубину и спать, спать, спать. Но прежде надо добыть воды. Так, мечтая о мелких бытовых радостях, он медленно, но верно продвигался на восток.

И, поднявшись в очередной раз на пригорок, еле удержался, так хотелось сбежать — там, внизу, как раз и лежало небольшое сельцо, и до ближнего дома было всего метров десять. Но растерявшись, он прижался к срезу сопки и замер, и стал всматриваться. Здесь гряда отступала влево, подковой замыкая пространство вокруг серых строений. Он видел дома, слышал петушиные голоса, чуял запах печного дыма и ещё какой-то острый запах — навоз? Особенно мирным казался дым из трубы ближнего дома, и он удивился — лето ведь. Но, наверное, печи топят не для тепла, а для готовки. И вот явственно потянуло запахом еды! «Не свисти! Это ведь далеко! — уличил он сам себя. — Нет, нет, точно пахнет едой!» Может, у него и впрямь развился звериный нюх, но он чует, чует сытный запах лука и укропа, ещё бы, ведь голодный, как собака, как десять собак!

Так, рыская глазами, он выискивал какой-нибудь сарайчик на отлёте и колодец поблизости, но объектов в таком сочетании не находилось. Обнаружилось другое — снова какой-то гул, теперь в небе. Вертолёт, самолёт? Далекая точка и белый творожный след ясно указывали: самолёт. Ну, это не страшно, не будет же самолёт бросаться на него с такой высоты. Но тишина вокруг была такая, что, заслышав слабый рокот в небе, залаяла сначала одна собака, потом другая. Лаяли на самолёт в небе! Вот так же они залают, обнаружив его, чужака, и всполошат всё село. А тут ещё глаз выхватил крытую машину, она медленно продвигался по единственной улице откуда-то с юга и остановился у дома с блестевшей на солнце оцинкованным железом крышей, над фасадом что-то там ещё висело, флаг? Там что, сельсовет или как там теперь это называется? Придётся обойти село стороной.

И это было разумное решение. Маленькое село Победа, а это было именно оно, встретившееся на пути беглеца, было ничем не примечательно, кроме одной топографической особенности. Селение стояло в просвете потерявшего монолитность всё того же Цугольского хребта на перекрёстке четырёх дорог, что шли во все стороны света, а значит, были открыты разнообразным ветрам.

Он соскользнув с дороги и, свернув влево, стал осторожно пробираться вдоль гряды. И когда оказался на другом краю села, и уже была видна дорога, что вела на восток, тут-то и обнаружилось новое препятствие — аборигены здешних мест. Двое мужиков с поклажей за спинами возвращались по этой дороге в село, за плечами у них были мешки. Пришлось метнуться назад в кусты и там скрючиться и замереть, и не дышать. А мужики, подойдя к ближней изгороди, вдруг остановились и затеяли разговор, всего в пяти метрах от беглеца. Тоже мне, нашли место!

А мужикам что, они, видно, по дороге не наговорились, вот и не могут расстаться. Солировал высокий молодой парень, он что-то невнятно говорил другому, постарше, но как ни вслушивался беглец, не мог понять его шепелявой скороговорки. И тут ещё рядом залаяла собака, и он лег на землю, боясь, что песик почувствует чужой запах и выдаст, выдаст… Спас визгливый женский голос, он позвал издалека: «Серёня! Ты где тама? Мы уже все за столом. Ходи во двор, картоха стынет!» И тот, молодой и высокий, выматерился и таким же пронзительным голосом отозвался: «Счас иду! — и уже тише и внятно добавил: — Надоела, лярва, со своей картошкой! И главное, слышь, на водку не дает. А мне её бражка уже поперёк горла. Водки хочу! Вот хочу — и всё тут». И снова, захлёбываясь и посмеиваясь, продолжал что-то рассказывать, рассказывать, рассказывать…

«Глупый ты, Серёня! Не можешь понять своего счастья: вода, картошка, да ещё и женщина — никакой водки не надо…» — бормотал беглец. Понял, видно, что-то и Серёня: голоса стали удаляться, становились всё глуше и глуше, а скоро снова сделалось тихо. Но пришлось ещё минут пять вслушиваться, а потом, так и не распрямившись, на полусогнутых рвануть к дороге. И, ступив на укатанную колею, беглец пошёл, уже не таясь.

Не заметил только, как дорога несколько сместила направление и пошла на северо-восток. А если бы и заметил, что он мог изменить? Бегать по сопкам уже не было сил, собственно, не было сил ни на что, он и дышал-то с трудом. Хотелось упасть прямо на дорогу и лежать бревнышком: пусть переступают! Самое время было искать место для ночлега, но пришлось пройти ещё километра два, прежде чем сопки расступились и показалась ложбина. Надо только отойти подальше от дороги, а там он где-нибудь приткнётся. Где-нибудь нашлось через пятьсот метров, за большим скальным выступом.

Первым делом он снял кроссовки — пусть ноги отдохнут. От кроссовок отвратительно пахло, но и запах от носков был не лучше, а на смену осталась одна пара — это в них он прятал руки прошлой ночью. Собственно, он был грязен с ног до головы, к тому же тело чесалось то в одном, то в другом месте, и досаждали растёртые места, а тут ещё руки грязные. Сейчас бы под душ! Даже такой, что был в колонии — обыкновенный душ с грязным, в ржавых подтёках кафелем по стенам, щербатым цементным полом, но с водой, что льётся сверху. И как хорошо поворачиваться под этим дождиком то одним, то другим боком, и пить, пить теплую воду. А потом нырнуть бы в теплую постель, и чтобы рядом лампа с абажуром. И под этой лампой читать и грызть яблоко, как в детстве!

Он любил настольные лампы, в его кабинете стояла высокая, с большим белым колпаком, стояла так, для антуража. Как ему не хватало света лампы в камере! В тюрьме он катастрофически начал терять зрение. Но с книжкой подходить к окну возбранялось, и в последнее время он не мог читать, даже забираясь на верхний ярус, поближе к тусклой лампочке под потолком. А если это был мелкий шрифт, то и подавно. Ему ведь только и оставалось, что читать, читать до одури, до серой мути в глазах, когда буквы превращаются в мелкие чёрные точки, и нельзя собрать эти точки в буквы, а буквы в слова…

А в первый заезд в колонию у него не сразу, но появилась настольная лампа. Нет, не в жилом корпусе — в библиотеке. Её где-то раздобыл библиотекарь Костя. Этот парень попал на придурочную должность, заехав на зону с баулом книг. Читать Костя любил, но библиотекарь из него был никакой. И поначалу он не мог понять систему его распределения книг на полках и попытался было разъяснить парню: мол, в библиотеке практикуется алфавитная расстановка, по отраслям знаний. Но тот резонно возразил, что расстановка у него тематическая, и потому Толстой должен стоять рядом с Гюго потому, что оба относились к художественной литературе, а справочник тракториста и учебник русского языка для пятого класса — к учебникам.

В этом была действительно какая-то своя система, но логику её понимал, и то не всегда, только сам Костя. Но у заместителя начальника колонии по воспитательной части капитана Будилина к Косте замечаний не было. Тот неукоснительно выполнял требование капитана: книги на полках должны стоять ровно. А книги так и стояли: большая с большой, маленькая с маленькой. Смешно, но поначалу Костя заподозрил, что он, богодул, хочет занять его место. Он-то, может, и хотел, только ему, нераскаявшемуся врагу государства, такое золотое место не могло достаться по определению, это он и объяснил парню.

В библиотеке, у него было что-то вроде кабинета, там он читал, вёл записи. За стеллажами, сухими и шероховатыми, сколоченными в незапамятные времена, стояла застывшая, пахнущая книжной пылью и деревом тишина. Там ему никто не мешал. Это поначалу солагерники валом валили туда и по несколько человек садились вокруг стола с подшивками газет, самой ценной была местная — «Слава труду». И, не читая, посмеивались, поглядывая в его сторону, и кто-то подходил, заводил разговор. Библиотекарь во время таких консультаций исполнял роль разводящего, по своему разумению определяя, действительно ли человеку нужен совет, или он так, придумав заделье, зашёл поговорить за жизнь с недоступным заключённым.

Но он и сам жестко предупреждал: мол, мало времени, говорить нужно коротко, сразу излагая суть дела. И, не стесняясь, жевал шоколад, угощал и визави, но зэки, как правило, от сладкого отказывались. И поначалу охотно консультировал, когда видел: человеку действительно нужна помощь. Именно из тех бессвязных жалоб и понял: произвол — обыденная и неотъемлемая часть жизни на российских просторах. И не потому, что за решётку попадали сплошь невиновные, нет, но наказание часто было несоразмерно содеянному. Вот только жители зоны воспринимали это как данность, не более. Тот же Костя рассказывал: «Ну, захомутали, адвоката дежурного пригласили, а тот видит, с меня взять нечего и прямо так говорит: если, мол, я тебе нужен, тогда, мол, давай три тысячи. А откуда у меня деньги, я и своровал-то, чтоб бабками разжиться. Нет, говорю, не нужен адвокат. Ну, дяденька и рад, подпиши, мол, бумаги, что от адвоката отказываешься, ну, я и подписал. А на суде-то был какой-то другой, назначенный, но сидел молча, а главное, сволота, всё кивал, когда прокурор речь толкал…»

Но библиотечные посиделки скоро прекратились. Кто-то из дежурных офицеров доложил о нарушениях режима — зэки собираются кучей! И стали вызывать в оперативную часть всех, кто хоть словом перемолвился с ним, требовать показаний, и запугивать: не смейте подходить! А если, мол, был какой разговор, то докладывать в подробностях: что буржуй говорил, о чём спрашивал…

Профилактика пошла на пользу, и как-то молодой зэк, увидев его поблизости, намеренно громко и, неизвестно к кому обращаясь, выкрикнул: «Строит из себя делового, а сам как чалился, так и чалится… И никакие кенты ему не помогут… Мне, слышь, базарил: вам надо нанять хорошего адвоката… А где у меня лавэ на доктора? Вот же, фраерок, не хочет понимать, что…»

Только он сам к тому времени убедился: многое в том чуждом мире не поймет и не примет, только книги были спасением, у него даже появилось искушение отказаться от работы — имел такое право, только вышло бы ещё хуже. Днем неработающих зэков выводили на дополнительную проверку, а в бараке, чтоб жизнь не казалось сладкой, отключали электричество, а то зэки станут баловаться, варить чифирь. Да и библиотека днем была закрыта. Нет, дурацкой работой в швейном цехе он зарабатывал своё право сидеть с книгами, когда целых три часа, когда всего час. И обрадовался, когда Костя раздобыл для него настольную лампу. И помнит, как, придя с мороза, грел под её чёрным жестяным абажуром руки…

Да, мерзнут руки, мерзнут ноги, мерзнут мозги. Солнце уже зашло, небо стало синеветь, вот-вот и всё задышит холодом: и камни, и земля, и воздух. Вот только прыгать и бегать, как прошлой ночью, он не сможет, нет, не сможет… А если разжечь костёр? Но никаких дров поблизости нет, а идти искать не было никаких сил. Казалось, в него вселилась вселенская апатия, и он может уже не подняться, так болело всё тело.

Эмоциональная лабильность наступила давно, но добило странное происшествие с конвоирами, вот откуда и депрессия, и апатия. Должна быть и раздражительность, но чего нет, того нет. На раздражительность нужна злость, а она давно кончилась… Нет, нельзя было садиться, расслабляться, надо было сразу искать хворост. Костёр — верх неосторожности, но ещё одну холодную и бессонную ночь он не переживёт. Если он не поспит, то не сможет идти, и побег закончится ничем. Он и так, не сомневайся, закончится ничем! Но если положение так безнадёжно, то не лучше ли провести последние часы на свободе у огня?

Пришлось со стоном и скрежетом обуться, а потом через силу встать и тащиться на поиски того, что может хоть как-то гореть. Как на грех, сухой древесины не было совсем, так, какие-то жалкие сухие ветки. Но хотелось не хвороста, хотелось настоящих дров. И вот он видит какую-то рощицу, видит большую высохшую берёзу… Это прибавило сил, но когда он кинулся к дереву и попытался толкнуть, берёза только насмешливо затрясла ветвями, а ствол даже не шелохнулся. И в отчаянии он стал озираться: что делать? Ветви высоко, он не допрыгнет, не обломает, нечего и пытаться.

А это что, увидел он какой-то плотный завал справа. Оказалось, спиленные кем-то и брошенные обрубки деревьев. Видно, кому-то позарез понадобилась ровная часть ствола, а пеньки и верхушки без надобности. И, не раздумывая, он поднял сначала одну верхушку с ветвистой кроной, зацепил другую, и потащил на стоянку. Ветки были длинными, они, сухо треща, волочились за ним по земле, но в горячке он не сразу почувствовал, как тяжела была ноша. И только метров через пятьдесят чуть не рухнул, когда задело веткой по битой спине. И, отдышавшись, потащил уже не так ретиво, время от времени опускаясь на колени передохнуть, хватая ртом прохладный воздух. И само собой, какая-то мошка влетела-таки в рот: а нечего раззевать! Только мошка застряла в сухом горле камешком и не хотела ни глотаться, ни выплёвываться. Он тащил топливо для костра так долго, что стал беспокоиться: не заблудился ли, и как теперь найдёт свои пожитки. Но через один передых прямо перед собой увидел тёмно-синее пятно — сумка.

И, дотащив берёзовые обрубки до места, удивился: физические усилия так до конца и не согрели, кровь будто навсегда застыла и отказывается бежать по жилам. Да и самому не хочется двигать ни рукой, ни ногой, только стали донимать комары. Хорошо бы устроить бездымный костёр, но для этого надо копать яму, а ещё отводы… Какие ямы, какие отводы! Обойдёшься!

Неловкими пальцами он стал ломать веточки для растопки, и они, тонкие, с хрустом, легко поддавались. Из этой фиолетовой паутины получился целый холмик, и для растопки вполне хватит. Веточки он сложил колодцем, вовнутрь набросал невесомых обрывков коры, но они отчего-то дали слабое пламя. И пришлось достать один из блокнотов и вырвать листы. На белых линованных страницах хорошо была видна грязь на руках, а под ногтями так и вовсе траур по китайской императрице. И тогда, не глядя, что там за запись, он стал страница за страницей рвать блокноты и бросать белые листочки в костёрчик. Бумага горела весело, но недолго, и берёзовые веточки не хотели откликаться на нестойкое бумажное тепло.

И, только изорвав весь блокнот, потом ещё один, он смог разжечь полноценный костёр, и, когда огонь набрал силу, накрыл его большими ветками, сверху пристроил ещё и берёзовый ствол. Оранжевое пламя забирало глаза, и казалось, за его пределами и нет ничего. Только синий воздух стоял стеной. И пусть эти ощущения обманчивы, но тепло было живым и настоящим. И он ещё живой.

И почему-то не беспокоило, что кто-то обнаружит костёр, да если бы и обнаружил, то ничего примечательного не увидел, ведь так? Небритый, пришибленный жизнью мужичок, вот сидит греется, что такого? Однако пришлось вяло обкатать версию на случай неожиданного появления любопытных. Кто он — охотник, рыбак, бомж? Хотя какой охотник или бомж в очках, разве только рыбачок. Но вот незадача — никакой речки поблизости не было.

И когда дым костра стал совершенно прозрачным, он и почувствовал: согрелся, наконец, согрелся. Значит, пора укладываться спать, надо только укутаться и так же тщательно, как и прошлой ночью. Но теперь его будет греть и огонь! И стал поворачиваться то спиной, то лицом к костру, набираясь тепла на долгие ночные часы. Только, как ни старался, не мог угодить спине, всё было больно. Что собачка, в соломе лежу на брюхе: на спине-той нельзя было. Чьи это слова?.. Да ведь протопопа! Точно, протопопа. И про дебри непроходимые и утёс каменный, что стеной стоит! Аввакум будто не только о своей судьбе писал, но и его обстоятельства предвидел…

А он сам? Разве трудно было предугадать всё то, что случилось? Ведь от всех рисков страховался: похищение, убийство, арест, одного только не предполагал, что чужая жестокость может быть такой долгой и лютой. И у каждой жестокости есть лицо, есть имя. Вот за что воевода Пашков так ненавидел Аввакума? Но, может, эта ненависть и помогла протопопу выстоять… Вот и он ещё немного побегает, надо только чуточку поспать. И почему не идет сон здесь, на воле? Сон расстроился давно, ещё в первый год заключения, потом в лагере бессонница только обострилась. А всё от беспрестанного ожидания опасности. Там он ждал удара ежеминутно, ждал от каждого, от того, кто смотрел ненавидяще, и от того, кто сочувственно улыбался. Было бы легче, если бы он стал как все. Наполеона в изгнании из себя не корчил, но и своего парня изображать не пытался, знал, выйдет ненатурально.

Он был поперёк горла и зэкам, и вертухаям, и ему прямо давали понять: мол, ужесточили режим в колонии из-за него. И в самом деле, красноозёрская колония считалась свойской, многие заключённые знали друг друга на воле, а тут он, хрен с горы, поломал им тихую жизнь. Впрочем, какая там тихая заводь, когда на одном пятачке собрано до тысячи озлобленных мужиков! И хоть разделена эта масса на мелкие кусочки, и отделена друг друга решётками, но время от времени в людях что-то вспыхивало и, казалось, ещё немного, и всё пойдёт нразнос. Общий режим недаром называли спецлютым. На таком режиме не так вертухаи, как сами зэки доводят друг друга До исступления драками и унижениями. И его пытались вывести из себя и карцерами, и тем же ночным нападением. Он помнит, как его тогда утешали солагерники: ножом, мол, черканули — так это ерунда! А вот когда писанут по-настоящему, нож входит в тело как в капусту, точно, точно, с таким же хрустом…

После нападения к нему и приставили охранника. «Это делается для вашей же безопасности!» — кажется, это говорил ему всё тот же Чугреев. Но охранник был не для защиты — для сбора компромата. Он понял это сразу и ответил тем же. Стал вести записи: кто подходил, что спрашивал, что ответил он сам. Все ждали, что ужесточение режима, тотальный надзор выведет его из себя и он задрожит, и попросит поблажек. И он был близок к этому, совсем близок. Что удержало? Упрямство, обычное упрямство! Сам себя брал на слабо.

Он так и не понял, кто были те неизвестные, что через разных посредников — не постеснялись и через его читинских сторонников — предлагали своё покровительство: мол, всё у тебя, мужик, будет. Хочешь телефон? Без проблем! А травку? Будут и выпивка и любые наркотики! И женщины на выбор! И, судя по тому, сколько запросили за услуги, то были не уголовники. Уфсиновская шпана? Но скорее всего, разрабатывали его спецслужбы, и таких мероприятий было до чёрта! Чем он мог ответить? Только отстранением от всего и вся. И был вынужден загонять свои мысли, свои чувства так глубоко, и покрываться таким панцирем, что и самому себе казался замороженным.

Не мог только позволить себе бояться и презирать окружающий его народ. Помнил чётко: не презирать! Однажды утром парень на соседней койке, то ли забывшись, то ли намеренно, онанировал, даже не прикрывшись одеялом. «Маленькое животное», — подумал он тогда. И долго не мог без брезгливости смотреть на эти руки, что ежедневно мелькали у него перед глазами, они то застилали кровать, то перебирали что-то на тумбочке, то просто нервно щелкали пальцами… Но однажды, услышав тяжёлый вздох, поднял глаза и всмотрелся: это был совсем ещё юнец с детскими беззащитными глазами. Увидел те же руки с тонкими, в цыпках, смуглыми пальцами, круглую стриженую голову, и пожалел.

Собственно, чем он лучше этого мальчишки, тем, что может переключаться? И если припечёт, то обязательно прикроется? Так ему ведь и не двадцать лет. О! Давно не двадцать, давно. Потом узнал, сидит парень за какую-то мелкую кражу, родители на свидание не приезжают, посылок не шлют. Он ещё держится, но за грев из чужих рук будет готов на многое. Но потом наверняка получит ещё не один срок. Другой дороги у него просто нет. Ведь ни один университетский курс не отпечатывается так в молодых мозгах, как уроки зоны. Колония — это безотходное производство по выработке человеческого материала, из которого и получатся жестокие и опустошенные существа, и Фуко не прав, нет, не прав: заключённые — не народ в народе — это и есть народ. Но если и можно за что-то презирать жителей зоны, то за рабскую покорность! Большинству всё равно, у кого просить мелкие подачки, и за жалкое послабление режима они будут сносить любые унижения. Им всё равно, какой режим на воле и кто там правит. Они живут в своём островном государстве и за лишнюю пайку готовы растоптать не только других, но прежде себя, себя!

К чёрту всё! И колонию, и зэков! Что его всё ведет туда? Но ведь дом, семья — далеко, а эти обступили, стоят рядом, прикидывают, насколько его хватит. Он и сам бы хотел это знать. Человек ведь многое о себе не знает. Так, может, лучше и не знать, а то разочарование в себе — самое непереносимо в жизни. Брось формулировать пошлости! Брошу, брошу, вот только подкину дровишек. И подкинул. И по белому берёзовому стволу побежали красные язычки пламени, и дымом потянуло в его сторону, и дым был такой пахучий, такой жаркий, что захотелось сбросить куртку, а с курткой и свитер…

И вот он уже видит себя на залитой солнцем площади, её надо только пересечь, и он найдёт нужный вход в терминал аэропорта, кажется, это был нелюбимый JFK — аэропорт Кеннеди. Там, в Нью-Йорке, близко друг от друга три аэропорта. И непонятно, как самолёты на них расходятся при взлёте и посадке. А взлётная полоса Джи-эф-кей и вовсе обрывается у самой воды, и поэтому кажется, самолёт обязательно плюхнется в Гудзон. Один борт туда и приводнился, но это, рассказывали, было так красиво!

Кккррр, кккррр, кккррр — скрежещут по бетону колеса его кофра, а рядом бегут знаменитые джи-эф-кейевские кошки. Они забегают вперед, заглядывают в глаза, а он боится, что заденет какую-то из этих зверушек, и останавливается, но кто-то грубо толкает его в спину. От толчка спину пронизывает боль, а его всё толкают и толкают, а он не может повернуться, посмотреть — кто это. И отчего-то делается страшно, но не понимает этого страха, знает только, что ему надо в Лондон, и он опаздывает на посадку. Он бесконечно долго идёт по пустому терминалу, только где-то далеко у стен, у огромных окон какие-то высокие чёрные фигуры. А потом по взлётному полю к одному-единственному самолёту, и там легко взлетает по трапу рейсового «Боинга». На верхней ступеньке его встречает смуглый стюард-филиппинец, почему-то он уверен, что именно филиппинец, а не малазиец, и провожает его в салон, и усаживает в кресло. Хорошо, ни справа, ни слева от него не было никаких пассажиров, только впереди возвышались какие-то головы, одна, совсем белая — седая, другая, блестящая — лысая.

Он долго ёрзал, устраивался, всё казалось, из кресла торчат пружины, они давили в спину, и было так больно, что пришлось сжать зубы: стонать нельзя. Если обнаружат раненого на борту самолёта, могут и с рейса снять. Он заводит руку назад, и осторожно щупает себя, пытаясь понять, есть ли кровь под пиджаком, и подносит руку к глазам — рука чистая, но почему под пиджаком нет рубашки, как-то неприлично… И тут на соседнем кресле он замечает кошку. Кошка была большая, с красивой шерсткой, он видел каждый волосок — один белый, другой чёрный — настоящая лиса-чернобурка. У матери было пальто с таким воротником и ещё шапка. Внутри она легко пахла духами, а сверху, если зарыться в мех, запах был отчётливо звериным.

Как кошка забралась в самолёт и куда собралась лететь? Но вот она запрыгнула на колени и стала недовольно топтаться, улечься ей мешал привязной ремень. Пришлось отстегнуть, и это получилось так размашисто, что привлекло внимание стюарда, теперь это был англосакс. Он пересадил на пустое кресло кошку и пристегнул его к креслу, но и пристегнув, почему-то не отходил, всё суетился: то поправлял ремень, то салфетку под головой, то гладил кошку. И когда он собрался уже пожаловаться на боль в спине, парень, услышав сигнал, стремглав побежал на чей-то вызов.

Но тут из пилотской кабины вышел некто — высокий, гибкий, в белом кителе с золотыми пуговицами и шевронами. Командир? Только кого ему напоминает это красивое странное лицо? Молодого Магомаева? И вот летчик рядом, и он приготовился открыть рот и попросить помощи, но тот, улыбнувшись и подняв красивую бровь, наклонился и стал щекотать кошке за ухом. Что им всем не дает покоя его кошка? Ухоженные руки, с длинными сиреневыми ногтями совсем близко и, кажется, они вот-вот пройдутся и по его голой груди. «All right?» — отчего-то шепотом спросил летчик. — «Will you help me… please. I am cold» — ответил он. — «You will be helped. Don't worry» — улыбнулся напоследок подвижным лицом авиатор и пошёл, покачиваясь, назад к кабине. И вдруг остановился и, повернувшись, погрозил пальцем: «Don't feel too special» — «Да не считаю я себя особенным!» — хотелось крикнуть ему, но человек в белом кителе уже исчез. А он стал озираться по сторонам, и понял: это вовсе не «Боинг», а салон бизнес-джета. И в открытую дверь видна пилотская кабина, и она совершенно пуста, и только приборы светятся, как ёлочные игрушки, зелёными и красными глазками. Но летчик, где летчик? Куда он подевался? А ведь обещал помочь, запаниковал он. Но тут из-за спинки кресла вдруг откинулась рука: белый манжет, сверкающая запонка, сигарета в смуглых пальцах…

И он успокоился и улёгся на белый замшевый диванчик у большого овального иллюминатора. И тут же из воздуха образовалась кошка. Что-то определив для себя, она вскочила ему на грудь и, потоптавшись, подвернула под себя лапки и застыла серой тушкой, сосредоточено глядя ему в глаза. Стерегла?

Так, с кошкой в руках, он и появился в «Дочестере». Он любил этот отель, любил этот лондонский район Парк-Лейн у самого Гайд-парка. Никого из персонала не удивили ни кошка на его руках, ни и отсутствие багажа. И он сам только в роскошном номере, где, как его убеждали, останавливался сам Черчилль, понял, что кофр остался в Нью-Йорке. А ему через несколько часов предстоит важная встреча! И бог с ним, с костюмом, главное, под рукой нет лептопа. Там важные документы, он должен был ещё поработать, прежде чем представить свой план. Всё было странно: его никто не провожал, никто не встречал…

Но в шкафу была приготовлена одежда: костюмы, рубашки, стояли итальянские туфли — несколько старомодные и широкие — он такие любил. Это что же «Ail inclusive» и это предусматривает? Он долго перебирал костюмы, но, как назло, это были смокинги. Не надо ему никаких смокингов! Он ещё помнит, как, застёгнутый на все пуговицы, потел в этой обязательной униформе на приёме у Буша-юниора, помнит, как мешали длинные рукава, но ещё больше раздражала бабочка на шее…

И вот он видит себя в одном из залов отеля, и, оказывается, там только его и ждут. Со всех сторон к нему кинулись разнообразные персонажи, но всех опередил Хартман. И, взяв под локоть, повел к камину с огромным зеркалом, отражающим сверкающие люстры, цветы, нарядных людей, и взглядом показал на столик в углу. Там, сияя высоким лбом, венчавшим длинное лицо, сидел Ротшильд, лорд Джекоб Ротшильд. Сдвинув на нос массивные чёрные очки, он что-то там читал. Очередной каталог Sotheby's?

Но он, стараясь не вертеть головой, пытался понять, есть ли в зале Киссинджер? Седую голову сэра Генри он увидел у окна. Рядом с ним дама, она была выше на две головы, и это выглядело так комично. Почему он разговаривает с ней стоя? Да потому, что не страдает комплексом неполноценности из-за небольшого роста, в отличие от некоторых особ… А улыбчивый Хартман уже представляет ему высокого красавца в фиолетовом пиджаке и голубых джинсах. И за спиной слышится женский шепот: Дарси, Дарси… Не успел он перекинуться парой слов с этим Дарси, как его потянули в другую сторону. И это уже не Хартман, а Гейтс, Уильям Генри Гейтс блестит рядом очками. Они переходят с ним от одной группки гостей к другой, сколько знакомых лиц — и они все здесь… А это что за господин с ироническим видом посматривает в его сторону? Бжезинский? Они церемонно здороваются, и Бжезинский что-то спрашивает, и он что-то готов ответить, только в просвете между двумя тёмными пиджаками увидел голую женскую спину.

Спина была слегка загорелой и даже на взгляд шелковой, и по этой шелковой спинке спускалась длинная нитка крупного жемчуга, завязанного в узел между лопатками. Ну да, есть такие украшения, специальные украшения для оголенной спины… Светлые волосы женщины были высоко забраны, как это иногда делала Лина, но это была не она. Но, вот как далеко была оголена спина, не видно, мешал чей-то локоть… Он слегка переместился вправо, повернулась и женщина, но зачем ему этот красивый профиль, его интересовала спина, такое же произведение искусства, как… Дальше не формулировалось.

Перед ним двигалась челюсть Бжезинского, его сухие губы ритмично шевелились, он что-то тихо втолковывал ему, новичку их клуба. А он всё косил взглядом и видел только жемчужные капли на нежной коже, две полоски зелёной переливчатой ткани, выбившиеся завитки легких волос на затылке, заколку с бриллиантом. И до зуда захотелось дернуть за бусы. Жемчужины посыпались бы горохом, раскатились во все стороны, и гости, посмеиваясь, стали бы подбирать их по всей зале… Нетерпение длилось и длилось, пока он не увидел себя лежащим на кровати, рядом на шелковой простыне лежали те самые бусы, и слышно было, как в ванной лилась вода. Он сбросил невесомое одеяло — жарко, и притянул к себе жемчуга и они едва уместились в его ладонях. От перламутровых горошин исходил какой-то удушливый аромат.

В центре Читы в пятницу утром взорван легковой автомобиль, в результате взрыва погибли 2 человека: один из них находился в автомобиле, другой стоял рядом. Взрыв прогремел в пятницу в 9:45, взорвался припаркованный у одного из банков автомобиль Mitsubishi RVR. Прокуратурой Центрального района города Читы возбуждено уголовное дело по признакам преступления, предусмотренного ч. 2 ст. 105 УК РФ.

По неофициальным сведениям, это преступление обеспокоило правоохранительные органы своей дерзостью. Ещё не забыто недавнее дерзкое ограбление Сбербанка. Вероятно, этим объясняется тот факт, что в отдельных районах города замечены скопление спецтехники и многочисленные патрули, в том числе и на Читинском участке Транссиба.

16 августа утром в 6 км от федеральной трассы Чита — Забайкальск в автобусе марки «Мерседес» были обнаружены двое мужчин, приблизительно 40–45 лет. Оба находились в бессознательном состоянии. Документов, удостоверяющих их личности, не обнаружено.

У милиции есть основания предполагать, что причиной такого состояния мог быть некачественный алкоголь. Жертвы собственной невоздержанности помещены в реанимационное отделение ближайшей больницы п. Оловянный.

За минувшие сутки в крае пожарные ликвидировали пять пожаров. В селе Бережное Карымского района горело сено. А в одном из посёлков Приаргунского района сгорела надворная постройка, которая повреждена огнём на площади 30 квадратных метров. Но самый крупный пожар случился в селе Вельяминово Могойтуйского района, где горела животноводческая ферма. Огонь полностью уничтожил здание фермы. Животных в помещении не было, так как ферма рассчитана на содержание коров зимой.

По информации независимой газеты «Экспресс-Эхо», сотрудники учреждений Управления Федеральной службы исполнения наказаний по Забайкальскому краю два дня назад были переведены на усиленный режим несения службы. Родственники, приехавшие к месту расположения Красноозёрской колонии на свидания или для встречи освобождающихся заключённых, рассказывают, что свидания запрещены, а двое заключённых, которые должны были освободиться в эти дни, всё ещё остаются на территории колонии.

Сама колония по всему периметру оцеплена подразделениями внутренних войск и ОМОНа. К дополнительному КПП, а скорее блок-посту, установленному в 150 метрах от ворот исправительного учреждения, также нет доступа. Есть основания предполагать, что в колонии случился бунт в виде массовых беспорядков.

Сибинфо: Новости и происшествия. 17 августа.

От этого запаха он и проснулся, и наяву пахло вполне определённо — жжёной резиной. Во сне он неосторожно забрался кроссовками в костёр. Костёр еле тлел, угли стали сизыми, и пепел перламутровым облачком взметнулся вверх, когда он отдёрнул ноги. Это точно был не камин в «Дочестере», а пожелтевшая трава — совсем не шелковые простыни цвета слоновой кости. Были жёсткая земля, выцветшее небо и вставшее на стражу не разогретым солнце. Надо же! Он пережил ещё одну ночь, и вот он, новый день. Но какой? Кажется, семнадцатое августа. Семнадцатое!

Завтра или сегодня он должен был встретиться в колонии с адвокатом. Интересно, под каким предлогом откажут в этой встрече? Или все уже знают, что он в бегах? Знает адвокат, знают родители, знает Айна? Почему тогда больше не было вертолётов? Нет, кто же так ищет? Он — нате вам! — и костёр разжёг, а коммандос не торопятся. Нашёл, о чём беспокоиться! И заметят, и вычислят, и пустятся по следу. И, может, вопрос о захвате идет не на часы, на минуты. Ну, если так, то никуда он не пойдёт, будет дожидаться у костра.

И, дотянувшись рукой, передвинул остатки берёзового ствола на угли. Костёр долго не откликался на горючее, раздумывал, сердито потрескивал, а потом — ничего, занялся, задымил. Как тепло, светло и комары не кусают, если бы ещё голова не болела. Подтянув колени, он готов был снова погрузиться в дрёму. Собственно, он так и не вышел из томительного сна, ещё более неуместного, чем оловяннинский. Нет, самом деле, что за сюжеты: самолёт, кошка, жемчуга! Жаль, всё оборвалось на самом интересном, и теперь уже не отмотаешь плёнку и не досмотришь. Но, оказывается, после приятных снов возвращаться в реальность ещё тягостней, ещё мучительней сознавать своё положение…

Он действительно устраивал обеды в «Дочестере». Кто-то потом назовёт эти приёмы его лондонским триумфом. Бог его знает, был ли триумф, но люди, явившиеся во сне, на них действительно были… Он даже помнит имя актера — Колин Ферт, он и сыграл того самого Дарси в какой-то классической мелодраме, чем и привёл в восторг европейских дам. Были там и достойнейшие джентльмены: и сэр Гэнри, сэр Джекоб, и… Правда, чего не было, так одновременного присутствия Бжезинского и Киссинджера — на том Олимпе своё соперничество. Не было, кажется, и Гейтса. Эта встреча случилась совсем в другом месте, и была неформальной, с детьми… Гейтс старше всего на восемь лет, но у него было то, чего не было у миллионов людей — право учить других. Этот парень знал, как надо…

Была на одном из приёмов и красавица в жемчугах, но никакого желания сдернуть с неё эти бусы точно не возникало, давно ведь не школьник. Девушку представили, оказалась владелица чего-то там рекламного, и они перебросились парой слов. У неё были красивые глаза — крыжовенные, совсем как у Лёдьки. Помнится, тот в молодые годы слегка задавался своей внешностью: контрастом чёрных волос и зелёных глаз. Да и сам Лёдя тогда был рядом, ещё рядом. А девушка всё попадалась ему на глаза и так выразительно посматривала, что и он, посмеиваясь, пару раз ответил взглядом. Правда, дело дальше этого не пошло, но надо признаться, чем-то эта особа его задела, и звали её… Нет, не помнит!

Он увидел девушку ещё раз, когда в один из дней его пригласили на послеобеденный чай в «Conrad London», что на берегу речной гавани. Это только фигура речи — послеобеденный чай, пили они тогда не эрл грэй — мускатное шампанское. Играла арфа… или фортепьяно? Они компанией сидели на открытой террасе, и был на столе бело-синий фарфор, и жёлтые бисквитные крошки — он то и дело ронял их, и тянуло прохладой от реки, и ветерок вздувал края скатерти. В один из моментов он обратил внимание: там, за огромным стеклом в зале ресторана, кто-то машет рукой. Ему? И всмотревшись, увидел ту, с жемчугами. На этот раз она была в скромном деловом костюме, рядом, спиной к окнам сидели мужчина и какая-то американка. Почему американка? Так громко, что было слышно и здесь, на террасе, могла смеяться только американка.

Вот тогда у него и промелькнуло в голове: а не пытались ли эти почтенные старички, эти аристократы духа устроить ему honey trap — пошлую медовую ловушку. Но тут же отверг это допущение, не стал строить версий, не до того было. Да и зачем тратить на это время, ведь так примитивно мог действовать кто угодно. Многие открыто желали ему неприятностей, он даже знал, в каких именно выражениях высказывались такие намерения. Банально, но из банки с пауками выбраться не получилось. Не успел.

Его плотно обкладывали со всех сторон, не брезговали и такой мелочью, как телефонные разговоры. Наверное, в шелухе пустопорожней болтовни надеялись отыскать жемчужные зерна. Но и он сам в последнее время перед арестом пошёл вразнос и, даже зная, что пишут каждое слово, позволял себе колкое словцо в отношении первого лица. И не сомневался, что правителю становилось известно всё, вплоть до запятой, в этих рискованных разговорчиках. Ему было тогда всё равно. Впрочем, как и сейчас…

А тогда его выносило на иной, миссионерский уровень, и всё больше и больше интересовали просветительские проекты. И как смешны были попытки обвинить его в желании узурпировать власть! Он к тому времени хотел влиять на мир по-другому, совершенно по-другому. Тогда казалось: всё человечество ему родня, и он один из того творческого меньшинства, что двигает прогресс. И в мире должны знать: идеи идут не только с Запада, но и с Востока. И не властвовать он хотел, а просвещать.

И если начистоту, то не уехал он не только потому, что лавиной пошли аресты и Антона взяли под стражу, нет, не только поэтому. Был и другой мотив: в его намерения, в него самого поверили такие люди… Скорее всего, он ошибается, и ничему такому представители мировой элиты не поверили. Ну, и бог с ними! Главное он сам поверил в себя, поверили те, кто были рядом. И вот после всех авансов, что он выдал, выглядеть мелким жуликом, бежавшим от суда, было бы самым непереносимым. Уехав, он бы кончился как человек, и кончился навсегда. Можно объяснить всё и бешенным честолюбием, и это тоже будет правдой.

Но ему приписали бог знает что: мол, задумал какую-то хитроумную комбинацию, решил всех околпачить… Одним словом, ratface, как однажды выкрикнул ему в лицо взбешённый конкурент! Был ли он рэтфэйсом? Если под этим понимать способность принимать нестандартные решения, то — да, был! Но старался не разделять прагматику и мораль, правда, не всегда получалось… Ну, хоть старался! И распланировал свою жизнь на годы. Но тогда и не догадывался, что жизнь состоит не только из высоких планов и стремлений, но, прежде всего, в ежедневном сопротивлении обстоятельствам и ежечасном преодолении собственных слабостей.

Наверное, многое в своей жизни преодолели и те старички, что согласились тогда впустить его в свой круг. Политика для них — игра в особые шахматы, и они держат в голове тысячи разнообразных политических комбинаций и мировые процессы поверяют государственной целесообразностью, но никак не личной неприязнью. Это они, монстры-интеллектуалы, привносят в мир идеи, определяют тенденции по мироустройству. Их миссия — направлять, поправлять, а не править.

От них он узнал, что такое истинная воспитанность и скромность интеллектуала. А уж как они были церемонны в вопросах этикета! Особенно отличается этим Вжезинский. При первом знакомстве его удивило, что и у Джекоба, и у Генри, как он про себя называл их, вслух бы никогда не позволил себе такой фамильярности, были одинаковые очки в чёрной оправе, совсем простые очки. Эту простоту и небрежность они могут себе позволить не только в выборе очков. Их всех объединяло аристократическое презрение к внешнему лоску. А что удивляться? Это молодые завоеватели или престарелые плейбои вкладываются в гардероб, в ротацию машин, женщин, часов, а у этих вся сила в другом — в мозгах!

Возможно, он впадает в грех упрощения, ведь и у этих геостратегов в молодые годы были политические амбиции. Разумеется, были, только они вовремя поняли, что власть — это всегда преходяще и есть нечто большее, чем временное возвышение над другими — власть интеллекта. Это только примитивнейших тянет править вечно. И для этого и пускают вход не только кнут, но и пряник. И покупают приспешников, бросая куски с высокого крыльца, некоторых же прикармливают прямо с рук. А какой бывает мелкой и злобной борьба за эти куски, он видел сам. Там, у кремлёвских башен, как и в зоне, прилюдно и с наслаждением пресмыкаются даже за мелкие преференции. Сколько сил он положил на объединение жалких либералов! Но они, не сделавшие самого малого, но конкретного дела, все, все до одного, были до краев наполнены самомнением. Никто не хотел уступать лидерство. Карлики! Их даже не стали размазывать о красную стенку. Не понадобилось. Сами поджали хвосты.

Но он и сам сейчас мало похож на борца с режимом. Разжечь костёр смелости хватило, но ночью терзался от мысли: первое, что он увидит на рассвете — это высокие ботинки. И двинет этот ботинок под ребра, и ударами заставит лечь на живот, и прикажет заложить руки за голову, и он будет думать только об одном: как бы лишний раз не двинули в спину. А бить будут обязательно по спине! А она за ночь, кажется, успокоилась. Только вот жажда никуда не делась, и как себя ни заговаривай, но желание пить становится всё нестерпимей. Во рту пересохло так, что язык превратился в терку, и губы покрылись сухой коркой. И как ни хорошо у костра, но придётся искать воду, а то и без всяких коммандос погибнет от жажды.

Но выйти из позы зародыша было нелегко: ноги и руки затекли, и спина задеревенела, но той, вчерашней, острой боли, кажется, не было. И, сняв майку, прикрывавшую голову и, отыскав более-менее чистое место, протёр очки, потом загноившиеся от пыли глаза. Чёрт, как болит голова, и спина, если резко повернуться, болит, всё-таки болит! Что, и в самом деле сидеть и ждать, когда придут и возьмут под белы руки? А ручки-то чёрные от грязи, исцарапанные, и сам он, как лесовик, обсыпан сором, землей.

Да, уделался он здорово! Кроссовки, слава богу, ещё держатся. Но с одеждой пришлось повозиться — снимать, вытряхивать вчерашнюю пыль, снова натягивать. Вот и свитер набрал разнообразного мусора, и он стал зачем-то оббирать мелкие со-травинки, колючки, только пальцы плохо слушались, и пришлось бросить это бессмысленное занятие. И так сойдёт! Он уже пообвыкся и не чувствует запаха пота, впрочем, он давно преодолел брезгливость к собственному телу. Когда моешься под душем раз в неделю, приходится принимать себя, таким, какой есть, а не таким, каким хочется. Но когда добирался до большой воды…

Надо идти! Надо идти искать воду или что-то похожее на воду. А если вернуться назад, в село? Оно ведь совсем рядом, а с собачками он договорится. Вряд ли местные мужики пахнут как-то иначе. А на улице обязательно будет ничейный колодец с подъёмным устройством типа журавля или с такой штуковиной, которую нужно вертеть. Вертишь её, а ведро на цепи медленно спускается в тёмную глубину, а потом поднимается наверх. И вода тяжело колышется в ведре расплавленным хрусталем, и переливается через край, переливается… Он опустит лицо в воду и будет пить, пить, пить… И он так явственно ощутил во рту холодную воду, что заныл зуб справа…

Но только возвращаться в село он не будет, и так обнаружил себя, выйдя к китайцам. А если бы там был кто-то из местных, то наверняка бы уже давил нары. Но зато там вода! Это как сказать. В изоляторе могли устроить пытку и не давать, пить… Ему кто-то рассказывал, как следак, следователь то есть, засунул обвиняемого в одиночку, и распорядился оставить без воды. Человек выдержал три дня и во всём признался. Он так не хотел засорять язык феней, а жаргонные словечки нет-нет, да и проскальзывают. Хочешь, не хочешь, а пришлось освоить этот птичий язык, им ведь оперируют не только заключённые, но и надсмотрщики. Все вместе — это сообщающаяся система, и только случайность разводит людей по разные стороны решёток. Теперь с его знанием блатного жаргона да на паркет парижского «Crillon» или того же «The Dorchester». Не беспокойся, на этих паркетах с такими знаниями — пруд пруди.

Он ещё долго соображал, стоит ли переодеваться, и решил — нет, не стоит. Вот только вместо свитера он наденет легкую курточку, и застегнёт все пуговицы, а то что-то снова морозит. А тут ещё джинсы грозятся в любой момент упасть с чресел… или с чресл? Но лишнюю дырочку в ремне сделать нечем. Может, подпоясаться веревочкой? Нет, нет, веревочкой он свяжет лямки, а джинсы уж как-нибудь… Эх, сейчас бы сухарик, маленький такой ванильный сухарик, такой коричневый, с блестящей спинкой сухарик на белом блюдце… Да нет, зачем тарелочка, и без тарелочки…

Но как беглец не отмахивался, а перед глазами то и дело вставал голубоватый вагонный столик, а на нём целое богатство: брикет с рисовой кашей, пачка галет, сухарик на блюдце… И зачем было бросать еду! Ну да, каша из тех стратегических запасов, что делались на случай войны с Китаем, а может, с Японией, но это была еда! Господи, там ведь ещё сахар был, такие белые сладкие крупинки… Он и кашу бы размолол в крупинки! Положил бы на большой камень и тер камешком поменьше, и рис бы превратился муку, и с сахаром это было бы вполне съедобно… И галеты, галеты! Он как-то попытался попробовать, откусить, и до крови расцарапал десны… Но там остался целый стакан чая! Всё, всё! Нельзя так растравлять себя, нельзя! И бог с ней, едой, найти бы воду!

Он долго приводил себя в вертикальное положение, а когда встал, вот тут всё и обнаружилось. Ноги болели так, будто он прошёл не считанные километры, а пробежал чёрт знает какую дистанцию… и спина болит… и голова кружится… Нет, ну, что же это такое? Ему ведь нужно двигаться дальше и костёр надо загасить… Нагибаться было больно и пришлось загребать землю ногами и, кое-как присыпав угли, еще и потоптаться на горячем кострище. Но и такие вялые движения давались с большим трудом. Он посидит немного, совсем немного, придёт в себя…

Но стоило опуститься на землю, припасть к ней, как тут же исчезло всякое желание куда-то идти, усталость давила бетонной плитой, лихорадило и болело всё тело. Он долго перемогался, когда кто-то сознательный у него внутри стал дёргать и Напоминать: надо встать! Кто распинался насчёт преодоления слабостей? Или это всё не более, чем бла-бла-бла? Так эту чепуху каждый может молоть, а ты встань! Встань! Да вставай же, сволочь!

Пришлось подчиниться самому себе и остатками разума и того, что называется волей, приказать: теперь иди! И не сразу разобравшись, в какую именно сторону, беглец двинулся вправо и скоро увидел вчерашнюю дорогу, ту, что вела на восток. Навязчивое желание идти в том направлении было иррациональным и совершенно детским: в той стороне ведь тоже будут искать. Поиск концентрическими кругами разбежится во все стороны, во все пределы и захватит всё и вся…

А он облегчит этот поиск и пойдёт по дороге, которую кто-то когда-то расчистил и обозначил на картах пунктиром. Эта колея была тверда, как асфальт и, наверное, поэтому каждый шаг отдавался болью в башке, а в ней и так был непорядок — перед глазами плыл тот самый жёлтый туман, что стоит над Янцзы. А тут ещё приходится прислушиваться, рыскать глазами: а вдруг машина, а вдруг такие же, как он, пешие путники. Правда, дорога далеко и не просматривалась, она волной шла между сопками. И, волоча ноги, он тащил себя, то поднимаясь вместе с дорогой, то опускаясь вместе с ней вниз.

Особенно тяжело было при подъёмах, и всё чаще приходилось останавливаться на отдых. И он уходил с дороги и садился у какой-то опоры, то под дерево, то у камня и закрывал глаза. Вот так же, остановившись, он и увидел какой-то блеск меж ветвями ближних кустов. Вода? Откуда ей там быть? Но, не раздумывая, на коленях, откуда и силы взялись, рванул в кусты, раздвинул ветки и… И чертыхнулся. Среди зарослей валялся icy сок старого пластика. Но как, чёрт возьми, блестел! Блестел! Мозги совсем песком заплесневели: откуда здесь вода, здесь только песок и пепел! А он, как тот солдат из анекдота, на что не посмотрит, а видит одно — женщину. Вот и у него перед глазами возникают то голубоватый кулер, то полный до краев стакан, то запотевшая бутылка. Он со стоном отгонял эти видения, а они наплывали снова и снова. И если бы сейчас по дороге попалась лужа, он упал бы в неё и пил бы из нее, пил… Лужа не лужа, но что-то должно быть там, впереди… Жаль, не может он идти быстрее! Мозг и готов был разбежаться, но подводили ноги, спина и всё остальное, непослушное. И уже мечталось: ну, хоть бы какая-нибудь машина проехала, он не стал бы прятаться, а встал бы посреди дороги и попросил хоть бензина, но только напиться… Какой бензин, он готов пить и мочу. Только высох весь и снаружи и внутри: ни слюны, ни пота, кажется, самой крови и той в жилах нет. И весь он уже как бумага, такой же легкий.

Эта была та лёгкость, что наступает обычно на третий день голодовки. И человек кажется себе звонким и прозрачным, ещё немного, и можно взлететь! Если бы и в самом деле можно было взлететь. Но чем дальше он шёл, тем явственней становилась обманчивость таких ощущений. И вот уже стала кружиться голова, и что-то случилось с периферическим зрением. А со времён занятиями каратэ, он помнил, такое зрение быстрее среагирует на неожиданную опасность. И если машину он ещё услышит, то человека может и прозевать…

И пить, безумно хотелось пить… Нет, всё-таки странная история произошла с протопопом, неистовый Аввакум её, точно, придумал. Однажды зимой ему смертельно захотелось пить — солёненькое что-то съел? — и не мог найти воды. Да, зимой в этих краях долго нет снега, и в морозы речки промерзают до самого дна. Хорошо, захотелось пить, и воды не было, но лед, лед-то был! Ну, допустим, нечем было долбить, но можно было скоблить палкой, камнем, да хоть пуговицей… Хорошо, ничего такого не было, даже пуговиц — оборвались все до одной, тогда надо было лечь на лёд и дышать, дышать, а потом скрести ногтями. А протопоп только к богу взывал! Как там у него: Господи, источивый Израилю, в пустыни жаждущему, воду тогда и днесь! Ты же напои меня, ими же веси судьбами. Надо, надо было долбить лед, наскрести такие тонкие ледяные стружки, и они бы таяли во рту, таяли…

Нет, нет, надо отключить воображение, а то недолго и с ума сойти! А он, хоть и некоторым образом раскольник, но не протопоп Аввакум. Нет, у него такой веры в божий промысел, с ней было бы легче. Но и протопопу приходилось бороться с собой. Как там у него? — потёр он голову, и перед ним будто сама собой открылась книга, прямо вот так, на нужной странице: Сыне, не пренемогай наказанием Господним, ниже ослабей, от него обличаем. Его же любит Бог, того и наказует. Биет же всякого сына, его ж приемлет… Аще ли без наказания приобщаетеся ему, то выблядки, а не сынове есте…

Вот-вот, не хочешь быть выблядком, тогда без стонов и проклятий! Вот только бы встать, только бы, как протопоп говорил, вскарамкаться… И, перебирая руками по камню, он поднялся и увидел на взгорке небольших зверьков, сидевших по Два, по три на склоне сопки. И пришлось замереть: это что, тоже кажется? Но нет, зверьки были вполне живыми, и вся колония, посвистывая, посматривала на него чёрными смышлёными глазками: что за зверь? Отдельно столбиком стоял самый большой наверное, самый главный толстячок. И только он попытался сквозь мутные стёкла очков рассмотреть этого отца-командира, как зверьки разом будто по команде вдруг исчезли, словно провалились под землю. Остались только взрытые ими холмики земли. И слабое умиление забавными зверушками вдруг перебилось практичной мыслью: что они пьют, эти хорьки, сурки или как там их? Пьют же они что-то? А что, если в норах есть вода? Нет, он точно сбрендил! Нет там никакой воды, они ею, как верблюды, запасаются впрок…

И пришлось идти дальше, и казалось, что эта бесконечная дорога ведёт в тартарары, и он никогда не выйдет ни к людям, ни к милиционерам. Теперь он отдыхал стоя, а то вдруг не сможет подняться с земли. Ноги сделались совсем слабыми и, казалось, могут подломиться в любой момент, и он боялся сделать неловкое движение. И, как там говорят, обезножеть? А скоро и стоять было трудно и, остановившись в очередной раз посреди дороги, он наклонился и, упершись руками в колени — испытанный способ — отдыхал так, открыв рот. И тут какие-то капли упали на дорогу, оказалось, пот со лба, он попробовал — в самом деле, соленый, но мало. И, странное дело, солнце пекло, а он не мог согреться. Но доставать одежду не было сил, для этого надо развязать веревочку, снять сумку, расстегнуть молнию — нет, слишком сложно. В груди что-то хрипело, а в башке тяжко пульсировала кровь, ещё немного, и она прорвёт сосуды и хлынет горлом, из глаз, из ушей. Из-за этого стука в висках он не сразу услышал звук работающего мотора.

Когда же понял, что там, позади, грохочет какой-то механизм, и скоро покажется на этом взгорке, отбегать в сторону было поздно. И, не раздумывая, упал на колени, потом на бок, а дальше перекатился в небольшую канавку и замер там, и даже, кажется, перестал дышать. Через минуту над ним пронёсся какой-то безумный всадник, а потом тарахтенье мотора стихло, будто и мотоцикла не было, только острый бензиновый запах завис над дорогой. Пыль оседала медленно, но и он не спешил подниматься, лежал, припорошённый, и радовался: пронесло. И на этот раз пронесло!

Но сколько раз ещё ему придётся так отскакивать, забиваться в щель, прикидываться прахом? Нет ответа. Но, перевернувшись на спину, он совсем близко от себя увидел замечательный предмет — маленькую пластиковую бутылочку и на четвереньках бросился к ней, как за спасением. Бутылочку, видно, выбросили с пролетевшего на крыльях мотоцикла, она была совсем свежей, блестящей, и лишь открытое горлышко было в земле. И на донышке была вода! Он не стал оттирать грязь, а тут же припал к бутылочке, но глотать было нечего — вода растаяла во рту без следа, только раздразнила. А тут ещё застрявший во рту песок, он уже хотелось выплюнуть крупинки, но плеваться было нечем, и пришлось оттирать язык краем ворота. Всё равно хорошо. Господи, благослови мотоциклиста! А вдруг и дальше лежит какая-нибудь емкость, тогда он сможет продержаться до того, как появятся и колодцы, и речка, и стога сена, обязательно стога… Должно же поблизости быть какое-то селение, ведь для чего-то прокладывали эту дороху, что-то она да соединяет. Разумеется, все дороги куда-нибудь ведут, вот только в какой Рим?

Но когда в створе между двумя сопками он увидел какое-то строение, он вместе с радостью — дошёл, наконец, дошёл! — испытал и другие, самые разнообразные чувства. Мысли метались от самых смелых: «А почему бы и не выйти?» до панических: «Нет, нет, нельзя!» Но теперь, когда он на пределе, надо прибиться хоть к какому-то укрытию. Да, да, если он не отлежится, то не сможет идти дальше. И лекарства нужны, совсем простые таблетки, надо хоть как-то утишить пульсирующую во всем теле боль… Таблеток захотел? Мало тебе лекарств, что доктор прописал? Но, чёрт возьми, он всё-таки добрался до людей! И теперь не должен затеряться на этих спёкшихся от зноя камнях. Теперь ему бы только кружечку воды, а там будь, что будет…

И он стал осторожно пробираться вдоль срезанной сопки: надо осмотреться, так сразу нельзя выйти в село. А как осмотреться, он знает — надо залезть повыше. В первый раз, что ли! Справа сопка пониже, вот по ней он и заберётся, с неё и осмотрит окрестности. Но недлинная дорога наверх на этот раз давалась особенно тяжело, и казалось, последние силёнки вот-вот оставят его, и он кубарем скатится вниз на дорогу. И тогда уж точно не подняться! Но, припадая к земле, где ползком, где на четвереньках, прислушиваясь и осматриваясь, он взбирался всё выше и выше…

И когда оказался на самом верху, то долго не мог прийти в себя. Боль в спине — только досадный фон, но вот голова болела нестерпимо, и в груди сдавило так, что дышать было не-воз-мож-но. А тут ещё ни с того ни с сего стал душить кашель будто там, под рёбрами, кто-то раздувал исполинские меха. И, втискиваясь в землю, он пытался утихомирить взбунтовавшее нутро, но кашель рвался наружу чудовищным хрипом, и казалось, его слышит вся округа. Но и когда отпустило, он ещё Долго не мог прийти в себя, и всё хватал воздух, и не мог вдохнуть. А потом затих и лежал ничком, не шевелясь, и только пальцы скребли землю…

Поднять голову заставили голоса, они образовались вдруг и ниоткуда, много резких, пронзительных голосов. Стая что, уже здесь, на сопке? Но зачем на сопке, можно было и на дороге остановить. Ну, хорошо, как хотите, на сопке так на сопке, смирился беглец. Но зачем-то перекатился под куст и затаился там. И только теперь заметил, как вытоптана в пыль земля, как обломаны ветки и как много пустых бутылок вокруг. Наверное, местные подростки резвятся. Только сейчас до него доберутся такие мальчики, что одними веточками не обойдётся — им ручки и ножки подавай! И, подобравшись, он с самым независимым видом приготовился встретить кого угодно. Но голоса стихли, будто отнесло ветром в другую сторону. И он ещё долго прислушивался: но нет, никого и ничего, только мошка надрывалась над ухом. Он что, уже голоса начал слышать? Возможно, только надо отсюда уходить. Куда? А он сейчас рассмотрит и определит, куда. И переместился к краю сопки, и оттуда увидел село, и оно было таким большим, не сразу и взглядом охватишь. Правда, картинка была расплывчатой, и пришлось долго протирать очки.

Дорога, что вывела его сюда, делила раскинувшееся перед ним село на две неравные части: левую и правую. В селе были улицы и дома, серые, бревенчатые и обшитые, выкрашенные всё больше в голубой и зелёный цвет. Над ними возвышалось несколько водокачек. То в одном дворе, то в другом он видел людей. Старуха стоит у ворот, сложив руки под фартуком, мужичок, голый по пояс, копается у зелёного жигулёнка, белоголовые мальчишки гоняют мяч на пыльном пятачке. И, странное дело, чем дольше он смотрел, тем ярче проступали подробности. И вот он видит и глаза на детских лицах, и морщины у старушки, и розовую лысину у того, с большим животом… Видит пятна на майке у другого, что несет ведра, видит рисунок протектора на песке, пёстрое бельё на веревке, красные цветы на платьице у девочки, её тащила другая, постарше в таком же платьице.

Но глаз отмечал и другое: заброшенные дома с провалившимися крышами, а за упавшими заборами заросшие травой огороды, и трава в рост человека… А что, если укрыться в одном из таких ничейных домов и передохнуть? Вот только такие дома — это полное запустение, соседи давно всё растащили, и вряд ли там есть хоть плошка, в которую можно было набрать воды. Да и есть ли ничейные колодцы… И в груди болит всё сильней и сильней, и в глазах темнеет то ли от боли, то ли… Ему нужны лекарства, нужна помощь! Только как её просить? И у кого? Это там, в Москве, были сочувствующие, но смогли бы они помочь, если бы он таким, зачумленным, встал на пороге. И здесь не помогут, если он назовёт своё имя. Только зачем ему называть имя, он просто попросит воды…

Нет, в ближние дома он не пойдёт. Они стояли тесно, и в каждом из них по определению был мужчина. На это указывал то мотоцикл — не он ли проехал тогда по дороге — то трактор, то старенький жигулёнок. Нет, надо пробираться в правый конец села. Неизвестно, чем привлекла беглеца эта половина селения, может, тем, что дома там далеко отстояли друг от друга. А левая половина и в самом деле была оживлённой, вот показался маленький жёлтый автобус, оттуда высыпали люди. В правой же половине было тихо и сонно. Он сразу выделил крайнюю избу у самой сопки, там были промытые окна с голубыми наличниками. Ну что, годится?

Годится/не годится, только ещё немного и наступит неумолимый вечер, солнце уже освещает только макушки водонапорных башен, вот и отсвечивают оранжевым. Придётся спускаться, здесь, на сопке костёр не зажжёшь, и потому у него нет выхода, если не считать выходом — загнуться, окочуриться, или как там ещё, прямо здесь, в кустах. Нет, это было бы лихо столько изнывать от жажды и умереть вблизи жилищ и людей! Вот напьётся, тогда и… И пусть будет, что будет!

Он благополучно сполз с сопки, но когда встал на ноги, не смог сделать и шагу: организм окончательно разладился и пошёл вразнос. Боль в башке стала нестерпимой, будто спуск что-то всколыхнул там, взболтал, и гулко стучало сердце, и предательски подкашивались ноги. Пришлось — кто-то научил — вытянуть вдоль тела руки и сжимать и разжимать кулаки. Он проделывал это до тех пор, пока не показалось: и правда, стало легче дышать. Но, как только он сделал несколько шагов, всё повторилось сначала. А всё жажда! Надо только напиться воды, как всё само пройдёт. Но здесь-то воды точно нет, она там, в доме с голубыми наличниками…

Он тенью пересёк дорогу и стал осторожно пробираться вдоль сопки, почти сливаясь с ней — это было несложно, за эти дни он и сам приобрёл цвет этих мест — рыжевато-серый. Но пару раз, заслышав голоса, замирал на месте, а когда всё стихало, тенью скользил дальше. И скоро вышел на правый край села и, прислонившись к большому камню, стал осматривать выбранный для набега объект. Дом с улицы прикрывал невысокий забор, да и занавески, жёлтые такие, на окнах задёрнуты, может, там и нет никого? Но менять что-то уже поздно, он не может метаться по селу. У него от жажды распух язык и скоро, как у собаки, вывалится наружу, и от резких движений перед глазами летают мушки, да и сами глаза будто песком засыпаны, а тут приходится таращиться, всматриваться. Он пройдёт дальше вдоль сопки, может, хозяева возятся на задворках? Хорошо, забор из досок, стороживший дом с улицы, сбоку обрывался, и дальше шли поперечные жерди… А в конце участка так и вовсе не загорожено. Видно, когда-то охрану здесь несла речка, теперь от неё осталось только пересохшее русло. Но что дальше за речкой, там, вдалеке? Машина! Одна, другая… Дорога так близко? Чёрт возьми, как же он раньше этого не заметил.

И почему он прицепился к этому дому, что в нем такого особенного? Есть, есть в нем одна особенность — пусть эфемерная, но защищённость. От соседей участок совершенно не просматривался, по меже шли сарайчики, сарайчики. А прямо перед ним: простирался унылый огород, и там ни одной живой души. Да и что им делать на огороде, на котором ничего не росло, только какие-то поникшие то ли кустики, то ли трава. Беглец и не подозревал: под этими кустиками вылёживалась мелкая в том году забайкальская картошка.

Но вот в конце огорода были сложены старые кирпичи, накрытые досками и рваными кусками рубероида, и дальше, наискосок от этой груды, стоял маленький, серый от старости бревенчатый домик, а рядом ещё поленница и какие-то бочки… Баня! Точно, она, вон и труба над крышей. А в бане вода, вода, вода! И не надо проситься в дом, зачем ему дом, он пойдёт туда, в баню, сообразил беглец. Но прежде чем ринуться к вожделенной цели, замер, будто собирался прыгнуть за водой с моста: никаких настораживающих звуков, всё по-вечернему тихо, мирно…

Вот только что делать с сумкой? Под жердями ему с ней не пролезть, а поверху нельзя, вдруг кто заметит. Пришлось развязывать верёвочку, развязывалась она, само собой, долго, и когда, теряя терпение, он отстегнулся, то и сам не понял, зачем развязывался. Мог бы пробраться к бане со стороны речки, а теперь придётся снова связываться… Ну, теперь что же, теперь надо сделать последний рывок! И, продвинув сначала сумку, он прополз за ней следом следом и добрался до кирпичей и там застыл, прислушиваясь… И сделал это как нельзя вовремя. По тропинке от дома к бане неслась женщина в синем и была она такой большой, что казалось, под ней гудела земля. В руках она несла что-то зелёное, он не успел он рассмотреть, что, как она скрылась в бане. Чёрт! Вот это было совершенно лишним, зачем здесь женщина, её только не хватало. И как он успел прикрыться? Надо же, и кирпичи, и какие-то кусты, кажется, смородина спасли его, а то бы… Но теперь придётся ждать. Ждал он недолго, дверь на пятой минуте распахнулась, и вышла новая женщина, в руках у неё был жёлтый тазик. Сколько же их здесь? И эта вторая, такая же большая и толстая, стала что-то развешивать на верёвке, натянутой между двумя берёзами. Но одета эта, вторгся, была во что-то совершенно легкомысленное, и такое короткое…

И беглец, еле удерживая на весу тяжёлую и бессмысленную голову, не упуская из вида хозяйку, и всё прислушивался, но никого, кроме женщины с монументальными, как колонны, ногами, не было. Женщина то поднимала высоко руки, то наклонялась над жёлтым тазиком, и тогда ноги открывались так высоко, что приходилось отводить взгляд. Нет, в самом деле, как муж разрешает ей носить такое, да ещё на улице? А если она не замужем и живет одна? Было бы хорошо, если бы женщина была одна в доме, и не просто хорошо — замечательно!

Ты забыл, есть и вторая! Нет, ещё одна — это слишком, вторая не нужна, у него не хватит сил на двоих. И совсем не в том смысле, совсем не в том… «А ты, оказывается, ещё вполне жив, если ещё различаешь такие смыслы», — уличил он сам себя. Да нет, двух женщин труднее уговорить не звать на помощь соседей. Только надо решиться и выйти, а там он объяснит им: не надо его бояться. Он смирный/мирный, ему только воды и ничего больше… Ему бы только напиться! Они же не хотят найти в своём огороде хладный труп?

А женщина всё развешивала и развешивала какие-то бесконечные тряпочки. Ну, хорошо, пусть развешивает, а он встанет и подойдёт к ней, и попросит воды. Вот только как это будет выглядеть со стороны? Выйдет из-за кирпичей и скажет: здрасте? Он ведь нарушил неприкосновенность частной собственности, и женщина наверняка поднимет шум. А что, если у неё есть муж, брат, отец, кто там ещё? И они примут его за… За того самого и примут! Может, местные уже оповещены о его побеге…

Голова раскалывается, ещё немного, и он и задохнётся в этих кустах, и отбросит коньки, копыта или что там ещё можно отбросить… Когда же она, наконец, всё развесит и уйдёт, уйдёт в дом? У него не хватит никакого терпения… И, когда перекатившись с живота на бок и подтянув ноги, и уже готов был подняться, как женщина, неожиданно отступив к самым кустам и высоко приподняв подол, присела и зажурчала. И беглец, оторопев, чуть не задохнулся. То, что обнажила женщина, было так совершенно, и плоть сияла таким непередаваемым цветом: не то белым наливом, не то топлёным молоком. Было и так неловко, и так любопытно: он никогда он не видел женское тело в таком ракурсе, но пришлось уткнуться лицом в землю. Вот не будешь тайно нарушать границ, а то можешь и не такое увидеть! Лицо его тут же защекотали какие-то жесткие травинки, веточки, и он еле сдерживался, чтоб не чихнуть, но, когда, не вытерпев, поднял голову, женщина уже исчезла. Может, и это всё ему привиделось? Дожил! Нет, он не будет никуда выходить, он подождёт. Ну, как он с ней будет разговаривать после всего, ну, увиденного? Надо сначала забыть…

Минуты тянулись и тянулись, когда дверь в бане снова открылась, и оттуда вышли и большая женщина в синем, и ещё маленькая старушка, закутанная в зелёную шаль. Женщины медленно прошествовали по дорожке мимо смородинных кустов, мимо кирпичей, мимо притаившегося человека… Они уже давно скрылись в доме, а он продолжал ждать: а где же та, вторая, в розовом? Но больше никого не было. А что, если во дворе есть собака? Почему он вспомнил о собаке только сейчас? Нет, ни каких собак, никаких мужчин, поблизости не было, никого не было. Всё, хватит!

Но только он собрался выползти из кустов, как снова что-то мелькнуло слева, и по дорожке снова пронеслось синее пятно. Да сколько можно! Что она бегает туда-сюда? Так ведь не договаривались! Ещё немного, и он потеряет сознание и не выдержит пытки жаждой, болью, нетерпением. Тело корчится в конвульсиях, а мозг вздулся гигантским шаром и вот-вот взорвётся. Хотелось в тепло, пить чай, много чая с лимоном, малиновым вареньем… Можно и без лимона, и без варенья. Просто воды! А что это за звук такой, замер беглец и прислушался. Шуршало что-то рядом и он уже было напрягся, когда понял — это его собственное хриплое дыхание…

Солнце за это время могло дважды зайти и давно зашло, голубые сопки стали чёрными, и широкая красная полоса над ними выцвела, пожелтела, засиневел воздух, но женщина всё не выходила. А рядом в домах текла мирная и теплая, без всяких изысков жизнь! Там сейчас ужинают, там стоят полные воды ведра, бочки, чайники и самовары… Ему бы только выпить кружечку, небольшую кружечку, он напьётся и уйдет. Нет, он напьётся и переночует в бане, а рано утром пойдёт своей дорогой. И не надо объявляться: пустите, люди добрые, переночевать! Зачем? Но если он сейчас не заберётся в баню, не напьётся воды, любой воды, пусть даже мыльной, он в этих пряно пахнущих кустах точно помрёт, и найдут его собаки, и растащат по кускам…

Вот голода он совсем не чувствует. Ну, если только горбушку и баночку сгущённого молока, этой пайки ему бы хватило надолго. И ещё не забыть набрать воды, непременно набрать воды. Вон там, у бани, валяется коричневая пластиковая бутылка, большая и толстая. Он наберет в неё воду, и ему хватит надолго, дня два он точно продержится. А через два дня, если… Если всё будет благополучно, он будет в таких глухих местах… Хорошо бы выйти к какой-то избушке в лесу, каик это называется: зимовье? заимка? Там могут быть какие-то припасы, а рядом речка или озеро, только бы не солёное. Нет, не надо соленого… Но тут ещё один, из тех, что жил в нем, злой и неприятный, раздражённо осадил: всё планы строишь? всё мечтаешь? И пришлось замолчать, на споры с самим собой сил точно не было. А женщина всё не выходила и не выходила. Куда она подевалась? Смыла сама себя водой?

Она вышла, когда беглец был готов выпрыгнуть из кустов и, отшвыривая всё на своём пути, искать воду. Где она там у них: в бочке, бачке, ведре, корыте, лохани, ушате, перечислял в ярости обезумевший человек. Его сдерживали только остатки — нет, не разума, какой к чёрту разум! — а инстинкта, того, что иногда нас бережёт. И когда между ветками смородины увидел, как открылась дверь, как женщина, встав на пороге, и медленно, пуговица за пуговицей застёгивает халат, гневно задышал: «Иди домой! Немедленно иди домой! Там тебя ждут! Иди, слышишь!» Но вымытая в бане дама никуда не торопилась и всё стояла и стояла на пороге, и халат её был до того красен, что, казалось, она объята пламенем. О! Если бы он мог, то и сам испепелил бы её взглядом! И нисколечко не пожалел!

Но вот она, медлительная, как черепаха, ничего не подозревая о его намерениях, прошлась к берёзам, повесила на верёвку мокрое полотенце и только потом, мурлыкая себе под нос, пошла по тропинке. Пошла к дому. Наконец-то! Мужчин в доме точно нет. Насколько он знает, в деревнях супружеские пары моются вместе. Ну да, он большой знаток деревенских нравов! Может, этот мужик просто занят и скоро подъедет на мотоцикле или на машине и, пропахший бензином, пойдёт в баню мыться. Придёт хозяин, а там посторонний сидит… Но он ведь быстро, туда и обратно! Только напьётся воды, наберет в бутылку — и всё! Он успеет!

Успеет? А если его обнаружат? И начнут обыскивать, обязательно начнут… Как он не додумался до этого раньше! Надо немедленно спрятать паспорт, прямо здесь, в кирпичах. И, перевернувшись на левый бок, беглец с трудом вытащил из тесного кармана джинсов документ и, отсчитав несколько кирпичей от земли, втиснул документ в узкую щель. Красноватая оболочка паспорта почти сливалась со старыми кирпичами. Как он будет его доставать? Ничего, достанет! Если до этого дойдёт…

А что делать с сумкой, не тащить же её в баню? Нет, нельзя. Если его обнаружат, он может сказать, мол, зашёл воды попить, а с сумкой это будет выглядеть как вторжение. Господи, да и без сумки — незаконное вторжение. И что теперь? Чёрт с ней, с сумкой, он оставит её у кирпичей, и все дела. Нет, всё-таки заболевает и уже не понимает, это галлюцинации, или он действительно слышатся звуки музыки. Откуда эта томная мелодия? Кто-то включил магнитофон, или это телевизор? Наверное, особа в красном зашла в дом, теперь сидит, чай пьёт, звуками наслаждается. Всё, хватит! Он рее переждал мельтешение этих толстых теток, стоит ли переслушивать? Кстати, а где та, вторая? Может он что-то пропустил, и она давно в доме? Разумеется, и вторая и третья, и десятая — все в доме…

И, наконец, решившись, он ползком переместился к бане и толкнул дверь кулаком, она не поддалась, и двумя руками не получилось. Надо посильней двинуть эту чёртову дверь, но чем? Рядом была поленница, но тогда нужно встать, нет, он не будет этого делать. И, перевернувшись на спину, толкнул дверь ногами, и она тут же распахнулась и стукнулась с грохотом о стену. Или показалось? Нет, не показалось, где-то рядом залаяла собака, её поддержали другие, такие же чуткие, и в других дворах…

Пришлось замереть: собачий хор набирал силу, и солировал голос собаки с его двора. Почему он так решил, и сам не знал, но уже хорошо то, что собака себя обнаружила, и впредь он будет осторожнее. Сколько бы продолжался собачий концерт, неизвестно, но тут какой-то мужской голос что-то выкрикнул, потом гикнул, и лай стих, будто ансамбль только и ждал этой команды. И лишь одна продолжала подтявкивать, но скоро в одиночестве сбилась и затихла. Но откуда взялся мужчина? Он что, живет в этом доме, или в том, что рядом, мелькнула у беглеца вялая мысль и тут же отлетела. Он перевалился в долгожданное тепло бани и, свалившись в изнеможении на пол в предбаннике, больно стукнулся спиной о лавку. Боль и приковала его к деревянным плахам, и не давала двинуть ни рукой, ни ногой. Вода была рядом, но сил дотянуться до бачка уже не осталось.

И бог его знает, сколько бы он так лежал, только в чувство его привёл короткий женский вскрик. И, подняв тяжёлые веки, он увидел перед собой большое красное пятно, оно заполняло всё пространство. У него что, голодный обморок? Пришлось снова закрыть глаза и подождать, само пройдёт. Но и женщина, всматриваясь в лицо незнакомца, пыталась понять, каким ветром в баню занесло мужика. Она, уже настроившись скоротать вечер у телевизора, вспомнила, и совсем некстати, что забыла погасить керосиновую лампу. И уже, было, решила: ну, и фиг с ней, прогорит — и ладно! Но через несколько минут какое-то неясное беспокойство заставило сбросить ноги с диванчика и побежать к бане, а то вдруг, и правда, мышь пробежит, сбросит с полки лампу и… Она и открытую дверь баньки сначала не заметила, так была занята сюжетом с лампой, керосином и мышкой…

И, только переступив порог, в неярком свете той самой керосиновой лампы увидела на полу человеческое тело, оно, вытянувшись, перегораживало весь предбанник. Вот тебе и мышка! Это потом женщина, смеясь, будет рассказывать, как увидела на полу деревенской бани того самого… Представляете? Вот прямо так и лежал… А страшный был! Ну, прямо, как чучелка какой! Вот не поверите, а совсем ничего не соображал. Я его спрашиваю: мол, кто такой, а он мычал только, слова сказать не мог…

А в тот вечер женщина сама испугалась и, прикрыв рот рукой, вскрикнула. Незнакомец не отозвался, так и лежал с закрытыми глазами. Эээ! — толкнула она ногой фигуру. Человек застонал и зашевелился, пытаясь приподняться. Кто такой? Откуда? На местного пьяницу не похож… Так ведь и беглец, придя в себя, застонал от досады: определённо, эта особа его достала! Но если это другая, а не та, что бегала туда-сюда от бани к дому и обратно, он ведь чётко видел только филейные части… Теперь же в полутьме что там, на лице — не разобрать, но чувствуется и испуг, и брезгливость. И брезгливости было больше, она же видит, он, лежащий, не может ей угрожать. Надо успокоить, сказать: не бойтесь! Он дёрнулся и открыл рот, но из горла вырывались лишь отдельные звуки. И женщина, не дождавшись от незнакомца внятности, рассердилась: что там бормочет этот забулдыга, и тут же пошла в наступление.

— Нет, ты кто такой? — наклонилась она над телом, шаря рукой возле двери: где-то тут должен быть черенок от лопаты, коим иногда подпирали дверь.

— Мо…жж… вды? — прохрипел незнакомец.

— Да кто ты? Как ты сюда… Ты что это тут разлёгся? — осмелев, крикнула женщина. Она так и не обнаружила черенок, зато берёзовый веник был рядом.

— Пи…ть, — выговорил незнакомец, пытаясь сесть.

— Да пей! — разрешила хозяйка. — Ты кто? — повторила она уже тише, наблюдая, как чужак елозит рукой, пытаясь дотянуться до алюминиевого ковшика на лавке. И тогда, переступив через вытянутые ноги, она зачерпнула из бака и подала ему воды. Незнакомец пил с такой жадностью, что было ясно: мужик, должно быть, с глубокого похмелья. Но как она ни раздувала ноздри, как ни принюхивалась, но кроме крепкого запаха пота ничего не доносилось, а уж запах перегара она бы учуяла и за несколько метров.

А незнакомец, выдув целый ковшик, стал на колени и, обняв бак с водой, сам зачерпнул из кадки теплую мутноватую воду. Он зачерпывал ещё несколько раз и всё пил и пил, постанывая и захлёбываясь, и вода текла по груди, а он всё не мог напиться. Наконец, прижав к груди ковшик и часто дыша, откинулся на стену. Теперь он испытывал сложные чувства: и неловкости, и равнодушия, и удовлетворённости — напился! И ему было всё равно, что подумает о нем женщина. Нет, не всё равно! Он сейчас отдышится, сейчас, сейчас… И попытается убедить её, большую и красную: он не опасен. Нет, конечно, опасен, но он не задержится, ну, если только до утра, а потом уйдёт. Ну, не может он идти, совсем нет сил, а тут ещё ночь на дворе… Жаль, вид у него неавантажный, а то бы уговорил не поднимать шума.

О, если бы беглец знал, насколько этот вид был неавантажным: в пыли с ног до головы, с мелким сором, застрявшим в щетине, с чёрным ртом и в очках в разводах — ещё то пугало!

Но женщина, кажется, и не собирается кричать и созывать народ. Она выжидательно и требовательно смотрела на незваного гостя, и он почему-то не казался ей опасным.

— Ну, ты даёшь! Заблудился, что ли? — уже чуть сочувственнее спрашивала она.

— За…за…заблудился, — с готовностью подтвердил незнакомец. — Mo…можно снять комнату на ночь… только на одну ночь… я заплачу… у меня есть деньги… есть. — И, подняв тяжёлую голову, пытался прочесть согласие.

— Ну, конечно, дайте попить, а то переночевать негде! Так, что ли? — не то насмешливо, не то серьёзно укорила хозяйка бочки с водой.

— Про…прошу… изви…нить меня…

Женщина, задумавшись, разглядывала приблудного человека. А тот, сняв каскетку, стал вытирать мокрое лицо. Голова его была седой, серое лицо безжизненным, но похмельным он точно не был. Она медлила с ответом, молчал и незнакомец, только, сняв очки, пытался протереть их краем куртки. А когда поднял голову, глаза его были как у больной незрячей собаки.

— Ты это… Посиди пока, посиди, я счас! — выкрикнула женщина и исчезла в дверном проёме. Куда она побежала? Звать соседей? Поднимать на борьбу с захватчиком бани всё село? Тогда что он сидит? Надо уходить! Но как уходить, когда он не чувствует ног, и руки еле удерживали чёртов ковшик. Мучился неизвестностью он недолго, женщина скоро появилась, с ней был кто-то ещё, он не различал лица, но кажется, это была старушкой в зелёной шали. Значит, женщин здесь одна и одна, а не две и одна…

— Ну, вот, баушка, посмотри… Что делать-то будем?

— Не нукай, — рассматривала незнакомца старушка. — Ты откудова такой? Заплутал, чё ли? — Тот согласно кивнул. — А что ж так-то украдкой пробралсси? Людей пугашь, калитка ведь есть. — Попыталась она обучить нежданного гостя правилам этикета.

— Я от реки иду… У вас там не загорожено, — оправдывался гость, расслабленно застыв на лавке. В брюхе колыхалось ведро воды, и что там будет дальше — плевать! Теперь пусть выдают! Ну, не совсем плевать…

— Ты это… давно в дороге-то? Сколь блукал?

— Не помню… Несколько дней, — виновато бормотал он. Они что, собрались его допрашивать?

— Ну, так оголодал мужик, — догадалась старшая. — Не кормленый мужик и не мужик вовсе! А ты из каковских будешь, никак с рудника? — стала уточнять она для порядка.

— Да… — подхватил версию незнакомец, опустив голову. Ему неприятны были рассматривающие взгляды хозяек и вопросы, вопросы…

— Инженер, поди? Тут их нонесь понаехало…

— Да, — не погрешил он против истины, — инженер.

— С пьяных глаз, небось. А ты, батюшко, а не пьюшка ли ты?

Помотав головой, инженер запротестовал: нет, нет.

— Ой, да рассказывай, рассказывай! Знаем мы вас, непьющих! — подала голос молодая. Раз старушка приходится ей бабушкой, то должна быть молодой. Женщина оперлась о косяк, сложила руки на груди, рассматривала.

— Да перегаром от него вроде не шшибает! Тверёзый! А штой тогда так-то изгваздалси? Экой ты грязной!

— Упал с обрыва.

— С какого такого обрыва? С сопки, чё ли?

— Ну, да…

— А сам с каких же краев? — куталась в шаль бойкая старушка. И пришлось махнуть рукой, показывая куда-то за спину. Этот допрос был уже поперёк горла. Неужели они не видят, что он держится из последних сил, а тут ещё врать приходится. Ну, так не ври, скажи правду!

— Из Читы небось?

С ума сошли, какая Чита. Никакой Читы! Надо как можно твёрже сказать «нет», но получилось только: ннн…

— Из Новосибирска. Угадала? — прыснула особа в красном.

— Угу, — невнятно согласился тот.

— Да, издалёка, — будто в раздумье проговорила старшая. Нельзя же, в самом деле, так сразу запускать в дом мужчину. Но сама уже решила: бог с ним, пусть ночует.

— Он деньги предлагал, — напомнила внучка.

— Деньги не помешают. Токо, ты должон знать, у нас в дому строго, и выпивки у нас нет…

— …И за сигаретами по соседям не пойдём, — добавила сарказма особа в красном. «Господи, что ж у них за опыт такой?» — слабо удивился беглец. — Извините, устал… Переночую и уйду… мне на станцию надо, — еле слышно бормотал он.

— Ладно, чего уж! Токо ты всё ж помойси, а то в дом грязи нанесёшь, — распорядилась старуха. — Раз инженер, то надо тебя помыть.

«Да, да! — нашёл силы усмехнуться беглец. — Инженеров помыть, всех остальных — расстрелять».

— Вода-то осталась, не всю выхлестала? Тольки деньги зря платила, дожж будет. Говорила тебе, не бери покупной воды. Покажи ему, игде чего, а я в дом пойду! — распорядилась старуха и неуверенно перешагнула высокий порог.

— Ба, тебя довесть? — кинулась к ней женщина в красном, та отмахнулась: сама дойду!

— Ну, что же, раз баушка наказала, придётся тебе мыться! Воды немного, так что особо не размывайся. Вот тут и тряпочка есть, вот эта, полосатая, и мыло тут… Ну, и напугал ты меня! Надо было в дом постучаться. Я уж думала, местный пьяница какой забурился… Ты мойся, да быстрее, а то вода остыла, мы особо баню и не топили… Я пойду, а ты дверь не закрывай, счас воды принесу…

Потом стало тихо, и беглец понял, что остался один. Слабеющий свет керосиновой лампы едва освещал тёмные бревна, железный бак в одном углу, пустую деревянную бочку в другом. Зачем мыться? Он прямо здесь на лавке и ляжет. А вдруг возьмут и откажут немытому переночевать в бане. Нет, если есть баня и вода, то надо вымыться, а то когда ещё придётся, согласился беглец с очевидным. И стал расстёгивать пуговицы на рубашке, но петли не поддавались, пальцы совершенно онемели. Надо же, выпил столько воды, а слабость не проходит! Он вяло повторял попытки раздеться, но больше прислушивался, не заколет ли в груди слева. Голова болела нестерпимо, но хуже, если что-то случится с сердцем, тогда он точно сляжет. Но где? Там, за кустами? Хозяйки боятся его, а если он ещё заболеет…

— О! Что, так и будешь сидеть? Я вот полотенечко принесла, — услышал он над собой голос женщины в красном халате, а потом она снова куда-то исчезла. Он ещё размышлял о стремительности её перемещений, когда снова увидел перед собой и бабушку, и внучку.

— А ты и вправду никак больной? — где-то сбоку шелестела старушка.

— Ой, баушка, а вдруг что-то заразное? — пищала рядом молодая.

— Руки не слушаются, — стал оправдаться он. — Пуговицы не могу расстегнуть.

— Давай, помоги человеку, сними с него одёжу!

— Боюсь я, и грязный он, а я помытая. Ты же сама рассказывала, у бродяжек, ещё у живых, черви заводятся…

— Эк, куда тебя понесло! Забыла, как свово пьяного разболокала? Я, что ль, буду его… Я и забыла, как оно делаесса.

— И я не буду. Ба, ты уж сама! — капризничала внучка, а старуха ей всё что-то выговаривала. Хорошо, приблудившийся инженер не очень понимал, о чём они там шепчутся, его больше беспокоила нервозность женщин, они что, хотят его выгнать? Вроде нет, речь о другом. Собираются его раздевать? Нет, зачем же, он сам. И снова принялся терзать пуговицы на запястьях.

— Иди, иди уж, там самовар, поди, поспел, выкипит! Боисса она! Чего мужика боясса-то, кода он еле шевелисса? — И скоро красный халат исчез, растворился в темноте. И правильно, согласился беглец со старушкой, а то стоит, рассматривает…

— Давай разболакаем тебя, — приступила к инженеру старуха, и ловко расстегнула пуговицы. — Подыми руки-то, подыми! — И он покорно выполнял команды, и вот старушка стащила с него и курточку, и футболку. Потом, кряхтя, нагнулась и взялась за брючины… Собирается джинсы стягивать, схватился инженер за пояс.

— Не надо… Дальше я сам… Да, да, справлюсь сам…

— Меня, чё ли, боисса? — усмехнулась старушка. — И то сказать, напугал мужик бабу мудями! Я таких, как ты, в больнице санитаркой стольких пораздевала, и не вспомнить. А покойников сколь обмыла… Ну сам, так сам! Я отвернуся, а ты скидавай одёжу-то, скидавай!

Старушка что-то всё говорила, говорила, говорила, и захотелось под этот необычный говор лечь на лавку и закрыть глаза, но приходилось возиться с джинсами. «Ну, штой ты там вошкаесся?.. Усе, нет ли?» — нетерпеливо спросила хозяйка и открыла дверь в парилку. И оттуда дохнуло живым теплом, запахом сложного соединения из непросохшего дерева, какой-то травы, мыла и много ещё чего.

— Ну, чего стоишь — проходи!

Так и не сняв последнюю защиту — трусы, а заодно и носки, он шагнул в проём. Следом за ним двинулась и старушка с лампой.

— Это чего ж у тебя спина такая синяя! А не побили ли Тебя, паря? — рассмотрела она спину ночного гостя. — Тут у Симишиных зятя привезли с Балея синего, вот такого, как тебя. Он полежал, полежал с полгода и помер. На днях сороковины справляли. Гуторят, напали, деньги все как есть отняли и побили. Свои ж дружки и побили!

— Много отобрали? — переступая по непросохшему полу, зачем-то спросил он.

— А там кто знает? До самой Симишихи не подступисса, влёжку лежит, а невестка городская, с нами не гуторит. — Старушка приладила на маленьком оконце лампу и, увидев, как приблудный инженер бестолково топчется посреди баньки, распорядилась:

— Ты садись, садись на лавку. Я зараз тебе сама воды наберу… С водой зараз беда, в колодцах вовсе нету… водовозкой привозят… На баню да на стирку набрали, дак и на самовар надоть… — Старушка что-то там спрашивала, инженер пытался отвечать, но скоро понял, что разговаривает сам с собой.

Рядом стоял тазик с водой, в руках было мыло, значит, надо мыться. И, неэкономно вылив на себя воду, он стал намыливаться, но мыло то и дело выскальзывало из рук, и приходилось елозить по полу, ловить его на мокрых досках… Это ничего, ничего раздражало другое: что, если какая-то из женщин возьмёт и зайдёт, а он голый. Ведь обещал же кто-то из них принести воды, вот и приходилось сидеть и настороженно ждать, когда стукнет наружная дверь…

Но тут мыльная пена попала в глаза, и он вспомнил, что в тазике нет воды. И, выставив впереди себя ковшик, стал ощупью искать хоть какие-то ёмкости и, услышав металлический звук, понял — бак. И начерпал воды так неаккуратно, что в тазу было больше пены, чем воды. Но и такая вода быстро закончилась, у него ведь никогда и привычки такой не было — экономить воду. И пришлось царапать ковшом по дну бака, и загребал только какие-то крохи. А то, что он принял за воду в эмалированном ведре, было жёлтой полосой — и ничего больше. Мыться, как это делают бритты? Там главное намылиться, а ополаскиваться необязательно…

Но тут в дверь парилки постучали, и пока он раздумывал: кто это мог быть, а вдруг и не женщины вовсе, дверь приоткрылась. И пришлось цапнуть тазик, прикрыться, но он, как живой, выскользнул из рук и загремел по доскам.

— Да что ты всё шугаешься? Я воды принесла тебе на ополоску, — услышал он голос той, большой и молодой внучки. — А во что ж тебе, инженер, переодеться? Твоё-то всё колом стоит, грязное!

— У меня в сумке есть одежда, — прорезался у инженера внятный голос.

— А где сумка-то? А ты, оказывается, ещё и с багажом…

— Там… — не мог он вербально объяснить направление.

— Где там? — сердилась женщина. — Как я сейчас в темноте буду её искать? — переговаривались они через щель в двери. — Я своё принесу. Сиди, жди.

«Халат, что ли, принесёт?» И это предположение почему-то не вызвало протеста. Он благополучно смыл мыльную пену и даже прополоскал трусы и носки. И, кое-как отжав воду, огляделся, куда бы их пристроить. Но тут за дверью снова стукнуло, и весёлый голос спросил:

— Ну, всё, что ли, инженер? Я тут одежду принесла, на лавку кину, а ты лампу-то не забудь, забери с окошка. И давай быстрее, а то поздно уже.

Когда, прикрывшись тазиком, он с лампой в руках вышел в предбанник, там никого не было. Он наскоро вытерся небольшим полотенцем и, изрядно путаясь, натянул какую-то пахнущую валерьянкой одежку. И в тот момент ему было всё равно, что на себя натягивает. Ну, вот он помылся, переоделся, и что дальше? Кто-то должен прийти и отвести его, но куда?

В приоткрытую дверь тянуло холодом, и мокрое голодное тело тут же продрогло и задрожало, и ничего не оставалось, как сесть на лавку и сжаться, и обхватить себя руками… Дрожь была мелкой, как от лихорадки и, казалось, она вытрясет из него всё, что у него ещё осталось, и он никогда не согреется… И постепенно его охватило то странное чувство сиротства, что испытывает человек на пороге казенного дома. Там человека долго оформляют, потом где обыскивают, а где моют. В больницах моют наскоро — совсем немощных так даже шваброй — и обряжают в обноски. Потом человеку выделяют койку, случается и на сквозняке в длинном-длинном таком коридоре. А могут и не выделить, как это бывает в тюрьме. А дальше что? Дальше как у человека получится: бывает, и выживает. В советские больницы он не попадал, но тюрьмы наелся. Хорошо, хоть в очередь спать не приходилось…

И когда услышал шаги и увидел красный халат, обрадовался. Ну, эту он хоть знает, и даже слишком. Нет, нет, он ничего такого не видел, это только ему померещилось.

— Ну что, подошло? Шаровары дедовы, хорошо, не успели пустить на тряпки, а майка моя, — оглядела его женщина. — Ну, инженер, пойдём, что ли?

— Я могу здесь остаться… — попытался переиграть инженер. Нельзя ему в дом. Он принесёт туда заразу, и краем сознания хорошо это понимал. Но тут же сам себя принялся уговаривать: только до утра, только до утра. Вот и женщина что-то там такое говорит:

— Ну, ты совсем плохой! Где ж тебе здесь спать? Я ведь и за баню деньги возьму! Что, испугался? Давай, идём, а то у нас собака, знаешь, какая злая. Не бойся, со мной она тебя не тронет. Только тихо, а то тут такой народ, узнают, что чужой мужик в доме ночевал, разговоров не оберёшься, а мне это не надо?

«А как мне не надо», — обрадовался он и, пригнув голову, вышел из бани.

На улице было непроглядно темно. Небо было беззвёздным, мрачным, как перед дождём. И, оступаясь с тропинки, он трусил за хозяйкой и уже особо не рассуждал, хорошо ли это идти в дом. Нет, не хорошо, но ведь всего на несколько часов… В той стороне, куда вела женщина, дом возвышался тёмным кубиком, сбоку от него падал жёлтый оконный свет. В этом светлом квадрате прыгала на цепи собака. Учуяв чужака, она азартно тявкнула, но когда женщина замахнулась, позвякивая цепью, покорно отошла: ну, как знаете!

Они дошли уже до крыльца, когда женщина, будто что-то вспомнив, так резко повернулась, что он не успел отпрянуть и стукнулся в её плечо.

— А тебе никуда не надо? — подозрительно спросила женщина. Он сразу и не понял, о чём это она. «Куда мне надо, вам лучше не знать!» Но, тут же сообразив, поспешил с ответом: нет, нет, не надо!

— А то смотри, ночью дверь не сможешь открыть, нас с баушкой беспокоить будешь, — поднялась на крыльцо хозяйка. — Что встал, проходи! — подгоняла она, открывая дверь в дом. Он прошёл в полутёмный коридор и остановился: куда дальше? Женщина где-то там, у входа, гремела засовами.

— Да проходи, проходи. Гостем будешь! — И не успел он повернуться, а она уже открыла другую дверь. И, споткнувшись о высокий порог, очутился в комнате и встал у двери и, осторожно осматриваясь, пытался понять, что задом. Рядом на вешалке был только длинный брезентовый плащ, других признаков пребывания мужчины в доме не было, во всяком случае, табаком точно не пахло.

А комната была большая, уставленная какой-то тёмной мебелью, что неясно проступала из углов. Сбоку за занавеской была комната, прямо от входа за двустворчатой дверью была ещё одна. Там, в полутьме, светился экран, и мелькнул красный халат, и тотчас звук телевизора стал громким и резким. И по тому, как размыта была красно-зелёная картинка, он понял, что на нем нет очков. И бог с ними! Ему бы сейчас только добраться до койки, до топчана, до матраца на полу, или что там ему предложат, и лечь.

— Ну, проходи, на пороге, чё ли, стоять будешь? — услышал он чей-то голос. И, повернув голову, с трудом разглядел старушку на диванчике у круглого стола, её заслонял большой самовар.

— Сидай, сидай, раз в гости напросился.

— Прям стеснительный какой! Можно подумать, и правда, — выглянула из комнаты с телевизором внучка в красном. Гость с трудом опустился на табуретку, пришлось навалиться на стол. И будто сама собой перед ним появилась и большая эмалированная кружка с чаем, и вазочка с печеньем, и что-то ещё, сразу и не не опознать. Но, пробормотав «спасибо», он не решался вот так сразу приступить к еде. Да и особого голода не чувствовал.

— Мы уже повечеряли, а тебе Дорка, коли хочешь, зараз же согреет. Ты пока чаю похлебай, добрый чай, Дорка привезла, — выглянула из-за самовара старшая из хозяек.

— Спасибо, ничего не надо, — слабо запротестовал гость мельком удивившись имени внучки.

— Вот досмотрю кино и разогрею, — отозвалась из другой комнаты внучка Дора.

— Звать-то тебя как? — поинтересовалась старушка.

— Николай, — неожиданно для себя самого назвался он чужим именем. Почему чужим? Совсем даже не чужим, придумало ведь собственное подсознание.

— Хорошее имя, — одобрила хозяйка. — А меня зови Яковной, а хочешь, так бабой Нюрой.

— Зачем же? С вашего разрешения, я буду звать Анной Яковлевной.

— Зови, не жалко.

И тогда он двумя руками поднёс кружку ко рту, попробовал. Чай был крепким, горячим, сладким — мечты сбываются! Но наслаждаться целебным напитком мешал телевизор. Спина чутко ловила приглушённые звуки, а уши настороженно ждали оттуда из ящика, опасности. Программа новостей, судя по всему, уже прошла, но вдруг прервут трансляцию и… Или это уже было?

— Ты што ж это чинисся? Остынет чай-то, — напомнила приподнявшись, старушка. — Дорка, игде ты там?

Дора не отозвалась, но скоро телевизионные звуки смолкли и тут же совсем близко замелькали красные рукава, оголенные по локоть смуглые руки. Они стали двигать по столу какие-то блюдца, вазочки. Если это для него, то не надо, незачем, вяло подумал гость. Но, не удержавшись, вдруг спросил:

— Что там нового в телевизоре? Что в мире происходит?

— Да что там нового, мы новости и не смотрим, одно кино, — весело откликнулась Дора. И хорошо, и замечательно, и не нужно вам смотреть новости, тихо обрадовался он.

— Ты суп-то согрей! — напомнила старушка.

— Да понравится ли ему наша стряпня? — отозвалась внучка от стола с кастрюлями.

— Вы не беспокойтесь, я только чай попью, — запротестовал гость. У него просто не было сил на еду, рот будто забыл, зачем прорезан, с трудом пережёвывает печенье. Теперь ему, как старичку, придётся размачивать сухарики в чае. И он стал макать печенье в коричневый раствор и медленно жевать. И сам не понял, отчего вдруг защипало глаза, то ли от жалости к себе, то ли от благодарности к добрым женщинам. Или это всё от сытного запаха греющегося супа? Он так и сидел, уткнувшись в кружку, хорошо, хозяйки не досаждают с разговорами. Бабушка с внучкой, не обращая никакого внимания на нежданного гостя, вели какой-то свой разговор.

— Ты голубое одеялко возьми, голубое. И подушку дедову, она мягкая… Да я уже так и сделала. Простыню не найду в полоску… Дак ты не её ли стирать ладилась? Другой нет, чё ли?.. Вот и чё ли! Не буду же я ему стелить хорошую, а полосатенькая, хоть и рваная, но ещё чистая… Калитку-то закрыла, а то как в прошлый раз… Всё закрыла, сколько можно закрывать… Бельишко-то сними, дожж будет… Да он собирается, сколько уже? А бельё ещё не просохло… Сними, сними, ночью пойдёт, говорю тебе… Да какие там тучи, какие тучи! Прошлый раз тоже собирался…

Пришедший в благостное состояние гость почти не слышал голосов. Он выпил чай, съел несколько печений и теперь терпеливо ждал, куда его определят. Не проситься же в постель самому — это неприлично так сразу, вот и приходится сидеть, сложив руки на коленях. Тревожила только легкость, с какой хозяйки пустили его, совершенно незнакомого человека, в дом. Но он тоже хорош, мог бы дождаться ночи, потом и пробрался бы в баню. А утром ушел бы незамеченным и не было бы женщинам никакого беспокойства. Но он завтра уйдёт, обязательно уйдёт! Нет, ну, женщины! Разве можно быть такими беспечными?

Ему был совершенно неведом такой открытый способ жизни, в забайкальских степях в этом не видели ничего особенного. Женщины, может, и не пустили бы в дом незнакомца, но тот был таким слабосильным на вид. Вот старушка рассудила: трезвый, Христом богом просится переночевать, да и то сказать, какой-никакой мужик, оклемается, может, чем в хозяйстве подсобит. Анна Яковлевна уже прикидывала, как попросит приблудившегося инженера залезть под крышу и сбросить оттуда мешки с овечьей шерстью, Дорка бы принимала, а он бы скидывал. Там ещё и польта старые, и овчина, Дорка боится туда лезть, а она сама уже не годящаяся, больно высоко взбирасса. Не забыть ещё: в подполе бутыль стоит, стеклянная, здоровущая, нехай завтра достанет. Мужик вроде смирённый, а просписса, там посмотрим, чтой с ним делать…

Инженер мало-помалу настроился, было, похлебать супчика, но суп всё грелся и грелся на маленькой электрической плитке, и глаза сами собой закрылись, а потом и голова стала опускаться всё ниже и ниже. И когда женщины обратили на него внимание, нежданный гость уже спал праведным сном. И тогда его, отяжелевшего и неподъёмного, решили положить не в пристройке, а в комнатёнке рядом с кухонькой. Да и то сказать, до пристройки ещё дотащить надо, а спаленка вот она, рядом, за занавеской. Анна Яковлевна, не вставая, давала советы, а Дора трясла внезапно и крепко заснувшего инженера Николая. Так и не открыв глаз, тот с трудом поднялся и сделал несколько шагов туда, куда направляли его, готовое рухнуть, инженерное тело.

— Ммм алмн… иии… — пробормотал гость и тут же следом внятно выдал: — Я туда не пойду, иди один!

— Ещё и перебирает, пойду не пойду! — рассмеялась Дора. Она довела гостя до постели и он, так и не проснувшись, послушно повалился на кровать. И, прикрыв одеялом, подождала и, услышав мерное посапывание, успокоилась. А потом хозяйки, погасив свет в кухне, перешли в чистую половину, Дора легла там на диванчик, Анна Яковлевна устроилась в спаленке. Так и лежали, переговаривались в темноте.

— Боюсь, баушка, разболеется он, вот заговариваться стал… Что делать будем? Вот не было печали…

— Да это он во сне буровит. Ничего ему не сделаесса, отосписса и будет мужик как огурец.

— А ночью если проснётся, начнёт по дому ходить… Он говорил, и в бане согласен спать…

— Он чего ж, на голых досках там спал бы?

— Да отнесли бы тулупчик и покрывало, не барин…

— Сама привела человека, говорила, деньги сулил, а теперь что ж: иди, мол, в баню?

— А, может, у него и платить нечем? Может, он у нас разжиться хочет. Баушка, а где деньги-то? Надо перепрятать.

— Дурища! Будешь с места на место перекладать и сама захоронку потеряшь… Надо раньше было гнать со двора, а теперь что ж, нехай спит, и лутчи тут, чем у бане. А то утром проснесса, а там куры в сарайке… Смекаешь? Можа, и соблазнисса, прихватит пару-тройку да уйдёт, а мы и знать не будем…

— Ой, нужны ему твои куры! — возражала внучка.

— Так и ты не пугай! Надо было сразу наладить со двора, а ты на деньги польстилась. Жучок-то на привязи?

— Да где ему быть? А давай дверь в спальню подопрём? — предложила план по безопасности Дора.

— Как ты её подопрёшь, она ж туды, до него, открывасса?

— А я ведро на пороге поставлю, он выходить станет, споткнется, оно загремит, мы и проснёмся! Я, ба, ножи пойду уберу, — метнулась в кухню Дора. А потом долго возилась у своих половинчатых дверей.

— Ты чего там делашь? — забеспокоилась Анна Яковлевна.

— А я пояском свяжу ручки…

— Ну его к лешему! Поможет твой поясок, как же! Да и то сказать, мужик солидный, седой, при очечках… Где ты видела бандита в очках…

— Ой, ба! Это у вас тут они без очков, без зубов и штанами улицу метут, а в Чите бандиты и в галстуках, и на дорогущих машинах, и очки у них на пять твоих пенсий!

— Всё быват, но я уж мужиков на своём веку повидала. Он, может, конешно, и не инженер, но мастер — это точно. И образованный. Видала, каки у него руки? Нерабочие руки. Буду, гуторил, называть вас Анной Яковной, меня давно так никто не звал. Был у нас один учитель, вот токо он и называл.

— Когда в школе училась, что ли?

— Какой там! Я почтальонкой была, бегала по селу, сумку таскала, тяжеленная была… Мне годков двадцать было, а он меня по батюшке звал… Такой мущщина был хороший, такой уважительный.

— Ба, ухаживал? — посмеивалась Дора.

— Дак я и не поняла, только раззадорилась, кофту новую купила на станции, а он как в воду канул.

— Это как? А ну, рассказывай, рассказывай!

— А так! Принесла я ему письмо, и чего в том письме было, не знаю… Кабы знать, так прочитала бы… Так он вскорости после того письма снялся и уехал, уехал и пропал. И никто не знал, чего с ним сталося. Вот и постоялец наш гуторил, мол, заблудилси, а у самого синяки на спине страшенные. Рубаху снял, а спина битая, прям чёрная. Видать, с поезда сбросили…

— Ой, что-то ты на ночь ужасы такие рассказываешь!

— Мы в Шилке когда жили, так таких, бывалоча, у больницу привозили. Ой, я такого в той больнице навидалась, знаю…

— Да когда это было?

— Да лет уж сорок назад и было. Мамка твоя ещё малою была.

— А мамка не от учителя?

— Дурочка, чего городишь? Я бы рада была, да рази я ему пара? Он баский был, городской и грамотный, а я чево ж — простота! Вот Николай на него похожий, такой жа бровастенький, долгоносенький. Токо учитель красившее, у его такой чуб богатый был, такой богатый! А этот Коля уж больно коротко остригся… Помню, после войны заболела, так все волосья сняли, думали — тиф. И голова, помню, так мерзла, так мерзла…

— Что ты, баушка, про волосы, ты лучше про знакомого своего расскажи! Сроду ты мне ничего про своих кавалеров не рассказывала, — всё любопытствовала Дора.

— Дак чего тебе малой рассказывать, это теперича тебе под сорок!

— Ну, а деда любила?

— Спи, давай. Любила — не любила, а всю жизню прожила! Это вам с твоей мамкой чтой-то мужики хорошие не попадаются. Она-то ладно, а ты всё перебирашь да перебирашь…

— Какой перебираю? Только год как Игорька похоронила!

— А этот, про которого гуторила, думает женисса или так балованисса?

— Ну, почему балованится? Вот приедет, сама у него и спросишь.

— И поспрошаю! Давай спать, чуешь, квартирант наш уже похрапывает? Господи, так и день прошёл! Ежи еси на небеси, да будет воля твоя… Можа, и правда, ведро-то под дверь поставить? Поставь на усякий случай, — напомнила Анна Яковлевна, но Дора не откликнулась, должно быть, заснула. — Сняла Дорка бельишко, иль так бросила? Ну, халда, прости мою душу грешную, — перекрестилась Анна Яковлевна. А скоро и её сморил сон.

Гость не проснулся утром, не встал и к обеду, и хозяйки забеспокоились. То Анна Яковлевна, то Дора заглядывали в комнатёнку, где, отвернувшись к стене, спал инженер, и слушали: дышит ли. Инженер дышал, а временами так и постанывал, знать, живой был. Но, как-то зайдя за чем-то в спаленку, старушка обрадовалась, увидев, что гость с открытыми глазами лежит на спине. Но ответа на своё «здоров, паря» не дождалась и подошла ближе. Тёмные глаза уставились прямо на нее, но видели что-то своё, потустороннее. Анну Яковлевну удивило не столько это, сколько перемена в человеке при свете дня. Седая голова и не старое, хоть и заросшее щетиной лицо. Она тронула его за плечо, квартирант подчинился и перевернулся на бок, и продолжал спать, но уже с закрытыми глазами.

Очнулся он только вечером и долго приходил в себя, и, осматриваясь, пытался вспомнить, где он. Цветастые занавески на двери пропускали жёлтый свет из кухни, оттуда слышались голоса, звякала посуда, и так пахло едой, что он невольно сглотнул. А потом долго прислушивался, пока не понял, что среди звуков работающего телевизора слышны только женские голоса. И вспомнил, и что с ним, и где он, но никак не мог понять, почему снова вечер. Сколько же он спал? И, спустив ноги с кровати, долго сидел, раздумывая, показаться ли на глаза женщинам, мол, проснулся, или не стоит. В голове прояснилось, и сердце уже не давит, а что болит спина, то как ей не болеть. Но тут отвлёк монотонный звук от окна. И, повернув голову, прислушался и он понял: там, за окном, идёт дождь. И отчего-то обрадовался, и захотелось немедленно убедиться, а то, может, всё только кажется, и нет никакого дождя.

Но, поднявшись, с трудом устоял на ногах, до того был слаб, дрожали, просто тряслись и руки, и ноги, они казались тоненькими, чужими, и голова закружилась так, что пришлось вернуться на койку. Такого странного состояния он ещё не испытывал. Может, это оттого, что резко встал? Чёрт возьми, почему так трудно дышать! Надо открыть окно. Если он сейчас не откроет раму, то задохнётся, точно задохнётся! И шаркая на нетвёрдых ногах и выставив для равновесия перед собой руки, он добрался до окошка и там припал к подоконнику. Но открыть створки так и не решился, только уткнулся горячим лбом в прохладное запотевшее стекло. И через несколько минут отпустило, и стало легче, и в зыбком свете от двери смог рассмотреть струи воды, сбегавшие по окошку. Дождь был таким сильным, будто кто-то поливал окно из брандспойта, вот и на подоконнике лежала влажная тряпка, видно, вода затекала и в дом.

Вернувшись на койку, он натянул на себя одно, второе одеяло, что не пожалели для него добрые самаритянки, но так и не решился появиться перед ними. Придётся, сжавшись, лежать и ждать. Ждать чего? Когда хозяйки уснут и погасят свет? Но как он в темноте найдёт дорогу до входной двери? А на улице, помнится, была ещё и собака. Нет, он ведёт себя как школьник, который, хоть его режь, не спросит у взрослых дорогу до сортира. Он всегда тяготился этой стороны человеческой жизни, впрочем, как все остальные люди, и восторженные барышни, и вполне циничные мужчины. А когда справлять нужду на глазах других, да еще под запись…

Он-то сидел в малолюдной камере, но ему рассказывали, как это бывает в общих, куда набивали под завязку. Ведь и там людям не самой тонкой душевной организации время от времени требовалась определённая уединенность, и там отнюдь не стеснительные мужчины старались огородить танк простыней. Висела она до первого обыска, и каждый раз вертухаи срывали занавеску с особым остервенением.

В колонии с этим было проще, там хоть за процедурой на толчке не следила видеокамера. Но и там, на пятьдесят — семьдесят человек приходилось пять унитазов и столько же раковин для умывания, и часто то одно, то другое устройство выходило из строя. Да и оправляться или нормально помыться, когда за тобой выстроилась очередь, невозможно. В лагерной бане, где у каждого отряда был свой банный день, была такая же толчея, и каждый раз приходилось преодолевать то стыдливость, то брезгливость…

В лагере на пару с забайкалкой свирепствовала такая же неистребимая чесотка. Он помнил то отвращение, которое испытал, увидев расчёсы на теле зэка, мывшегося рядом. Он тогда запасся и серным мылом, и мазью Вилькинсона, но это, слава богу, не пригодилось. И предупредить эту заразу можно только мытьём, а ещё, наверное, катаньем, если иметь в виду утюг. И хоть в бараке была только холодная вода, он старался встать до подъёма, когда в секторе ещё досматривали последние сны, и не спеша приводил себя в порядок. Можно было ежедневно мыться и горячей водой, банщики пускали в душ поздним вечером, и эта услуга по негласному прейскуранту стоила совсем недорого, но это было бы нарушением правил, а ему ни на йоту нельзя было отступать от правил…

Вот на этих лагерных мыслях и качнулась занавеска, и в дверном проёме возникла тёмная женская фигура. Самое время было кашлянуть, мол, не спит.

— А ты, Коль, никак проснулси? Здоров ты, однако, спать… Мы не знали, чего и думать. Это всё дожж, в дожжик, да с устатку так списса, так списса… Тебе до ветру, поди, пора, нет ли? — не дожидаясь ответа, старушка позвала:

— Дорка, где там дедовы калоши? И накинуть чего ни то спроворь! — внучка что-то в ответ крикнула, он не разобрал что, но поднялся. Хорошо, когда женщины догадливы. И, шаркая по полу босыми ногами, он стал продвигаться вслед за хозяйкой, но запутался в занавесках и не сразу выбрался на кухню. Увидев его, Дора отчего-то рассмеялась, но ему было всё равно. Пусть смеется — ей можно. Потом его вывели в коридор, показали на короткие резиновые сапоги, а может, это были такие калоши, и пока он, держась за стену, обувался, старушка, стоя на пороге, всё наставляла:

— Ты это… если штой, добежишь до сарайчика… А если по малой нужде, так можно и с крыльца… Там такой дожжища, прям потоп…

— Баушка! Ну, что ты! Николай сам разберётся!

— Да он ещё и не проснулся, сдуру побежит под дожж, мокрый увесь будет… Где накидка-то? Давай чего-небуть…

И молодая, круглолицая, с чёрными короткими волосами, выбежав в коридор, набросила ему сзади брезентовый плащ и уже собралась скрыться в доме, но остановили неловкие попытки квартиранта открыть дверь. Он всё толкал и толкал дверь руками, но её будто заклинило.

— Дай-ка я! — оттеснила его женщина к стене и плечом налегла на дверь, и та тотчас распахнулась. С улицы пахнуло такой свежестью, что только теперь он понял, насколько затхлым был воздух в комнатушке. В оконном свете завеса дождя сверкала и переливалась, и была такой плотной, что спускаться с крыльца даже в сапогах, и правда, было бы верхом неосмотрительности.

Он так стоял под навесом на крыльце и всё слушал барабанную дробь воды: а если и завтра будет лить? Ну, и пусть, расслабленно вилась мысль. Есть предлог остаться ещё на сутки! Рядом с крыльцом стояла огромная бочка, и по желобу сверху в неё с шумом низвергался водопад, и брызгал холодным каплями, и жалил его, разогретого одеялами. Но как это было хорошо! И как ему повезло — он не попал под дождь, этот неостановимый ледяной поток растворил бы его без всякой жалости и остатка. А здесь дождем можно и умыться, и он подставил под струи воды руки и умылся как под краном.

Кажется, все неотложные дела сделаны, осталось только вернуться в дом. Но отчего-то всё тянул и тянул время. Боялся расспросов? Боялся. Но было тут и другое. Неосмотрительно назвавшись Николаем, он не знал, как вести себя, вести как Николаю. И оттого было неловко, будто использовал хорошего человека Колю… Коля что! А вот хозяйки могут пострадать на самом деле. Надо уходить! Да, да, он уйдёт, вот только кончится дождь — и уйдёт! Но до ухода надо как-то существовать, существовать в предполагаемых обстоятельствах, и как-то надо разговаривать… Вот сейчас он вернется в дом, а его о чём-нибудь спросят, та же внучка Дора, и надо будет что-то отвечать. И сколько ни стой на крыльце, а возвращаться придётся, а то остатки тепла вот-вот испарились. И когда он подошёл к неприкрытой двери, сразу понял о ком там, в доме, вели речь.

— Ты спроси, спроси, женатый он иль нет?

— Ой, да у него семеро, наверно, по лавкам, он же в возрасте!

Дора почти угадала, усмехнулся беглец и постучался, предупреждая: он здесь, рядом.

— Штой ты стукаешь! Заходь! — крикнула старшая из хозяек. И он замешкался у порога, заново знакомясь с пространством. Тот же стол с самоваром, те шкафчики по стене, тот же деревянный диванчик и всё та же старушка, её, насколько он помнит, звали Анной Яковлевной. Была в кухоньке и та, что сутки назад горела огнем. Теперь же, в коротком халате, она стояла босая у кухонного стола и что-то там переставляла. Светился/мигал, как и в первый вечер, телевизор в соседней комнате, оттуда доносятся бодрые голоса, там, в эфире, всё было хорошо, все были веселы и счастливы…

— Ну, как выспалсси? А мы постряпушки сёдни пекли… Садись, садись! Тебе как, с молоком? Бери эти, с картошкой, они и холодные жамкие. Налей, Дорка, молока!

— Спасибо. Молоко с удовольствием, — взял он в руки большую кружку, и была она такой тяжёлой, что пришлось тут же вернуть её на стол.

— А что ж ты, Коля, седой такой? — спросила вдруг Анна Яковлевна. Тут и Дора, протиравшая миски, повернулась в его сторону: что скажет? И гость улыбнулся, извиняясь: не знаю, так получилось. Можно было этим и ограничиться, но он зачем-то объяснил и словами.

— Да вот жизнь мотает…

— И што ж, всё ездишь? И в Китае, поди, бывал, нет ли?

— Бывал когда-то, — вытирая молочный след на губах, не стал отрицать гость.

— Ужель и в Москве? — расспрашивала старшая хозяйка. И Дора, присевшая у стола, водила пальцем по клеенке.

— Было дело, — подтвердил он, думая больше о том, как доесть пирожок. — Спасибо… Молоко очень вкусное, — стал он благодарить хозяек. — Я с вашего разрешения лягу… Извините, что-то не здоровится. — И, действительно, в груди у него стало что-то дрожать, и еда вызывала тошноту. Да и женские расспросы были поперёк всему.

— Я завтра уйду… Вы не беспокойтесь! — заверил он.

— Пойдёшь, батюшко, пойдёшь. Ты думаешь, мы тебя держать станем? Пойдёшь…

— Да его всего шатает, — смеялась Дора. — Он, баушка, дверь не мог открыть.

— Дак отсырела, поди, дверь-то! А ты, и вправду, чегой-то лицом стал белый такой, можа, болит чего? — зайдя вслед за гостем в спаленку, забеспокоилась старушка.

— Нет, нет! Ничего не болит, — разбираясь в полутьме с одеялами, уверял он. Всё ничто в сравнении с главным и безнадёжным…

Но среди ночи ему стало совсем плохо. Сердце сдавило так, что казалось, будто в груди застрял комок колючей проволоки, и было ни вздохнуть, ни выдохнуть. Он, как мог, перемогался, боясь разбудить хозяек, но, видно, и женщины были настороже — всё же чужой человек в доме. А может, услышали вскрик, когда ногу ему вдруг свело судорогой.

И женщины тотчас всполошились, прибежали, стали хлопотать вокруг постояльца. Вывалили прямо на одеяло ворох лекарств, разыскали сердечные таблетки, и он безропотно выпил маленькие жёлтые пилюли, потом ещё лекарство, поднесённое в маленьком стаканчике. Анна Яковлевна хотела натереть спину какой-то вонючей мазью, он не дался и, стуча зубами от бившей его лихорадки, всё повторял: ничего страшного, не стоит беспокоиться, скоро всё само пройдёт. И боялся, что хозяйки приведут врача, или как там его, фельдшера, есть же в селе фельдшер… Но ни Дора, ни Анна Яковлевна ни о чём таком и не помышляли. Они укрыли его грудой одеял, сверху привалили тулупчиком и оставили в покое.

Прошедшие с 17 августа в разных районах Забайкалья ливневые дожди принесли облегчение. Так были устранены многие очаги пожаров, всё лето мучавшие регион. Ливень также позволил обнаружить на пожарище фермы в с. Вельяминово человеческие останки. Труп сильно обгорел, и криминалисты сомневаются, что его можно будет опознать.

На всех заправочных станциях Читы подорожали все виды топлива. Об этом нашему корреспонденту сообщили операторы заправочных станций, входящих в сети «Нефтемаркет», ЗАО «КМКЦ», на АЗС «Красный дракон» и других. В августе Забайкальский край остается на первом месте в СФО по дороговизне бензина. Кстати, самый дешёвый в нашем федеральном округе бензин продаётся в Кемерове. Может, всем автомобилистам переехать в этот благословенный город?

Нашему сотруднику так и не удалось получить подробности страшного происшествия на трассе у посёлка Могойтуй. Следствие по неизвестной причине засекречено. Неофициальные источники, которые есть у каждого приличного НА, отказываются от сотрудничества. До сих пор остается неизвестным, кто были пассажиры того злополучного «Рафика». Достоверно известно одно: никто из жителей Забайкальского края, в связи с этой аварией в МЧС по поводу своих родственников не обращался.

Ситуация вокруг заключённого Красноозёрской колонии остается непонятной. Читинский адвокат Е. Терентьева, которая посещает в колонии своего доверителя два-три раза в неделю, вчера не смогла его навестить. Адвокату без объяснения причин было отказано в такой встрече.

Представители колонии мотивировали своё решение тем, что начальника исправительного учреждения нет на месте, а без его санкции они не могут никого допускать к заключённому. Сам же заключённый на связь ни с родными, ни с адвокатами не выходит.

Сегодня на территории республики Бурятия, Забайкальского края и Иркутской области начались крупнейшие за последние годы командно-штабные учения по управлению войсками общевойскового объединения Сибирского военного округа.

Служба информации СибВО сообщила, что в ходе учений предусмотрены практические действия штабов и войск, направленные на решение актуальных задач подготовки войск округа, управления войсками в ходе ликвидации террористических групп и организаций, уничтожения их баз и складов. Сценарий проведения учений предусматривает также планирование и практическую организацию комплекса мероприятий по нейтрализации последствий экологических и техногенных катастроф на территории округа.

Сибинфо: Новости и происшествия 19 августа.

В комнате было душно, тепло и так уютно под тулупом, что век бы не вставать с этой продавленной кровати, но тут за оконной занавеской зажужжала, забилась в стекло муха, и пришлось очнуться. Сколько же он проспал, по привычке поднял к глазам руку, но никаких часов там не было, и пришлось вспомнить, что давно потерял Swatch. И очков не было. Чёрт с ними, с часами, но очки… Без них и не поймёшь, что за комната, он первый раз видит своё пристанище при дневном свете. Маленькая и узкая спаленка была вся забита вещами, они возвышались стопками на шатком столике у кровати, на коричневом шкафу, на табуретках. В углу стояли одна на другой несколько клетчатых красно-синих сумок, из верхней свешивалось что-то разноцветное. Над кроватью висел тёмный коврик, а под самым потолком чья-то фотография в раме под стеклом. Стекло бликовало, и можно было разглядеть на лице только чёрные усы.

Эти суровые будённовские усы и напомнили: пора вставать и как можно скорее уходить. И никаких отговорок в виде дождя, мокрого снега и штормового ветра. Пора, мой друг, пора! Он здесь явно задержался! Вот только почему не слышно хозяек? Он попробовал кашлянуть один раз, другой, никто не откликнулся. Только откуда-то неслышно появилась кошка непонятной масти, пестрая такая, и он, приподняв голову, позвал: кыс-кыс, но кошка даже не повела головой: ну, да это он, чужак, заискивает, а она здесь хозяйка. Он ещё подождал, может, мурка передумает, но нет, та развернулась и пошла к двери. Тогда и он без сил откинулся на подушку. И вспомнилось, как ночью вертелся на этой узкой кровати, а по стенам метались огромные тени. Одна из женщин почему-то со свечкой, хотя в доме, он помнит, есть электричество, поила его какими-то таблетками.

И лекарства помогли: голова стала ясной и, кажется, дееспособной. Он осторожно, но глубоко вздохнул — никаких иголок внутри, всё успокоилось — и это хорошо. Тогда он подтянул ноги и перевернулся, спина по-прежнему саднит, но уже привычной болью. И, откинув одеяло, с удивлением обнаружил на себе голубую женскую футболку, а может, кофту, сбоку на груди был ещё и цветочек — этого только не хватало! — и допотопные стариковские штанишки на голое тело. Как он в таком виде появится на людях? Собственно, женщины его в таком прикиде уже видели, но тогда он был не совсем адекватен, теперь же… Нет, надо поскорее добраться до сумки и переодеться, немедленно переодеться. И побриться! — провёл он рукой по отросшей щетине: однако! И как чешется, зараза…

Вот только в доме ни скрипа, ни стука, ни голоса, лишь тихое шуршание рядом, за старыми обоями, и эта тишина показалась странной. Где же, чёрт возьми, хозяйки? Разбежались по своим делам? По делам? А что, если женщины нашли паспорт? Нашли и побежали за помощью? Есть же в деревне участковый? Чёрт! И что теперь? И не успел он найти ответ, как на другой стороне дома что-то стукнуло, послышались какие-то голоса… Ну, вот и дождался! Он уже хотел вскочить — окошко-то рядом, но сразу понял: поздно! Да и что теперь дергаться! Он мирный квартирант, и спит он, спит! И машинально подтянул сползший с постели тулупчик и сделал это вовремя: стукнула тяжёлая дверь, и в дом, переговариваясь, вошли люди.

— Посидели бы на улице, а то в избе-то душно, — сказала женщина знакомым голосом. Это та молодая, которая Дора?

— А ты чего, не хочешь меня в дом пускать?

— Да почему? Проходи раз пришёл, только ботинки сними.

Ну, если сними ботинки, это не официальное лицо, определил беглец. А кто, сосед? знакомый?

— Ты чё, подруга? Я при исполнении, не положено без ботинок. Да я ненадолго. Слышу, Дорка Гурулёва приехала, дай, Думаю, зайду, пообщаюсь. Так что давай, подруга, без протокола: как живёшь?

— Ты это интересуешься как милиционер или… — рассмеялась Дора.

И человек под тулупчиком замер: ничего себе! Зачем она привела в дом милиционера? Ботинки заставляла снимать! Она что, ничего не соображает…

— А то не знаешь? Старая любовь не ржавеет! В прошлый-то раз приезжала, так и не повидались.

— Так ты и сам тут нечасто бываешь. Да и где бы ты меня видел? Если только в магазине, — рассмеялась Дора.

Теперь можно было осторожно выдохнуть: если дело только в ностальгии о прошлом, то он, ничего не поделаешь, перележит этот визит. И, вытащив подушку, беглец накрыл голову: не будет же он слушать чужие разговоры. Но каждое слово из соседней комнаты доносилось как в микрофон. И что они так кричат? И хоть разговор был рваный, но и по обрывкам всё было понятно.

— …Я в магазин только за пузырем заскакиваю. Кстати, не угостишь бабкиной бражкой?.. Да какая бражка! Баушка давно её не ставит. А ты что же, выпить сюда пришёл? А говорил, любовь не ржавеет. Знаю я вашу любовь! Не боишься, что жене донесут? Она последние волосья у тебя повыдирает… Так я по делу. Обхожу вашу долбаную деревню на предмет… Выпить, что ли?.. Выпьем мы с тобой обязательно. Ты одна?.. А тебе кто нужен, баушка?.. Мне? Ты нужна, ты. Дашь ты мне, наконец, или нет? А то все знают, что мы с тобой гуляли, а я так и не попробовал… С чего это вдруг! Да что это ты всё рыщешь? — обеспокоился голос Доры. И беглец понял: она боится. Боится, а вдруг давний приятель зайдёт в спальню. И точно! Тяжёлые шаги остановились совсем близко:

— Эт бабкина комнатуха? А чё это у вас барахло раскидано?

— Да забираю я её в город, вот готовимся, — голос Доры вдруг стал воркующим. — Да что ты ищешь? Самогонный аппарат, что ли? Давай сядем, поговорим, — тянула она милиционера. И тот, подчинившись, видно в предвкушении, рассмеялся. А потом голоса стали глуше — перешли в другую половину? Чёрт! Этот служивый настроен серьёзно, и может задержаться. От этого самодовольного смеха, от близкой опасности внутри беглеца всё завибрировало, к горлу подступил предательский кашель. Как его остановить? Только перестав дышать, стиснуть зубы, ладонью сдавить рот… Он корчился в конвульсиях, пружины кровати под ним тонко и уличающе позванивали, и это сиплое дыхание, и повизгивание пружин вот-вот выдадут его. Не выдали, приступ внезапно кончился, только в горле ещё долго першило…

— Так зачем, говоришь, приехал? — снова стал внятным голос Доры. И ещё не дождавшись милицейского ответа, беглец понял: милиционер появился в селе не случайно.

— Если бы знать! Позвонили из райотдела: мол, давай отпрофилактируй территорию, да по-быстрому. А как быстро, когда на мне пять сёл… Слышала, нашли двух мужиков? Так это не мужики были, а какие-то военные из Читы… Дай, думаю, к школьной подруге зайду, может, она чего знает…

Милиционер что-то ещё говорил, а беглеца как током пробило: «Это он про автобус? Его что, только сейчас нашли? Не может такого быть!» — И, отбросив подушку, прислушался: что ещё выболтает служивый, но дальше разговор пошёл о другом, совсем о другом.

— Ты как, гражданка Гурулёва, какие дашь показания?

— У меня, Митяй, да будет тебе известно, давно другая фамилия!

— Ага! Тогда иди сюда, разберемся, кто ты такая на самом деле?

— Ты чего? Вижу, какие тебе нужны показания! Убери руки! Убери, кому сказала… Да больно же! Я вот твоему начальству сообщу, чем ты тут занимаешься! У тебя вон сколько звёздочек на погонах, а ты… — отбивалась Дора.

— Ой, ой, испугала! Ты как придёшь туда, начальник сам запрёт тебя в кабинете и оприходует за милую душу. А он, чтоб ты знала, моется редко. Поняла? А я тебя, как капитан, отделаю и звёздочку на память подарю…

— Нет, ты милиционер или кто? Ты чего так-то разговариваешь?

— А как я разговариваю? Всё нормальком!

— Ничего себе, нормальком! Вроде, как свой, а сам…

— Вот и я думаю, свой ведь я, свой. Дорочка-корочка, ну, что ты как не родная? Ты целочку-то не строй, не строй! Никогда и в руках не держала, чё ли? Не дети мы с тобой. Это в школе я боялся к тебе подступиться, зато другие давали… А ты думала, чего я такой смирный тогда был… Ну, уступи, а?

Ну, и ситуация, чёрт возьми! Коллизия ещё та: беглый заключённый трясется под одеялом, а через стенку озабоченный милиционер. Жизнь не раз ставила перед ним этические проблемы, но когда вот так, когда такой, без затей сельский вариант харрасмента… Только этого не хватало! Он и так видел то, что нельзя было видеть, теперь вот слушает такое… Но Дора, Дора! Как-то необдуманно она себя ведёт, забыла, что в доме посторонний? Зачем-то пустила милиционера в дом… Хотя попробуй, не пусти куда-нибудь милиционера! Но ведь есть же у женщин какие-то хитрости на такой случай? Или недоступность — вид соблазнения? Нет, нет, он слышит, милиционер ей неприятен, неприятен по-настоящему! Хорошо, если ситуация выходит из-под контроля, почему не зовёт на помощь? По доброй воле, пусть и не надеется, он не кинется на защиту… А если позовёт? О, это будет душераздирающая сцена!

— Пусти! Баушка скоро вернется… Митька, пусти, кому говорят! Кричать буду, слышишь? — сердилась Дора.

— А чё кричать, чё сразу кричать? Я ж когда-то тебе нравился, — ослабил напор мужчина. — У меня времени в обрез, а мы это… по-быстрому, а? Тебе приятно и мне облегчение… Ну, что ты как неродная…

Милиционер ещё убеждал с той смесью напора и неуверенности, чем и отличаются мужчины в такие моменты, но неуверенности было больше. Нет, нет, изнасилования не будет, и спасать не придётся. Он понимал всё, что было там, за стенкой, только по голосам, только по интонациям. И страж порядка легко просчитывался, да там, собственно, и считывать нечего. Каждый порядочный милиционер в полевых условиях старается сделать несколько дел сразу: обыскать дом, найти выпивку, уговорить женщину. И не в этом доме, так в другом месте, но обязательно найдётся, чем компенсировать тяжёлые условия службы. И этот большой, толстый, лысеющий такой же. Почему большой и толстый? По отдышливому голосу он должен быть именно таким, а про шевелюру что-то такое говорила Дора. Нет, всё будет нормально, только бы милиционер поскорее убрался из дома, у него ведь какие-то неотложные дела. Правда, одно такое дело лежит, потеет под тулупчиком, но с этим пусть служивый перебьётся. Беглец и сам удивился своим донельзя развязанным мыслям…

— Слушай, у меня жених есть, я замуж выхожу!

— Ну, и выходи, я разве против? Но одно другому не мешает. Ты вот сколько раз замужем-то побывала?

— Да тебе-то что! Сколько надо, столько и побывала, — сердилась Дора.

И тут что-то слабо засигналило. Телефон? Но нет, стукнули створки. Окно открыли? Сигнал сразу стал резким и громким. Машина?

— Ты поняла, это меня зовут… Слышь, я быстро! Прямо тут, у стенки, и ложиться не будем… Ну, Дорка! Ты же сама хочешь, я ж вижу, хочешь, — пошёл на новый приступ друг детства.

Но прежнего куража в его голосе не было, точно не было. Это была уже игра уязвлённого самолюбия, по правилам которого последнее слово должно остаться за мужчиной, а тем более за милиционером, ещё бы! Он бы сам сгорел от стыда, если бы женщина ему так недвусмысленно отказала.

— Всё, Митька, всё! Тебя там ждут, иди, ради бога, — уже не уговаривала, но просила Дора. — Ну, отпусти руку! Я что тебе, арестованная?

— Дурочка! Я не арестовываю, а задерживаю, поняла? Задерживаю! А за сопротивление милиционеру, знаешь, что бывает? Знаешь? А это чё такое, а? — посуровел милицейский голос. Что он там нашёл, забеспокоился беглец. Обнаружил мужские кроссовки? Но они должны стоять в коридоре под лавкой. А там, насколько он помнит, до чёрта и всякой обуви…

— Что это, я спрашиваю? — настойчиво сипел голос за стеной.

— А сам не видишь? Ружьё! — не понимала перемены в милиционере Дора.

— Зарегистрировано? Я что-то не помню, чтоб за вами числилось, — зазвенел металлом мужской голос.

— Так это от деда осталось, — стала оправдываться женщина.

— Ага! Скажи ещё, банда Семёнова у вас эту берданку забыла!

— И не заряжено оно вовсе, — растеряно лепетала Дора.

— Уже хорошо! Так кой вы его держите в доме? Бабка твоя бандерша, чё ли? Придётся конфисковать, зачем вам ружьё?

— Как зачем? В Вяземском дома грабили, в Талицком женщину кто-то зарезал, на станции вот мужчин нашли, ты же сам рассказывал!

— И не на станции, и ничего я не рассказывал. Давай хоть поцелуемся… Ты чё всё бегаешь? Чё бегаешь… А вот и поймалась! О, мяконькая какая… У тебя там не силикон, нет? Или ваты в лифчик напихала? А давай посмотрим…

Скрипнула дверь, и кто-то вошёл в дом, но милиционер, не обращая внимания, продолжал что-то самодовольно урчать. А беглец напрягся: кто это ещё? Вдруг, не дождавшись, ввалятся коллеги милиционера? И обрадовался, услышав голос Анны Яковлевны.

— А я думаю, чтой это за шуркаток такой по селу, и машина около ворот стоит… Чевой это тут деесса?

— Вы это… прям следопыт какой… зашли… кхм… и не услышал… Здрасте, баб Нюра! А какой шум, вы про что это?

— Куды тебе слыхать-то? Дорка, там хлебовозка проехала, сбегай до магазину, хлебца свежего купи. Можа, кавалер и довезёт.

— Ага, довезёт! Он, баушка, ружьё наше забрать хочет.

— Это как же? Ты, паря, поди, сдикнулся! Ишь, нет в доме мужика, и заступисса некому… Ты ведь, паря, в женихах у Дорки ходил, а теперь ружьишко забирашь? Ну, ты и клокотной! Ну, клокотной!

— Зря яритесь! Вы, понятное дело, человек малограмотный, но внучка-то должна знать: нельзя держать в доме оружие, которое не за-ре-ги-стри-ро-ва-но. Понятно вам? И не забираю, а произвожу конфискацию. Разрешение на него у вас есть? Нету! Так какой разговор? Не положено держать, если не зарегистрировано, понятно объясняю? Скоко объявлений было, чтоб сдавали оружие, а вы… Протокол я составлю, но после, а счас спешу. Баб Нюр, выйдем-ка на пару слов.

Беглец услышал, как хлопнула дверь: ушел? Ушел, чёрт возьми! И, глубоко вздохнув, натянул одеяло: он спит, спит, спит. А Дора тут же кинулась в спаленку и убедилась: чужого человека действительно не было видно за стопкой глаженного белья. Хорошо, тулупчик с себя не сбросил, и лежит пряменько, а не боком. Ты гляди, спит до сих пор! И не жарко ему! Ну и ладно! А то объясняй этому козлу Науменкову, что за человек в доме, да ещё в постели…

Дора к тому времени нашла сумку квартиранта и осмотрела. Может, какой документ есть, ну, что там у мужчин бывает: паспорт, военный билет или пропуск какой. Но ничего такого в этих вещах не было. А тут как раз принесло этого Митьку Науменкова. А ну, как стал бы допытывать, мол, кто такой, да почему у вас в доме находится? Нет, ты скажи, какой настырный — дай ему! Такой отвратный стал, а туда же! Обойдёшься! Не таким отказывала, а тебе, слюнявому, и подавно, бормотала про себя Дора, бегая по дому. Она поправляла то сдёрнутое с диванчика покрывало, то салфетку на телевизоре, то тряпку у порога — мыла полы, оставила, а этот бугай сбил, а наследил-то, наследил…

А беглец ждал точного сигнала, когда со всей определённостью станет ясно: всё! И эта опасность миновала! Сколько ему ещё придётся притворяться спящим? Хозяйки не должны догадаться, что визит милиционера его напугал и обеспокоил. Но милиционер — это так, лёгкая разведка, скоро в село могут пожаловать люди куда серьёзней. Уходить надо немедленно, прямо сейчас. Если его задержат, то пусть это будет не здесь, не в этом доме…

Но вот снова стукнула дверь, и снова стали слышны голоса: озабоченный Доры и недовольный Анны Яковлевны.

— Он что, бражки у тебя просил?.. Про тебя пытал, мол, правда, мол, Дорка опять замуж собралася?.. Ой, неймётся ему… А чего, небось, приставал?.. Нужен он мне, пузатый — фу! Я, баушка, боялась, он в спальню зайдёт… Так он чего же, Николая и не видал? И как жа он так? Ружьишко за занавеской надыбал, а человека проворонил. А сам-то квартирант наш как?

— Коль, всё спишь? А тут из милиции приходили, — позвала повеселевшим голосом квартиранта Анна Яковлевна. И остановила, когда тот, прикрывшись одеялом, попытался сесть на край кровати: лежи, лежи!

— Ты что же, совсем ничего не слышал, как рыскал тут один? — удивилась Дора. В жёлтом платье она была похожа на яркую бабочку. Беглец понимал, что именно беспокоило женщину, и постарался — пусть это и неприлично, как можно натуральнее зевнуть.

— Нет, не слышал. А кто рыскал? — растирая лицо, живо так поинтересовался он. Теперь только и остается, что притворяться. Притворяться безобидным, неопасным, мирным. Нет, нет, он и раньше был не чужд доли лицемерия в общении с людьми, иначе это было бы голой прямолинейностью, но чтобы вот так тотально…

— Дак участковый — Науменков! Это такой прощелыга, что ни увидит, то ташшит. Вот ружьишко ему наше понравилось, — стала объяснять Анна Яковлевна.

— Ой, как начал он шариться-то по дому, как начал шариться, и сюда нос свой сунул… Я прямо похолодела, думаю, увидит Николая и начнёт допрос устраивать, кто да откуда? Неужели ничего не слышал? — допытывалась Дора от окна. Она отодвинула занавески и теперь стояла, ровняла складочки. И он старательно покачал головой: нет, не слышал.

— Ой, батюшко, и здоров ты спать. И как оно, здоровьишко-то, наладилося? А мы, вишь, ружжо потеряли. Ружьишко, хоть и старое, а жалко, — пожаловалась старушка. — Увез идол ружьишко, теперь и не вернуть…

Что ружьё! Дора — вот кто отвлёк милиционера. Но если бы не пришла Анна Яковлевна, и Дора, в самом деле, позвала бы на помощь? Пришлось бы встать, выйти и… И по обстоятельствам. А обстоятельства взорвались бы в ту же минуту. А не сдрейфил бы? Да отчего же! Накинул бы тулуп и вышел. Милиционер бы сильно испугался. Особенно тулупа.

— Кто-то сегодня на станцию собирался? А тут смотрю, всё спит и спит, — вернула квартиранта к действительности Дора. От женщины исходил точный сигнал: давай, мол, хватит, пора уходить! Его недвусмысленно выставляли из дома. И женщина права, он и в самом деле залежался. И он уже был готов заверить, что уйдёт, обязательно уйдёт, но тут со своим словом вступила Анна Яковлевна.

— Да куды ж он зараз? Пешком, чё ли, пойдёть, автобуса-то сёдни уже не будет. Да и больной он ещё, забыла? Нехай отлежисса, а завтра с утра и… Ты, Николай, уже и на человека стал похожий, а то глаза были красные, сам серый весь, а глаза красные, губы синие…

«Чем не портрет кролика?» — хмыкнул про себя беглец.

— …Я-то тебя, Коля, за пожилого приняла. Такой плохой был, ну, думаю, кабы мужик не окочурилси… Круженило тебя, так круженило, во какой был.

— Да уж, — согласилась Дора, — что плохой был, то плохой: глаза запали, прямо покойник.

— А перву ночь так кашель тебя долбенил, так долбенил, — добавляла подробностей старушка. — Так, можа, тебе на рудник позвонить, а? Поди, шукают тебя там? Дорка в контору сходит, оттэда и позвонит…

— И правда, могу сходить, а то мой телефон здесь не берет, — достала Дора из кармана мобильник.

— Нет, нет, не надо никуда звонить, — несколько горячее, чем следовало, запротестовал квартирант. — Я и номер телефона не знаю…

— А то бы начальство машину прислало, забрали б отседа. В больницу тебе надо…

— Нет, нет! Я на рудник не поеду, мне на станцию надо! И на попутке, наверное, можно уехать, — то ли спросил, то ли заверил он. Чёрт, как неуместна эта забота! Надо уходить, а то выдадут его из самых добрых побуждений и благородных намерений. И, придерживая одеяло, поднялся с постели. Только перед глазами вдруг потемнело, и он, пошатнувшись, еле удержался на ногах — успел ухватиться за край столика, стоявшего у кровати. Пришлось элементарно опрокинуться на место. Как же так, удивился беглец собственной слабости, ведь всё вроде было хорошо.

— Ты чевой вскочил-то? Ночью помирал, а тут ладисся в дорогу! Попутку-то ждать надо, а тебя ноги не держат… Если так торописся, то завтра на автобусе… Не гимизись! А ты куды его гонишь? — повернулась Анна Яковлевна к внучке. — Вишь, не оклемался он, не оклемался…

— А я что? Я так только спросила, спросить нельзя? И не гоню я его никуда! — И, открыв дверь шкафчика, Дора стала рыться там, время от времени то набрасывая на дверцу какую-то тряпочку, то убирая. — Прям и спросить нельзя? Может, он по своим надобностям встал, а не на станцию…

— А, и правда, тебе, Коля, можа, куды надо? — озаботилась Анна Яковлевна.

— Очки там… в бане, — не дал он развиться теме.

— Принести, что ли? — выглянула из-за дверцы Дора.

— Ещё деньги должны быть в джинсах… Пожалуйста, — просительно пробормотал он.

— Принесу, принесу! А если ещё больной, то надо лекарство пить! — рассмеялась Дора и скрылась за занавеской.

— Выпей, выпей лекарству. А Дорка деньги зараз принесёт, принесёт, куды они денусса! — стала уверять постояльца Анна Яковлевна. — Не пропадут твои деньги, токо, если кто другой на двор не забралси, — не удержалась старушка от намёка, перебирая пузырьки с лекарствами.

— Во, нашла! Я и сама такие пью. Бывалоча, сердце так схватит, так схватит… И, ты скажи, помогают… Зараз тебе и воды принесу!

Он послушно проглотил какую-то маленькую таблетку, запил теплой водой из поднесённой большой синей кружки. Но как же он пойдёт сегодня? А идти надо, надо, надо… Он приносит столько беспокойства женщинам, им приходится его кормить, лечить… Славно устроился! Но сколько можно! Вот и Доре в тягость его присутствие в доме…

А тут, легка на помине, на пороге спальни появилась та самая Дора. В одной руке она держала сиреневые бумажки, в другой блестели очки: вот, всё цело!

— Спасибо! Большое спасибо! — обрадовался он.

— Я и сумку нашла, только она мокрая, дождь ведь какой был! Не надо было её в огороде бросать!

— Во, во, её ж собаки могли порвать и барахлишко расташшить, — попеняла Анна Яковлевна.

— Я её в баню занесла, сюда не стала — грязная она. Смотрю, волочат что-то за кирпичами, подошла, а это сумка. Ну, думаю, Николая вещи, я её в баню и занесла, — зачем-то снова рассказывала Дора. И ждала какого-то ответа.

— Спасибо, спасибо, — всё повторял квартирант, пряча глаза. А что он мог сказать? Что его обнаружили в бане случайно? А то бы он успел уйти. Успел бы? Хорошо, Анна Яковлевна переменила тему, всплеснув руками, она накинулась на Дору:

— Дак што стоишь-то, Дорка! Беги за хлебом, а то, как прошлый раз — не достанесса.

— Да иду, иду! — пропела Дора и собралась уже выпорхнуть из спальни, но тут у квартиранта прорезался громкий голос.

— Дора, вы бы не могли и мне купить продукты? Если можно…

— Почему нельзя — можно! — обернулась Дора. — А что купить-то?

— Что-нибудь на ваше усмотрение. Ну, что-нибудь молочного… И ещё шоколад… Воду минеральную… Если не трудно, — протянул он деньги.

— Ой, да ради бога, мне не жалко, не трудно, то есть… А воды сколько? — стала уточнять Дора.

— Две-три бутылки, не тяжело?

— Да почему тяжело! — фыркнула женщина.

— Купит, она купит, — заверила Анна Яковлевна. — Сумку саму большу возьми! И не стой, а то расхватают хлеб-то, Кириковы его рюкзаками берут.

Через минуту Дорин голос уже слышался за окном, она что-то выговаривала собаке. И беглец в очередной раз удивился тому, как далеко здесь разносятся звуки. Вот и в очках резко проступили детали: сбитый половик, треснувшее зеркальце шкафа, отстающие края обоев… И пожилая хозяйка в странной одежде: в длинной юбке и шароварах, под вязаной кофтой у неё виднелась майка с игривой надписью, на голове платок, повязанный тюрбаном.

Анна Яковлевна собралась было покинуть комнату, и квартирант обрадовался: вот и ладно, вот и хорошо, а он потихоньку выберется наружу… Но, потоптавшись, старушка принялась перекладывать из стопки в стопку вещи и, как заведенная, всё перекладывала и перекладывала. И он с нарастающим раздражением не мог дождаться, когда она, наконец, выйдет, и тогда он встанет, доберётся до бани и там переоденется, пока нет Доры, пока не нагрянул ещё кто-нибудь, посторонний и опасный. Правда, он сам опасней некуда, вот только брать его можно голыми руками…

— Ну, как? Получшало маненько, нет ли? — услышал он над собой голос Анны Яковлевны и кивнул головой: спасибо, лучше. — Ну, и тогда чего ж… Пойду и я прилягу, чевой-то нашлёндралась с утра…

Когда стихло и шарканье ног, и старушечье бормотанье, он медленно, очень медленно поднялся с постели и постоял с минуту, проверяя, как оно. Голова на этот раз вела себя прилично, и в глазах потемнело только на секунду. И, определившись, осторожно, по стенке, по стенке, сквозь занавесочки перебрался в кухоньку и, передохнув, сделал несколько коротких шагов до двери. Но сразу отвлёкся на часы, там из маленького окошка выскочила птичка и стала куковать-отсчитывать. На часах было 11.00. А число? Число часы не показывали, пришлось самому напрячь мозги, и получилось 19 августа. Девятнадцатое! Но это не вызвало никаких эмоций и даже воспоминаний, что этот день когда-то значил и для него, и для других…

И то, что тяжёлая дверь прикрыта неплотно — порадовало, он сможет выйти без посторонней помощи. И в коридоре, опершись руками в бревенчатую стену, с трудом — ноги, что ли распухли? — втиснулся в кроссовки и переместился к входной двери. А на крыльце пришлось зажмуриться — так ярок был белый день.

И когда открыл глаза, осторожно осмотрелся: на улице было тихо, ни машин — да какие здесь машины! — ни людей, но обнаружилась собака, виляя хвостом, она вышла ему навстречу и миролюбиво потёрлась о колени. «Замечательная собака!», — собрался он погладить псину по голове, но та вдруг отвлеклась и кинулась к калитке. И скоро мимо заборчика прошли два подростка. Хорошо, он успел спрятаться за угол дома, зачем детям видеть беглого заключённого.

А на улице было так хорошо! Прошедший дождь приглушил жару, оживил краски, и теперь скалы отливали яркой охрой, влажно чернели крыши и земля, и голубоватые капли висели, переливаясь, на ветках. И, скользя по мокрым досточкам, уложенным на дорожке — под ними хлюпало и чавкало, он стал потихоньку продвигаться в конец участка. Ветер студил спину, разнеженную за эти две ночи, кружило голову, а тропинка всё не кончалась, а тут ещё догнали куры и забежали вперед, будто чего-то просили. Но у него и нет ничего, даже крошек и, повернувшись к птицам, он раскрыл руки: вот! И рыже-зелёный петух, что сопровождал это куриную банду, недоверчиво скосил глаз. Пришлось растопырить пальцы: смотри сам, если не веришь! И куриный вождь, тряхнув оранжевым гребнем, развернул свой отряд, и разрешил следовать дальше.

И когда он, наконец, забрался в сухую утробу предбанника, пришлось свалиться на лавку и ждать, когда выровняется дыхание. Состояние было такое, будто его трактор переехал… Так может и в самом деле остаться? Если он и сможет идти, то только до ближайшего села… А там что, снова придётся проситься на постой? Смотри, как понравилось! Тогда лучше уж здесь, он этих женщин хоть знает… Но только на сутки, всего на сутки. Ну, не может сегодня идти, не может — и всё тут! И пусть внучка потерпит, раз не выдала его милиционеру, то не станет же выгонять то, что разваливается на составные части…

Там, в предбаннике, он обнаружил свои пожитки, грязная одежда, серые от пыли джинсы и куртка, так и лежали под лавкой. Есть ли у него что-нибудь чистое? Пришлось, расстегнув сумку, вывалить прямо на грязный пол содержимое. И вид мятых и влажных тряпок вперемешку с мелкими камешками, травинками, землей расстроил. В глубине души он надеялся, что женщины постирают хоть что-то из вещичек. Да с чего это вдруг такие мысли? Только потому, что его, совершенно незнакомого, пустили в дом? Или оттого, что представления о жизни людей в провинции у него были, скажем так, несколько книжно-киношными? О! Сколько тех историй про то, как женщина в горах, лесу и в иных недоступных местах случайно подбирает раненого незнакомца. И лежит он в её доме, сторожке, избушке, на белых простынях, вымытый, перевязанный и благостный. А женщина и кормит его с ложечки, и выхаживает так, что куда там нейрохирургу, кардиологу и психотерапевту вместе взятым. Что-то слышал об этих историях и беглец, вот и размечтался. Откуда ему было знать, насколько это затруднительное дело — стирка в деревенских условиях, да ещё в засуху…

В бане стояли полные баки с водой, тут же будто для него было приготовлено красное мыло, и он, ёжась, вымылся прохладной водой. А тут новая радость: обнаружились стиранные, но так и оставшиеся скрученными на лавке, а потому не совсем просохшие носки и трусы. Всё-таки он тогда ещё что-то соображал, а теперь как это всё пригодилось!

Из всей одежды только спортивные брюки имели более-менее приличный вид. А то, что и брюки, и тенниска влажные — так это ерунда, высохнут на нем. Жаль, всё было не совсем свежим, но всё остальное ещё хуже. Натянув собственные вещички и сунув ноги в шлёпанцы, он несколько приободрился и, обнаружив в предбаннике осколок зеркальца, не утерпел и заглянул в его мутную глубину. Оттуда на него глянуло малознакомое лицо. Так вот ты какой теперь, северный олень! Ну, олень не олень, но то, что странный, неухоженный мэн мало напоминал ему себя самого — это точно. Деда Мороза он скоро может играть без накладной бороды. Это потом, потом, если доживёт. А теперь надо сбрить щетину…

Хорошо бы горячей воды, распарить лицо, но зачем лишний раз тревожить Анну Яковлевну. Обойдётся! Пена была, бритва включилась — надо же, аккумулятор вполне жив — и жужжала громко, как сенокосилка. И, уже начав бриться, решил, что оставит усы, они должны ещё больше изменить лицо. Он медленно и осторожно водил бритвой, но полоска над верхней губой всё равно получилась неровной. Зато получилось новое лицо, и он в первый раз увидел себя с чёрно-белыми усами. А тут ещё волосы высохли и оказались совсем белыми, только торчали как-то легкомысленно. Ну, что — полюбовался? Теперь надо заняться сумкой. Эти мелкие хлопоты так отвлекают, и самому себе кажется, что если не оборачиваться, если не задумываться, то ничего такого и не случилось… Он как нормальный человек, побрился, сейчас приведёт в порядок сумку, вот только отдохнёт, только посидит на лавочке, а то отдельные органы снова забастовали… И не успел он вытащить на поленницу на ветерок и солнце тряпочки и отмытые кроссовки, как за спиной услышал голосок Анны Яковлевны:

— Вотона ты игде! А я думаю, куды это квартирант наш подевалси, никак всё в будке сидит, можа, думаю, понос какой напал. А ты тут! Хозяйствуешь? Хозяйствуй, хозяйствуй! А я чего-й пришла-то? Дорка куды-то запропастилась, так я чего подумала: соберу-ка на стол, покормлю Николая. Ты ж голодный, небось? Голодный, голодный, да и то сказать, время обедешнее, а ты и чаю с утра не пивши.

— Анна Яковлевна, я могу постирать? Немного… Джинсы, футболку, — попросил квартирант. До него дошло, что вода в разнообразных емкостях была набрана не для него, а он истратил на свои гигиенические процедуры целых полбочки, теперь вот нужно получить дополнительное разрешение.

— Да почему не можно? Можно, токо… — замялась старушка. — Это ж воду греть надо…

— Да нет, нет, я могу и холодной…

— Ну, тода чё же, то да стирай. Корыто там, на поленнице. Токо ты воду в катках особо не разливай. Ты сперва замочи барахлишко, нехай отмокнет… И досочку бери, на ней сподручнее будет, — показала Анна Яковлевна на стиральную доску. — Я тебе, батюшко, и сама его пошоркала, да руки совсем негодящие, — извинялась старушка. — А ты как, стирать могёшь, нет ли? Ну, пожамкаешь как-небуть.

И, потоптавшись, пошла по дорожке к дому, но, вспомнив, зачем приходила, обернулась и крикнула:

— Так я соберу на стол, а ты скоренько, а то он враз охолонет…

А он принялся хозяйствовать и отложил куртку — стирать незачем, свитер — тоже, только отряхнуть и разложить на этих дровишках — пусть высохнут, не будет стирать он и те джинсы, что зачем-то сменил там, у автобуса, а всё остальное — в корыто.

Тут следует заметить, что слухи о рабочей юности беглеца в московских кругах были сильно преувеличены. Нет, совсем уж беспомощным человеком в быту он не был, но решиться на стирку в корыте, да холодной водой можно было только в горячке. И то сказать, женился он в первый раз рано, и потому устойчивых холостяцких привычек не приобрёл, в собственном доме порядки были традиционными и потому свежих сорочек искать по дому не приходилось. Ну, а в камерах стирают и умеющие всё мужчины, и совсем безрукие. И, налив в тронутую ржавчиной полукруглую ёмкость воды, занялся поиском чего-нибудь мылящего. Нашёлся коричневый брусочек хозяйственного мыла. Он так старательно, до серой пены, тёр вещички, что совсем выдохся. Зачем он затеял эту дурацкую стирку? Зачем, зачем? Не тащить же в камеру грязную одежду! Так надо выбросить всё к чёрту! Но до камеры ещё надо добраться, а пока вещички очень даже выручают…

А может, и правда, пойти в дом, поесть супа? — метнулись мысли в другую сторону, а то совершенно сил нет. И пошёл, и ещё издали почувствовал такой сытный дух, что заныло пустое брюхо. Анна же Яковлевна, завидев на пороге квартиранта, первым делом решила приободрить:

— Ну, от теперича другое дело, и усы, и одёжа, а то… Ты сидай к столу, сюды на канапель, — показала старушка на деревянный диванчик. — Я тебя, Коля, сперва за пожилого приняла, а ты, оказывасса, парняга-то и не особо старый. Давай, не чинись, похлебай горяченького.

И, заметив его нерешительность, поняла её по своему:

— А ты, инженер, никак нашей стряпней моргу ешь? Пришлось инженеру уверять: нет, нет, что вы!

— Так сидай, да ешь, другого всё одно, батюшко, нету.

— А вы? — мялся он: было неловко есть одному, да ещё когда кто-то рассматривает. По известным причинам это напрягало больше обычного. Ведь его принимают не за того, кто он есть, а тому, кто есть, супа не положено. Хорошо, рассматривать будет не внучка Дора.

— Так мы уж давно отобедали. Бери ложку, хлебай, суп добрый… И грибки попробуй соленые, и постряпушки ещё гожие, — придвигала к постояльцу тарелки с едой Анна Яковлевна. Он с трудом проглотил первую ложку, но суп и в самом деле оказался вкусным, были там рис, тушёнка, а ещё картошка и какая-то пахучая травка.

— Ты не думай, Коля, Дорка только на вид такая халда, а дека она захватучая, всё в руках горит. Сама уже год живет, лонись мужик ейный на машине разбился. Всё, гуторит, переезжай, баушка, в город, да переезжай.

— Она что же, хочет забрать вас к себе?

— К себе, к себе. Тяжело старой-то одной жить, так она в Читу и забирает.

И ложка квартиранта сама застыла в воздухе: в Читу? Вот новость!

— А чем она занимается там, в Чите? — как можно безразличнее спросил он.

— Работа у ей хорошая, чистая, у тепле. Заве… заведуеть она, во как! Садиком заведуеть, куды детишков-то приводят. После школы долго училась… Работящая дека, чё зря гуторить, работящая. И в доме порядок, и сына взростила, нонесь в армию забрали…

— И как служба? Всё нормально у парня?

— А что ему там будет, под присмотром? Там не забалуешь! Денег вот токо просит часто, почитай кажную неделю, и Дорка шлёт, а куды ж денесси… А ты хлебай, хлебай, — всё угощала хозяйка.

И на столе появилась новая еда: нарезанное крупными кусками сало, пряники, вареные яйца, соленые огурцы, варенье и что-то ещё, неопределённое. Но угощаемый точно знал: ничего этого он есть не будет, но обижать хозяйку нельзя, и пришлось попросить добавки. Анна Яковлевна отчего-то обрадовалась и, неся тарелку от маленького кухонного столика, где стояла электрическая плитка с кастрюлей, спросила: «Коль, дак чего с тобою сделалось-то?» Старушка была правильной, сначала накормила, теперь и расспросить можно.

— Да вот приехал к вам сюда, — хотелось сказать: в командировку, но отчего-то не выговаривалось. Но потом ничего, пошло само собой. — Понимаете, ехали со станции на машине, и что-то там случилось… Водитель ушел куда-то и пропал… И я тоже решил: пойду, посмотрю, может, какое село рядом. Ну, и заблудился, к вам вот зашёл… забрался. Извините, так получилось, — не отрывал глаз от тарелки квартирант.

— Ой, усе бывает. Живой остался, и ладно. Это тебе Николай угодник помогает. Глянь сюды, — показала Анна Яковлевна на тёмную иконку в углу. — Это Никола вешний. Папаня мой его оченно почитал. Как в дорогу куда ладилсса, так всё к нему, к Николе: помоги!

— А село ваше как называется?

— Так ты и не знаешь, где обретаесси? Улятуевка и называсса.

— Красивые у вас здесь места… «Только век бы их не видеть» — договорил беглец про себя, и отчего-то стало неловко. Причём тут село!

— Эх, како красиво! Вот в ранешнее время такое хорошее село было, а теперича дворов триста токо и осталось. Село-то старинное, лет, лет ему и памяти нет, ещё при царе Горохе строилось. Слыхал про соляную дорогу, нет ли? Казачья станица была. Домы какие были — как в городе, по лестнице наверх забирались! И амбары высоченные! А праздники каки были, в других местах про такие не слыхивали: Духов день, Кирики-Улиты, Митрий — рекостав…

Старушка всё рассказывала, рассказывала, а беглец, слушая вполуха, вяло пережидал этнографический экскурс. Его больше занимал вопрос, правильно ли то, что он назвался инженером из Новосибирска. Вранья здесь было вообще-то немного, он ведь инженер? Инженер, хотя теперь это вопрос спорный. Но в Новосибирске бывал, там с шумом и треском и закончилась вольная жизнь. Но это сейчас к делу не относится. Больше почему-то занимало другое: он мало что знает о горном деле. А сколько ещё предстоит врать?

Когда-то он гордился тем, что практически обходился без этой подпорки слабовольных, обходился без вранья. Да, приходилось говорить не всю правду, но напрямую никогда старался не лгать. Может, потому, что не было надобности? Он ещё подростком понял: врать — нерационально. Добившись враньем каких-то выгод, можешь в одну минуту упасть в глазах окружающих. Упасть навсегда. И потом, вранье — это неуважение к самому себе, умаление своих способностей и возможностей. А теперь что же изменилось? Теперь спастись хочется. Ну да, ложь во спасение! Но это хорошо, когда спасаешь других, а когда самого себя, когда судорожно стараешься выжить любой ценой… Вот только совсем скоро женщины узнают, кого приютили и кормили супом, какого такого «инженера Колю из Новосибирска». И само имя Коля вызовет в прессе колкие замечания. Кто бы мог подумать, что после той грязной компании его ещё заботят такие этические детали!

— …Мы хорошо жили. Изба наша коло церквы была, большущая такая. Все гуртом: и старшие братья, жёнки… Как за стол садились, а стол такой, вполовину этой комнаты…

— А у вас что же, и колхозов не было? — отставил он пустую тарелку и приложил руку к груди: спасибо. С некоторых пор появилась у него такая привычка — благодарить безмолвно, благодарить через решётку, через стекло…

— Как не было! Целых пять колхозов и было. И коммуна была, и две артели. Я и зараз помню — «Заря» и «Красный коммунар». А в колхоз пришлось идтить, а чего было делать? Приступили тогда с ножом к горлу, грозились всё, как есть, забрать. Так ведь и забрали! А года через два купил папаня справку, так и уехали, а то никак нельзя было…

— Почему нельзя? — не сразу въехал он в тему.

— Так документов же, гуторю, не было. Ну, а как справку получили, так и поехали. Сперва до Читы, а оттудова до места повезли поездом, и добирались, ой, долго. Братняя жёнка успела родить, а когда тут жили, так пуза и не видно было. Привезли в такие места: всё болота да болота, не знаю, как выжили… Вот, паря, как бывает!

— А вас что же, в ссылку оправили? Репрессировали?

— Да бог с тобою! Скажешь такое… премированные! Какие мы премированные? Чего пугаешь-то? Мы сами, паря, поехали! Премированные — это которые по тюрьмам, а мы нет, мы вольно жили… Ты смотри, батюшко, не рассказывай там, мол, жил у бабки, котора была это… как его… тюремщица! Ты што, паря! Мы на заработках были, вербованные, вербованные мы… А сюды нескоро вернулись, не скоро… Это мужик мой заладил: давай да давай на родину… Дак я и сама, игде только не жила, а всё сюды тянуло. А вернулися — избы нашей уже не было, как есть, раскатали, а дом-то такой был, таких зараз и не строят. Ну, как переехали, так доч£а нам Дорку и передала. Так у нас и жила, а опосля школы в Читу подалась…

— А что за имя у вашей внучки — Дора? У вас в родне были евреи? — как-то совсем не к месту спросил он.

— Да бог с тобою, паря! Каки ерей? Скажешь такое, — замахала руками Анна Яковлевна. — Не было никаких таких ереев. Гураны мы! Можа китайцы и были, а этих сроду не было, — принялась уверять старушка.

«Само собой! Евреи страшнее китайцев», — усмехнулся беглец. По официальной версии, гураны — производное от европейцев и местных народностей, по неофициальной — управляли процессом смешения кровей как раз китайцы.

— …А Дорка как получилась? У Полины, дочки моей и ейной матери, подружка была в техникуме, Дорой звали. Дружили хорошо так, Полина её и сюды привозила. Чернявая дека была, баская. Хоть и ереечка, а хорошая, чё зря гуторить. Ну, а как замуж повыходили, так та назвала свою дочку Полей, а наша свою — Доркой. Нам с дедом имя не понравилось — как терка какая, так кто нас слухает? Никто не слухает… А ты сам как, женатый, нет ли?

— Да, женат, — признался квартирант.

— Бабенка-то как, хорошая попалась?

— Разумеется. Сам ведь выбирал.

— А всё ж гуляешь, поди, от нее?

— Да я рад бы погулять, только не получается, — со всей серьёзностью пожаловался квартирант.

— Ты гуляй, гуляй, — разрешила Анна Яковлевна. — А то на пензию не разгуляесси. Это зараз ты у конторе сидишь, работа лёгкая, мужик ты не выработанный, и деньги, поди, хорошие получашь. А с пензии каки гулянки! Так што гуляй, Коля, недолго уже осталося, чуб уже белый, а скоро и песок, сам знашь, с каковского места посыплесса…

Картина будущей жизни, нарисованная трезвомыслящей старушкой, была, что уж говорить, унылой, только действительность куда печальней. Но надо было сворачивать разговор в другую сторону, а то неизвестно, куда он ещё заведет.

— Скажите, Анна Яковлевна, как часто здесь ходят автобусы?

— А то как же, ходють… Кажный день — спозаранок и вечером… А у тебя там, на станции, знакомые, што ль?

— Нет, нет, никаких знакомых, — поспешил он с ответом. А про себя подумал: если только не Балмасов с Братчиковым дожидаются. — Там наше управление. Я, знаете ли, когда приехал, не успел зайти, а надо было показаться, — сочинялись он на ходу подробности. Только бы потом самому не запутаться! Потом? Оптимист!

— Ну, и правильно, а то тебя, поди, уже хватились там, думают, и куды это мужик подевалси? А объявиси, так обрадуюсса. — «О! ещё как обрадуются» — поёжился беглец. — А первый автобус когда отходит?

— Так он с утра один и есть. Дорка придет, скажет, она знает. Я завтра рано подыму, не опоздашь! В больницу тебе, Коля, надо… Как в контору свою придешь, так начальству и скажи: мол, так и так, хвораю, край лечисса надо…

Анна Яковлевна ещё что-то говорила, а он всё никак не мог найти предлог, чтобы встать из-за стола, отчего-то бросило в жар, от горячей еды, что ли? И хотелось немедленно лечь в кроватку, будто и не отсыпался всё это время. Только бы снова не расклеиться… Нет, нет, он просто немного полежит. А потом пойдёт в баню и там останется. Там тихо, там он никому не будет мешать, и его никто не будет расспрашивать. А женщинам он объяснит, мол, в доме душно, мол, не хочет больше стеснять… Чёрт, зачем он затеял эту стирку! Нашёл время! Это что, такой предлог остаться до утра? Ничего лучшего не мог придумать…

Его самобичевание было прервано самым неожиданным, нет, самым ожиданным образом. Во дворе забеспокоилась собака, потом стала кого-то яростно облаивать. Он насторожился, лихорадочно соображая: кто это ещё? Неужели снова милиционер? Или Дора вернулась не одна? Но, выглянув в окно, Анна Яковлевна успокоила.

— Сосед это, сосед… Ты это… побудь тут! А я выйду, погуторю.

Это «побудь тут» означало одно: не высовывайся! Хозяйки по каким-то своим соображениям не хотели, чтобы его лишний раз видели посторонние. Замечательное совпадение интересов! Он и не будет высовываться, он только переместится к окну, там форточка приоткрыта, посмотрит, что за сосед. А то в дом что-то мужчины зачастили. И только случайность, что два часа назад его не обнаружил милиционер…

И, встав сбоку от окна, сквозь густую тюлевую занавеску он пытался рассмотреть, что там на улице. Там было тихо и пусто, если не считать пожилого дядечки, его Анна Яковлевна вела к дому. Они сели рядом под окнами на лавочку, и теперь сверху виден был только платок хозяйки и порыжелая кепочка соседа. А что, если этот старик увидел его у бани и пришёл расспросить, кто, мол, такой? Нет, нет, никто не должен был видеть, участок не просматривается. Ну да, не просматривается! А сам как забрался?.. Но долго гадать не пришлось: старики общались так громко, будто сидели не рядом, а переговаривались через улицу. И оставалось только вслушаться.

— …Вот дождь так дождь, мы с Доркой так усе катки дождевой-то понабрали… А на кой тебе вода, ты ж на новое место перебираешься… Дак что делать-то? Я б и дальше жила, так в морозы ноги отнимаюсса. Што ж мне одной шипишку караулить? А не поживёсса в городе, так сюда вернуся… А что ж тогда распродаёшь-то всё? Смотрю, то одни, то другие со двора несут. Ты никак баранух своих продала?.. Какой продала! Сговорились только. А что несут-то? Так, соседушка, больше раздаю. Барахло на зиму не оставишь… Ехать-то когда надумала?.. Да вот пенсию получу, и поедем… А Полька-то твоя что, всё там, в Китае?.. Там, где ж ей быть… Я что, Яковлевна, пришёл-то. Может, всё ж продашь дом-то? За зиму его и подпалить могут, лихих людей, сама знаешь, скоко бродит. А ты сбавь цену-то, сбавь. Я деньги сразу и все до копеечки отдам, только уступи, хоть сколько-то. Всё ж дом старый… Старый-то старый, да нас с тобой переживёт. А на кой тебе дом нужон, никак не пойму… Сына хочу перетянуть сюда из Балея… А что ему тут делать? Всё ж в Балее кака-ника работа… Так-то оно так, да он с женой разбежался, квартирка плохонькая и делить-то нечего, а он уже себе и молодуху нашёл. А тут в Шундуе жилу золотую нашли, рудник расширять будут. А чего, 17 километров — это ж недалеко. Сел в машину — и там… У меня в Шундуях сваха живет, так она ничего не говорила про золото… А кто твоей свахе доложит? Никто языком трепать не будет. Знаешь, как золото перевозят — это такая тайна, такая охрана, будь здоров. Я в охране отслужил — знаю! Так ты подумай-то насчёт дома…

Пока он слушал вполне мирный житейский разговор, у него затекли ноги, и он уже собрался отойти, но тут старик вышел на другую тему.

— Ты смотри, милиции сколь наехало! То не дозвонишься, а то приехали, по дворам ходят, а чего — не понять… Ну, я и пожаловался: у меня картошек кустов сорок ктой-то выкопал! А Науменков этот: какая, мол, картошка, да матюгами на меня, мол, по сурьёзному делу приехал, и картошка твоя до одного места. Так и у меня сурьёзное дело — выкопают картошку, с чем тогда останемся? Я так ему напрямки и сказал: кого на огороде застану, буду бить, и крепко. А он: ну, и бей, токо, мол, не покалечь. Это, грит, беглые шалят, много, грит, беглых в этом месяце. Вот, мол, объезжаю территорию, кто чего видал, кто чего слыхал, может, какие вертолёты, может, машины чужие были… Покрутились часа два и поехали, всё спешат, и куды спешат… Так Науменков и у вас был, долго не выходил, никак и он торговался? Смотрю, понёс чего-то завернутое у машину…

— О, Дорка вертается! В магазин за хлебом ходила, а вы как, запаслись? — вышла из положения Анна Яковлевна. Кому охота рассказывать о конфискации оружия в собственном доме.

Тут и беглец увидел в окно, как за штакетником мелькает жёлтое платье, и опрометью бросился в комнатушку, по дороге задел стул, и тот с грохотом упал. И стремительное перемещение тотчас отозвалось сердцебиением, на лбу выступил пот. Говорила же мама: нехорошо подслушивать! Подслушивать нехорошо, а слушать надо. Выходит, в селе о нем не знают, вот и капитан Науменков в полуметре прошёл, не увидел. Только почему он расспрашивал о машинах и вертолётах? И почему о беглых во множественном числе? Ну, это просто объясняется. Сосед от себя приврал, хотел немножко напугать Анну Яковлевну и приобрести домик подешевле, а милиционер такую установку получил, что и сам не знает, кого надо искать… Но почему так плохо? Сейчас, сейчас всё пройдёт! Он полежит немного, отдохнёт и… Нет, ложиться нельзя, перед женщинами неудобно…

И, когда открылась дверь и в дом впорхнула Дора, квартирант сидел на кровати и гладил кошку. И кошка тихо мурлыкала, будто не в первый раз на этих коленях.

— Ой, как в избе душно-то! И на улице так парит, так парит, — заглянула в спаленку оживлённая Дора. — Окно надо отворить, а то и задохнуться недолго. А тут ещё и баушкиными лекарствами шшибает!

И только он собрался что-то ответить, а окно уже было открыто настежь, и занавеска заколыхалась от ветерка, и Дора от занавески смотрит пристально, будто не узнавая.

— Ну, как, посвежело? — улыбалась она. И теперь в очках беглец удивился разительному сходству и внучки, и бабушки. Только одна была молодая цветущая женщина, а у старушки было когда-то всё то же самое, только высушенное годами. У обоих были чёрные глаза странного разреза — круглые и раскосые. Ах да, они ведь гуранки! Выл и тонкий нос, и вишнёвые губы, и мелкие веснушки по смуглому лицу. И полнота теперь выглядела приятной. Надо же, какая перемена восприятия! — удивился он сам себе. Вот только сарафан или платье — он не разбирался в женских нарядах — мог быть и подлиннее…

— Спасибо. Свежий воздух — это хорошо, — отведя взгляд, согласился квартирант. «Но лучше, когда воздух свободный».

— А вас и не узнать, такие перемены! — отчего-то перешла на вы Дора и провела рукой по своей щеке: надо же, как небритый отличается от бритого. — Прямо не квартирант, а профессор! — с непонятной улыбкой рассматривала она его, и глаза вдруг затуманились: вспомнила, где видела этого профессора? Новости-то она хоть изредка, но ведь смотрит! Может, и о побеге уже говорили? Чёрт, зачем он надел очки, обходился же как-то без них! И бриться не надо было, теперь вот сам выставился. Нет, определённо Дора что-то заподозрила. Но только женщина сама взяла и переменила тему.

— Бабуля сказывала, супом вас покормила? Ну, как? Съедобно?

— Спасибо, очень вкусно.

— Ну, тогда пойдёмте, покажу, что взяла в магазине…

Пришлось подняться и тащиться на кухню. И Дора стала выкладывать на стол покупки, приговаривая: два пакета кефира, а это шоколад, куда ж ещё одна плитка подевалась… да вот она! А это вода ваша! — бухнула она на стол бутылки. — Я ещё и колбасу взяла, хоть и не заказывали, свежей завезли…

И присев у стола, он повертел бутылку с минеральной водой, пить не хотелось.

— Ну, что ж вы? Отэтывайте крышку-то, — наклонилась к нему Дора.

— Извините, не понял…

— Открывайте, открывайте! Такая-то вода? Ну, другой и не было… Ой, а вас никак опять знобит? Что это вы так? Давайте я вас прикрою. — И пока квартирант соображал, что имела в виду женщина, Дора метнулась в чистую половину и вернулась с зелёной шалью. И не успел он запротестовать, как она накинула на него этот большой тяжёлый, пахнущий лекарствами платок. Он, было, дёрнулся, хотел выбраться, но Дора положила на плечи руки и будто придавила к стулу. И не отошла, осталась стоять за спиной, и зачем-то провела рукой по голове. «Прямо как одуванчик!» — хихикнула она. Ничего ласкового в её жесте не было, но пришлось прикрыть глаза: а то проглянет вдруг ненужное от забытых ощущений. Странная всё-таки особа, совсем недавно выставляла его из дома, теперь-то что хочет? Дора стояла так близко, от её большого тела исходило такое тепло, такой одуряющий запах женщины…

Спасла положение Анна Яковлевна, она и на этот раз вовремя появилась в доме. И Дора, не успев убрать рук с мужских плеч, быстро нашлась:

— Что-то нашего квартиранта знобит, вот шалькой твоей прикрыла.

Только старушка, бросив зоркий взгляд и, как показалось, усмехнувшись, посоветовала:

— А ты ему чаю согрей. Воды-то теперь много, вот отстоянной и залей в самовар.

— Спасибо, не беспокойтесь, не надо чаю, — выбираясь из-за стола, отбивался квартирант.

— Дак ты ж, батюшка, не один ведь в дому. Согреем чаю, а там кто захочет, тот и похлебает. Ты это, Коль, глянь-ка, чевой-то самовар включасса стал плохо.

— Да у него, ба, вилка разболталась… Только ручки у нашего инженера… — рассматривала его Дора. — Он, может, и чинить-то не умеет?

— Отвёртка есть? — усмехнувшись женской колкости, квартирант и взялся за шнур. — Или нож небольшой? Тут надо просто подтянуть…

— Ну, тогда и это посмотрите, — вручив и отвёртку, и ножичек, Дора поставила на стол и утюг.

— Пойду, прилягу, нашлёндралась с утра, так чевой-то раскурепалась… Сердце чевой-то прихватило, — пожаловалась Анна Яковлевна. И, шаркая войлочными тапочками, прошла в чистую половину с окнами на улицу и телевизором, а оттуда в боковушку.

— Ну, не изба, а лазарет прямо! — хихикнула Дора.

— А игде это пуховая подушка, котора большая! — крикнула Анна Яковлевна из дальней комнаты.

— Да отдали её тетке этой, как её… Она ещё холодильник заберет!

— Так принеси мне каку-небудь, штоб высоко было, а то сердце так стукает, так стукает…

Старушке понадобилась и подушка, и лекарство, и вода. Потом Анна Яковлевна принялась выговаривать что-то внучке сначала шепотом, потом всё громче, не особо стесняясь чужого человека. А человеку и неловко было, и нельзя бросить мелкий ремонт.

— …А деньги-то она отдала?.. Кто?.. Да приходила женщина за одеялами, она ещё конторку обещалась взять… Отдала, отдала… А с холодильником мы не продешевили, холодильник-то хороший был… Господи, бабаня, да ему триста лет в обед… А ты што ж это навострилась до квартиранта, нравится мужик, чё ли? Дак, зачем он тебе женатый?.. Ба, не выдумывай! Ну, что ты всё выдумываешь?.. Я к тому, што ты одно место нагрей, или на твово, про которого гуторила, надёжи нету? Ты скажи, нету?.. Ба, ты легла? Вот отдыхай! То говоришь, сердце, сердце, а сама…

Дора вернулась, прикрыла створки дверей и с какой-то непонятной улыбкой приблизилась к столу.

— Вот, всё отремонтировано! — протянул ей в руки утюг квартирант, будто защиту выставил. А женщина, не обращая внимания ни на утюг, ни на самовар, спросила шепотом:

— Может, согреться хотите? Так я согрею и полечу…

«Полечиться, это как? Назло бабушке поиграться решила? — злился беглец. И видел только смуглые пальцы в колечках, и пальчики эти двигались по столу. — Ей-то игра, а мне… Мне точно сейчас не до гендерных забав». А Дора, отодвинув стул, села напротив и весело уставилась, будто хотела смутить. «Кто кого пересмотрит? Так оба из того возраста давно вышли».

— Мне нужно привести вещи в порядок, там, в бане, — сумел выговорить он. И, избавляясь от наваждения, отвёл взгляд. Да, может, он всё неправильно понял? И Дора ничего такого и не имела в виду, а ему померещилось.

— А чай как же? Вы воды принесите, и будет вам через десять минут чай. Ведёрочко в сенцах стоит… А могу и чего покрепче налить. А вы что подумали? — рассмеялась Дора.

— Да, да, сейчас принесу, — не откликаясь на чего покрепче, кинулся он в коридор, который, оказывается, называется сени. Там, на лавке, стояли два ведра, накрытые кругами из фанеры.

— Что ж вы такой пугливый? — услышал он насмешливый голос Доры за спиной, она зачем-то вышла вслед за ним. Пришлось не поворачиваясь, промолчать: что тут скажешь? Не уверять же: нет, нет, я такой храбрый!

— Дайте уж я! — перехватила дужку ведра женщина. — И он, не переча, отступил, боясь, что она коснётся его, наэлекризованного.

Но тут послышался далекий механический гул, и он сразу насторожился: снова милиция? И кинулся к двери: ничего пока не было видно, но шум мотора был куда мощнее милицейской машины. А если это армейский «Урал»? А тут и Дора заволновалась и, отодвинув квартиранта, выскочила на крыльцо. И через полминуты оба увидели, как по улице, громыхая железом, несётся огромный оранжевый «Камаз». И женщина ойкнула, заметалась и, предупреждая, заговорила быстро-быстро:

— Это друг мой! Если спросит, вас баушка пустила в дом, а не я, поняли? Поняли? — отодвигала она квартиранта вглубь коридора. А тот всё не мог сообразить, чего так испугалась Дора — это ему надо бояться, но кивал головой: понял, понял.

— Вы сюда, в чулан! — теснила его женщина к маленькой дверце. — Да открывайте же дверь, открывайте! А, когда мы в дом зайдём, вы тогда быстренько в баню идите! Вы же там что-то хотели делать, — стала отчего-то сердиться женщина. И, открыв дверь чуланчика, всё повторяла: быстрей, быстрей! Она загоняла его в каморку как кота, только «брысь!» не хватало.

И беглец чертыхнулся: кретин! Надо было сразу уходить! А то ведь не дом, а проходной двор! Но Дора, Дора! Она что, не знала о приезде своего друга? Могла бы сказать об этом раньше, он бы тотчас убрался. Да причём здесь Дора, сам виноват! Супчика захотел, прихорашиваться зачем-то стал…

Он ходил из угла в угол, то и дело на что-то натыкаясь, потом свалился на лавку, крашенную отвратно коричневым цветом, и прислушался: скоро этот приезжий зайдёт в дом? Но за дверью — ничего определённого, голоса ещё там, у машины, судя по всему, Дора и ее приезжий друг не торопились. Чёрт, сколько же ему тут сидеть? И нервно огляделся: каморка вполне этнографическая. Маленькое пыльное окошко, бочки, решето, пучки травы, на вешалке старые полушубки, куртки, в дальнем углу чулана возвышался топчан, покрытый чем-то пестрым, сверху покрывала лежала подушка в зелёной наволочке… Только здесь он, как в мышеловке. Ну, тогда что переживать, тогда только и остается, что наблюдать за развитием событий. «А ты, оказывается, ещё и фаталист!» — с усмешкой глянул на себя со стороны беглец. Фаталист, фаталист, только отчего-то руки подрагивают. Пришлось погладить ближний округлый бок огромного бревна, он был как шёлковый. И, приглядевшись, удивился переливам розовато-дымчататого цвета и у других бревен. А что удивляться! Именно такими они и становятся, когда годами стоят под крышей, дерево ведь тоже седеет…

Но вот послышались голоса… они всё ближе и ближе… он уже различает густой баритон и оживлённый голосок Доры. Вот поднялись на крыльцо… остановились в коридоре… и неизвестный там, за дверью, стал строго выговаривать:

— Ну, как так? Какой-то неизвестный человек…

— Баушка пустила, она же хозяйка. Говорит, в очках — неопасный…

— А документы смотрели?

— Да я с ним и не разговаривала…

— Ты, дорогуша, у своём репертуаре, кого-нибудь да подберёшь.

— А ты откуда? Я тебя через два дня ждала… Да ты подожди, нацелуемся ещё…

— Это хорошо, я раньше приехал, а то и не узнал бы, шо мужик в доме был.

— Да какой там мужик! Он больной весь, шелудивый такой, страшный, всё чесался! Я уж подумала, заразный какой, а баушка пожалела…

«Ну, Дора! Зачем же так? Могла бы и без этих подробностей обойтись, — удивился беглец. — И не чесался я вовсе… Или чесался?»

— Ну, вы с бабкой — две дурочки, ну, даете! Пустили в дом незнакомого человека и документы не проверили…

— Не кричи, он тут!

Голоса смолкли, дверь чулана приоткрылась, и, сложившись чуть ли не вдвое, на пороге появился высокий человек с пакетами в руках. На загорелом лице выделялись светлые глаза. И одет был ярко — голубые джинсы и ковбойка в сине-красную клетку.

— Это Николай, а это Толя, — суетилась Дора, представляя мужчин.

— Ну, здоров! — хмуро бросил приезжий.

— Здравствуйте! — приподнялся с лавки квартирант.

— Надолго тут? — прямо спросил один.

— Нет, нет, — заверил другой.

— Познакомились — и пойдём в дом! У Николая свои дела, — тянула своего друга Дора. И Анатолий двинулся вслед за ней, но вдруг озадаченно обернулся. — Да идём же! — подталкивала его Дора и скороговоркой бросила через плечо: идите, Николай, в баню! Она сказала это так, что беглец понял: послали его далеко! Придётся идти… Но Дора, Дора! То заставила прятаться, то зачем-то потащила приезжего в чулан! Поняла, что прятать не стоит, бабушка всё сама расскажет? А что всё? Лишние вопросы возникнут, если он сам начнёт дергаться. Он квартирант? Вот нужно и вести себя квартирантом. А как они себя ведут? Первым дело они заканчивают стирку.

Солнце уже было готово зайти за сопку, когда он, опустошив целую бочку драгоценной воды, и закончил. За незатейливым занятием он почти успокоился, и пытался воспринять появление нового человека философски. Всё равно ведь ничего теперь не изменишь, и пусть всё идёт, как идёт…

Но не успел он вынести таз со скрученными в спираль вещичками, не успел взяться за почерневшие прищепки, как боковым зрением уловил: по тропинке к бане несется человек и, не поворачивая головы, понял — Анатолий. Притормозив у берёз, приезжий с минуту рассматривал квартиранта, и тому большим трудом давался независимый вид. Кое-как прищепив мокрую футболку, он встряхнул джинсы и перебросил на веревку.

— Ну, и кто так вешает, а? Дай, покажу, — и длинными руками друг Доры стянул джинсы и ловко закрепил края брючин прищепками. — Так быстрей высохнут! Значит, говоришь, заблудился? И долго ты, Коля, блукал?

— Как оказалось, долго, — нагнулся над тазиком Коля.

— И где тут можно заблудиться? Ты ж, говорят, инженер, — недоумевал Анатолий.

— Ну, это дело нехитрое, — заверил инженер.

— Так откуда мы шли, говоришь? — наседал долговязый.

— Мы шли от станции, — делая паузы после каждого слова, давал пояснения инженер.

— От какой это станции? — всё допытывался друг Доры.

— Это имеет значение? Не помню, как она называется… А вам зачем это знать? — глядя прямо в глаза, пошёл в наступление уже не инженер, а беглец. Теперь и он в упор рассматривал шофёра. У того были светлые волосы, красноватый загар, приличные джинсы и настоящий кожаный Serpentor. А ещё эти золотые побрякушки: часы, цепочка, кольцо… Этот друг был, что называется, выставочным экземпляром, чувствуется, привык производить впечатление. Откуда здесь такой? И что ему надо? Он еле стоит на ногах, а этот впился, как клещ.

— …Как зачем? Я приезжаю, а у моей бабы в доме какой-то хмырь. От шоб ты сам делал? Наверно ж, прежде чем накостылять, поинтересовался б, откуда этот мужик взялся? Так? Ну, и как ты у Дорки оказался? Ты шо, её раньше знал?

— Вошёл в село и постучал в крайний дом, Анна Яковлевна и пустила. Ни её, ни Дору никогда прежде не видел.

— Ну, ладно, кончай эту бодягу и айда до дому, — неожиданно и мирно завершил допрос Анатолий. — Выпить хочу, а бабы, сам знаешь, в этом деле не компаньоны.

— А накостылять что же? — стал зачем-то нарываться инженер.

— Ну, это от тебя зависит… Как вести себя будешь, — усмехнулся Анатолий и, развернувшись, припустил на длинных ногах обратно к дому. Он давно скрылся, а у беглеца всё ещё подрагивали руки, и падали прищепки. Он всё призывал себя успокоиться: мол, этот долговязый всего лишь ревнивый недалекий павиан, и ничего больше. И что у него за акцент — заблудився, блукав. Поляк? На украинца не похож. Но приезжий — это тебе не простодушные Дора и Анна Яковлевна. Как мужчина он анализирует всё равно лучше любой женщины. Всё так! Но зачем этому Анатолию анализировать? Он приехал к женщине…

Краем глаза он видел, как там, у дома, мелькало уже не жёлтое, а красное Дорино платье, а её друг играл с собакой, и собака радостно прыгала и носилась по двору и огороду, там была нормальная человеческая жизнь… Нет, в дом он не пойдёт, он здесь погуляет. И, натянув куртку, уселся на каком-то обрубке за поленницей. И сделал это вовремя. Через несколько минут приезжий и Дора прошмыгнули в баню, и стены там тряслись от их голосов и смеха. Они чем-то там всё гремели, а потом всё стихло. Ушли? А он гулял дальше, и всё удивлялся, как сильно затягивает нормальная жизнь и как тяжело от неё оторваться, даже если смотришь на неё со стороны. И вот уже человеку кажется: и он, он тоже живет обычной жизнью, где есть жалостливые старушки, картошка со сковородки, кошки, собаки, с пылу жару пирожки с капустой, лукавые женщины и много чего другого, совершенно недоступного… И он, прикрывшись чужим именем, пытается выдать себя за нормального человека. И уже нисколько не тревожит, что кто-то увидит его здесь, у поленницы. Машина у двора — это и его защита, может, и он на ней приехал.

И дорога — вот она, рядом, и, всматриваясь, он стал зачем-то считать машины, и получалось, что называется, в час по чайной ложке… Хорошо, про местное автомобильное движение он кое-что понял, но что делать дальше? Ночевать в бане, как он собирался, теперь было бы странным. Приезжий может чёрт знает что вообразить. Нет, квартирант, так квартирант! Должна же быть у него своя койка! Надо только подождать, наверняка, Анатолий скоро напьётся, а Дора найдёт, чем его занять. Надо только подождать…

Глухо шумели кроны деревьев, роем носило над головой жёлтые листья, мотало на верёвке джинсы. И сверху опустились сумерки, сиреневые и стылые. Холодными были и оранжевая заря, и толстая синяя туча, она, как стёганое ватное одеяло, разлеглась прямо посредине неба, и потемневшие скалы рядом. Холод уже забрался под куртку, но он всё тянул и тянул время, и вдруг поймал себя на мысли: а собственно, в дом его никто и не зовет. И он может прямо сейчас уйти, никто и не заметит. Ну, так давай, вперед! Что, задницу морозить не хочется? Не хочется. Надо же, стоило кому-то пригреть и вот уже он вцепился в протянутую руку, оторваться не может…

Но ведь, и правда, если он сейчас уйдёт, то даже Дора догадается, что за инженера они с бабушкой приютили в доме. И без эмоций, без эмоций! В дом его не зовут! Что за детские обиды! Не зовут, но идти надо. И совсем не обязательно в доме с кем-то общаться. Пусть только укажут койко-место — и всё! Да он сам попросится в чуланчик. И когда уже в полутьме он подошёл к крыльцу, на верхней ступеньке увидел всё того же Анатолия. Приезжий курил, вытянув длинные ноги, рядом в красной куртке ворковала Дора: Толичек, Толичек… Увидев квартиранта, Толичек будто заждался именно его, отбросил сигарету и радостно выкрикнул:

— Ну, наконец! Шо можно там, в бане, делать, а? — и сразу стало понятно: шофёр уже порядочно набрался, а то откуда такое радушие? И точно, поднявшись со ступенек, тот покачнулся, но, схватившись за перила, бодро выкрикнул: «Айда до хаты! Водка стынет!»

В доме остро пахло едой, но как садиться с этим за один стол, да ещё с пьяным? Он вполне может обойтись и без ужина, он ведь сегодня уже ел. И что бы ещё надумал беглец, но тут Анна Яковлевна поднялась со своего места и стала приглашать к столу: а мы тебя, Коля, ждем, ждем!

Он хотел ответить: «Не беспокойтесь, я сыт…», но мешала галдящая парочка. Дора и её друг шумно усаживались за стол, громко смеялись, а тут ещё в распахнутую дверь чистой половины был виден работающий телевизор, и на экране под музыку мелькали лица, машины, дома. И беглец машинально глянул на ходики: совсем скоро начнутся новости. Нет, пусть будет, что будет, но нельзя пропустить этот выпуск, топтался он у стола и всё не мог определиться, с какой стороны сесть: сбоку или спиной к телевизору.

— Ну, шо стоишь, садись, квартирант! — стал хозяином приглашать и Анатолий. Он возвышался над всеми, и в комнате и от его самого, и от его голоса было тесно. И пришлось, пересилив неприязнь, отодвинуть табуретку.

«Не загораживаю?» — спросил квартирант, но его уже не слышали, никому было неинтересно, что он там бормочет. И замечательно! У него тоже нашлось занятие, на колени прыгнула кошка, будто искала защиту. И тут, будто сами собой, перед ним появились и тарелка с картошкой, и зелёная граненая рюмка. Собственно, весь стол был уставлен тарелками и мисками, в одной такой, большой и синей, высилась горка красных яблок. А вот рюмка — это совершено лишнее. Он не пил спиртного несколько лет… Так, может, и правда, выпить? С ума сошёл! И пока он сомневался: пить или не пить, Анатолий качнулся в его сторону.

— Ну, давай за знакомство, квартирант! Имя токо забыл…

— Извините, не пью.

— А шо так? Больной или вера не позволяет?

— Хворый он, хворый, — заступилась Анна Яковлевна, она, кутаясь в шаль, сидела на своей канапельке.

— Ну, как знаешь, — не стал настаивать приезжий, и его тут же каким-то вопросом отвлекла Дора. А квартирант, стараясь не вслушиваться в чужой семейный разговор, что, судя по всему, велся с перерывами, заставками и разными отвлечениями на постороннее уже давно, пытался спиной ловить телевизионные звуки. Но близкий и громкий голос заглушал эти звуки сильней любой глушилки.

— Думаю, заеду, посмотрю, как у вас дела, а вы, бачу, токо-токо начали бебехи собирать… Шо-то вы не спешите! Или передумали?

— Так, батюшко, картошки ещё не копаны, — недовольно поясняла Анна Яковлевна.

— Ба, я же говорю, в городе негде эту картошку хранить, а ты…

— Пока картошки не выкопаю, никуды не поеду! А вы как хотите!

— Да ведь у меня отпуск заканчивается!

— А вы Николая попросите, он вам выкопает, — хмыкнул Анатолий.

— Да чегой ты, батюшко, всё не уймёсси? Тебе ж сказано: он токо два дня у нас, да и то лежал, перемогался, — отчего-то сердилась Анна Яковлевна.

— Больной, говорите? Ну, тогда надо выпить за здоровье, — взялся за бутылку Анатолий. «Нет, нет!» — поспешил накрыть рюмку квартирант. Но Анатолий на его независимость и не покушался. Он налил себе полстакана водки и, повернувшись к своей подруге, что-то там такое сказал, и сам первый громко рассмеялся, а за ним и Дора рассыпалась смехом.

— Чего это вы так регочите, прям голова болит! — сердилась Анна Яковлевна. Она была явно чем-то недовольна. Старушку и в самом деле раздражал новый гость, но совсем не шумливостью: не годился приезжий, определила она, в женихи Дорке. Баский-то он баский, да с лишкой, зря только Дорка губу раскатала, ей, вороне, такой кусок не достанется… А командир какой! Этот как запряжёт, так спуску не даст. Всё ему не так, всё не эдак… Ты смотри-ка, не хочет барахлишко перевозить! Это как же всё бросить?.. Не, не удержит такого Дорка, не удержит, только время зря проводит… Халде нашей такого б, как Николай. А и этот тихий, тихий, так это пока хворый, сам же жалился: хочу, мол, от жены гулять, а не получатси… А как хвороба сурьёзная? Не, и такой не нужон…

— Штой-то, Николай, ты так плохо ешь? А картошка молодая, добрая… — так, на всякий случай потчевала Анна Яковлевна квартиранта.

— Давайте, я вам рыбки положу, хорошая рыбка, Толик привёз, — засуетилась и Дора. — А мы вашу колбаску порезали, ничего? — Квартирант отмахнулся: да ради бога! Он делил трапезу с кошкой и кусок за куском сбрасывал колбасу к ножке табурета, и кошка быстро её уминала. Кинул и кусок рыбы, и не сразу обратил внимание на перемены в телевизоре, а там уже программа новостей началась.

— Ты извини, опять забыл, как зовут! — повернулся в сторону квартиранта Анатолий. И тот замялся, вроде как не успел кусок проглотить.

— Николай же, тебе ж, батюшко, сказано, Николай он, — напомнила Анна Яковлевна.

— Коля, значит? Ты смотри, как повезло!

— Что ты к человеку пристал? Вы ешьте, не слушайте Толю, — встала из-за стола Дора, но, поймав картинку в телевизоре, закричала:

— Ой, гляди-ка, голый! Опять голый!

И Анатолий откинулся на спинку стула и стал с усмешкой что-то там на экране рассматривать. А беглец сидел, не оборачиваясь, и старательно елозил по тарелке вилкой.

— Тоже мне рыбак! Не, ты посмотри, он же не знает, с какого конца за удочку браться, — хмыкнул шофёр и толкнул квартиранта в плечо: ты видел, а? И пришлось повернуться и задержать взгляд. Там, в телевизоре, полуголый правитель стоял на борту катера: камуфляжные брюки, десантный нож на поясе и на груди большой крест — никаких лишней деталей. И оператор постарался, снял так, что правитель выглядел чуть ли не богатырем. С колен, что ли, снимали?

— Вот голенький, а комаров не боится! — не унималась Дора.

— Да кто голый-то? — поднялась с места Анна Яковлевна и засеменила к телевизору. — А чегой-то он растелешился? Вроде не молоденький, старый уже… Кто такой?

— Ба, это самый главный в Москве… Видела, на почте портрет висит…

— Так-то ж в Москве! Нам-то какой прибыток, — вернулась на свою канапель Анна Яковлевна.

— Вот это я понимаю! Есть что показать! Весь гладенький такой, — не унималась Дора и после того, как правитель исчез с экрана.

— Ага, видно, долго готовился, сидел и шерсть на груди своей могучей по волоску выдирал, — расхохотался Анатолий.

— И ничего смешного. Человек следит за собой, не стыдно раздеться, показать себя. И не пьёт он, не курит и…

— …И крест до пупа висит! Смотри, подруга, такой с крестом и кинжалом приснится — лопатой не отобьёшься.

— А ты чего это, дека, так заходисси? Вроде как слаще морковки ничего и не едала! — не одобряла внучку Анна Яковлевна.

— …Ты думаешь, дедушка просто так раздухарился? И не удочку он в руках держит, а уд свой показывает: я, мол, хоть и старый конь, но ещё о-го-го! — расставлял акценты Анатолий.

— А мужчине и не обязательно быть красивым, не обезьяна — и ладно, был бы обходительный… и верный.

— Во-во, этой обезьяне в молодости девчата отказывали, а теперь сами как груши под ноги падают!

Что это он так, удивился беглец. Какие-то личные претензии? Но откуда они у шофёра? Да нет, скорей реакция на поддразнивание подруги.

— Тоже скажешь — груши! И пошутила я, пошутила… Прямо и пошутить уже нельзя! — пошла на попятный Дора. — Нужен мне этот лягушонок голый! Веее! — тут же изобразила она отвращение.

Они ещё пикировались, когда новости кончились, пошёл рассказ о погоде. Завтра снова должно быть жарко, хорошо, у него теперь запас воды, вяло подумалось беглецу. И только тут до сознания дошло: о нем не было сказано ни слова. Понятно, информация такого рода не сразу выдаётся в эфир, но прошло уже пять дней, целых пять дней! Ну, и хорошо, ну, и превосходно, и не говорите.

— А что вообще в мире происходит? Я, наверное, что-то пропустил? — дождавшись паузы, весёлым голосом зачем-то спросил он. Вдруг информация сама собой носится в воздухе…

— Да ничего особого, если не считать, шо всё дорожает — кризис, и машины на дорогах бьются. От авария страшенная за Оловянной была, так трасса на полдня встала! Какой-то бухой придурок на «жигулях» бортовой «Урал» подрезал. Ну, водила грузовика успел, дал резко по тормозам, ребра, само собой, поломал, но живой остался… Но в «Урал» «рафик» влетел, да на скаженной скорости! По газам, видно, дать не успел. А в «Урале» баллоны с пропаном были! Так рвануло и взлетело всё на… Короче, от автобуса ничего не осталось. Людей, говорят, в том «рафике» заживо сгорело до чёрта!

— Ой, страсти господни! Это ж како горе родным, како горе, — крестилась Анна Яковлевна.

— А тот, на «жигулях», как же? — посерьёзнела Дора.

— Задержали на посту живого и здорового, и ни одной царапины у гада. Народ хотел отметелить, так менты не дали… А то, говорят, на нас свалите, вроде как мы его отделали…

Беглец ужаснулся нелепости страшной аварии, но не обратил тогда никакого внимания на этот эпизод.

— А кого на станции нашли, не слышал? — припав к плечу друга, спросила Дора.

— Так офицеров каких-то, ничего не соображали, обкуренные, наверно… И автобус не то угнанный, не то… А хрен в этом доме есть или горчица какая?

Нет, это не про тот автобус, определил беглец, хотя и милиционер рассказывал о двух офицерах, и всё совпадёт, кроме одного: вертухаи были мёртвыми. Откуда взялись живые? А если это намеренная дезинформация? Да, да, информацию о пропавшем этапе и погибших офицерах скрывают намеренно. Остается только найти заключённого, и тогда ничего не всплывет наружу.

— Дорка, ты кина смотреть не будешь — како тебе сёдни кино, так выключай-ка телевизор, — потребовала Анна Яковлевна. Видно, долго ждала удобного момента завершить посиделки, а тут Анатолий как раз сосредоточился на горчице. И квартирант поднялся с табуретки: действительно, пора закругляться. Остановил голос хозяйки: «Куды подхватился? Сиди ещё, сиди, не гимизись!» И тут же стала отдавать распоряжения Анатолию:

— Ты, батюшко, завтра в дорогу ладися, так и Николаю тожеть надо ехать. Так ты отвези, отвези нашего инженера.

— А куда надо? — задержал взгляд на инженере шофёр. — Токо я рано выезжаю. Встаём в шесть, и по холодку, по холодку. Стольник кинешь?

— Разумеется, — согласился инженер. Ну, Анна Яковлевна, и удружила!

— А то и до Могойтуя могу довезти.

— Нет, нет, до Могойтуя мне не надо.

— А ты что же, не сразу в Читу? — повернулась от кухонного стола Дора.

— Не, дела ещё кой-какие есть, — успокоил её дружок и, достав сигареты, предложил:

— А давай, Коля, перекурим это дело! — «Не курю», — отказался тот и удивился трезвому и внимательному шофёрскому взгляду.

— Ты, значит, и не пьёшь, и не куришь? И куда Дорка смотрит? — рассмеялся шофёр и, развернувшись, толкнул дверь в коридор. И не успела она захлопнуться, как Дора быстро зашептала:

— Вы последнюю ночь поспите в пристройке, ну, я показывала вам, там дверь в коридоре! — А его как кольнуло: последнюю ночь. Но он послушно закивал головой: хорошо, хорошо. Вполне возможно, что ночь, действительно, будет последней. И застолье это будет, что называется, last meal. Вот-вот, последним ужином приговоренного.

— Спасибо, накормили. Сколько я должен вам за приют…

— За приют? — Дора привычно рассмеялась. — Да сколько не жалко! — собирала она со стола посуду…

— Да есть ли у тебя деньги, батюшко? — вступила тут Анна Яковлевна.

— Есть, вы же видели…

— Ну, утром и отдашь, на ночь глядя долги не отдают. С утра и отдашь… Иди, отдыхай. Постель-то заправлена? — повернулась она к внучке.

— Там только ты на покрывале лежала, а больше никто. Да и спать он будет в трениках…

— Ты как ночью выходить будешь, крючок не забудь накинуть, — идя следом за постояльцем в коридор, наказывала Анна Яковлевна. И, включив свет в чулане, осмотрела топчан.

— Ну, и ладно, ну, и добром. А как замёрзнешь, так куртёки бери, — показала она на стену, где висела одежда, прикрытая линялой занавеской.

И не успела старушка выйти, как в каморку, потирая озябшие плечи, протиснулся Анатолий и, оглядевшись, насмешливо процедил:

— Дааа! Шо ж это бабы такому квартиранту места получше не нашли?

— Меня всё устраивает!

— Ну, понятно! Лучшее место в задней кладовке, — хмыкнул шофёр. Он что-то хотел сказать ещё, но зазвонил мобильник, и Анатолий, чертыхнувшись, поспешил закрыть за собой дверь. А беглец зачем-то принялся вспоминать, где он слышал эту фразу про место в задней кладовке, определённо, слышал. Странный парень! Такое впечатление, будто этот весёлый шоферюга что-то знает. Что он может знать? Но держаться от него лучше подальше. Для него любой человек опасен, а проницательный — вдвойне. Этот Анатолий, если и не проницательный, то бывалый. Шофёры — народ ушлый и информированный, многое видят, многое слышат… И ни на какую станцию, тем более с ним, он не поедет. Вот у кого не просил бы помощи, так это у этого пижона.

Ничего, ничего, он и сам выберется! Если его расчёты верны, то дальше на восток должны пойти такие места, где от селения до селения огромные расстояния. Эх, раздобыть бы карту! А что, если выйти к этому городку, как его там, Ба… Бадей, кажется, или Балей? Точно Балей! До него, как он слышал, совсем недалеко, там и карту купит. Вот и все планы на ближайшее время, прорабатывать детали не имеет смысла. А то задумаешь на стайерскую дистанцию, а остановят, не дав пробежать и стометровку. Ну, если оценивать в таких категориях, то стометровку он пробежал. Или нет? Жаль, часы потерялись, а то бы завёл будильник. Встать надо как можно раньше, а лучше совсем не спать и уйти незаметно. Это нехорошо, но другого выхода нет.

Вот только, как перемогаться до утра? На топчане и покрывало несвежее, и наволочка с отчётливым жёлтым следом, кто только не лежал на этой подушке! На другой стороне подушка была почище. И, не раздеваясь, он лежал так, боясь заснуть. Было тревожно и душно, и старыми перьями пахла подушка, и от одеяла несло какой-то кислятиной. Нет, так можно задохнуться! — кинулся он к окну и стал искать задвижку, но рама оказалась глухая. И тогда пришлось осторожно открыть дверь чулана и ощупью, чётко помня: справа лавка с ведрами, а слева какая-то бочка, добраться до входной двери.

И не успел он присесть на ступеньки, как почувствовал у ноги что-то живое и лохматое — хозяйская собака. И попробовал погладить её, собака не возражала, только тыкалась влажным носом в ладонь. Так и сидели рядом в темноте. А в ней, непроглядной, утонуло всё: избы, водокачки, деревья, сопки, машина у ворот. Было так тихо, что казалось, никого и ничего вокруг, кроме беглеца и собаки, на всём белом свете и нет. И если действительность дана нам только в ощущениях, то так оно и было.

Все ночи в заключении были чёрными и беспросветными, даже когда круглосуточно горел свет в камере. И ночная тоска была такой сильной, что казалась и впрямь смертной, и точно была тяжелее горячей полыни. Этими ночами он и сожалел, что не баловал жену, нет, не баловал. Всё боялся испортить! Всё старался приучить к мысли: громадное состояние — не может быть достоянием одной семьи, придёт время, и деньги пойдут на благие цели. Благие? Или цель — только удовлетворение собственных амбиций? Что, манила слава великого филантропа и мецената? Может быть, может быть… И получалось, выстраивал семью для себя, в ней укрывался от внешнего мира, а Лина… Он не дал ей доучиться, запер в доме, часто оставлял одну… Сколько было за те годы ненужных встреч и поездок! Тогда, на воле, казалось, разлуки необходимы, полезны, живительны для любовных отношений. Если бы знать, если бы знать… В первое тюремное время он ещё строил планы, как всё исправит, как переформатировать, как переиначит жизнь… Теперь же только и остается, что травить себя сожалением, ревностью, тоской. И мечтать не о возвращении домой — это за пределами желаний, мечтать о крохах — свиданиях!

И с каким нетерпением и страхом, да, и со страхом, ждал он первого свидания под стражей после ареста, следствия, долгого суда, этапа, а потом карантина. Три дня наедине, целых три дня! Нет, нет, это был не только страх, это было более сложное чувство. Он боялся, что жена окажется чужой женщиной, совершенно чужой. Но нестерпимее всего была мысль: Лина обязательно заметит и его детскую потерянность, и звериную тоску, и беспредельную усталость. И боялся показаться загнанным, смирившимся, навсегда побеждённым.

И знал, он не сможет контролировать себя каждую минуту, каждую секунду. При ней не сможет. Ему казалось, он утратил права на эту женщину, она все эти годы была где-то там, за железными дверями, сетками, воротами и превратилась в некий символ. А тут живая, тёплая, душистая и рядом. Как бы он ни хорохорился, ни сучил ножками и ручками, как бы ни изображал спокойствие, но с ней, он знал, обязательно расслабится.

В ожидании той встречи он долго мылся, выбрил всё, что можно и необязательно, тщательно стриг ногти, тёр пемзой ставшие шершавыми пятки, перебрал несколько пар носков. А то показалось, у дезодоранта слишком резкий запах, и пришлось заново вымыться и сменить футболку. Личный вертухай на пару с дневальным с любопытством наблюдали за его приготовлениями и, оставив тумбочку, ходили за ним то в каптёрку, то к умывальнику, то…

Нет, он всё перепутал! На первое свидание в декабре его выдернули неожиданно, он только и успел, что вымыть руки. И Лина бросила всё в гостинице — не надеялась так быстро получить разрешение на встречу — и не стала возвращаться за гостинцами. Тогда он шёл рядом с конвоиром через плац и нервничал так, как никогда в жизни. Ему казалось, что волнение было сильнее, чем в день вынесения приговора. Только тогда он не понимал, что приговорили и близких, теперь же это мучило всё сильней и сильней. И все эти годы кололо иголкой: выдержат ли они этот срок? И каждое свидание они будто знакомились заново, каждый раз боясь увидеть в другом невидимые до норы разрушения, что со всей беспощадностью наносили годы в разлуке.

А тогда, прежде чем вывести из локалки, его долго обыскивали, и долго вели по территории, и у каждой разделительной железной сетки стояли чёрные фигуры, все в лагере знали: к миллиардеру женщина приехала! Идти под конвоем на свидание с женой — ещё то ощущение. И его так пробило, что он еле справился с собой перед последней дверью, за которой… Господи, как он тогда стеснялся своего зековского прикида — ватника, ушанки, ботинок прощай молодость, запахов дезинфекции и пота… Он мало что из того первого свидания помнил, три дня показались мигом. Помнит только, как плавился от нежности, жалости к Лине, к себе. Он никогда так не целовал её, как тогда…

На втором свидании он уже держался свободней, привыкаешь и к тому, к чему привыкнуть нельзя. Тогда приехала мать, и пришлось много говорить, ей хотелось знать подробности. И, боясь огорчить, на все расспросы он старался молоть что-то бодрое: зачем и жене и матери знать правду? Но делать вид, будто в их жизни, в его жизни ничего не случилось, у всех получалось плохо. Мать то плакала, то весёлым голосом задавала вопросы, но, не дослушав ответа, задавала новые, что-то рассказывала о доме, об отце, о долгой дороге. В эти рассказы Лина вставляла оживлённым голосом несколько слов, но больше молчала, слушала, смотрела.

А он в нетерпении ждал, когда уйдёт мать и мучился этим своим нетерпением. И когда кончились несколько часов, и она, перекрестив его, закрыла за собой дверь, он тут же у двери обнял Лину так яростно, так пылко, что та, задыхаясь, еле выговорила: «Сумасшедший!» Потом Лина достала привезённые с собой икеевские простыни, одну большую, жёлтую, они повесили на окно. Казенные занавески были такими куцыми, что пропускали и дневной свет, и свет фонарный, а ещё там, за окном, мерно прохаживался часовой, и они, как могли тогда, отгораживались от действительности.

Нет, косточки он чуть не сломал ей на первом свидании. И тогда ни разу не вспомнил о прослушке, знал: комната случайна, если и хотели, то не успели оборудовать ничем пишущим. Это уже потом, когда их селили в отремонтированных номерах, он нервничал и всё пытался вычислить, где может быть видеокамера или просто микрофон — для этого ведь и делался ремонт. Каких усилий стоило тогда сдержаться, лучше не вспоминать. Да просто давил второй этаж, там, наверху, как раз располагалась оперативная часть, тот самый абвер Чугреева. Чёрт с ней, с прослушкой, но любить женщину под наблюдением — и где? Более оскорбительного места и не придумать… Впрочем, увидев Лину, он забыл обо всём и глаз, если и натыкался на какую-то примету места и времени, то сознание отсеивало, зачёркивало как ненужное…

А в первый раз они так и просидели рядом на кровати до вечера, сидели, не зажигая света. Из коридора доносились громкие голоса, за стенкой справа крутили магнитофон, слева ругались. Кто-то постучал в дверь, они не откликнулись, но им напомнили, где они, когда через полчаса уже застучали кулаком: «Откройте! Дежурный!» Они встретили его стоя, держась за руки, как школьники, ненароком застигнутые родителями. Контролёр задал совершенно бессмысленный вопрос: «Всё в порядке?», и растерявшаяся Лина принялась уверять: да, да, всё в порядке. А тот, в форме и при оружии, не спускал с неё глаз, и всё бубнил насчёт бытовых удобств, мол, понимаете, и кухня общая, и душ тоже…

И как только за охранником закрылась дверь, Лина вытащила спрятанную за поясом маленькую плоскую фляжку «Мартеля».

— Маленькая хулиганка! Не делай так больше никогда, слышишь!

— А им что, можно? — показала Лина на стенку. Там, за стеной, нетрезвый голос пел что-то жалостливое.

— Им — можно, нельзя — нам! — И он попытался объяснить ей, что не обыскали её в этот раз случайно. А если бы нашли эту чёртову бутылочку, то потом стали бы обыскивать каждый раз и до свидания, и после, обыскивать грубо, без объяснений, извинений. Могли не разрешить свидание, могли без объяснений и прервать его…

А тогда они долго сидели рядом, стесняясь вот так сразу приступить к физическому проявлению чувств. И где? На этих простынях? Ему казалось, он утратил все права на эту женщину и не смеет к ней прикасаться. Было много ещё чего, но Лина что-то такое почувствовала и будничным голосом сказала: не могу замок на свитере расстегнуть, помоги… Ты, оказывается, такая тоненькая… Ну, вот, наконец, рассмотрел… Я так отвык от твоего запаха… А мы закрыли дверь?.. Закрыли, закрыли, иди сюда… Родненький, не могу поверить, что ты рядом… Слушай, я забыл, как это делается… Ну, так давай вспоминать вместе…

Сколько всего было таких свиданий? Пять, шесть? И значит, вместе за эти годы они были не больше двадцати дней. А сколько из этих часов он проспал! Спал, как сукин сын, спал под защитой, а, просыпаясь, молча обнимал и целовал. Целовал глаза, ушки, пальчики. Тогда и понял смысл слова — ненаглядная. А в последнее утро проснулся раньше Лины. Она лежала лицом к нему, сложив кулачки у подбородка, только тогда он заметил на этих тонких руках вспухшие голубые жилки. Он разглядывал-гладил её утреннее лицо, эти бровки, эти реснички, этот маленький носик. И, заметив капельку слюны в уголке рта, осторожно её промокнул губами. И когда вышло время, он будто не женщину, а часть себя оторвал с кровью…

Нет, не всегда их встречи состояли только из трепета и восторга. Он стал замечать у жены нотки усталости, и не удивился, ждал этого. Но, отмечая изменения в ней, он видел эти изменения и у себя. И отнюдь не в лучшую сторону, он и сам это понимал. Всё труднее было притворяться, делать вид, что всё хорошо. Всё было не хорошо. Он помнит, как однажды его кольнул её свежий загар. Помнил, как под душем она, розовая, в белой пене, вдруг заплакала. И объяснила — это мыло попало в глаза. Какое там мыло! Если бы он знал тогда, но это было последнее свидание. Скоро его закрыли в изоляторе. И там были эти пыточные свидания через стол. А потом в Москве и вовсе поставили такую заслонку, что ни насмотреться, ни дотронуться, ни, ни, ни…

И казалось, новое дело было затеяно только для того, чтобы он не мог встречаться с семьёй вот на этих трёхдневных свиданиях, от которых вертухаи как могли, отщипывали минуты, а то и часы. Но так ещё можно было жить, считая дни от встречи до встречи. Они все смирились, понимали, что так придётся жить годы. И вот тогда кто-то решил: нет, так слишком хорошо. И тут этот гад сумел устроиться! Ты смотри, и журналистам не отбило охоту высаживаться десантом в далеком даурском городке. Жена, значит, ублажает, писаки, стараются, живописуют страдания безвинно осуждённого. А переведем-ка на тюремный режим, тогда и посмотрим, насколько его хватит…

Он и сам не знал, насколько его хватит, но чувствовал, ещё немного — и порвутся все нити и ниточки, что связывали его с волей. И всё чаще и чаще задавался вопросом: зачем он держит женщину на привязи столько лет? У неё уходят молодость, надежды и, жертвуя собой, она не помогает ему, а вызывает ещё большее чувство вины. Надо было сразу сказать: ты свободна, устраивай свою личную жизнь. Не сказал.

Управление Федеральной службы исполнения наказаний по Забайкальскому краю отказывается предоставлять прессе информацию о бывшем главе компании «ЮНИС». Высокопоставленный чиновник этого ведомства, не пожелавший назвать своё имя, прокомментировал эту ситуацию так: «Всё это не более чем пиар-акция окружения миллиардера для того, чтобы снова поднять волну вокруг его имени. Он сам уже никого в России не интересует. Не интересуются этой персоной и на Западе. Иностранные журналисты несколько лет не появлялись в Красноозёрске, нет их и теперь».

Граждане Забайкалья добровольно выдали милиционерам две ручных гранаты и ружьё. 30-летний житель Петровского завода выдал сотрудникам вневедомственной охраны гранату Ф-1 без запала. В селе Улятуй женщина выдала сотруднику милиции не зарегистрированное охотничье ружьё 12-го калибра. А в посёлке Оловянная местный житель добровольно отдал сотрудникам ГАИ гранату РГД-5 тоже без запала.

Управление внутренних дел напоминает забайкальцам о том, что, согласно примечанию к статье 222 Уголовного кодекса России, лицо, добровольно сдавшее огнестрельное оружие, взрывчатые вещества, а также взрывные устройства, освобождается от уголовной ответственности за их незаконное хранение…

Только что из неофициальных источников стало известно, что двое мужчин, найденные 16 августа в микроавтобусе близ станции Оловянная, оказались офицерами службы исполнения наказаний, но какого именно подразделения, не сообщается. Находившиеся на излечении в районной больнице офицеры были вывезены военным вертолётом в Читу под охраной сотрудников отряда ФСИН «Беркут».

Медики отказываются сообщать сведения о состоянии здоровья офицеров. Но из неофициальных источников стало известно, что вышедшие из комы пациенты потеряли память и не могли назвать ни своего имени, ни сообщить, как они оказались в 7 километрах от трассы.

Китайцы уже начали строительство ответвления от нефтепровода «Восточная Сибирь — Тихий океан». Об этом заявил представитель Китайской национальной нефтегазовой корпорации. Куратором стройки с российской стороны стал вице-премьер правительства РФ Игорь Мечин, отвечающий за самое дорогое в стране — газонефтяной комплекс. Говорят, цены на нефть будут для китайцев минимальными. Забайкальцы ещё не забыли, как наш губернатор просил у вице-премьера, и одновременно председателя совета директоров ОАО «НК „Роснефть“» о снижении оптовых цен на ГСМ для потребителей Забайкальского края. Просьбу, как мы знаем, вице-премьер тогда игнорировал.

Попытка сотрудника нашего агентства получить официальную информацию о причинах усиленного патрулирования, проверки паспортного режима, которые проводятся в Забайкалье уже на протяжении нескольких дней, не увенчались успехом. В пресс-службе краевого УВД заявили, что «мероприятия по усилению охраны общественного порядка, которые начались во всём Сибирском федеральном округе, имеют плановый характер и не предусматривают никаких чрезвычайных мер».

Сибинфо: Новости и происшествия 20 августа.

Сторожить рассвет пришлось долго, и когда за пыльным окошком чулана неясно забрезжило, беглец тенью выскользнул из дома и был так осторожен, что не потревожил даже собаку и, ёжась от стылого воздуха, пробрался к бане, но там уткнулся в запертую дверь. На двери висел замок! Чёрт его дёрнул занести в баню и сумку, и кроссовки. Он уже продрог, и если немедленно что-нибудь не натянет на себя, то и вовсе задубеет. А тут ещё непросохшие тряпки болтаются на верёвке, куда он с ними? Придётся бросить, не нести же в руках! Но тогда это точно могут расценить как бегство. А с сумкой, но, не попрощавшись, что, называется, по-другому? Ну, в этом случае возможны разные трактовки…

Стоило не спать ночь, чтобы из-за такой ерунды голову ломать. Хорошо, бог с ней, курткой, он позаимствует что-нибудь с вешалки в чулане, самое старое и потрёпанное, и пойдёт вот так, в спортивных брюках. Но тогда в камере не во что будет переодеваться. Не беспокойся, там обязательно переоденут! Ну, хорошо, он пойдёт в спортивных штанах, но как бежать в шлёпанцах? Почему в шлёпанцах? В чулане и сапоги есть! Сапоги есть, а тебя самого уже нет, падаешь всё ниже и ниже!

Что делать, двинул он со злостью кулаком по замку, и тот металлически щёлкнул и повис на толстой дужке. Ну вот! А то сразу ныть, попенял он сам себе, забираясь в баню. Там умылся ледяной водой из бочки, натянул джинсы, куртку, осталось только связать лямки — и всё. Но где верёвочка? Пришлось вывернуть все карманы — верёвочки не было. Ничего, ничего, только бы выбраться на трассу, а там машины…

Теперь паспорт! И в три прыжка он оказался у кирпичей, но там пришлось притормозить — где, в какой из щелей спрятан документ? Не помнит. Ещё бы! Он был тогда в полуобморочном состоянии… Вспоминай, вспоминай, не раскидывать же кирпичи! Ну? Ну, если он прятал паспорт, стоя на коленях, значит, на такой высоте и надо искать. И куст, кажется был слева… Через несколько минут смородиновый прутик вытолкнул сначала тёмно-красный уголок, потом и саму паспортину, и он обрадовался и печной саже, и паутине, и какой-то букашке. Хорошо, дождь не намочил!

Но встал тот же проклятый вопрос: зачем ему нужен этот документ? Не нужен. Он опасен не только для него, но и для хозяев. Если поисковый отряд зайдёт в село, то собаки по запаху — ведь в колонии остались его вещи — обязательно найдут и паспорт и пойдут на следу. Так, может, и в самом деле поменять обувь? Надеть сапоги, как они там называются, кирзовые? Нет, нет, он не умеет их носить, пробовал когда-то в юности и помнит, как натёр тогда ноги. В кроссовках привычнее, только бы не развалились. К тому же, если задержат, обвинят ещё и в краже. А то не обвиняли? Так то хищение миллионов! Каких миллионов, забыл, миллиардов! А тут стоптанные сапоги. И оповестят на весь свет: не брезговал ничем, забрал у старушки последнее…

Всё, заканчивай рефлексировать, а то кто-нибудь застанет У кирпичей и бог знает что подумает! Вот и петухи разорались — и чего им не спится? — скоро и народ поднимется, а он всё ещё топчется с места! Жаль, и шоколад, и кефир остались в доме, но дверь там такая скрипучая, да и заперта на крючок. Ну, и ладно, как-нибудь по дороге он воду добудет. Зачем как-нибудь? Вот та самая большая коричневая бутылка, осталось только сполоснуть. Надо же, как удачно, и пробка цела! Всё! Пора идти! Нехорошо получилось, он так не поблагодарил женщин… этот его поспешный уход… но так будет лучше для всех.

И, прощаясь, он повернулся в сторону гостеприимного Дома и тут же вспомнил: не оставил деньги за постой! Придётся вернуться в дом, не на крыльце же оставлять. Стараясь не скрипнуть ни дверью, ни половицами, он проскользнул в чулан и там положил на лавку пятисотенную купюру, а, подумав, прибавил ещё одну. И замешкался: посидеть на дорожку? Посидел. Но когда спускался с крыльца, заметил, как в ближнем окне что-то мелькнуло. Нет, определённо он сегодня добегается!

И пришлось опрометью кинуться прочь, но не в конец огорода к видневшейся за пересохшим руслом реки дороге, как планировал, а вбок, к жердям. Вдруг показалось, безопаснее будет идти, прижимаясь к сопкам, и выйти на ту самую трассу, но только на другом конце села. И, перебросив сумку, он собрался, держась за столбик, перемахнуть через жерди и сам. Но тут же притормозил себя: остынь! Прошли те времена, когда брал высоты с наскока, а тут и высоты нет — через жерди можно и перекатиться.

И, пробираясь вдоль сопки, он скоро упёрся в дорогу, по ней он всего два дня назад и зашёл в это благословенное село. А за дорогой, в другой половине села, огороды так близко примыкали к скалам, что дальше жаться к спасительным камням не получится, если только не нарушать границ. Нарушать он больше не будет, а то примут за картофельного вора, шум поднимут, бить начнут! Но не поворачивать же назад, придётся идти по селу, он и так из-за своей несобранности потерял уйму времени. Ничего, ничего! Он быстренько проскользнёт мимо спящих домов, мимо заборов, мимо сараев и выйдет на трассу, а там разберётся, идти пешком или остановить машину. И сам удивился своим смелым мыслям: вот что значит погулять на свободе! Надо же какая перемена в сознании, а кто-то совсем недавно собирался сдаться первому попавшемуся милиционеру. Тому, первому попавшемуся, не захотелось, а остальные пусть подождут.

Так, подбадривая себя, он пробирался сельской улицей, стараясь не вздрагивать, когда то в одном дворе, то в другом взлаивали собаки. Да, о собачках он и не подумал! Но больше беспокоило другое: светящиеся окна! Они загорались один за другим то в одном, то в другом доме, а тут ещё и улица оказалась такой длинной! А чего он, собственно, боится? Что опознает какая-нибудь ранняя пташка? Да нет, теперь его можно принять за кого угодно, но только не за того самого, ну, если только внимательно присмотреться… Да кто станет присматриваться, когда о побеге ни полслова. А визит милицейских? Пусть и нет сообщений, но ведь ищут! И хватит одного информатора, он и сообщит куда надо о чужаке, что тайком пробирался по селу. Не накручивай! Осталось совсем немного, осталось только выйти на дорогу, а там…

Он ещё успокаивал себя, когда позади послышалось тарахтенье какого-то двигателя, и пришлось от греха подальше юркнуть за ограду просторного двора то ли школы, то ли детского сада. Зелёная машина медленно проехала мимо, в освещённом салоне был виден шофёр, и женщина рядом, и какие-то коробки на заднем сидении. А он, для верности постояв за покосившимся заборчиком ещё несколько минут, припустил за зелёной черепашкой: она-то и покажет дорогу. Машина и в самом деле, свернув вправо, вывела на шоссе и, набрав скорость, скоро исчезла из виду. А тут и дорога, что шла по краю селения, вышла на околицу, и за спиной остались и дома, и водокачки, и люди, и собаки.

И это обстоятельство до того взбодрило беглеца, что он был готов и в самом деле остановить какой-нибудь простенький грузовичок и доехать до ближайшего городка. Надо же, насколько в нем притупилось чувство страха! Вот что значит отлежался, отъелся, и милиционер его не обнаружил, и от Анатолия он ушел. Ай, молодец! Нет, ему определённо везет: и в доме никого не разбудил, и село покинул скрытно, и вокруг никого, и можно идти, не таясь. И он идет себе спокойно по дороге, и вот уже видит, как там, впереди, она раздваивается, и одна серая лента идет на запад, другая туда — на восток! И это замечательно, кроме одной маленькой детали — хребет резко сдал вправо и прятаться будет негде. Ничего, ничего, подбадривал он себя, ещё немного — и пойдут машины, и какая-нибудь обязательно подберёт…

Машина нагнала как раз на развилке. И он так и не понял, то ли самосвал ехал бесшумно, то ли он был так поглощён своими не в меру резвыми мыслями, и не слышал мотора. Оранжевая кабина нависла над ним внезапно, и он не почувствовал ни страха, ни растерянности, только досаду. И продолжал идти на деревянных ногах, изо всех сил изображая какнивчёмнебывалость, приказывая себе не косить глазом вправо. Он и так знал, кто там за рулем — Анатолий, вездесущий друг Доры. И, услышав, как клацнула дверца, ждал чего угодно, но тот, кто был за рулем, ехал молча.

Несколько минут они так двигались рядом, один наверху в кабине, другой внизу, растерянный и поникший, у колёс. «Садись!» — выждав чего-то, выкрикнул Анатолий, и остановил машину. Беглец обошёл чёртов «Камаз» и с тоской посмотрел по сторонам: нет, бежать бессмысленно — догонит! И, взобравшись в кабину, долго не мог закрыть дверцу. Или не хотел этого Делать? Что, надеялся выпрыгнуть на ходу? Но шофёр, оттеснив его к спинке сиденья, захлопнул ее сам. Как мышеловку, чертыхнулся беглец и неприязненно отстранился. От Анатолия несло каким-то резким парфюмерным запахом, наверное, брился, вон на щеке какой-то порез. Он что, делал это ножом? С него станется! И куда этот друг торопился! Но он тоже хорош, бегал туда-сюда по огороду, а ведь каких-нибудь десять минут, и успел, успел бы скрыться. Вот уже целых две машины просвистели мимо, на одной из них и он мог уехать… Сейчас друг Доры спросит, почему ушел, ведь договорились… А он ответит: не хотел беспокоить, думал выйти на трассу, остановить попутку, что в этом особенного? Но шофёр, сосредоточенно глядя на дорогу, ничего не спрашивал.

Почему он молчит? Нет, всё-таки странный парень, терзался беглец, он что, следил за ним? И куда, собственно, он едет? Зачем свернул влево? Зачем, зачем, там влево и была Оловянная! Пришлось принять и это: ну да, он ведь сам сказал: надо на станцию. Тогда что обсуждать, обсуждать нечего! Шофёр обещал подвезти, вот и везет. Но мне туда не надо! — дёрнулся он. И тут же получил ответ.

— Ну, ты дурной! — сокрушённо помотал головой Анатолий. И как тут реагировать? Пришлось делать вид, что его, пассажира, это не касается.

— Ну, и дурной! — повторился шофёр, съезжая вдруг с дороги. Машина как живое существо, тяжко выдохнув, подняла пыль и остановилась на обочине.

— Ну, и куды ты зибрався? На своих двоих ты далэко нэ дойдэшь? Я покы дойихав до Борзи, потим до Булума, так мэнэ разив пять зупынялы… Ферштейн?

— А теперь, пожалуйста, переведите, — не поворачивая головы, попросил пассажир.

— Какой перевод! Посты на дороге, понял? Перевод! — разозлился отчего-то Анатолий. — Говорят, зэки кучей рванули через колючку. Брешут, наверно?

Пассажир хотел возмущённо спросить: а я тут при чём? Действительно! Он инженер из Новосибирска, инженер Коля… Эх, надо было ещё и фамилию придумать! Но с шофёром этот номер не пройдёт, шофёр может и документы потребовать. Изображать непонимание: какое это имеет ко мне отношение, теперь глупо. Ну что ж, будем играть в открытую.

— Вот видите, зачем я вам? Я пойду свой дорогой, а вы поедете своей.

— Ты шо, мэнэ лякаешься? — будто вдруг сообразил Анатолий. — Тоди удвичи дурный, а до станции…

— …На станцию я не поеду, — перерезал реплику беглец.

— А тэбэ нихто на станцию и нэ повезэ, — усмехнулся шофёр. — Ото б було радости повни штаны, колы б я тэбэ туды доставыв. Там тэбэ нэтэрплячэ вжэ давно чекають… Здогадався, хто? Шо, знову пэрэвэсти? — И перевёл:

— Извини за мой французский, но на станцию я тебя сам не повезу. Там тебя ждут с нетерпением…

— Вы что, угрожаете? — теперь глядя прямо в светлые шофёрские глаза, спросил беглец. — Это бесполезно. Со всей определённостью повторяю — давить на меня бесполезно…

— Со всей определённостью, со всей определённостью, — хмыкнул шофёр, наклонившись к нему, и отчего-то шепотом поинтересовался:

— А ты шо, меня опасаешься? — Он сказал это с таким недоумением, мол, как это можно бояться его, такого замечательного, и будто от обиды отвернулся. Нет, парень переигрывает! Насильно усадил в машину, и теперь Ваньку валяет, вроде не понимает, что он не может доверять ни-ко-му. Кажется, он это сказал вслух, потому что шофёр досадливо дёрнул головой.

— Это я понимаю, но и ты послухай. Я тэбэ не пытаю, шо воно и як зробылося. Понимаешь, совсем нет времени, — постучал он по циферблату своих золотых часов. — Надо срочно сдать груз в Оловянную, а после загрузить пиловочник в Могойтуе.

— Так я ведь вас не держу…

— Ну, бляха-муха, ты ж нэ хохол, а шо ж такый упэртый? — тут же вскипел Анатолий. — Я тоби допомогу хочу предложить, а ты… Помочь хочу, понимаешь?

— Нет, не понимаю! Кто вам сказал, что я нуждаюсь в помощи? — старался твёрдо выговаривать слова беглец. «Тем более в твоей», — добавил он для себя. А вслух самым безразличным тоном хорохорился дальше:

— Собственно, за кого вы меня принимаете? Вы что, знаете, кто я?

И тут Анатолий рассмеялся, и так весело, что беглец с беспокойством скосил глаза: что это он? А шофёр откинулся на дверцу и беззастенчиво уставился.

— Ну, ты даёшь! Ты ж как Высоцкий, кто ж тебя не знает?

Сравнение с Высоцким было, конечно, лестным, но кто как Высоцкий? Что, боится имя произнести вслух? Тогда какого чёрта лезет со своей помощью? Нет, пора с этим заканчивать! ситуация, и в самом деле, совершенно абсурдная!

— Не знаю, шо ты планируешь, а я на машине куда скажешь, туда могу и довезти. Давай через Бурятию рванем в Казахстан, а оттуда в Украину?

— Вы же сказали, вам надо срочно в Могойтуй!

Но шофёр будто не слышал. Его, судя по всему, переполняли завиральные идеи.

— А может, вывести тебя на севера? — спросил он и задумался. Думал недолго, не больше минуты. — Не, не, лучше на поезд… Точно! На какой-нибудь маленькой станции и сядешь… Как идея? — развернулся он к пассажиру. Тот молчал, стараясь не смотреть на странного человека. Да и что отвечать, если у этого друга каждую минуту возникал новый вариант, один другого фантастичнее. А тот не унимался.

— А шо тут думать? У меня груз из Могойтуя до Шилки, там и сядешь. А с проводницами договоримся… А тебе куда надо?

— На поезд мне точно не надо, — злился беглец. С какой стати он будет говорить этому весельчаку, куда надо. Если бы он сам знал, куда!

— Тебе б зараз бабу, — протянул мечтательно Анатолий.

— Зачем? — опешил беглец.

— А ты не знаешь, шо с бабою робыть? — обидно рассмеялся шофёр. — Не, не, я не про то, шо ты подумал… Напарница нужна или напарник. Нельзя тебе одному. Но, извини, чего у меня нет под рукой, так это рисковой женщины. Могу предложить себя.

«Что, в казаки-разбойники не наигрался! Нет, надо как можно скорее покинуть машину…»

— И шо молчим? Давай решайся! Тут недалеко село около речки, там и переправа когда-то была, но речка, зараза, обмелела, и паром не ходит, теперь токо через Оловянную кругаля давать… На своей лайбе я б её запросто форсировал, токо на станцию трэба. Я довезу тебя до речки, там найдёшь лодку или сам переплывёшь. А за речкой будет село, за селом — дорога, остановишь машину и доедешь до Первомайского. Посёлок так называется — Первомайский. Ферштейн? Доедешь, найдёшь заправку, она там одна… Зараз седьмой час, так шо в четырнадцать ноль-ноль, всяко разно, я там буду. Ну, а если разминёмся, дуй прямо до Шилки. Город такой недалеко от Первомайского, там церква деревянная…

— Церковь? — зачем-то переспросил беглец.

— Ага, голубая, прямо на станции. Там и жди.

Из того, что в горячке наговорил шофёр, он не понял и половины. Да, собственно, и не собирался вникать в этот параноидальный бред, в этот поток сознания. Нет, этот парень просто ненормален — вон как глаза горят! Ему бы со своими тараканами разобраться. Нет, он будет сидеть и просто делать вид, что согласен, надо кивнуть головой — кивнет. Но сейчас Дорин друг уедет, а он пойдёт своей дорогой. Какой? Там разберемся. Без шофёра.

— Ну, и шо молчим?

— А сколько километров до этого… Первомайского?

— Та кэмэ сто, сто двадцать, не больше…

— Я что-то не пойму! Вы ведь говорили, что пешком я недалеко уйду.

— Говорил, — охотно согласился Анатолий. — Так ты до слов не привязывайся. Я имел в виду, шо наобум Лазаря идти не стоит. Ну, понимаешь, надо знать, куда идти! А я тебе направленье дал. — Последнее слово он произнёс как «дав», чем ещё больше раздражил беглеца. В этом человеке ему всё было чуждо: и насмешливый тон, и демонстративное тыканье, и дурацкий говор, и даже почему-то имя. Но что-то говорить надо, вот и ответилось:

— Вы должны понимать… я не успею туда к двум часам.

— Успеешь! Там дорога будэ хоть и малоходна, но какие-никакие машины ходят. Ты ручкой так сделаешь, — высунул руку в окно Анатолий. — Машинка остановится, и дядя спросит: «Куда?», а ты так покажешь. — И каким-то очень знакомым жестом шофёр показал пальцем прямо перед собой: туда! — А дорога там дорога, заблудиться, если и захочешь, не получится.

— Ну, а если тётя спросит?

— Так это ж хорошо! Токо ты не увлекайся, если тётя. Значит, договорились: встречаемся в Первомайском, на заправке. Но если у тебя другие планы? — сделал паузу Анатолий. И, не дождавшись ответа, огорченно вздохнул: не доверяешь, значит?

— Зачем вам это? — спросил беглец. Он был уверен, шофёр поймет подтекст. Тот понял.

— А чёрт его знает? — признался непрошенный благодетель. Помолчали. Да и о чём говорить? Если только с самим собой: «Ну, вот видишь, как тебя легко опознали. И теперь с опознанным, можно делать всё, что угодно. Например, предлагать не от большого ума всякие глупости. Интересно, как он собирается посадить меня на поезд?»

— Ну, шо, едем? — прервал Анатолий молчание и тут же тронул машину с места.

«Ну, ехать, так ехать, быстрее бы всё кончилось. Он что, и в самом деле повезет меня к речке? Там, что, база поисковиков? Вполне возможно, вполне возможно…» — повторял он про себя. И неожиданно спросил: «Можно включить?» — и показал на радио.

— Хочешь знать, что там, на белом свете и его окрестностях? До вчерашнего дня о твоей личности ни полслова! — ткнул пальцем шофёр в какую-то кнопку и стал ловить сигналы в эфире. Там, между взрывами музыки проскакивала быстрая речь…

— Оставьте, это, кажется, «Маяк»! — Но радиостанция уже отбарабанила новости, пошла музыка. Анатолий покрутил рычажок, но и на других волнах ничего новостного не было. Так, под радийный говор, они и доехали до села под названием Заря — оно и впрямь розовело под красным утренним солнцем, и свернули на север.

— Нет, тут один выход — садиться на поезд, — по второму кругу пошёл Анатолий.

— Вряд ли в моём случае это возможно, — открыто засомневался беглец.

— Это проще, чем ты думаешь, от побачишь…

— Нет, нет, это невозможно по определению…

— Невозможно, невозможно! Не хочешь, иди, сдавайся! Иди! — разозлился вдруг шофёр, и всё изображал так натурально. Но через паузу, видно, теряя терпение, спросил:

— Ну, шо, едем к речке? — «И что отвечать? Всё, что ни скажешь, будет против тебя». А шофёр, приняв молчание за согласие, бодро выкрикнул:

— Значит, моё предложение принимается! Будет тебе речка, будет и бережок!

Пришлось изображать полнейшее безразличие, но быть готовым к тому, что вот-вот появятся те, кто без лишних слов и сравнений вытащит из кабины и… И тут зазвонил телефон, он крутился на сидении между ним и шофёром, но тот почему-то не спешил отвечать, а рингтон был таким резким и таким неприятным… Но когда дребезжанье оборвалось, и хриплый голос приказал: «Да возьми ты его, наконец, в руки!», Анатолий рассмеялся и нажал кнопку. И, приложив трубку к левому уху, стал вести какой-то невнятный разговор. Беглец насторожился, но по набравшему бархатистость шофёрскому голосу почему-то решил, что Анатолий разговаривает с женщиной. И тут же засомневался: какая женщина в такую рань? Если только Дора… И пришлось, наплевав на приличия, вслушиваться. Но шофёр, если что-то и говорил, то фразы были короткие: да-да, понимаю… нет, не могу… вот этого не надо… сказал, не надо! И только, когда показалось какое-то селение, он отключил телефон и направил машину в объезд. И, не доезжая до реки метров двадцать, резко затормозил. И не успел самосвал остановиться, как Анатолий достал из-за занавески набитый пакет и придвинул к пассажиру: от зайчика!

— Что это? Зачем? — отстранился тот. А шофер, не слушая, всё повторял: бери, бери!

— И в сумку не влезет, — беспомощно протестовал беглец.

Тогда Анатолий снова пошарил в своих закромах и вытащил рюкзак в каких-то пятнах.

— Перекладывай всё в рюкзак, так и идти будет легшэ, — настойчиво совал он в руки пахнущий соляркой мешок. И, не слушая отнекиваний, сам засунул в рюкзак и сумку, и пакет с провизией. А потом картинным жестом достал из нагрудного кармана две купюры и положил сверху: «Бабка ругалась, и Дорка тоже».

— Почему ругались? — смутился беглец.

— Ну, ушел, не позавтракавши, и денег много оставил. Вот вернули, говорят, Николаю в дорогу пригодятся… как инженеру, — с удовольствием съязвил шофёр.

Тут надо сказать, что Анатолий несколько преувеличивал. Анна Яковлевна действительно сокрушалась: ушел, чаю не выпил, видать, за постой платить не захотел. Но Дора успокоила, показала ей двести рублей — забыла отдать сдачу квартиранту и ещё тысячу, что нашла в чулане. Тогда Анатолий отругал за меркантильность и бабушку, и внучку, и они, пристыженные, тут же стали уверять: да что ты, что ты, мы бы и сами денег не взяли… Но зачем эти подробности инженеру из Новосибирска, так ведь?

— Надеюсь, вы не стали… не стали говорить женщинам…

— Ты за кого меня держишь? — осуждающе дёрнул плечом Анатолий. — Да если хочешь знать, я сам до последнего сомневался: ты — не ты… Ну, а раз сам признался…

«Я? Признался? Когда?» — пронеслось в голове беглеца. Но дружок Доры не дал углубиться в эту деликатную тему.

— Ну, давай ещё раз. Значит, переправишься через речку, выйдешь на дорогу, доедешь на машине до Первомайского, найдёшь заправку, она справа будет… Та шо я на пальцах объясняю, зараз на карте покажу! — И шофёр вытащил из бардачка сложенную в несколько раз глянцевую бумагу. Развёрнутая на приборной доске, она явила собой всё, сжатое в сантиметры, Забайкалье. Беглец впился в карту глазами, а шофёр, водя чистым, хоть и с заусеницами, пальцем, твердил своё: «От бачишь — Оловянная, тут Улятуй, а это та самая дорога… Это Чирон, а дальше и Первомайский…»

— Подождите, это сколько же от Оловянной до Улятуя? — На карте эти два кружочка были так близко друг от друга.

— По прямой — где-то пятьдесят кэмэ, — внес ясность шофёр. А беглец готов был застонать от досады.

Всего-то! А он, болван, рассчитывал… На что он рассчитывал? Он всё ещё рядом с тем местом, где его бросили, совсем рядом. И теперь километр за километром поисковики обшаривают всё вокруг, и это случайность, что он оказался внутри кольца… Только обнаружить его не составит никакого труда, если даже такой, как этот шофёр, сходу опознал. И это, оказывается, совсем нетрудно…

— Ну, как, понял теперь? Идешь сюда, встречаемся здесь, — тыкал в карту Анатолий. — Я буду на заправке после обеда. Ферштейн? — допытывался шофёр. «Достал ты уже своим ферштейном!» — злился беглец.

— Далеко. Я туда сегодня не дойду, — усыпляя, как ему казалось, бдительность малопонятного человека, засомневался он.

— Ты раньше меня там будешь. Смотри — дорога, как по циркулю — всё прямо и прямо. Ну, как? Принимается план? Решайся, а то меня, извини, ждут в другом месте.

И хотелось крикнуть: «Да кто вас держит!», но выговорилось совсем другое:

— Хорошо, я понял. Но не могли бы вы оставить мне карту? — Та на раз! Бери, не жалко! Ну, шо, я поехал? А ты давай, дуй до речки! — И вот тут два раза просить не пришлось. Он так торопился покинуть машину-ловушку, что забыл про больную спину. И, приземлившись с высокой ступеньки, чуть не задохнулся от боли.

— Шо ж так неосторожно? — заметил неудачный прыжок и Анатолий. Он уже захлопнул, было, дверцу, но тут же высунулся из кабины: «Эээ! Кепку забыл!» — и сбросил вниз каскетку.

— Стой, инженер! А ну, повтори, как посёлок называется?

— Первомайский, Первомайский, — не поднимая головы, едва выговорил тот.

— Ты это… кепарь свой не снимай, а то голова как фара! — выкрикнул напоследок Анатолий и развернул машину.

А он остался стоять на месте, пережидая не столько боль в спине, сколько процедуру опознания и дурацкий разговор с играми в билингвистику. Неужели этот бред кончился? И этот друг Доры, наконец, уехал! Нет, шофёр точно крэйзи… Но ведь узнал его, узнал! Какой, к чёрту, узнал! Просто взял на… как это говорится, взял на понт! А он обалдел: надо же, каждый шофёр в этих степях знает его имя! Да ещё с Высоцким сравнивает…

И сам не зная зачем, беглец побрел к реке. Там, на берегу, в тот ранний час никого не было, и можно посидеть на берегу и подумать. Вода весело бежала вправо, на восток, и от солнца и воды рябило в глазах. А что, если найти лодку и плыть по реке? Нет, это невозможно, всё село будет знать, что какой-то чужой человек искал посудину, да и не видно что-то никаких лодок. Переправляться вплавь? И тут же передёрнуло: нет, вода наверняка холодная! Но если бы не спина, можно было и попробовать… А теперь что же, сидеть у речки и ждать? Чего, погоды? Вертолёта? Судя по расстоянию на карте, Анатолий очень скоро будет в Оловянной. И так же скоро здесь могут появиться ищейки. Вернуться назад? Но на машине они преодолели километров сорок, не меньше…

Так и не решив, что делать дальше, он достал из недр рюкзака пакет, из пакета кефир, из тряпичного узелка выудил те самые постряпушки, которыми все эти дни потчевала Анна Яковлевна. Впрочем, они были вполне съедобны, и в самый раз было подкрепиться. Ведь если что, кормить долго не будут. Вместе с пирожками он всё пережёвывал и пережёвывал странный, с экивоками и намёками, разговор. Может ли Анатолий его сдать? И ответ выходил: запросто!

Но зачем этому другу нужно было подвозить его, давать советы? Человек в ясном уме и твёрдой памяти ни с того ни с сего захотел помочь беглому? А может, он просто поиграл с ним, как с одуревшей от страха мышкой. Просто кошка немного поиграла с мышкой. Для иных, и он даже знает имена, это удовольствие из разряда особо острых — видеть беспомощность человека. Нет, что-то здесь не так по содержанию… Зачем шофёр дал понять, что узнал его? Но ему пришлось это сделать. Вот если бы они вместе выехали из Улятуя, то, не раскрывая карт, он довез до Оловянной, а там… Зачем так сложно? У шофёра есть телефон, он мог бы… Кстати, с кем это он разговаривал? Получал инструкции? Да зачем ему инструкции! Ничего не стоило стукнуть его той же монтировкой, а потом связать. Так почему этого не сделал?

Чёрт возьми, этот шофёр вскрыл его, как консервную банку, и теперь только и остается, что сидеть на этом берегу и тухнуть. Нет, нельзя было идти на поводу у организма, нельзя было оставаться в Улятуе ещё на одну ночь, нельзя было садиться в машину. Спокойно мог бы уйти, не стал бы этот товарищ гоняться за ним по степи и хватать за фалды… Теперь вот мучайся, строй гипотезы: почему? для чего? зачем он шофёру? Да причём тут шофёр! Сам виноват, разумеется, сам, всегда сам. Не надо было выходить к людям, не надо. Он из последних сил добирался до Улятуя, сколько же он будет идти до заправки? Но почему до заправки? Можно пойти совсем в другую сторону. В какую? А мы сейчас определимся. По карте. Кстати, зачем Анатолий её оставил?

— Так, так, так, — совсем как шофёр, водил он пальцем по зелёно-жёлтому с синими пятнами, прожилками, чёрными и красными линиями полю, вглядывался в мелкие обозначения, пытаясь определить, что дальше. И выходило, определяться надо не с маршрутом — с судьбой. Налево, вправо или прямо? Назад Идти никак нельзя… И, странное дело, и глаз, и руку отчего-то всё вело и вело к линии, обозначенной шофёрской рукой. А ведь мог выбрать другую дорогу! Мог от Единения взять вправо и выйти грунтовкой на Караксар, мог вернуться через Зарю к Улятую и по хорошей дороге в тот же день добраться до Балея, а потом идти все дальше и дальше…

Не выбрал, понимал: бегать осталось недолго. Но вот он дышит свежим воздухом, видит текущую воду, это набухающее от жара солнце, эти рыжие ближние, и голубые дальние холмы, и кажется, всё ещё можно поправить. Только надо непременно переправиться на тот берег, а там пусть будет, что будет! И, аккуратно сложив карту, сунул её в боковой карман рюкзака. Карта больше не нужна, мозг сканировал её в цвете и разнообразных подробностях, и теперь стоит только щёлкнуть пальцами, как обозначенный квадрат всплывет перед ним и развернется, как на экране. Всё! Надо искать лодку. Вот только доест и пойдёт на поиски. Но, допивая кефир, услышал позади себя надсадный кашель. И, не оборачиваясь, сразу определил: абориген, в годах, сильно курящий и пьющий.

— Эээ, всё не выпей! Дай опохмелиться, — прохрипел голос. И тут же из-за спины, подволакивая ногу, вышел мужичок с ноготок, с раскосыми глазами на странно белом лице.

— Это кефир… Собственно уже ничего и не осталось. Есть вода, не хотите?

— И ладно, и нехай вода. Я вчера спирта саданул — разбавлю! — согласился мужичок. И взял дрожащими рукам бутылку.

— Скажите, здесь можно переправиться? Мне на ту сторону надо…

— И мне надо. Он вишь, с того берега счас лодчонка отчалит. Не ты, правей, правей гляди… Она зараз пристанет и нас перевезет… А ты кто?

— Да вроде человек! — уже и сам засомневался беглец.

— Ты это… не дразнись! Я, паря, спрашиваю, откель ты тут? — допытывал незнакомца дотошный абориген.

И тот с полным правом ответил: «Из Улятуя!»

— Ааа… — протянул мужичок. — О, вишь, отчалила лодчонка-то!

И действительно, на противоположном берегу взвыл мотор, потом что-то тёмное понеслось снарядом по воде, и скоро уткнулось в песчаный берег. До неё было метров пятьдесят, и беглец, сам удивившись свой резвости, бросился к лодке, волоча за собой рюкзак. А вдруг лодочник высадит пассажиров и понесётся назад, откуда ему знать, что он собрался переправляться.

— Да не спеши, он ждать будет. Тебя одного повезет, чё ли? — кричал ему в спину мужичок. Нет, нет, он должен немедленно переправиться, должен преодолеть этот водный рубеж. Там, за этой жёлто-серой полоской воды, судя по карте, другой административный район, и он, переехав на тот берег, точно оторвётся от проклятого места и, может быть, выйдет из круга. Лодочник, молоденький парнишка, ещё помогал двум грузным женщинам выбираться из лодки, когда он, запыхавшись, крепко ухватился за борт речной посудины.

— Погодьте, вы куда? — остановил его парнишка.

— На тот берег! Надо, спешу, очень надо, — быстро и просительно бормотал беглец. Он что, не хочет плыть назад?

— Так платить надо, — предупредил лодочник.

— Сколько? Сколько? — нетерпеливо спросил он.

— Ну, сколько не жалко, — сел к мотору парнишка. — А голубенькую дадите? — рассматривал он пассажира.

— Голубенькую? Пятьдесят? — догадался тот.

— Ага! А если один хочете, то платите сто рублев.

— Давай, давай, заплачу! — перевалился он через бортик. И не успел он плюхнуться на банку, как парень дёрнул тросик, и лодка, сделав круг, понеслась по воде метеором.

— Эээ! А меня! — бегал по берегу мужичок. «Извини! Ты-то уж как-нибудь доберёшься!»

— Хороший мотор! — прокричал он рулевому.

— Новый! — радостно оскалился парень.

И через пару минут лодка врезалась в берег. Всё! Речка отрезала и Улятуй, и Оловянную, и Красноозёрск. И, вытащив деньги, благодарно протянул одну купюру парню. Тот хотел запротестовать, мол, крупная деньга, но когда пассажир развёл руками: мельче нет, смирился и тут же стал отсчитывать сдачу из мятых десятирублёвок. Считал долго, что-то шепча про себя, и набрал целый ворох бумажек.

— Назад-то, дяденька, когда? Если меня на берегу не будет, то вон, видите дом, антенна самая высокая, самая высокая из всех, видите? Я там буду, — радостно твердил лодочник.

— А как твоё село называется? — Хотелось убедиться: то ли село, что обозначено на карте.

— Боржигантай и называется, — удивился лодочник, как это взрослый не знает названия.

— А ты что же, оставляешь лодку на берегу?

— Не, я тут сижу. А когда надо до дому, мотор снимаю. Если надо, я и ночью перевезу. Во, глядите, дед Сабашкин пилит, — показал парнишка рукой на реку. Там, вдалеке, плыла лодка, в ней кто-то быстро махал вёслами.

— Но вы, дяденька, если что, меня зовите. Я завсегда готовый, потому как не пью. Всегда готовый, хоть ночью, хоть днем. Вона наш дом! Самая высокая антенна! Далеко видно.

— Хорошо, хорошо! Как зовут тебя, Харон?

— Не, я Андрюша, — мальчишка ещё шире расплылся в улыбке, в которой не хватало нескольких молодых зубов. И пришлось внимательней вгляделся в это чистое лицо с безмятежными синими глазами, и стало отчего-то неловко, тягостно, будто использовал ребёнка в корыстных целях. Он уже далеко отошёл далеко от реки, а оттуда всё неслось: я Андрюшаааа…

Бедный парень! Но хоть при деле, за сезон что-то, да зарабатывает. Но получает ли этот мальчик пенсию по инвалидности? Его ведь надо вывозить куда-то на комиссию. И как он будет жить, когда не станет родителей? И притормозил от неожиданной мысли: а что, если бы кто-то из сыновей мог родиться вот таким? Или совсем калекой? И как наяву увидел застиранную простынь, искривленные ноги, налитые болью глаза. Что ж, и с этим пришлось бы жить, жалеть калечное тельце или вот такого Андрюшу. Но смог бы он тогда пойти в тюрьму? А что, здоровых детей бросать на произвол судьбы можно? Слава Богу, с ними всё в порядке. В порядке?! Да откуда он, бросивший семью много лет назад, знает, как они живут, что чувствуют? Чувствуют на самом деле…

Он долго обходил прибрежное село стороной, боясь встретить кого-то, такого же любопытного, как мужичок на том берегу. И вздохнул с облегчением, когда понял, что вышел на дорогу. Хотя радоваться было нечему: на синеватой полоске асфальта не было никакого движения. Пустынна была и степь, ни деревца, ни кустика, даже травы — выжгло солнце. Он шёл и шёл, а вокруг ничего не менялось, и стало казаться, что стоит на месте, так одинаково было всё вокруг. Появись сейчас вертолёт, и что, вниз лицом, как при бомбежке? Какая бомбежка! Хватит одного зажигательного патрона из огнемёта, и напалм превратит его в кучку пепла, и красный вихрь разнесёт его по степи, не останется и следа.

Нет, это безумие — идти по открытому пространству, чистое безумие, твердил он себе. Может, пока не поздно, вернуться назад? Андрюша перевезет его, и он рванет к спасительному хребту и пойдёт за ним! Хребет, он видел на карте, ещё долго тянется на восток. А почему нет? У него теперь кое-какая еда и, главное, вода! Вода! Ему теперь ничего не страшно… Нет, в самом деле, почему нет машин? «Дорога малоходная» — передразнил он Анатолия. Да она, похоже, совсем заброшена! Он что, нарочно предложил такой маршрут?

Но, странное дело, досадуя на шофёра, подозревая его в лицемерии, вероломстве и других смертных грехах, он принял его план и теперь тащится неизвестно куда и зачем… Нет, нет, обвинить в вероломстве Анатолия он не может, он ведь не друг, не товарищ, и уж точно не брат. Но назло шофёрюге он не повернет назад, а будет идти и выйдет из круга, кольца, квадрата. Сам выйдет! И не поедет ни в какой Первомайский, а сразу в Шилку. Там железная дорога, и можно идти по шпалам! С ума сошёл, какие шпалы?

Первую машину он заметил вовремя, и сразу остановился, напряжённо ожидая, когда красный жигулёнок подъедет поближе, но скоро понял: машина набита людьми, а сверху был ещё какой-то груз. И скоро она промелькнула мимо, и долго потом он видел впереди себя красное пятно, и это придавало хоть какую-то осмысленность пейзажу. А то ведь только серое, коричневое, мёртвое. И всё солнце достаётся ему одному, ещё живому. Скоро солнце раскалит землю как сковородку, и она будет поджарить его снизу, но уже сейчас идти невмоготу, и пот льёт градом — придётся снять всё лишнее…

Он и сам не понял, как проворонил грузовик, замечательную бортовую машину, наверное, всё из-за возни с одеждой. И тот насмешливо пронёсся мимо, из кабины даже высунулось любопытствующее лицо. Следующей была легковушка. Он заметил её заранее, но почему-то не стал останавливаться, а шел, беспрестанно оглядываясь: вот сейчас, сейчас машина подъедет поближе, и он поднимет руку… Вот так, оборачиваясь, он и споткнулся на ровном месте и упал. И легковушка, чиркнув колёсами по обочине и подняв рыжее облако пыли, понеслась дальше. Но тут появилась встречная машина, и он вдруг забеспокоился: да ведь его могут издалека рассмотреть, сравнить, опознать. Пришлось отвернуться от дороги и сделать вид, что занят рюкзаком, хотя и сам понимал: это были пустые хлопоты. Кому надо, и развернут, и распрямят, и документы потребуют. Да и без документов опознают, Анатолий ведь опознал.

Нет, нет, особого страха не было. И на страх ведь нужны силы, а где они! К этому времени у него внутри образовалась смесь равнодушия и притерпелости, а страх, как песок, опустился на дно. И потом только изредка с этого дна поднималась какая-то муть, и тогда включалась сигнальная лампочка. Или не включалась. Вот сейчас мигнула тревожно: надо переложить паспорт, на себе нести опасно. Но куда? В сумку? Но кто носит документы в сумке…

А попутных машин всё не было и не было. Да выберется ли он когда-нибудь из этих степей, дойдёт ли сегодня не то что до заправки, а просто до какого-то укрытия? Ночевать в степи — та ещё радость! А тут ещё всё чаще и чаще стала требоваться передышка, и нестерпимо хотелось достать бутылку с водой и припасть к ней, и выпить сразу всю воду. И приходилось всё настойчивей убеждать себя: нельзя, нельзя, нельзя! Вода в его положении — наркотик: стоит только начать пить, и уже не остановиться. Надо держаться из последних сил, это ничего, что он еле передвигает ноги, а рюкзак кажется набитым камнями, да и степь вовсе не степь, а настоящая африканская пустыня. Так, наверное, выглядит зона Сахель, и совсем не удивит, если вдруг из ниоткуда выплывет караван. Караван, караван… люди в белых одеждах с закрытыми лицами… И ему солнце печёт прямо в затылок, надо достать полотенце и прикрыться…

Но когда он уже приготовился сбросить рюкзак, слева на горизонте вдруг взметнулась тёмная завеса. Сначала он не придал этому значения, может, пыль завихрилась, но что-то заставило остановиться, и с напряжением, до рези в глазах всматриваться, что там движется в его сторону. И совсем скоро сквозь пелену он разглядел чёрную точку, и эта точка всё увеличивалась и увеличивалась. Машина? Откуда? Но вот уже видны очертания кабины грузовика, виден поверху кабины какой-то груз, видны наращенные светлыми досками борта. И тогда он кинулся наперерез, и замахал руками, и закричал: «Стойте! Стойте!»

И грузовик, выехав на шоссе, замер: остановил отчаянный крик? Но успеет ли он добежать до машины? Добежит, если не споткнется, если хватит дыхания, если… А вдруг не захотят ждать? Но вот она, кабина, и он встал перед ней, раскинув руки: попробуйте уехать без меня! Там, за стеклом, сидели трое одинаково закопчённых ветром и солнцем хмурых мужиков. Один высунулся и открыл узкий, как прорезь, рот: «Куда надо?» И он не сразу смог выдохнуть: «Перво… Первомайский!» Человек выкинул ему под ноги окурок и разрешил: «Лезай в кузов!»

Он бросился к заднему борту, там досок не было, но высились огромные тюки, перетянутые верёвками. И только успел уцепиться за одну такую, кручёную, как машина дёрнулась, и он, качнувшись назад, чуть не выпал на дорогу. Удержался! И по верёвкам, по тюкам пробрался поближе к кабине и, встав на колени, снял рюкзак и, перевернувшись на спину, блаженно вытянулся на мягких мешках: неужели едет? Едет! Для полного счастья надо напиться воды. Пришлось лечь на живот и долго выуживать бутылку из рюкзака, но пить в этом положении было невозможно. Надо снова опрокинуться на спину и приподнять голову навстречу льющейся из бутылки воде. Так и машина ждала этого момента и тряхнула так, что он, поперхнувшись, чуть не захлебнулся. Ничего, всё нормально, всё просто превосходно! И, подложив под голову рюкзак, он раскинул руки, и ветерок обвевает и потное лицо, и мокрую футболку, и даже резкий запах от тюков не раздражает. Он едет! Едет, чёрт возьми!

И вспомнился старик-карлик из давней программы Набутова, теперь и не вспомнить, как она называлась. Старик, крохотный, с большой головой и красивым голосом, жил в доме престарелых. Этот калечный, обиженный богом человечек притягивал к себе добрым, весёлым нравом, и потому так запомнился. Он что-то там такое сыграл на губной гармошке и, будто извиняясь за своё музицирование, сказал: «Какой бы человек ни был, но и у него бывают минуты радости». Это точно, старик! В какое бы безвыходное положении не попал человек, но должен быть выход. Должен!

Машина ехала и ехала, а он, качаясь, как в люльке, постепенно погружался между тюками, между тюками и в сон, в сон. И заснул так крепко, что и не слышал, как у съезда на дорогу, ведущую к речной переправе близ Усть-Теленгуя, машину остановили. Один из патрульных, большой и неповоротливый, одетый в непонятную форму, но с короткоствольным автоматом, проверил документы у водителя и подозрительно осмотрел остальных. Потом обошёл машину, помял крайние тюки и, вернувшись к кабине, со знанием дела спросил:

— Крепко мешки набили-то. И много в этом годе настригли? С той стороны едете? — показал себе за спину. — А с какой кошары? Там до вас никто не приблудился? Точно, никого не было? Ехай! Да ехайте, разит от вас, черти! Неделю, что ль, не просыхали?

А спавшему в кузове человеку привиделся чудный сон. Он видел тесную комнату в суде и себя, прикованного к руке конвоира. Так обычно они ждали отправки из суда в изолятор. Вот подняли с лавки, но сигнала на выход всё не было и не было. Не все коридоры зачистили? Так он и стоял, держа в скованной руке маленький портфельчик, а в другой сиротский пакет. Там почему-то были бутылки с водой. Обычно в процессе он выпивал всю воду, что брал с собой из камеры. Бывало, они с Антоном целый день ничего не ели, но воду пили обязательно. А сегодня пакет отчего-то тянет руку, и хочется бросить его в урну. Но для этого надо просить стражника подвинуться, без его разрешения он не может сделать и шагу…

Но вот страж наклоняется к нему и тихо говорит: «Пошли! И быстро, быстро! Вы только ничему не удивляйтесь!» Он хочет посмотреть парню в глаза, но тот всё отворачивает лицо, и всё тащит его за собой. И кажется, его конвоирует вовсе не судебный пристав… но кто тогда? Сначала они поднимаются с третьего этажа на четвёртый, потом спускаются вниз к чёрному ходу, на улице их ждет белый автобус с зелёной полосой. Но когда до машины осталось преодолеть две ступеньки, его снова повернули и потащили назад. И снова надо было подниматься на четвёртый, потом спускаться на третий, потом снова наверх и снова вниз. Сколько его будут таскать по лестницам, по пустым коридорам, его почти два последних года водили так, сколько можно? Но вот открылась дверь на улицу, но вместо белого автобуса там стоял чёрный «линкольн». И в машине только шофёр, и никаких конвоиров. И замечательно, он вполне обойдётся и без охраны.

— Ну, что, поехали? — спросил у него человек в чёрной лаковой кепочке и с белым шарфом на шее.

— Да, да, отвезите меня, пожалуйста, домой, — глядя в окно, поторапливал он.

— Домой? Нет, домой пока нельзя. А покатать могу.

— Не надо меня катать! Не хотите везти, так и скажите. Я пешком дойду.

— Пешком нельзя! — клацнуло устройство — это шофёр заблокировал дверь, и теперь ему не выбраться. Зачем он так? И тут машина сходу набрала скорость и как болид понеслась куда-то на бешеной скорости, и сколько он ни пытался, но так и не мог рассмотреть, по каким улицам они едут. Да и не улицы это были — огромные площади, и никакой не город, никакая не Москва, а пустое загородное шоссе. И тут машина вдруг останавливается, шофёр сдёргивает с себя кепку и волосы рассыпаются по плечам: женщина! Зачем женщина? А шофёрша с улыбкой поворачивается к нему, и он видит — это Дора! Только почему у неё не чёрные, а красные волосы?

— Ну, что, в Шилку или в Первомайский? — нетерпеливо спрашивает Дора.

— Здравствуйте… А вы что же… — начал он. «Откуда она знает, что ему надо в Первомайский?» А женщина, положив руки на руль, пристально рассматривает его, рассматривает так, будто видит впервые. Не хочет узнавать? Хорошо, если не хочет, то и он не будет, и пожалуйста.

— У меня деньги есть, я заплачу, — засуетился он.

— Заплатишь, заплатишь… Только рюкзак надо в багажник положить.

— Рюкзак? — Он только сейчас увидел на коленях туристский рюкзак. Откуда он взялся? — Нет, не надо в багажник, я его на руках подержу.

— А что он у тебя такой пахучий? Бензином так и несет!

— Извините, бутылка с керосином для костра опрокинулась…

— Турист, что ли? — всё рассматривала его Дора-неДора.

— Да вот отстал от группы, в селе задержался, переправился через речку, искал стоянку, а лагерь уже снялся, — легко соврал он.

— А откуда сам? Не из Москвы ли?

— Нет, нет! Не из Москвы! Из Новосибирска. — Она что, забыла, он ведь об этом уже говорил.

— Аааа, — протянула Дора и, уставившись на дорогу, тронула машину с места. Ну, слава богу! Он уже думал, что машина так и застрянет в этой глуши…

— А тебе куда в Первомайском? — не унималась женщина.

— Если не трудно, высадите меня где-нибудь в центре… Где-то там, у церкви, — проговорил он и замер: зачем он сказал про церковь, не надо было этого делать.

— Да какая там церковь! — раздался из-за спины знакомый голос: Анна Яковлевна? Тётушка была так похожа на Анну Яковлевну, только помоложе, почти как Дора. Чёрт возьми, она ведь знает, что ему надо ехать на станцию, а не в Первомайский… Сейчас начнёт расспрашивать, почему да зачем…

— А ты чего же это, верующий? — удивилась условная Анна Яковлевна. — И откуда на дороге взялся?

— Мама, он турист, заблудился, ищет свою группу.

— Нет, пускай сам скажет, какой такой турист?

— Вы, как всегда, в своём репертуаре! Что вы всё допрашиваете?

— А ты тоже кого ни попадя садишь… А на дороге люди разные, шарахнет вот такой чем-нибудь по голове, потом допрашивай, не допрашивай, — ворчала женщина за спиной. И он сжался весь: вот сейчас, сейчас кто-то из этих женщин узнает его и тогда… Но Анна Яковлевна на заднем сидении вдруг успокоилась, затихла и, укрывшись зелёной шалью, и больше не проронила ни слова.

— Заснула, — вглядываясь в зеркальце, тихо проговорила женщина за рулём. — Если вам, как туристу, нужен ночлег… могу комнату предложить.

— В самом деле? Это было бы хорошо, — на всякий случай обрадовался он. Вот доедем и там разберёмся, что к чему. Только бы понять: Дора или не Дора… Да мало ли похожих женщин? Внешность, на его вкус, вызывающая, но крепкие загорелые руки, но румянец, но грудь, но запах! Запах был необычным. Пачули? — попробовал определить он, но тут пришлось отвлечься.

Женщина положила крепкую руку ему на колени, и он застыл, не зная, как реагировать. Но когда пальцы с длинными ногтями передвинулась дальше, пришлось прижать эти пальчики своей рукой и выдавить: «Потом!» Нехорошо, они ведь не одни в машине. Женщина усмехнулась и руку убрала: «Потом, так потом!» А он тотчас пожалел, что был так категоричен, по телу что-то там разлилось, в висках заломило…

— Ты в наших местах в первый раз? У нас здесь хорошо, воздух, вода минеральная, малина, смородина. — И для убедительности показала на корзины с красными ягодами на заднем сидении. Корзин было много, они стояли друг на друге и за ними не было видно женщину в зелёной шали. Возить корзины на «линкольне»? А почему нет?

— У меня и дом, чтоб ты знал, большой, места хватит. Хочешь отдохнуть? — щебетала и щебетала Дора-неДора, а он всё кивал головой: да, да. Но когда на подъезде к Первомайскому пост, он увидел людей с автоматами, просить женщину остановить машину было поздно. Только она и сама, сбавив скорость, забеспокоилась:

— Надо же, сколько милиции нагнали. Наверное, ищут кого-то. Ты приготовь, приготовь документ!

— У меня нет паспорта, у коллеги остались, — теребил он лямки рюкзака. — Я ведь рассказывал, лагерь без меня снялся…

— Ну, ты даёшь! — протянула женщина и как-то сразу переменилась в лице. Испугалась? Но ей-то чего бояться? Он так совсем не боится, этим людям с автоматами он всё объяснит, они поймут… Если успеет, если успеет… Но вот человек в камуфляже подал знак рукой в перчатке: стоять! И не успела машина остановиться, как в окно заглянуло лицо в серой маске, в прорези были видны большие карие, будто женские глаза.

— Что случилось? Авария? — заискивающе спросила женщина. — Вот, пожалуйста, пожалуйста! — протянула она документы автоматчику. И тот, согнувшись, внимательно окинул взглядом внутренности машины, задержал взгляд на рюкзаке пассажира. А тот весь покрылся испариной: только бы парень не заметил его страха. И, вжавшись кресло, ожидал той минуты, когда спецназовец подаст знак и машину окружат, и заставят выйти, и, толкая в спину автоматом, поведут к автобусу с синими занавесками…

— А что случилось? Это мама, это муж мой, мы домой едем.

«Что она несёт? — замер он. — Сейчас её мать возьмёт и скажет: „Какой муж, какой муж! Подобрали какого-то неизвестного мужика на дороге…“» Но женщина на заднем сидении ничего такого не сказала, а всё повторяла за дочерью: «Случилось чего? Никогда не останавливали. Мы тут рядом живём…»

— Мама, сидите спокойно… Сейчас милиционер, очень симпатичный милиционер проверит документы, и поедем… У людей такая работа. — Дора-неДора всё говорила и говорила, а его передёргивало от её заискивающей интонации. Нет, она определённо перебарщивает, нужно вести себя совсем не так. А как? Ответа он не знал. Но первым обратил внимание, как кто-то из группы, стоявшей далеко впереди, машет рукой. Заметила и женщина.

— Это не вас зовут? — громко, как глухому, крикнула она автоматчику. Тот, наконец, заметил сигналы сослуживцев и протянул в окно документы: «Трогай!» И побежал на зов, разбрасывая ноги в таких больших ботинках, что они казались валенками. Как замечательно побежал! И ребристая подошва теперь не наступит ему на горло… Не наступит, если машина, наконец, тронется с места и наберет скорость…

— Ой, я прям обмерла! Автомат прям в окно сунул. А если б нажал, порешил бы всех… Нет, ну, прямо в окно, — всё не могла прийти в себя женщина за спиной. Теперь она совершенно не походила на Анну Яковлевну.

— Ой, да не причитайте вы, сколько можно! — сердилась дочь и с таким же недовольным голосом стала выговаривать и ему, пассажиру. — Ну, ты даёшь! Не знаю, как в Новосибирске, но у нас здесь без документов нельзя. Граница же рядом!

— Да, разумеется, но так получилось, — виновато опустил он голову. — А вам спасибо, избавили меня от лишних неприятностей… Пока выяснили бы, кто я такой… — И неожиданно для себя перешёл на доверительный тон. — Ну, ты понимаешь? Спасибо, не знаю, как и благодарить тебя…

И всё бормотал благодарности, пока машина медленно двигалась мимо автобуса с надписью «Беркут», мимо фуры, возле неё суетились с полдюжины гоблинов, мимо «тойоты» с распахнутыми дверцами, рядом с ней сидел человек с окровавленным лицом… И его так же могли бросить на землю… Теперь принято класть задержанных лицом в асфальт и удерживать ногами. Стволы у автоматов короткие — не достать, если только не положить человека на капот машины…

— Говоришь, не знаешь, как отблагодарить? — рассмеялась женщина. — Ты ведь обещал зайти в гости, забыл? Вот тогда и отблагодаришь.

— Да, да, разумеется, — в тот момент он был вполне искренен. Они уже миновали опасную зону, и он готов был благодарить её во всю силу своего организма.

«А вот и Первомайский!» — увидел он тесно стоявшие дома. Городок оказался маленьким, чистеньким, по обе стороны улицы стояли двухэтажные таун-хаусы с черепичными крышами, зелёные газоны, и по газонам носятся дети. Не дай бог, кто-то из них вылетит на дорогу! Если случится авария, то придётся давать показания, а он не может быть свидетелем, никак не может… Но машина благополучно остановилась вблизи торгового центра, велосипедная стоянка там была вся запружена двухколесными машинами. И он обрадовался: домой можно и на велосипеде доехать…

— Ну, вот и приехали! И церковь рядом, — показала женщина куда-то в сторону. А он, выбравшись, обошёл машину и взял её за руку: «Спасибо!»

— Что ты всё заладил: спасибо да спасибо! Ну, зачем тебе в Первомайский? Давай сразу ко мне? Я здесь недалеко живу…

— Извини, но у нас на случай разного рода ситуаций место встречи — церковь. Дождусь товарищей, заберу документы, тогда и в гости можно. — За враньё было неловко, но так ведь и они зачем-то увезли его из Москвы… Нет, женщина не виновата, ей такую команду дали. Но он сейчас с ней распрощается и сам, сам доберётся…

— Ну, хорошо, как управишься, сразу звони. Вот телефон, — протянула женщина бумажку.

«Я позвоню, обязательно позвоню…» — лепетал он, и всё не мог дождаться, когда она, наконец, уедет. И, вздыхая, корил себя: «Ты, братец, неблагодарная скотина!»

Машина уехала, а он развернул бумажку и оторопел: на линованном листочке ровным крупным почерком были записаны номера двух его уголовных дел, прямо как есть — через дефисы! Что за дурацкий розыгрыш? Или это просто совпадение? Может, в этих краях номера телефонов именно такие? Но почему они такие? Надо поскорее разыскать церковь, там ему всё объяснят!

И он бежал по чистому тротуару, мимо причудливо остриженных зелёных шпалер, мимо розовых и жёлтых домов, мимо нарядных людей, блестящих машин, стариков под зонтиками… Вот, кажется, и церковь: жёлтые оштукатуренные стены, коричневые переплёты окон… Но это совсем не та церковь! Ему сказали, она должна быть синяя! Или голубая?.. И кто это так кричит, повернулся он на голос. И увидел, как с противоположной стороны ему машет шляпой какой-то человек.

— Michael, I'm here, here! Come in! Come in!

Он всмотрелся и всё не мог поверил: «Это что, лорд Оуэн?» Синий костюм, розовый галстук, седой мальчишеский чуб — точно Оуэн! Но только он ринулся к нему через дорогу, как рядом загрохотала огромная машина. Под этот грохот он и открыл глаза: кто-то барабанил по правому борту машины.

— Дядя, ты там живой? Кончай ночевать! Приехали!

— А может, он уже спрыгнул! — послышался другой, сиплый, голос.

— Здесь я, здесь! — отозвался ошалевший от сна беглец, с трудом выбираясь из тюков наружу. И, спрыгнув на землю, непонимающе огляделся: куда его привезли? Как он оказался в этой промзоне?

— А мы токо вспомнили: с нами ж мужик едет, — идя на него вразвалку, посмеивался железными зубами бронзовый человек, вытирая коричневую, лаково блестящую лысину ярко-красной тряпкой. — Думали, сам постукаешь, а ты едешь и едешь… Тебе куда надо было, а?

— В посёлок… в Первомайский.

— Ну, так ты на месте, мы токо малость проехали.

— А вы что, едете дальше? Может, и я с вами?

— Так тебе куда надо?

— В Первомайский и надо. Мне заправка нужна.

— Не-не, мы туда не едем, нам в другую сторону.

— А ты чего же это, и на пузырь не кинешь? — спросил другой помоложе, но такой же тёмный, а тут из-за машины показался третий, застёгивающий ширинку серых от пыли штанов. Все трое выжидательно уставились на пассажира, один из них вертел в руках не то ли стамеску, не то отвёртку. Кто они, эти люди с лицами китайских божков? Вокруг, кроме степняков в расстёгнутых рубахах, никого.

— Извините… Сколько я должен? — стал он поспешно рыться в карманах. И куда, чёрт возьми, он засунул деньги.

— Стольник давай, и мы — квиты. — Переминаясь, мужчины терпеливо ждали, не спуская с незнакомца узких глаз. Мятые купюры один из них принял двумя руками и тут же, будто в раздумье, проговорил:

— Добавь ещё, а? А то тут не хватит… Делить-то на троих надо…

— Добавь, добавь, — обступали его с двух сторон остальные. Пришлось отсчитать ещё десять бумажек: хватит?

— Может, и не хватит, но не грабить же тебя. Живи! — хохотнул старший.

— А что у вас в тюках? — спросил он, когда перевозчики шерсти повернулись одинаково квадратными спинами.

— Так шерсть, паря! Настригли же, — задержался один из степняков. — Ты овец-то видел или только шашлыки ел? — И, не слушая ответа, скрылся за грузовиком. И не успел он вскинуть на спину рюкзак, как машина, взревев, затряслась по выбитой дороге.

И, проводив её взглядом, он стал осматриваться. Слева виднелся посёлок, а прямо перед ним высилось огромное серое здание в подтёках гудрона, высокий бетонный забор, из-под железных ворот выбегала заросшая травой узкоколейка, и над рельсами, как пар, струился горячий воздух. А справа, совсем рядом, холм с невысокими деревьями, кажется, хвойными. Почему его высадили здесь, в безлюдном месте, а не в посёлке? Хотели вытрясти деньги? Да он и так бы заплатил вдвойне! И это того стоило! Он не ожидал так быстро оказаться в Первомайском.

Но идти сейчас, в эту минуту, искать заправку не готов, нет, не готов. Он передохнет. Эти сны совсем замучили. Сколько ни понимай, что у подсознания есть своя логика, но его тревожность, его страхи выныривают самым причудливым образом. И если наяву он ещё может держать себя в узде, то над подсознанием не властен. Вот и девушки, косяком пошли. И ведь не отцензурируешь! Но сон кончился, и нужно жить дальше. Хорошо, поблизости нет людей, и можно, не дёргаясь, спокойно всё обдумать. Вот посидит в тенёчке, в соснах, оттуда так тянет запахом разогретой хвои, и подумает.

Он взлетел на пригорок и, ахнув от неожиданности, отпрянул назад. Под ногами будто разверзлась земля и открылась такая глубокая воронка, что захватило дух, и только чудом он не сверзился вниз. Котлован был так огромен, что не мог быть реальным. Пришлось закрыть глаза, может, это только мерещиться и, открыв их снова, он увидит совсем другое: поляну, лес, сопку. Но котлован никуда не исчез, а тащит его к себе будто канатом к самому краю: смотри, смотри!

И осторожно придвинулся и заглянул: что это? Заброшенная горная выработка? Видно, как землю снимали слой за слоем, оставляя полосы — вечные отметины, и они кольцами опоясали внутренности космической ямы. Всё-таки при добыче нефти всё выглядит не так уродливо, земля не выворачивается наизнанку. Котлован был таким глубоким, что он не сразу заметил воду там, внизу. Вода лежала ровным чёрным овалом и казалась застывшим стеклом — ни шевеления, ни всплеска. Вот оно — материальное воплощение инфернальной бездны! И как наяву представилось, как он мог скатиться вниз, нет, не скатиться, а ухнуть в эту чернильную неживую воду, как барахтался бы там, как карабкался по склону, а он осыпался бы и осыпался под его руками… Нет, из этой адской пропасти он бы не смог выбраться!

И пришлось, превозмогая тошноту, отступить от края и без сил опуститься на землю. Спёкшаяся от зноя земля была хоть какой-то опорой. И тогда он лёг на спину, хотелось убедиться: ещё держит? Жизнь, нормальная человеческая жизнь была недосягаема, но рядом вполне доступная пропасть. Всего в двух шагах! Собственно, ему наглядным образом явлено: дно близко! Да что там, он уже на дне! Неизбежное обвинение в убийстве двух конвоиров, дурацкий побег…

Так, может, и в самом деле, кинуться вниз, не снимая рюкзака? Вода тут же сомкнётся, поглотит его без следа, будто никогда и не было. И это решило бы многие проблемы, и освободило бы всех: одних он замучил самим фактом своего существования, других заботами о себе. Он сам себя измучил. Тем, что не может жить под стражей, жить бесполезно, без надежды. Не может! Не хочет! Кончились злость, гнев, упрямство, иссякла воля к жизни, и нет больше уверенности, что когда-нибудь он вернется из тюрьмы, когда-нибудь сможет начать жизнь заново. Никогда не вернется, не вернется нормальным человеком! Ведь уже приходили мысли: а если бы он покаялся? Всё его сознание вопит: нет, нет, никогда! Но ведь позволил себе прокатать саму мысль о сдаче на милость! А это верный признак начала конца…

И есть простой способ покончить разом со всем этим. И с бессмысленностью жизни в клетке, и с жалкими потугами выбраться из этой последней передряги. А так камнем с горы — и проблема решена окончательно и бесповоротно. И семье станет легче. Разумеется, легче. Они устали бояться, каждый день ожидая известий: ранен, убит, очередное обвинение… Новый срок мать с отцом точно не переживут. Они устали, как устают родственники тяжелобольного, и когда безнадёжно больной человек умирает, близкие облегченно вздыхают. Они в ужасе от собственного эгоистического чувства, но ведь смерть — действительно избавление. Когда умерла бабушка, пришёл врач и уже на пороге спросил: «Что, отмучились?» И все поняли: он имел в виду и саму бабушку, и её детей, и её внуков…

Вот и он мучает всех многие годы! А так встал на край, качнулся, и через несколько секунд он в месте вечного упокоения. Быстро, гигиенично, не очень больно. Нет, на гигиеничность не рассчитывай — жара, будь она проклята! Всплывет кверху брюхом, и вылавливать его будут багром, а потом с отвращением засунут смердящие останки в мешок и закопают как неизвестного под каким-нибудь номером… Так не хочется? Нет, Не хочется! И потом у него есть долги. Да, долги! Кто обещал правителю встречу, забыл? И правитель там ждет, не дождется, все глаза проглядел, вот и команду прислал. А он собрался в воду, как в кусты! Признайся, ведь ты — слабак, разве нет? Я признаю всё, что угодно, если немедленно не напьюсь… Всё время хочется пить! А ещё надо идти! Нет, нет, он ещё не решил, пойдёт ли к заправке, а может сразу к ближайшему городку, и там ночью попытается сесть на поезд. Попытается сам. Он немного полежит, совсем немного, и додумает. Додумать не дали.

Занятый своими мыслями, он не сразу обратил внимание на шорохи, а услышав, вяло подумал, наверное, воображение разыгралось. Но вот кто-то тяжело задышал рядом. Собака? Открыв глаза, он на мгновение опешил: над ним склонились несколько голов и, не успев испугаться, понял — подростки. Он видел их худые, скуластые, загорелые лица, бритые головы, обнажённые по пояс торсы. И, переводя взгляд, рассматривая одного, другого, третьего, четвёртого, почувствовал исходящую от юных существ опасность. Угроза была в жёстких лицах, решительных позах, в сжатых кулаках, в затянувшемся молчании, в бессмысленных, как у слепых, глазах…

Он попытался подняться, но один из мальчишек, высокий и почему-то с верёвкой на шее, босой ногой лениво опрокинул его на землю. Вожак? Другой, в красных шортах, выхватил рюкзак и, оттащив в сторону, стал раздёргивать верёвку. Узел у него распустился в одну секунду и, вытащив пакет, парень бросил его, младшим собратьям, а сам потрошил сумку дальше. А младшие, усевшись на корточки и, как кузнечики, выставив коленки, стали быстро поглощать улятувские припасы. Один из мальчишек, припав к бутылке, выпил её в два глотка, другой в нетерпении стал, разрывать обёртку шоколадного батончика. «Почему они молчат? Немые?» И будто в ответ беглец услышал истеричный окрик старшего, что удерживал его ногой на земле:

— Шоколад не трогать! Я сказал: харэ! На вечер! — приказал мальчишкам, и обернулся к парню, что возился с сумкой, тот как раз натягивал добытую футболку.

— Чифиряй, керя! Кончай ты, еванрот, с этим барахлом! В карманах, в карманах пошарь! — И парень послушно начал расстёгивать карманы и вытащил сначала телефон, а, потянув за проводок и зарядное устройство.

— О, сотик! — радостно взвизгнул самый маленький из парней. И все разом обступили потрошителя.

Но только беглец приподнялся, рассчитывая перекатиться вбок и вскочить на ноги, как тут же получил удар ногой. И, когда, переждав боль, открыл глаза, старший, окружённый товарищами, с интересом крутил в руках аппарат. Пацаны тихо переговаривались, цокали языками, один сыпал крошками и что-то быстро-быстро говорил набитым ртом. А он снизу разглядывал/оценивал старшего: спущенные серые шорты с набитыми карманами, большой, совсем не детский живот, выступающие рёбра, длинные руки… Но вот парень поворачивается, за ним и остальные уставились, рассматривая его, распластанного на земле. И лица стали одинаковыми, всё решившими. «Сейчас начнут искать деньги!» — понял он.

Вот и вожак, убрав ногу с его груди, стал делать какие-то знаки остальным. Времени на раздумья не было, совсем не было. И, застонав и обхватив себя руками, будто от сильной боли, беглец подтянул колени и, резко выбросив вперед ноги, вскочил с места. Одной рукой схватил полупустую сумку, другой вырвав телефон — оставлять нельзя! — и бросился по склону к дороге. Вслед ему заулюлюкали, затопали ногами, кто-то кинулся вслед, но скоро отстал. Перескочив через узкоколейку, он понёсся мимо бесконечного бетонного забора. И подгонял себя, задыхающегося: быстрей! быстрей! быстрей!

Казалось, он бежал бы так до самой Москвы, но дыхания хватило метров на триста, а потом в голове застучали молоточки, ноги налились чугуном и перед глазами всё поплыло… Только нельзя вот так сразу останавливаться! И, уменьшив темп, он перешёл на шаг, не успевая глотать воздух. Он и сам от себя не ожидал такого спурта: сроду так не бегал, и выложился по полной программе. Но если бы подростки догнали, не смог бы сопротивляться. И вряд ли мальчики ограничились бы банальным грабежом. А вдруг захотели бы потренироваться, и он вполне мог стать боксёрской грушей. Стоп! Не накручивай! Он ведь оторвался, убежал, ушел.

И оглянулся: позади — никого, будто не было ни котлована, ни юных грабителей, и мальчики в глазах — только мираж. Но кто тогда выпотрошил сумку, отнял рюкзак? И вытащил это, рассматривал он зажатый в руке телефон. Какое к чёрту видение! Телефон надо было выбросить в котлован! Именно телефон и мог бы навести на его след. Взрослые обязательно бы заинтересовались, откуда у подростков такой аппарат. И уже было бы делом техники, совсем простой техники допроса выяснить, откуда… Да и сам телефон сказал бы, чей он. Всё, всё, проехали!

Остается только надеяться, он не покалечил мальчишку. Но тот ведь даже не вскрикнул! Так, может, от сильной боли и не смог закричать? Нет, нет, он не мог сильно ударить. Всё равно как-то гадко, даже тогда, когда спасаешься… Ах, вот оно что! Мы, оказывается, ещё жить хотим? Забавно! Такой диапазон в течение получаса: от желания покончить со всем одним махом на дне пропасти до мгновенного превращения в Абебе Бекилу. Так, может, желание ещё немного подышать этим раскалённым воздухом — это и есть основной инстинкт, а не то, что обычно под ним подразумевают? Не он ли заставил его бежать от мёртвых Чугреева и Фомина, от малолетних бандитов, от… Бежать от Анатолия? Здесь не всё так однозначно. Он, собственно, следует плану этого странного человека, но стоит ли продолжать? Нет, ещё ничего не решено, он просто пойдёт в посёлок, надо ведь купить и провизию, и обязательно воду…

И, вскинув на плечо сумку, медленно побрёл к посёлку. И скоро нагнал живописную группу: двух разноцветных коров и седого дядечку в голубой рубашке на велосипеде. Старичок, подгонявший бурёнок хворостинкой, весело разговаривал сам с собой и совсем не замечал, как у одной из коров, рыжей с белыми пятнами, из сосков струилось молоко. А другая исторгала из себя тёмно-зелёные лепешки. И всё вместе это замечательно пахло, пахло живым и свежим…

— Смотрите, молоко течёт! — не утерпел и выкрикнул он.

— А что делать, паря? — тут же приостановил старик велосипед. — Барокчанка, она, токо-токо первого теленка принесла, вот молоко и прет. И, ты скажи, доить не дается, курва! Вот гоню до дому, там телок, может, дасть ему сиськи-то подёргать. А ты откудова тут? — скосил дед любопытный глаз.

— Скажите, где здесь есть поблизости заправка? — поспешил он задать свой вопрос. И когда старик замешкался, стал объяснять: — Ну, где автомобили заправляют бензином…

— Машины, чё ли? Как не быть? Есть…

— Далеко?

— Как сказать? Я б туда доехал споро, а ты ногами как перебираешь? Ежели… — принялся было рассуждать старик, почёсывая белую щетину, и пришлось нетерпеливо перебить.

— И как туда дойти?

— Так через посёлок, паря! Пройдёшь посёлок, а там будет тебе дорога, а за дорогой и твоя заправка… Иди прямо, потом наискось…

Слушать дальше не имело смысла. И, пробормотав «спасибо, спасибо», он невежливо повернулся спиной к старику и бросился к ближним домам. Ничего не поделаешь, но идти придётся через посёлок, обходить долго.

Посёлок, крест-накрест поделённый дорогами, был так себе, ничего примечательного. И, само собой, никаких таун-хаусов, газонов, супермаркетов! Но, переходя с улицы на улицу, скользя мимо одинаковых домов, он удивился: где видел нечто похожее совсем недавно? И эти пыльные улицы, и эти двухэтажные дома, и эти магазины… Ну да, станция Оловянная! Во сне она была именно такой. Правда, там, у домов не было таких симпатичных балкончиков, отвлекал он себя архитектурными особенностями здешних селений. Не хотелось углубляться в мысли о заправке, о шофёре, о поезде… Но мысли сами, без спроса, накатывали одна за другой. Нет, нет, он ничего ещё не решил, он просто посмотрит, что за заправка, оценит риски и тогда… Что тогда! Машина — это действительно шанс! Пусть только Дорин друг довезет до железной дороги, только до станции, а потом… Потом он уловил испуганный взгляд девочки-подростка и понял, что разговаривает сам с собой. Чёрт, снова потерял осторожность! Нет, идти дворами было ошибкой, здесь как раз и сосредоточена жизнь: тетушки у подъездов, дети на велосипедах, несколько сосредоточенных мужчин у машины, ремонтируют, что ли? Все они за версту видят пришлого человека, вот и провожают взглядами: кто такой, откуда?

Но как ни хотелось прибавить шаг, надо удержаться. Осталось немного, за ближними домами уже нет ничего, только степь, всё та же степь. И когда они кончились, он сразу увидел сооружение, чётко выделявшееся своей отдельностью в пространстве — бензозаправка. И, прислонясь к теплой стене дома, долго всматривался, пытаясь найти признаки опасности на подступах к месту встречи. Только что можно разглядеть на таком расстоянии? Но вот слева, за широкой полосой асфальта, стояла рощица, и заросли её заканчивались как раз напротив заправки. Надо же, все условия, только иди!

И, оторвавшись от стены, он, не оглядываясь, быстро пересёк шоссейку и вступил под сень зелёных насаждений. Но, продравшись сквозь кусты, остолбенел: зелень скрывала свалку, тотальную и беспощадную. Среди хилых, ободранных деревьев и кустов чего только не было: ломаная мебель, мятые пластиковые бутылки, разорванные пакеты с гниющими отбросами, рваные покрышки… И пахло так отвратно, так безнадёжно, будто у разверстой могилы. Не хватало только наткнуться на труп! Труп не труп, но вполне живой человек в пальто с меховым воротником был рядом. Не старый ещё, с отвисшей нижней губой, он деловито разгребал мусор длинной палкой в двух метрах от него. Пришлось, шарахаясь и чертыхаясь, пробираться через рукотворные завалы, хорошо, вовремя вспомнилось: здесь и надо похоронить айфон, толку от него никакого, а лихих людей соблазняет. И такое место скоро обнаружилось — приличная такая ямка, а если ещё присыпать землей и веткой обрушить мусор… Но дальше, не утерпев, он пошёл краем леска, то обнаруживаясь, то скрываясь за полуголыми ветками, авось те, кто проносится мимо на машинах, примут за завсегдатая свалки.

Но лес скоро кончился, и сквозь редкую листву можно было наблюдать, что за место выбрал шофёр для встречи — ничего особенного, самая обычная заправка. Была ли она когда-то заправкой его компании? Возможно. Насколько он помнил, в Забайкалье они открыли таких больше двадцати, в проекте были ещё пять. Да какое это теперь имеет значение! Не отвлекайся! И смотри, смотри! А там и смотреть было нечего. Позади бетонного строеньица с большим козырьком стояли две старые иномарки, скорее всего, самих заправщиков, несколько машин прижались к автоматам и стоят, пьют бензин. Но самосвала Анатолия не было. Не было! Может, мешает фургон? Да причём здесь фургон! Оранжевую махину ничего бы не смогло скрыть. Ну вот, так и знал! Друг Доры — обыкновенный пустобрёх, и ничего больше. Но он-то, он-то, как легко повелся! И потерял столько времени! Но хуже другое — этот разговорчивый шоферюга знает, где он может находиться, а плюс-минус несколько километров роли не играют.

И что теперь? Слушай, а может, Анатолий просто не дождался? Он сам тоже хорош, нет, чтобы сразу идти сюда, к заправке, чего он выжидал? Теперь самому придётся добираться в этот городок… как его, Шилка? Вот-вот, в Шилку. Надо достать карту, определиться. Вспомнил! Какая карта, она осталась в рюкзаке, а рюкзак у мальчишек. С досады захотелось отшвырнуть и сумку, но она-то в чём виновата. И, прижав к груди поклажу, чтоб не мешала выбираться из кустов, он в последний раз посмотрел на заправку, так, на всякий случай.

Фургон и грузовик уже отъехали, теперь у автоматов другие машины, но что там между ними виднеется, что-то яркое. Нет, не может быть! И ещё не веря себе, он сдвинулся на метр влево, потом ещё, ещё… И увидел и самосвал, и шофёра. Дверца кабины была открыта, и Анатолий там сидел, свесив наружу длинные ноги. И сам собой вырвался вздох облегчения… И ничего не облегчения, просто глубоко вздохнулось и только! Да и чему, собственно, радоваться? Ну, приехал шофёр, как обещал, ну, ждет и что? А в кузове можно спрятать целый взвод автоматчиков. Да какие автоматчики, там доски, видишь, доски и никаких данайцев. Не спеши! Не спеши! — пытался он определить какие-то признаки опасности в поведении шофёра, но тот, опустив голову, читал газету, время от времени встряхивая листы, вот посмотрел на часы, почесал переносицу. Нервничает? Но кто и нервничает, так это он сам.

Нет, он уже не думал о засаде — так можно и с ума сойти, хотелось только понять мотивацию постороннего. Отчего это вдруг совершенно незнакомый человек захотел помочь? Проникся сочувствием? В это не верилось, и не потому, что не хотелось обмануться, априори был уверен: сочувствовать могут только те, кто знает причины многолетнего преследования. А таких единицы. И потом, сочувствие — это одно, а деятельная помощь — совсем другое…

Но, может, дело в другом? Сам человеческий тип, что являл собой друг Доры, был чужд и неприятен, и идти на контакт, да ещё в такой ситуации, решительно не хотелось. Особенно неприятен был панибратский тон. Этот друг без всяких церемоний сократил расстояние, что бывает между абсолютно чужими людьми. Ну да, прищемил твой гонор! Ты тоже хорош! Всё ещё тешишь себя иллюзией избранности. Этот парень — шофёр как шофёр, что ты от него хочешь? Понять хочется, понять! А что, если это такой изощрённый способ манипулирования? И вся эта распахнутость и открытость — только маска? В самом деле, прикинуться своим парнем, наобещать с три короба… И ведь подействовало, подействовало! Он и речку переплыл, и до Первомайского доехал, и к заправке вышел. Теперь бы только до станции доехать, а дальше он сам, сам… Доберётся до другой территории, это ведь недалеко, а там всё и закончится. И что ему тогда шофёр! Он и сам не собирается долго прятаться…

Всё это и многое другое говорил он себе, не решаясь выйти из укрытия. Уже и резоны кончились, а он всё наблюдал: вот шофёр кинул на приборную доску газету и взял что-то в руки — телефон? — и, размашисто жестикулируя, минут пять беззвучно шевелил губами. Потом, не отрываясь от разговора, спрыгнул на землю, пошёл вдоль машины и, с раздражением постучав ногой по задним колёсам, скрылся из вида.

Именно это и заставило покинуть укрытие. Только выйдя на открытое пространство, он задеревеневшей спиной ждал опасностей со всех сторон, ждал, что внезапно раздастся команда, и к нему ринутся со всех сторон люди, и надсадный голос выкрикнет: «Руки вверх! Вы окружены…» Никто не выкрикнул. Только рядом вдруг затормозила чёрная большая машина, и в открытое окно кто-то красным лицом выкрикнул: «Эй ты, ебандей, очки протри!»

Это почему-то рассмешило и он, отпрянув от лакового внедорожника, десяток метров, что оставались до самосвала, пробежал весёлой рысцой. И замер у кабины, услышав, как шофёр по ту сторону машины с кем-то отрывисто ругается по телефону. Он не мог разобрать отдельных слов, но скоро понял: разговор был не о нем, совсем не о нем. Через минуту Анатолий вышел из-за машины и, увидев его, как-то безразлично бросил: «Ну, наконец-то!» А потом устало добавил: «Давай в машину».

И хмурое настроение шофера как-то сразу успокоило и, забравшись в душную кабину, он стал извиняться: «Недавно только добрался. Машин совсем не было…» Но шофёр, будто не слыша, сосредоточено тыкал пальцем в кнопки телефона: «При-вет!.. Всё как договаривались?.. С моей стороны никакой задержки…» Потом Анатолий набрал другой номер, а он потянул с приборной доски газету. Только разворачивать её не понадобилось, газета была сложена первой полосой наружу — выпуск за 12 августа. Каким спокойным был тот день, и ничто тогда не предвещало такой перемены, а теперь вот сиди и слушай, как друг Доры треплется по телефону, и что будет не дальше, а через минуту, не стоит и загадывать.

Анатолий всё говорил и говорил, и он в нетерпении вертел головой, пока взгляд не уперся в маленькую фотографию; С солнцезащитного козырька на него в упор смотрел Ельцин. Дед был в аляске и в красном берете, или как там этот цвет называется, и берет был ему к лицу. Впрочем Деду шло всё: и кепка, и шляпа, и берет. В цилиндре он выглядел бы Черчиллем, вот только Черчиллем так и не стал. А жаль… Но утром этого снимка, кажется, не было. Он что, специально повесил? Зачем специально, просто откинул козырёк, там рядом и другая картинка с полуголой девушкой… Но и фотография Деда ни о чём не говорит, как, собственно, и вчерашнее шофёрское ёрничанье по поводу правителя. Есть люди, что всегда против, уже хорошо, что протестует не Сталиным. И не стоит заморачиваться на сей счёт. Но когда шофёр отключил телефон, с языка само соскочило: «А ваш напарник не возражает?» — показал он на седого десантника. И Анатолий, повернув ключ в замке зажигания, раздраженно процедил:

— Какой напарник? Моя машина, кого хочу, того и вешаю. Могу и тебя повесить.

— Спасибо. Меня не стоит! — И было совершенно не понятно, чем так недоволен Дорин друг, только ли его задержкой? Но теперь поздно разбираться в нюансах шофёрской психики, раз сам сел в машину, выходит, полностью доверился. А он доверился?

— Теперь так! Зараз прямиком едем до Шилки, — зарокотал над ухом баритон. — Это недалеко, сорок пять кэмэ. Если б я знал, шо ты задержишься, давно б туда сгонял, пиловочник надо сбросить. А то на склад можем и не успеть…

— Извините, задержался… так получилось.

— Проехали! Ну, так от, сбрасываем груз и до поезда свободны, как орлы в полёте! А шо касаемо поезда, то ждать прибытия будем аккуратненько. Зараз патрулей, как собак нерезаных!

Так вот отчего шофёр так озабочен! Теперь понял, во что ввязался? Наверное, и сам не рад, что предложил помощь. Но тогда зачем ждал, почему не уехал?

— Вы знаете, машину, на которой я добирался сюда, останавливал военный патруль, — и, неожиданно для самого себя, беглец пересказал сюжетный поворот недавнего сна. На минуту даже показалось, что всё это было на самом деле…

— Та ты шо! А як же документы?

— Обошлось. Женщина, она была за рулем, сказала, что я её муж и… И документы не спросили, — это уже выговаривалось с трудом. Господи, что он несет? Зачем? Он что, сам не понимает, где сон, где явь? Или таким нехитрым способом успокаивал? Кого — себя, шофёра? Вот, мол, останавливал патруль — и ничего, всё нормально, никто не узнал.

— Не спросили — и хорошо. Ну, шо, поехали! — как-то совсем буднично проговорил шофёр и вывернул машину на дорогу. Скоро они уже были на восточной окраине посёлка: вот и замерший бетонный корпус и сосновые посадки, а за ними марсианский котлован… И здесь Анатолий, не то попросил, не то приказал:

— А давай на койку от греха подальше! Давай, давай, залазь!

Беглец оглянулся: позади него колыхалась тёмно-красная занавеска, и, развернувшись, он бросил на спальное место, прикрытое потёртым ковриком, сумку, потом рывком забрался и сам. Там, в пыльном красном полумраке был тесно и тревожно, и толком не понять, зачем шофёр затолкал его в этот отсек. Что, впереди патруль? Но разве он не понимает, что эти детские игры в прятки не помогут? Вот будет знать, как, не подумав, ввязываться в чужие дела! Но куда едет машина, отсюда он не может ничего контролировать, — всё больше и больше злился беглец.

Но скоро почувствовал, как машина стала замедлять ход, и свистящий шепот приказал: «Лежи там, и носа не показывай!» И вот уже в кабине зашуршала бумага, клацнула и открылась дверца, и чей-то прокуренный голос стал задавать вопросы: «Откуда едешь? Документы на груз!» Анатолий отвечал спокойно, и только за занавеской можно было уловить некую дрожь в его голосе:

— А кого ищете, мужики? Меня уже несколько раз останавливали?.. Подвозил кого?.. Прапорщика подвозил. А что случилось?.. Вояку где высадил?.. Так в посёлке и сошёл… На какой улице?.. А хрен её знает… Больше по дороге никто не попадался?.. А кто надо?.. Мужик такой лет сорока пяти, стриженный, в очках… Не, такого не видел. От самого Могойтуя таких не было. А шо он такого сделал?.. Ничего особенного, бабу грохнул… Так может, и правильно?.. Может, только делать так не рекомендую, ни одна сучка не стоит шконки и баланды… Всё, свободен!

И снова стукнула дверца, и мотор, набрав обороты, сдвинул машину с места, и она поехала. Поехала! Беглец перевёл дух и, не выдержав, отодвинул занавеску. Услышав за спиной шорох, шофёр обернулся и махнул рукой: давай, слазь!

— Ты видел, как они ищут? В машину и не заглянули! А ты боялся! — И беглец, не удержавшись, передразнил: «Это кто ещё боя вся!»

Но шофёр насмешки не заметил и продолжал успокаивать. — Дальше, я думаю, постов не должно быть, они теперь будут кучковаться токо на вокзале. А там и без нас народу богато, есть кого проверять. — «Обрадовал!» — досадовал беглец. А шофёр вдруг попросил:

— Ты это… достань сигареты из бардачка. И прикури, а то у меня шо-то руки трэмтять… Дрожат, понимаешь? — И поднял вверх правую руку, его длинные пальцы и впрямь подрагивали. — А если честно, то я сам трошки пэрэтрухав! Сердце упало как отвёртка в яму!

«Вот, так уже лучше, а то одним махом семерых побивахом!» — усмехнулся беглец, нехотя доставая сигарету из пачки. Он почему-то ещё там, за занавеской, был уверен, что и на этот раз его не обнаружат, и патруль снова пройдёт мимо. Зря, что ли, ему сегодня такой сон приснился?

— Ну, шо раздумываешь? Давай, давай, прикуривай, я не брезгливый…

— Спасибо за доверие! — хмыкнул беглец. И осторожно сухими губами прижал сигарету и щёлкнул зажигалкой. Сигарета прикурилась на вдох-выдох, но затянулся ею уже сам шофёр и, пыхнув раз, другой, скосил глаз на пассажира: «А сам? Шо, правда, некурящий?» — «Что-то не хочется» — пробормотал тот.

Курить-то как раз хотелось. Он бросил курить за несколько лет до катастрофы, и распечатался после ареста Антона. И сам удивился тогда, что потребовалось и крепко выпить, и перекурить этот арест. Он пришёл в дом к жене Антона, хотел поддержать, но и сам был в таком состоянии, что было непонятно, кто кому сочувствовал. Вот и попросил налить чего покрепче, налили виски, нашлись в доме и сигареты… В тюрьме курить бросил, теперь вот на вольном воздухе снова потянуло. Какой вольный воздух? Нет, он совсем страх потерял! Сон ему, видите ли, приснился! Оказывается, передвигаться на машине ещё опасней, хорошо, шофёр вовремя сообразил. Но если машину остановят ещё раз, успеет ли он спрятаться за занавеску? И поможет ли занавеска?

— Так ты, значит, ещё и бабу прикончил? — ни с того ни с сего расхохотался вдруг Анатолий. Надо же, как может взбодрить чужое несчастье!

А весёлый шофёр, перекатывая сигарету во рту, лихачил напоказ, расшвыривая оранжевой махиной по сторонам дороги мелкие механизмы. И скоро, выкинув окурок, стал, скаля зубы, сыпать анекдотами. Он слушал вполуха: анекдоты были совершенно несмешными. Его занимала одна мысль: что там написано в ориентировках, интересно, по каким приметам велено искать беглого заключённого? Ну, эти мысли долгие…

Меж тем дорога пересекла мост через реку, слева остался какой-то станционный посёлок и, оторвавшись от железной дороги и сделав полукруг, снова пошла на восток. И когда показался городские дома, он понял: Шилка! Вот и приехали… Приехали?

Долгожданный циклон, который прошёл два дня назад над Забайкальем, принёс только временную передышку. Выпавшие осадки были недостаточными для того, чтобы минимизировать последствия засухи, которую мы пережили в июне-июле. А последствия таковы, что могут привести к катастрофическому положению дел в сельском хозяйстве региона. Синоптики дают неутешительный прогноз и обещают повышение температуры уже на следующей неделе. А пока днем по области +25–28 — на севере, на юге — до +30 градусов. Осадки маловероятны…

Сегодня, выдержав паузу, пресс-служба УФСИН по Забайкальскому краю, наконец-то, сообщила, что заключённый, по поводу которого подняли шум московские СМИ определённого толка, наш всероссийский мистер X, находится в больнице. И болезнь его не более чем простудное заболевание.

Чиновник этого ведомства в очередной раз порекомендовал не нагнетать истерию вокруг рядового случая. Тем не менее, по неофициальным сведениям, читинский узник уже неделю находится в отдельной палате областной больницы ФСИН.

Наверное, у господ миллиардеров какой-то особый насморк, вот и наш нуждается в строгой изоляции и комфорте. А товарищи журналисты, как всегда, подверглись информационной блокаде.

На участке дороги между населёнными пунктами Нерчинск и Шоноктуй было совершено разбойное нападение на автомашину марки «Урал». Четверо нападавших в масках, угрожая пистолетом, завладели не только автомобилем, но и увезли в багажнике машины водителя, которому в тот же день удалось скрыться от похитителей.

Задержать преступную группировку сотрудникам милиции удалось в течение суток. Было установлено, что в ней участвовали четыре человека, один из них — действующий сотрудник отдела внутренних дел Балейского района.

При задержании у преступников были изъяты пистолет марки ТТ, револьвер системы «наган», самодельное стреляющее устройство, охотничье ружьё и две гранаты. В ходе расследования выяснилось, что похищенный автомобиль «Урал» они планировали использовать для нападения на машину инкассаторов, перевозящую золото одной из старательских артелей.

По сообщениям зарубежных информагентств, адвокаты и родственники сбежавшего миллиардера обратились в Министерство юстиции, в Генеральную прокуратуру и к президенту с требованием сообщить сведения о состоянии здоровья бывшего нефтяного магната. Наверное, как всегда, эти господа обратятся за подмогой и к американскому дядюшке.

Сибинфо: Новости и происшествия. 20 августа.

Но на подъезде к городку шофёр, в очередной раз съехав на обочину, остановил машину. Для инструктажа? Но давать пояснения шофёр не спешил. И, повернув какой-то рычажок — в кабине тотчас заговорило радио — с самым серьёзным видом пригласил послушать. Новости были короткими, о побеге ни слова…

— Что, совсем ничего не сообщали? — осторожно спросил беглец.

— Не, по радио и по ящику ничего такого! Но уже разговоры уже ходят… А женщина тебя узнала? — заинтересовался вдруг Анатолий.

— Какая женщина? — опешил он.

— Ну, та, шо подвозила?

— Нет, нет, насколько я могу судить!

«Вот не будешь выдавать желаемое за действительное! Нет, в самом деле, зачем надо было выдумывать какую-то проверку, какую-то женщину…»

— Ну, от и хорошо! Если честно, я сам не сразу дотумкав… Тебя очёчки выдают, тут народ таких не носит, — рассуждал Шофёр.

«Очки? Причём тут это? Да, важная деталь, но не определяющая… И даже если он снимет очки, всё равно не поможет!»

— А планы наши такие: зараз отстреляюсь — сдам груз, разведаем обстановку, дальше у нас кормёжка, так до ночи и продержимся, — стал рисовать порядок действий Анатолий. И пришлось выдвинуть встречный план.

— Знаете, будет лучше и для вас, и для меня, если мы здесь, в Шилке, и расстанемся. Надеюсь, вы понимаете, насколько всё серьёзно… Спасибо, довезли, а дальше я сам. — Он говорил что-то ещё и ещё. Вот только приходилось напрягать голос: рядом по шоссе громыхали машины, о чём-то своём бормотало радио, шофёр постукивал крепкими пальцами по баранке, и это особенно раздражало.

— Значит, не доверяешь? — подытожил всё выше сказанное Анатолий. — Шо, моя кандидатура не подходит?

«На какую роль? Опекуна? Спасателя? Благодетель нашёлся!» — хмыкнул беглец, но промолчал. А шофёру и не нужен был ответ, у него своих мыслей хватало.

— …Ну, и где ты зараз другую найдёшь? Ничего, потерпишь как-нибудь, — посмотрел он на свои сверкающие часы. — Терпеть будешь недолго, восемь часов. Понял? Сказал посадю на поезд, значит, посадю, а то посажу — нехорошее слово, — ухмыльнулся Анатолий, и через паузу, скосив светлый глаз, поинтересовался:

— Ты токо скажи, по какому направлению будем наносить главный удар? Ну, в какую сторону ловить поезд?

— Смешной вопрос, — пробормотал взятый под опеку беглый человек.

— Ага, — тут же согласился шофёр. — Но, должен заметить, смех кончился, остались одни смехуёчки…

— Здесь, наверное, электрички ходят? На них и можно и без документов передвигаться…

— А як же, ходят! Тебе куда, до Читы? Придётся в Карымской пересадку делать. Как, годится? Я тебя серьёзно спрашиваю, а ты як той пацан! Шо тут думать? Раз от Оловянной попёрся на восток, то давай и дальше дуй в ту сторону! — убежденно рубил рукой Анатолий. — До того края ближе — две с половиной тысячи, а до Москвы все шесть тысяч. Чувствуешь разницу в километрах? Та дело не в них, тебе надо перебраться в другие края, там будет всё не так свирепо… Значит, на восток? — уставился он в подопечного. Тот неопределённо мотнул головой. — Ну, тогда поехали! — И, тронув фыркающую махину с места, шофёр вклинил её в поток машин.

— А где сидор, куда барахло подевалось?

— Подростки в Первомайском реквизировали… Детдомовцы, наверное… — спохватился беглец. — Извините, но карта тоже пропала…

— Чёрт с нею, с картою! Ты скажи, где ты шлялся, шо топота напала? — удивился Анатолий.

— Там карьер странный… такой глубокий…

— Карьер? Возле горно-обогатительного? Ну, ты даёшь! На гада тебя туда понесло? Правильно говорят: как от мамки, так сразу тянет до ямки. А ты там с бабою не того этого… ну, которая подвозила? — ухмыльнулся Анатолий. — И правильно! Место глухое, можно и побарахтаться… Так, проехали! Проехали, говорю! Шо ты такой серьёзный? А насчёт пацанов, так скажи спасибо, живой остался. Скоко их было? Четверо? Ты ж понимаешь, мяса пацанам в этом детдоме не дают, дают рисовые котлетки, — старательно кого-то передразнивал шофёр. — Ты представляешь, пацанам четырнадцать-пятнадцать лет, а им рисовые котлетки! А они ж, як зверята в этом возрасте! Ото хлопчики и промышляют насчёт пропитания. Хорошо, в карьер не кинули! Убегать надо было, убегать!

И пришлось признаться: так я и убежал!

— Ну, и правильно. Ты знаешь, я сам злой, если не заправлюсь. Жрать хочу, спасу нэма! Так и ты ж, наверно, голодный. Зараз на склад, а опосля будем харчиться. До поезда далэко.

— А какой поезд? Есть что-то конкретное? — осторожно поинтересовался беглец.

— Есть один подходящий, в Читу приходит в восемнадцать, а в Шилку к двадцати четырём. Самое то! А Зойка, я ж тебе говорил, проводница знакомая, так она в девятом вагоне катается… Ну, а если не её смена, так мы с другими девчатами договоримся.

И на языке тут же завертелось: нельзя ли сейчас позвонить этой знакомой? Но пришлось сдержаться: не хотелось суетиться и открыто согласиться с предложением. И поступил правильно. А то Анатолию бы пришлось признаться: телефонный номерок девушки не помнит, как-то сам собой затерялся. И он истолковал бы эти слова превратно: мол, шофёр придумал проводницу… Не выясненным оставался до поры до времени и вопрос, на какой именно поезд собирается его посадить Анатолий. Нет, нет, поезд шофёр мог назвать чётко — «Москва — Владивосток», что пилит с запада через всю Россию под вторым номером, а с востока идет как первый. Но он таким подробностям не придавал никакого значения, а потому не стал засорять план по спасению мелкими деталями.

— Чита отсюда далеко? — с тайной надеждой на удаленность объекта спросил беглец.

— Та двести пятьдесят кэмэ, наверное, будет, — прикинул шофёр. И, не сдержавшись, беглец вздохнул: нет, он всё ещё близко от ищеек. Но наступила, как ему казалось, какая-то определённость, и теперь можно расслабиться, совсем чуть-чуть…

— Может, и помыться удастся? — понадеялся он вслух. Не хотелось бы садиться в поезд насквозь пропотевшим.

— Придумаем шо-нибудь! Как доедем, так и придумаем!

Городок, куда они въехали, был скучным местечком, может, потому речка Шилка и обходила его стороной, текла в двух километрах южнее. Но городок питала другая артерия — широкая полоса Транссиба. Правда, эта полоса, разделив городок пополам, жила своей, отдельной жизнью. Меньшая, с частными домами, жалась к невысоким лысым сопкам, но и та, на другой стороне железной дороги, отличалась только тем, что была разбавлена серыми пятиэтажками и двухэтажными кирпичными домами.

Анатолий зачем-то поехал через центр и стал показывать памятники: военный самолёт на постаменте, стелу в честь погибших в Афганистане — нечто серое и невыразительное, а потом ещё какое-то большое и странное сооружение. Этот памятник был всем сразу: и красноармейцам времен гражданской, и солдатам войны Отечественной, за плечи обоих обнимала Родина-мать.

— Это шоб два раза не вставать! — хмыкнул шофёр. Действительно, никого и никогда эта родина не берегла, а тут ещё и сэкономила. Но вдруг стало интересно другое: «А самолёт в честь чего?»

— Так тут же гарнизон на гарнизоне! А самолёты, как ты догадываешься, и без войны бьются.

А вот оранжевый самосвал, уверенно ориентируясь в улицах и переулках городка, скоро остановилась у каких-то зелёных железных ворот с красными звёздами. Беглец было напрягся, но за воротами оказался не военный объект, а всего лишь строительная база. Анатолий побежал в конторку, и через несколько минут вышел на крыльцо с высокой, рыжей женщиной. Он обнимал её за талию, а та смеялась и радостно ему выговаривала: «Ну, чёртов хохол! ещё пятнадцать минут, и меня уж точно бы не застал… А ты вечером назад, или как?»

— Я подумаю, может, и домой, а может, и… — замялся шофёр.

— Ну, тебе виднее, — дрогнул голос женщины. — Давай к пятому складу, там и сгрузишь! — И, отвернувшись, она тут же скрылась в конторке. Тут и Анатолий, потоптавшись на ступеньках, запрыгнул в кабину и, как показалось со стороны, нервно передёрнул рычаг.

И пассажиру стало как-то неловко: его присутствие, неважно кому — женщине, Анатолию, но точно помешало. А шофёр, скинув белые свежие доски у какого-то склада, медленно проехал мимо конторки и посигналил, но занавеска на окне не шелохнулась. «Вот так вот!» — беспечно подмигнул он. И нельзя было понять, всерьёз ли огорчен товарищ, или это не более, чем мимолётная досада.

— Следующим номером нашей программы — вокзал! — пояснил маршрут благодетель. Но близко подъезжать не стал, остановил машину в каком-то переулочке.

— Посиди в машине, а я на разведку. Я быстро, токо узнаю, шо там и як, — пояснил Анатолий и тут же ускакал на своих длинных ногах. И беглецу ничего не оставалось, как привалиться к дверце и осмотреть окрестности. Место казалось тихим и безлюдным: узкая улочка, бревенчатые домишки, ни машин, ни прохожих. Но хорошо было видно мрачное бетонное здание здание: зачем здешним жителям такой большой вокзал, на вырост?

Он почти успокоился: главное, добрался до железной дороги. Вот только получится ли сесть на поезд? Вся затея с взятием на абордаж пассажирского состава выглядит весьма сомнительной. И потом: сколько он может проехать без билета? Это ведь не на электричку зайцем сесть. Поезд — это серьёзно, со своим контролем, службой безопасности, или как там это у них называется… Да, о побеге не объявили, но ведь ищут и даже вот так — под видом убийцы женщины. Только всё как-то вяло, будто и сами не верят, что он ещё бродит по этим просторам. А может, и впрямь удастся оторваться? Может быть, может быть… Но успеют ли они за несколько минут стоянки договориться? Всё как-то наспех! А как ещё бывает в таких случаях, как не спонтанно? Что же он сам так плохо подготовился к побегу? Теперь вот приходится сидеть и ждать, когда другие организуют. Организует! Зачем это Анатолию? — в сотый раз спрашивал он себя.

Вряд шофёр понимает, что ему грозит, но он-то сам знает. Знает и пользуется наивностью этого человека… Ну, загнул! Анатолий вовсе не выглядит наивным. А искренним? Нет, нет, здесь, по определению, не может быть без какой-то подкладки. Только что за этой подкладкой? Он что, рассчитывает на вознаграждение? Тогда почему прямо не сказать об этом? Глупости! В такой ситуации надо быть идиотом и надеяться на это. На этот раз его закроют особенно жёстко, и он из-за решётки не сможет пикнуть, не то, что отблагодарить…

Он так задумался, что он не сразу заметил возвращение шофёра. А тот, открыв дверцу, продолжал кричать в телефон: «Ну, скоко вам можно толочь одно и тоже! Ну, от и делай, как договорились!» И, отключив телефон, одним движением взлетел в машину. «Ну, пижон!» — усмехнулся беглец, но тут же признал: сам он не смог бы вот так, птицей, взять камазовские ступеньки.

— Ну, шо я могу сказать? Патрулей не видно! Всё как я и думал! Поезд приходит в ноль-ноль с копейками… А на станции всё спокойненько, исключительная благодать, — закончил Анатолий речитативом.

«Благодать? Посмотрим, что будет вечером». Бодрое сообщение надо было воспринимать критически: откуда ему знать как работают поисковые спецкоманды. А шофёр, не замечая настроения подопечного, уже плавно выжимал сцепление, и машина, разогреваясь, шумно задышала, готовясь мчаться по первому требованию хозяина куда угодно.

— Зараз займемся гигиеной! Найдём баню и… — приступил к выполнению второго пункта своего плана шофёр. Машина тронулась с места и понеслась под громкий лай вспугнутых собак, кудахтанье живности и криков: «Сотона, курей подавишь!»

«Что он так неосторожен! Зачем привлекать внимание? Ведь не только куры, но и милиция может всполошиться!»

В поисках бани они покрутились по городку, но только зря потеряли время. Помывочное заведение оказалась на ремонте. Анатолий хоть и чертыхался, но градус боевого настроя не сбавлял.

— Ничего, ничего! Купим воды — и все дела! Можно и на речку сгонять, но там зона… эта — природоохранная, кто-нибудь привяжется: мол, машина здоровая — низзя! А мы из баллонов вымоемся. А потом прошвырнёмся по этим улицам чистые, здоровые и красивые. Городок нас не стоит, но внимание мы ему окажем. Окажем? — подмигнул он весёлым глазом. И как этот, глаз не устает то и дело подмигивать?

А шофёр, лихо притормозив у какого-то магазинчика, через несколько минут вынес оттуда четыре огромных бутыли и стал закидывать в кабину: принимай! И, объехав по улочкам/переулочкам, нашёл какое-то заброшенное сооружение и загнал машину за высокую кирпичную стену. От любопытных это местечко загораживали ещё и высокие кусты. Заглушив мотор, Анатолий достал из-за занавески совсем новое, в разноцветных полосках полотенце, розовую мыльницу, полбутылки шампуня и бухнул всё это на сиденье. Занялся приготовлением и беглец, только в сумке сменного белья, постиранного в Улятуе, не оказалось…

— Ну, шо задумался? Роздягайся и быстренько, быстренько по ступенькам на травку! А я сверху буду лить, — командовал благодетель. И пришлось послушно соскользнуть вниз, стянуть тенниску и, сделав руки лодочкой, выжидательно поднять голову: лейте, я готов!

— Ты шо, так одетый и будешь мыться? Ну, ты даёшь! Я, конечно, понимаю, снять штаны — как отложить автомат, но ты ж весь мокрый будешь! Шо, стесняешься?.. На, под ноги! — бросил вниз шофёр резиновый коврик. Подопечный на коврик встал, но снимать джинсы не спешил.

— Слухай, ты ж не хохол, а шо такый упертый. Снимай, снимай, шо я там могу нового побачить? Ну, если токо там у тебя с золотой насечкой… — посмеивался сверху шоферюга. А беглецу пришлось старательно делать вид, будто ничего такого не слышит. Нет, в самом деле, что за фривольности? Он что, совсем без тормозов? И чёрт его дёрнул связаться с этим кретином! Но джинсы и в самом деле придётся снять.

— Представляешь, мылся в бане с мужиком, так у него болт… — не унимался шофёр, наблюдая, как подопечный тёр себя мылом. — Ладно, про баню не буду, а то ты уже покраснел… Ты шо, на зоне отдельно от толпы мылся? Снимай всё! Отвернулся я, отвернулся! — И с трудом, но пришлось признать шофёрскую правоту и раздеться-таки до конца.

— Ну, шо лить? — выкрикнул Анатолий. И увидев кивок намыленной головы, наклонил бутыль: — Внимание! На старт!.. Эх, хорошо! — крякал он, будто сам полоскался. Воду он лил правильно: равномерно, с паузами, и она стекала ручейком в траву и пропадала там без следа.

Когда кончилась и вторая десятилитровая бутыль, тогда и появилось ощущение: да, вымылся. Эх, если бы ещё сменное бельё было! Пришлось натянуть на себя отжатые, но всё равно мокрые трусы, а вот как быть с носками…

— На полотенце! — кинул пушистый комок благодетель. Он, похоже, сторожил каждый шаг подопечного и, увидев, как тот беспомощно озирается по сторонам, тут же подсказал: «Шо ты шукаешь? Окуляры? Ты ж их на кустик повесил!»

И потом действовал так быстро, что беглец не успел вскрыть бутыль, как покрытый пеной Анатолий стал торопить: «Эээ! Ты не заснул там?» Теперь и он старался и лил на загорелое шофёрское тело аккуратно. А тот принимал водные процедуры с фырканьем, кряканьем, матерком, но сам, такой резвый на словах, мылся, стоя спиной к машине. И когда закончилась вода, не поворачиваясь, поднял руку: кидай полотенце!

— Так это мокрое… Есть ещё?

— Кидай мокрое!.. А вот и они, комарики! Ну, сукины детки, ещё солнце не зашло, а они тут как тут. Давай закрываемся, а то сожрут! — впорхнул шофёр в кабину, на ходу вытирая голову. И сразу запахло чем-то сладким, парфюмерным, но оттого ещё явственней чувствовались запахи неостывшего металла, машинного масла, бензина и всего того, чем пахнет кабина большой машины. Беглец уже натянул чистую футболку, уцелевшую после экспроприации, и отодвинулся в угол, не хотел мешать шофёру.

А тот, первым делом защёлкнув на руке свои золотые часы, бодро предложил: давай бриться! Но в сумке бритвы не было, исчезла у котлована, хотя зачем мальчишкам Philishave, ну, если только не сбагрят какому-то взрослому дяде. Но бриться действительно надо, щетина растёт не по дням, а по часам, но чем? И эту гигиеническую проблему разрешил благодетель, он уже достал свою бритву и крепил зеркало: давай, давай, не задерживай! И, пока подопечный скреб растительность, всё давал советы: от тут оставил… и на шее… аккуратней, аккуратней, а то усы ополовинишь! — И эта плотная шофёрская опека была так надоедлива, что он готов был сорваться и нагрубить.

А тот, войдя во вкус, уже занялся его экипировкой: «Трусов, извини, нету, а вот носочки… Счас шо-нибудь та найдем!» И скоро, действительно бросил ему на колени пару серых носков: «Новые! Давай, давай, натягивай! И это возьми» — протянул шофёр камуфляжную куртку. И пришлось отвести руку: это не надену!

— Так это ж для маскировки!

— Меня уже этим маскировали…

— Ну, смотри, тебе жить! Шо там у тебя из барахла осталось? А ну, показывай! — и дружок Доры без стеснения забрался в сумку. — Так, тенниска, брючата, куртейка, ты гляди — шлёпанцы! Ну, если шлёпанцы, то ты богатый, это самое нужное в дороге. А ну, возьми в бардачке ножницы, не, не те, там есть маленькие. И смотри, смотри, последний раз показую!

И, взяв в руки джинсовую куртку, Анатолий вывернул её наизнанку и осторожно проткнул двойную полоску ткани на плечах. Сделав небольшой надрез, просунул туда пальцы.

— Вот сюда засунешь свой документ, тот, шо у тебя в заднем кармане, — усмехнулся он. И беглеца передёрнуло: какое ему дело до того, что у него лежит в карманах! А благодетель, как ни в чём не бывало, стал объяснять:

— Захоронка не особо надёжная, но лучше, чем ничего… Они же, когда обыскивают, мацают разные места, в носки лезут, в карманы, в мотню. Знаешь, шо это такое, мотня? — скосил он насмешливый глаз на подопечного.

— Догадываюсь, — буркнул тот.

— Это хорошо, шо ты такой догадливый. Ну, а подробно досмотрят токо, когда, не дай бог, твой трупик найдут. Ну, я думаю, до такого не дойдёт. — И, потянув из рук беглеца паспорт, шофёр, изобразив смущение, спросил: «Посмотреть можно?» Но, открыв документ, лишь на мгновение задержал взгляд и тут же захлопнул.

— Ну что, теперь убедились, что я — это я? — разозлился беглец.

— Не, меня не это интересовало, обезоруживающе улыбнулся Анатолий. — Мы ж с тобою, оказывается, годки, ну, одногодки! Токо я апрельский, а значит, старший! А ты всё выкаешь и выкаешь! — попенял он, аккуратно просовывая паспорт в прорезь на ткани. — Будь проще, Коля, и люди к тебе…

— …Не потянутся, не потянутся, — остановил его Коля.

— Зря ты так! — огорчился шофёр. Вывернув куртку, он потряс ею перед самым носом: ну, как? И пришлось признать: и в самом деле, если не присматриваться, то почти незаметно, просто с изнанки лейбл пришит, бывают такие, матерчатые или кожаные.

— Ты рукава токо убери и носи! — наставлял благодетель. И здесь не стоило возражать — предложение было и впрямь разумным: без рукавов из куртки получается жилетка, а её и в жару можно не снимать.

— Ну, шо там у нас по плану? А по плану у нас кормёжка, зараз забуримся в якый-нэбудь шалманчик и заправимся. Поехали? — взялся за рычаг Анатолий. Он что, в самом деле, собирается искать ресторан?

— Но вы же понимаете, что в моём положении выходить в такие места…

— Ну, положение положением, а жрать надо! И пока не объявили о твоём нехорошем поступке, народ не будет рассматривать каждого встречного-поперечного мужика.

«Ну да! А потом все резво включатся в игру „Кто хочет поймать миллиардера?“».

— В ресторан вы можете и один пойти, я подожду в машине. — Это предложение было вполне нормальным, но при других обстоятельства. Теперь же это означало: человек боится. Ну да, боится! Но зачем это знать другим.

— Ты это… кончай вибрировать! Нас двое? Двое. Значит, компания! Не понимаешь? При виде двух таких мужиков внимание у народа будет рассеиваться, — выехав на какую-то улочку, тянул своё Анатолий. — Тут самое главное морду делать кирпичом и вести себя, как ни в чём не бывало. А если будешь озираться, ходить согнувшись, так сразу наведёшь на подозрение: шо это мужик от людей шугается? Ты должен вести себя как все… Понятно объясняю?

— Как все — не получится. Это я за колючкой — как все, а здесь у каждого милиционера на меня ориентировка. И не только у милиционера, понимаете?

— Я тебе скажу страшную вещь, токо ты не обижайся! Ты от говорил, шо вас патруль проверял, так? Так ты думаешь, это по твою душу? Знаешь, скоко народу постоянно в розыске? Тысячи токо в Забайкалье. Ты спросишь, кто пропадает, так я скажу: бабы, диты и вояки. Понимаешь, женщины, дети и солдаты. А ты думал, шо на тебя одного весь Сибирский военный округ поднимут?

— Это совсем необязательно. Для полицейских операций существуют внутренние войска… А там и своя авиация, и свои разведгруппы, свой спецназ… «И традиции энкэвэдэшные!» — напомнил себе беглец.

— Но ты ж бачишь, тут всё спокойно.

— А кто говорил, что меня ждут на станции?

— Так это я так, попугал трошки!

— Но патруль, что нас останавливал, назвал мои приметы!

— Брось, с такими приметами стоко мужиков ходят! Слухай, я жрать хочу, чего-нибудь горяченького, а то кишки уже не один марш сыграли И тебе перед дорогой надо заправиться, а на дорогу — это ж святое дело. Ты лучше скажи, шо это у тебя спина в синяках, а? Муж вернулся из командировки, пришлось с балкона прыгать? — И, тут же поняв, что ответной шутки не дождется, переиначил: — Или бронетранспортер переехал? Угадал?

— Почти. Только машина называлась по-другому — каток.

— От оно як! И сильно болит? — притормаживая, спросил шофёр.

— Терпимо, — поспешил завершить тему перееханый.

Машину Анатолий оставил в переулке за трансформаторной будкой, где большой самосвал не так будет бросаться в глаза, и стал торопить: пошли, пошли! А беглец, надвинув каскетку-кепочку на глаза, не совсем понимал, как можно ходить по улицам, даже если это тихие улицы маленького городка. Изображать праздно гуляющего он не может, просто не знает такого состояния. И с трудом заставлял себя не озираться по сторонам, не вздрагивать, когда вдруг из-за спины раздавался чей-то голос или визжала по асфальту шина. А тут ещё булыжником на загривок давил по-детски спрятанный документ, и сквозняком тянуло по позвоночнику.

Это шофёру всё нипочём, разглядывая прохожих, он то и дело отпускал свои незамысловатые шуточки, перемежая их шепотком в его адрес: расслабься! никто и не смотрит! А беглеца тревожила и шофёрская раскованность, и его яркое оперение. Ему казалось, Анатолий привлекает к ним обоим излишнее внимание. Вот и женщина ведёт мальчика, а сама оглядывается, и парень в вишнёвой девятке задержал взгляд, и двое мужчин — один несет на плече лом, другой лопату, оглянулись… Всякий, кто мимо идет с лопатой — объект внимания… Только отбиться иронией не получалось, и чем дальше, тем всё больше и больше внутри росло напряжение. Ну, хорошо, для Анатолия это эксперимент: что будет, если вывести беглеца в люди? Так шофёр это делает по своей недалёкости, но почему он сам, как привязанный, ходит за этим человеком?

И в следующую минуту пришлось притормозить и отчётливо вздрогнуть, когда на противоположной стороне улицы среди жёлтых двухэтажных домов глаз выхватил на красной вывеске неказистого здания короткое слово: «…СУД». И вспыхнула сигнальная лампочка: стоп! Дорин дружок, что, специально привёл его сюда? А тот весело обернулся: ты шо отстаёшь? И, тут же поняв причину заминки, развернул и показал на другую яркую вывеску: кафе «Ингода». Обрадовал! Нет, шофёр совсем без мозгов. А что, если в том кафе столуются и судейские? Ну да, зайдут, а там беглый сидит. То-то будет радость! Да нет, зачем он им, ещё незадержанный? Вот когда схватят, тогда и суд подключится, и постановление на арест в одну минуту вынесет. И возить никуда не надо, зарешёченные окна — вот они!

— Зачем нам туда идти? Можно и магазином обойтись… Купим хлеба… кефира… колбасы… — тихой скороговоркой пытался он убедить старшего товарища не делать глупостей. — Вы что, не понимаете: я беглый заключённый. Беглый! — запоздало стал объяснять он. А шофёр достал сигареты и щёлкнул зажигалкой.

— Ты это… не кричи! Шо ты так волнуешься? Ну, заключённый, ну, беглый, и шо дальше? На, закури! — протянул он сигарету. — Прикуривай, прикуривай!

Предложение было в самый раз, и, раздраженно выпустив раз-другой дым, он всё ещё не оставлять надежд отговорить этого остолопа. И привёл довод, ещё один довод, совершенно неоспоримый:

— А дальше всё просто! Если меня задержат, то вместе со мной задержат и вас!

— Так это ж когда будет! — ухмыльнулся шофёр. — А я зараз так жрать хочу — спасу нэма! Ааа! Ты, наверное, стесняешься, угадал? Понятное дело, ты на зоне трошки одичал, но думаю, легко вспомнишь, як оно вилку с ножом в руках держать! — насмешничал Анатолий, провожая взглядом молодую женщину.

Разумеется, это был такой психологический казус: если один трясется от страха, то другой автоматически становится беспечным. Другое дело, что исходные данные для таких состояний были разными. Но поведение Анатолия всё-таки неадекватно. Любит рисковать? Но не до такой же степени! Собственно, у каждого свои странности. Чем он-то лучше? Сдуру сбежал из заключения, теперь вот свободно расхаживает по забытому богом городку, да ещё собирается сесть на поезд. Вести себя так может только ненормальный. И как из этой каши выбираться?

— Хорошо! Но я вас… Я тебя… тебя предупредил! — бросил недокуренную сигарету в урну беглец.

— Предупредил, предупредил, — рассмеялся Анатолий. — Один знакомый полковник в таких случаях говорил: Намеченной цели ничего не может помешать: ни трепак, ни геморрой, ни даже ветер боковой. Ты понял? — Но вдруг и сам заосторожничал. — Токо окуляры на всякий случай давай снимем!

Шофёр вошёл в кафе первым и тут же махнул рукой: заходи! Без очков всё виделось расплывчатым и не вполне ясным: и тесно уставленный столиками зальчик, и тусклые светильники, и лица отдельными пятнами. Ориентиром была длинная фигура, она двигалась в дальний угол. Там, уложив сумки на стул, они уселись по всем правилам: разыскиваемый спиной к залу, спиной к стене — Анатолий. Вытянув шею, он зорко осмотрелся и сделал успокаивающий жест, но тут же что-то уронил и чертыхнулся. Что, нервничает? То-то же, усмехнулся беглец. Да и у него самого было то ещё состояние — некая смесь мандража с куражом. И мандража, признаться, было больше.

Нечто похожее читалось и в шофёрских глазах. Посмотрим, посмотрим, как он будет выглядеть, когда сюда ненароком зайдёт патруль! О себе не забудь! Не забуду! Вот и кепку снимать необязательно, можно повернуть козырьком на затылок. И всё бы ничего, только выставленный на барную стойку музыкальный аппарат издавал что-то истошное и нечленораздельное и звуками бил по затылку. Да, это не лаунж-кафе, нет, не лаунж!

— Всё нормально! — откинулся на спинку стула Анатолий и нетерпеливо махнул рукой официантке, и та через минуту встала у столика и протянула меню в красной папочке.

— Так, деточка! Нам самое съедобное, шо имеется в вашем шалмане.

— Всё съедобное. У нас повар хороший.

— И то, шо в этой книге написано, всё есть в наличии? Ты скажи, какое счастье! Ну, записывай, Танюша…

— Меня Леной зовут, — без улыбки назвалась девушка.

— Так и я говорю: пиши, Лёля, пиши! Для затравки неси нам рыбки — две порции, солянки — две…

— Солянка вчерашняя, — не глядя куда-то вверх, быстро проговорила девушка. — Берите отбивную… мясо свежее… салаты можно…

— Договорились. А спиртное как, на разлив? Дороговасто, та ничого, осилим. Сколько нам? — шофёр оценивающе посмотрел на подопечного. — Триста? Хотя шо такое триста грамм для двух вертолётчиков? А теперь бегом, Лёлечка!

И когда девушка отошла, беглец без улыбки спросил: «А мы уже вертолётчики?»

— Я так — да, а ты, может, когда-нибудь и переквалифицируешься. Имел же, наверно, личный геликоптер? Какой-нибудь «Робинсон», а то и «Белл», нет?.. А теперь разрешите представиться — Саенко Анатолий Андреевич, бортовой инженер-техник. Можно просто — Ас! — и, вернувшись на место, шофёр, вдруг ставший вертолётчиком, откинулся на спинку стула. Ждал вопросов? В тот момент беглеца меньше всего интересовала биография товарища Саенко А. А., но пришлось спросить:

— Что заканчивал?

— Харьковское высшее лётное училище. Там родился, там женился… Не, женился я в другом месте.

— И давно не летаешь?

— Лет десять. Ты когда медяки в золотые червонцы отливал, у нас машины сыпались и, шо характерно, прямо в воздухе…

— У тебя в этой связи лично ко мне есть какие-то претензии?

— Какие претензии! Это ж я так, для разговору. Ты спросил, я доложил.

Помолчали. Пауза вышла какой-то неловкой. Надо что-то говорить, как-то общаться, но лично беглецу чего не хотелось, того не хотелось. Хорошо, подошла официантка, расставила тарелки, под конец водрузила и графинчик…

— Дочурка, а хлеб где? — строго спросил Анатолий.

— Ой, сейчас принесу! — спохватилась девушка и скоро вернулась с хлебной тарелкой. — Может, вам ещё что-то нужно?

— Не, дорогуша, того, шо нужно взрослым дядям, у тебя ещё нет…

— Ну, как знаете… Приятного аппетита!

— И тебе много разного и приятного! — Пока новоявленный вертолётчик сосредоточенно разливал водку, он выудил из кармана деньги и, отделив купюру, положил рядом с прибором Анатолия: моя доля!

А тот не спеша отставил графинчик и, накрыв денежку рукой, продвинул её по скатерти обратно: а это сдача!

— Знаешь, есть такой неприличный анекдот на эту тему. Не бойся, рассказывать не буду. Но скажу тебе как инженер инженеру: давай прямо зараз и решим этот меркантильный вопрос. От скоко у тебя грошей, сам помнишь? А я знаю, Дорка доложилась. Так тебе токо и хватит, шо на дорогу… И не ломай мне кайф! Могу я хоть раз в жизни угостить такую знаменитость, как ты, а? — без улыбки рассматривал Анатолий знаменитость. А потом, подняв фужер, предложил: «Давай, за удачу!» и залпом выпил. И с неприязнью подумалось: «Надо же, пьёт как воду!»

А шофёр-вертолётчик, как-то совсем по-детски причмокнув, стал подгонять: давай, пей! Пить не хотелось, он давно не пробовал спиртного, и чёрт его знает, как оно подействует. А тут ещё не давало покоя: что там, за спиной? За спиной сквозь грохот колонок слышались и уже не трезвые голоса, и шарканье ног, и звон посуды. Заметив его настороженность, Анатолий, наклонившись через стол и размахивая вилкой с куском рыбы, принялся успокаивать:

— Всё нормально! Ты думаешь, шо стражники твои сюда зайдут харчиться? Ага, разбежались! У них казённых денег на цэ дило нэма! А на свои гулять, так жаба задушит!

— Ты не учел одного: патрули заходят в такие заведения за другим — для проверки документов. И ищет меня не только милиция. «А как минимум три ведомства» — добавил беглец для себя.

— То-то я смотрю, дали тебе погулять аж до Шилки…

— Да ведь я гулял в степях, а не вблизи стратегически важных объектов…

— А! — беспечно махнул рукой шофёр-вертолётчик. — Ты, я бачу, милицейских боевиков насмотрелся, детективов начитался. Так то ж фантастика! Каждую минуту они там кого-то разоблачают, кого-то ловят, кого-то спасают… Сказки это! И ты скажи, чем больше правильных ментов в кино, тем меньше их на улице. Наверно, все в телевизор жить переселились… Говорю, ж тебе, это только в кино они…

«Ещё какое кино, особенно, когда заставляют смотреть его каждый день»

— …А жизни всё не так, в жизни, шо характерно, всё просто. Так шо на погоню, стрельбу и взрывы не рассчитывай. И попадёшься ты им в руки токо по случайности. Подойдут сзади, зажмут с двух сторон, ты и «мама» не успеешь сказать, а уже в наручниках.

— Сам арестовывал? — глянул исподлобья беглец.

— Арестовывал? Не, я токо… — не успел договорить вертолётчик, как его перебил телефонный звонок.

— Ё! Ну, так я ж вам знал… Ну, шо вы там как дети! — выслушав кого-то, рассвирепел Анатолий. — Не, я токо завтра подъеду… Сегодня никак… Чёрт, не слышно… Я перезвоню… Перезвоню, сказал!

Он ещё с минуту пребывал далеко мыслями и от подопечного, и от Шилки, но потом, тряхнув головой, вернулся в кафе «Ингода» и продолжил руководство: «Шо ты её греешь — выпей, оно и полегчает!»

Пришлось выцедить холодную водку, но она так сходу не может расслабить, надо подождать, сколько там… пять, семь минут? А вот шум за спиной здорово напрягал, и хотелось встать и выключить этот чёртов агрегат, что долбил мозги децибелами. Но встал вертолётчик, его снова кто-то вызвал по телефону, и он, чертыхаясь и бросив на ходу «Я зараз!», выскочил из-за стола.

И не успел он отойти, как за спиной послышались лёгкие шаги и рядом кто-то встал. Пришлось повернуть голову: рядом была загорелая женская рука с тонким браслетиком… красная юбка… на юбке разошедшийся шов…

— Мужчина, можно вас на пару слов? — спросила женщина.

— Пожалуйста, — растерялся он и оглянулся: где там вертолётчик? Но рядом было только миниатюрная блондинка с узкими чёрными глазами.

— Я слушаю, слушаю вас, — поторапливал он её. Надо бы встать, пригласить даму присесть, но делать это решительно не хотелось.

— Так я что хочу сказать-то? — наклонилась к нему незнакомка. От неё приятно пахло свежим алкоголем, и накрашенные губы двигались так близко, что пришлось невежливо отвернуться в сторону.

— Мы тут с девчонками празднуем день рождения, так поддержите компанию, — женщина говорила так громко, что в наступившей внезапно тишине — выключили аппаратуру? — её предложение, похоже, слышал весь зал. Он ещё подыскивал слова, как за спиной зарокотал баритон Анатолия:

— О! Какие феминки-малинки в этом городке! — отодвинул он стул. — Прошу к столу!

— Мальчики, так я ведь что говорю-то, вы одни и мы одни, — зачастила блондинка. — Может, составите компанию? — и двумя Руками показала на столик в другом конце зала. Беглец с тревогой поглядывал на вертолётчика: он что, примет приглашение? С него станется! А тот, внимательно глядя на женщину, широко Улыбнулся:

— Извини, подруга, с дорогой бы душой да с такими девчатами и посидеть, и выпить, и па-а-абщаться… Но у нас скоро поезд, — вертолётчик ткнул пальцем в циферблат часов. — А ты ж сама понимаешь, при таком раскладе и начинать не стоит… В другой раз, дорогуша, в другой раз. Прямо как только — так сразу! Обязательно состыкуемся! Договорились?

— Жаль. Значит, в другой раз, — женщину нисколько не смутил отказ и, покачиваясь на каблуках, она медленно поплыла от стола.

— А почему она подошла к нам? — обеспокоился беглец. — Они что, здесь работают?

— Ну, почему сразу проститутки! Они и так дадут, за красивые глазки… Ты ж бачишь, женщины как женщины, и почему это к нам не подойти? Два видных мужика, в полном расцвете лет и некоторых сил… Пропадают бабы без мужиков…

«Пропадают!» — с тоской подумал о своём беглец. Но тут же, не удержавшись, съязвил:

— А ты, значит, входишь в положение одиноких женщин?

— Бывает, — кивнул головой Анатолий. — Приходится себя ограничивать, а то пришлось бы работать, не покладая рук и других жизненно важных органов. — И, тут же рассмеявшись, предложил: — А давай подвалим, а? Я думаю, они нас не обидят, а ка-а-ак мы не обидим! Там за столом такой цветник… И у той, шо подходила, жопка така круглэнька, така аккуратнэнька…

— Кто-то обещал посадить меня на поезд! Или я что-то не правильно понял?

— Сначала оторвался бы не по-детски, а потом можно и на поезд. Нет? Ну, как знаешь! А по сто грамм? И давай на ты! Шо ты всё выкаешь и выкаешь… Не, не, Анатолием Андреевичем меня звать не надо, зови меня Толиком.

— Так мы уже перешли, — напомнил подопечный, и, увидев, как Анатолий наклоняет графинчик к его фужеру, накрыл емкость рукой. — Нет, нет, мне хватит…

— Захорошело? Так ты это… давай закусывай, закусывай! Во! И горячее несут! — Тут и, правда, на столе появилось новые тарелки, и на несколько минут воцарилось молчание. Только нож, само собой, оказался тупым, и мясо резалось будто пилой, да ещё тарелка повизгивала. Но таким же ножом вертолётный шофёр управлялся быстро, весело, с аппетитом. Вот так, уткнувшись в тарелки, они и пропустили появление нового персонажа.

— Мужики, помогите, если можете! — услышали они просительный шепоток.

— Ты шо хотел? — уперся взглядом в незнакомца Анатолий, скосил глаз и беглец. Теперь возле его стула тёрся светло-серый пиджак с отвисшим карманом… костюм дорогой, льняной, только светлая тишотка на животе была в пятнах… Незнакомец отчётливо богемного вида — стянутые хвостом на затылке тёмные волосы, ухоженная бородка — стоял с протянутой рукой, сложенной горстью. Этого персонажа ещё не хватало! Пусть шофёр-вертолётчик теперь сам и разбирается.

— Честное слово, мужики, деньги украли, документы тоже, не могу домой вернуться… А где дом?.. В Питере… А тут как оказался?.. Как, как? Художник я, искал натуру… И как, нашёл?.. Ну, ты, чего, мужик? Не хочешь дать, так и скажи. Меня уже в милиции по-всякому допросили… Я, допустим, дам, но тебе ж до Питера не хватит… Так я же дальше просить буду… А ты на перекладных не пробовал? Электричкой там, тепловозом… В электричке штрафуют, а в дизель не берут. Тут в депо и доступа нет. Его же недавно ограбили, вы что, не слыхали?.. А ты откуда знаешь? Сам участвовал? И шо взяли, буксы? — посмеивался Анатолий.

— И ничего смешного! А знают про это в Шилке даже дети. А вы что, тоже приезжие? Мужики, я сяду? — и, не дожидаясь разрешения, незнакомец, подтянув стул от соседнего столика, втиснулся между ними.

— Подъехали ночью на грузовике, знаете, с такой со стрелой, ну, с краном, погрузили какие-то двигатели… эти, электрические, и спокойно уехали. Вы поняли?

— А охрана? — удивился вертолётчик.

— Так они закрылись в тепловозе и до утра там сидели, — бородатый теперь обращался только к долговязому.

— Ну, анекдот! — крутил головой вертолётчик.

— Анекдот! — согласился бородатый. — Но охрана-то теперь усилена. Патрули сводные: и эржэдэшники, и милиция транспортная. И знаете, как это называется? СэСэГэ! Поняли, мужики? И снаряжают их, как десант в тылу врага. И маскхалаты, и эти… как их, радиосредства скрытого ношения, и приборы ночного видения, и сотовые телефоны с фотокамерой, и другой всякой хренотени до чёрта, шокеры там всякие… Разряд могут такой дать, весь задёргаешься!

— Сам пробовал? — участливо спросил Анатолий.

— В Питере и пробовал! — не стал вдаваться в подробности бородатый. — А на днях нагнали спецуху из Читы, тучей носились по станции. Слух прошёл, вагон с золотом угнали…

— Иди ты! И нашли? — деланно округлил глаза Анатолий.

— Кого? — не понял бородатый.

— Кого, кого? — тряхнул золотыми часами перед его носом вертолётчик. — Натпли металл?

— Мне не докладывали, — вздохнул проситель, не отрывая взгляд от стола. И не понятно было, что его больше интересовало: недопитая в графинчике водка или мясо на тарелках.

— Да мне бы до Читы только добраться. Там хоть свой брат художник поможет! А здесь — пустыня, профессионалов нет. Представляете, ни одного! И поэтому никто душу художника не может понять. Начальник отдела культуры сунул стольник — и гуляй, Вася! Представляете, стольник! Он что думал, мне на бутылку не хватает? Нет, не в этом дело!

— Тебе скоко надо, чтоб добраться до своих, понимающих?

— До своих? — задумался бородатый и признался: — До Питера надо много. А ты дай до Читы, и я тебя век не забуду.

— Так туда на электричке можно доехать! И бесплатно!

— Нет, я поездом. Понимаешь, билет надо с фамилией, там, в Питере, обязательно оплатят. А если больше дадите, то я и отработать могу. Давайте моментальный портрет сделаю, не отходя от кассы! — вытащил он из кармана карандаш и, сняв колпачок, чертил карандашом в воздухе какие-то линии. — Я, мужики, сбегаю, планшет принесу, а? Нет, без балды, вас легко писать — фактурные оба! Вон, у твоего друга очень выразительный профиль… И кого-то он мне определённо напоминает, — задумчиво проговорил не в меру зоркий проситель. Но вертолётчик не дал вспомнить кого именно, и достал бумажник.

— Вот тебе пятьсот рэ, и дуй до Читы, пока я не отнял! В другой раз нарисуешь. И обязательно в полный рост!

— Понял, понял! Спасибо, мужики, спасибо. Не пожалейте стопаря на прощанье.

— Садись, допивай. А нам пора! — И беглец первым выскочил из-за стола и, подхватив сумку, задел ею бродячего художника. Но тот, уже ни на кого не обращая внимания, тянул руки к графинчику. Анатолий кинулся искать официантку, а он опрометью выскочил на тёмную улицу. Вон так и знал! Этот художник-передвижник не сейчас, так позже что-нибудь да вспомнит. Но вылетевшему из дверей кафе благодетелю выговаривать не стал, не до того было. И, плюнув на дурацкие меры предосторожности, на ходу вытащил очки. В темноте без очков пусть шофёр-вертолётчик сам ходит! А он, вооружённый оптикой, теперь различать и контуры домов, и стволы деревьев, и фонарные огни не двоились. По дороге Анатолий стал запоздало сокрушаться.

— Зря дал, пропьёт тут же! Брешет, наверное, шо художник! Чем от него так воняло?

— Это скипидар, им кисти моют.

— Значит, точно художник? — Беглец хмыкнул: художник-то он художник, во всяком случае, карандаш держал в руках как профессионал. Но как вовремя подошёл, и вроде как предупредил. Странно всё это!

— А ты заметил, какая у него на пальце гайка? Захотел бы, так до Читы давно бы доехал!

— Вот-вот, художника нам только и не хватало! У них знаешь, какой глаз! — не удержался беглец от упрёков.

— Не боись! Не боись! — принялся успокаивать благодетель, но как-то неуверенно. Сам, наверное, понимает, что с общепитом вышел перебор. А что ж будет в поезде? Не сегодня, так завтра о его побеге будет известно, и тогда придётся шарахаться от собственной тени, вот как сейчас приходится уворачиваться от столбика, от урны, от камня…

А вот и вокзал! И видно неживое зарево и какое-то оживление в пространстве, проехало несколько машин, пробежали люди… Но вертолётчик потащил не к свету, а куда-то в сторону и, чертыхаясь, пришлось тащиться за ним, и скоро оба уткнулись железный заборчик, пришлось перелезать. Слева хорошо просматривались и здание вокзала, и перрон, и фонари…

В зыбком железнодорожном свете всё казалось нереальным, преувеличенным: вокзал — терминалом аэропорта, а железные фермы перехода, шедшие со второго этажа через рельсы в темноту, — монорельсовой дорогой. И то правда: ночью в таких местах таинственно, тревожно, маняще. И часто хочется сесть в проходящий поезд и уехать куда-нибудь далеко-далеко. А как хотелось беглецу! Но пришлось, тряхнув головой и вдохнув поглубже воздуха, вернуться на станцию Шилка.

На перроне было людно, скамейки были заняты не то пассажирами, не то праздным людом. Как известно, в таких маленьких городках ночная жизнь сосредоточена на вокзале. И осторожные пассажиры смирно сидят в шатких креслах внутри гулкого зала ожидания, и на перрон выходят только перед самым приходом поезда. И залётным людям здесь невозможно изображать местных жителей: свои мужики пересчитаны все до одного, чужих видать сразу.

Нет, на перрон пока нельзя. И, оставив подопечного у маленького станционного строеньица, вертолётчик побежал справиться, не опаздывает ли московский поезд. Оказалось, нет, не опаздывает. Покрутившись ещё минут пять по вокзалу и оценив обстановку, он вернулся к домику, светящемуся в темноте белеными стенами, но вблизи никого не было. И только, когда он свистящим шепотом позвал: эээ, ты где? — от дерева отделилась тёмная фигура.

— Ну, ты даёшь! Я уже не знал, шо и думать! Не переживай, на вокзале патрулей не видно. Но маячить мы тут не будем. От, мудотряс наскипидаренный! Если б не он, посидели б ещё за столом, а теперь крутись тут до поезда! Айда, покажу тебе одно место! Помнишь, где я тебе в Шилке встречу назначал? — хлопнул он по плечу младшего товарища. А тот почему-то не мог ответить прямо: помнит, ещё как помнит. Он её и во сне искал.

— Кажется, у церкви…

— Правильно! Так это близко, — показал рукой куда-то в сторону Анатолий и потянул за собой. Скоро из темноты проступило нечто ажурное, взметнувшее в желтоватое от фонарей небо лёгкие купола. Рядом гремели составы, время от времени округу оглашал, как с небес, голос диспетчера, но церквушка будто огородила себя невидимым барьером и парила и над вокзальной суетой, и над серым в своей обыденности городком. Но если бы два поздних любителя церковной архитектуры объявились в том месте днем, то картинка несколько потеряла бы в своём очаровании. Днем стали бы видны и хозяйственные постройки, и утиный выводок на травке, и сохнувшие тряпочки на верёвке. Хозяйственная, видно, была у настоятеля шилкинского Храма матушка. Но сейчас, в полутьме, церковь казалась сказочной птицей, присевшей у стальных рельс на пути в неведомые края. И притягивала, и обещала не то защиту, не то покой.

Они обошли тёмное строение и обнаружили с тыльной стороны гараж, в его освещённой глубине у старенькой машины копались два человека. И показалось, вертолётный шофёр хочет туда, в гараж, к свои собратьям, но тот, потоптавшись на месте, вдруг предложил:

— А давай на крыльцо, там и пересидим!

И в самом деле, высокое деревянное крылечко с боков было перекрыто и баллюстрадкой, и там, хоть на время, но можно будет укрыться.

— Нас тут закусают, — хлопнул себя по шее беглец. А тут ещё подступил холод и потянуло достать куртку. Он уже взялся за сумку, но остановился: он оденется, а Анатолий? У него ведь только куртка, а свитера нет, ладно, до поезда как-нибудь перетерпит. Но вертолётчик, почувствовав, как трясет подопечного, сам напомнил:

— У тебя ж там одежка есть, ты накинь, накинь. Надо было допить водку, я от выпил свои стопятъдесят и пока ничего такого не чувствую… Теперь давай наметим, шо будем делать при посадке…

«А что делают при посадке в поезд? Забираются по ступенькам в вагон. Если разрешат. Но ведь могут и не разрешить, и что тогда?» — засомневался беглец. И так засомневался, что вынужден был спросить вслух:

— А не ошибочна ли вся идея с поездом?

— Здрасте! Ты знаешь лучший способ оторваться? Я — нет!

— Ладно — без билета, но когда и документ показать не можешь…

— Так тебе ж токо сесть, а там забьешься в утолок и будешь храпака давать… А если шо, девчата предупредят, спрыгнешь на ходу!

Вот чего хорошего, а легкомыслия вертолётчику явно не занимать. Как у него всё просто! Интересно, ездил ли он хоть раз таким способом или знает всё теоретически?

— А ты уверен, что твоя знакомая проводница меня возьмёт? Да и в поезде ли она?

— Поезд подойдёт — увидим! А шо остаётся? От ты можешь сказать, шо женщина, если её не распробуешь?

— Какая к чёрту женщина!

— А такая! Она может дать, а может, сказать: сегодня перерыв по причине критических дней. И поезд может взять, а может и проехать мимо…

— У тебя других аналогий нет?

— Так эта ж доходчивей… Лучше скажи, ты так, наобум едешь, или кто-то ждёт на той стороне?

Хорошо сказано: на той стороне. Только он сам себе не разрешает так далеко загадывать, не то что делиться планами с другими… Но если он сядет в поезд, если доедет до Хабаровска, то есть в этом городе хороший человек. И человек этот журналист. На той стороне надежда была только на прессу. Но распространяться об этом он не будет. Да и с кем делиться, с шофёром или вертолётчиком? Оба перебьются! Нет, журналиста надо беречь как зеницу ока.

А не дождавшийся ответа Анатолий как-то преувеличенно вздохнул.

— Имей в виду, поезд стоит всего две минуты. Всё будем делать в темпе, на перроне от меня ни на шаг! — И, пыхнув зажигалкой и прикурив, спросил: «Будешь?» А когда подопечный взял сигарету, поднёс огоньку. Так, пуская дым, они и провели в молчании несколько минут. Но долго молчать у Анатолия не получилось, это было, видно, непереносимое для вертолётного человека состояние.

— В вагоне, главное, сиди тихо. Водку не пей, по вагону не шарахайся, и смотри, к женщинам не приставай, не надо! Это всё потом догонишь! И скорей всего, тебя в проводницкой будут везти. Заляжешь себе на полочку… чуешь? Эээ! — встряхнул он подопечного. — Ты шо, заснул? — И подопечный стал уверять: нет, что ты, я не сплю…

— А ну, встань, встань! — затормошил благодетель. «Зачем?» — сопротивлялся он. Но вертолётчик, зачерпнув из стоявшей у крыльца бочки, плеснул в лицо застоялой воды: просыпайся, просыпайся! И всё допытывался: «Ну, як оно, лучше?» Пришлось отмахиваться, как от назойливой мухи: да всё нормально!

— Какой нормально, сидишь носом клюешь… Ты это… если отлить надо, то давай за угол или за гаражи. Тут неудобно, церква ж!

— Не надо мне за гаражи! — начал закипать беглец. — Лучше скажи, который там час? Здесь плохо слышно объявления. — И Анатолий, послушно щёлкнув зажигалкой, тряхнул часами.

— Ещё полчаса — и пойдём на перрон. Ê! Чуть не забыл! — вскочил он. У меня тут трошки грошей, на, возьми! — и протянул свёрнутые пополам бумажки. — Ты заховай куда-нибудь… Извини, бильшэ нэма!

— Спасибо, не надо. У меня есть деньги, ты ведь сам сказал: на дорогу хватит!

— Какой хватит! Надо заплатить девчатам, может, и начальнику поезда кинуть, а если шо, от ментов отбояриться. Бери сейчас же, а то обидюсь. Обижусь, ей-богу! И не выё… Не выёживайся, бери!

Последний довод был решающим. И правда, что это он выё… экспрессивное словцо отчего-то не выговаривалось, язык заплетался. Он и не помнит, когда ему вот так из рук в руки кто-то давал денег, да ещё в долг. Даже подростком его напрягало, когда надо было просить деньги у родителей. Он и не просил — старался заработать сам. И первую получку у него, четырнадцатилетнего, пытались отобрать. Пришлось защищать заработанное, шрам на руке до сих пор виден. Надо же, как многообразна жизнь! Вот дожил до подаяний! И дают, как нищему, на паперти!

И, выдержав для приличия паузу, — о, эта пауза! — он принял бумажки и тут же сунул их в верхний карман, потом в вагоне переложит. Но Анатолий потребовал навести порядок немедленно.

— Деньги надо разложить частями. Одну придётся сразу отдать, а остальные держи поближе… На всякий пожарный, понял? — И, хлопнув по плечу, со смешком добавил:

— Ты это… девчат там не обижай! Если намекнут, не отказывай. И скажу тебе как инженер инженеру: устройство у проводниц, как и у московских дамочек — одинаковое. Смотри, не теряйся там! — и больно стукнул по плечу.

И беглецу захотелось ответить тем же. Плохо только, нет у него сноровки парировать такого рода шуточки и привычки хлопать кого-то по плечу. Он ещё подбирал слова для ответа, но тут загремели дверным засовом, и послышался тонкий старческий голос: «Што шумите, идолы! Идите отседова!»

— Мамаша, не кричи! — вертолётчик, ещё не спрятав улыбку, попытался успокоить человека за дверью.

— Кака я тебе мамаша! Нашёл мамашу! — скрипучая церковная дверь распахнулась, и на пороге встал высокий худой человек и ослепил большим фонарем.

— Счас ребят из гаража позову, они вам…

— Извините, — заволновался беглец. — Мы здесь просто ждём поезд… Мы сейчас уйдем!

— А вокзал на што?

— Ну, ты, дед, сравнил вокзал и церкву! Мы ж хотели в хорошем месте посидеть, а ты как не родной, — встал со ступенек вертолётчик и двинулся к двери. — Слушай, дед, пусти, а?

— Зачем это? Завтра с утра приходите. А будете хулиганничать, я кнопку нажму, враз милиция тут будет.

— Что вы за народ такой? Мы ж тебе говорим, у нас поезд, нам свечку поставить! Ей-богу, вопрос жизни и…

— Грешат, грешат, а потом свечки ставят… Исповедаться надо, причаститься, а потом и…

— Дед, а ты сам давно стал таким богомольным?

Сторож не стал отвечать на этот непростой вопрос, но, вдруг развернувшись, пошёл вглубь церкви, вроде как пригласил: ну, бог с вами, заходите! Старик и сам не знал, почему он это делает. Нет, сторож может пустить в столь поздний час церковных служек или там прихожан, тех, кого хорошо знал, но пускать чужаков — это ведь себе дороже. Обернувшись и увидев, что путники мнутся на пороге, махнул рукой: да, проходите, чего уж теперь! Вертолётчику этой отмашки было достаточно, и он рысцой поспешил за сторожем, а беглец медлил. Он никак не поспевал за внезапными порывами благодетеля: то давай водку пить, то теперь вот свечки ставить…

— А двери? Дверь-то закройте! — крикнул сторож из полумрака, и тут же неярко вспыхнула лампочка и осветила вход. И он с трудом накинул огромный кованый крючок в петлю и сделал несколько шагов. Зачем он здесь, в растерянности стоял он посреди церкви. Стоял как блудный… нет, не сын, тот уже вернулся, а он ещё нет… Роспись, неясно проступавшая на белых стенах, будто светилась изнутри, и прямо перед ним в три ряда висели иконы, и ровненько так, ровненько. На одних были только лики, на других святые старцы представали в полный рост… Скольких путников видели и эти образа, и эти стены! И он среди тех тысяч, что приходили сюда, молились, каялись, просили. И под этими сводами он не чувствует своей малости, и беда где-то там, далеко, и надежда мигает, как эти огоньки… Вот только, если бы не эти неуместные голоса рядом. И что они так кричат, нашли тоже место…

— Ну, а свечки в этом доме есть?

— Да каки свечки? Свечной ящик закрыт, это ж подотчётное дело, — и старик, перегнувшись через барьерчик в углу, стал что-то там искать…

— Найди, найди, отец, парочку, заплатим…

Старик с вертолетчиком что-то там выясняли, а он вспомнил. В первый раз он попал в храм в комсомольцем, когда повел родственников из провинции на Ваганьковское, к Высоцкому. Могила утопала в роскошных букетах, и ромашки в руках двоюродного брата показались таким бедным приношением, будто тот пожалел денег на цветы. Он в то время много и по разным поводам комплексовал, вот и устыдился сиротского букета родственника и старался сдвинуться в сторону, будто и полная тётя Люда, и её печальный сын Женя вовсе не родня ему, а так — случайные люди рядом.

Так же отстранённо он держался и в кладбищенской церкви, куда по просьбе тетки они зашли, точнее, его внесло туда толпой прихожан. И он вот так же осматривался и чувствовал какую-то брезгливую жалость к людям, что теснили его с разных сторон. В церкви тогда шло отпевание, и стояло несколько гробов, два — прямо у входа и он, сам того не желая, задержал взгляд на одном, красном с черными кружевами. Там лежала старая, как ему казалось тогда, женщина с худым жёлтым лицом. В ногах её было что-то вроде таблички, а на ней фамилия, имя, отчество и годы: 1933–1981. А ниже этих дат для чего-то было указано: «Ударник коммунистического труда завода „Гранит“». Может, потому и запомнил, что на том заводе работали родители. И сразу мелькнула мысль: надо сказать отцу: мол, ваших ударников в церкви отпевают. И, посмеиваясь, сказал, но отец задержал взгляд и сказал только: «Это сложный вопрос…»

— Ну, шо застыл? Бери, бери, это тебе! — зарокотал рядом голос и рука протянула половинку свечки. — Поставь за успех нашего дела!

Он принял свечку, только, что нужно делать, куда её ставить? У двух колонн стояли постаменты с металлическими кругами, там ещё теплились огарки. Неподалеку стояла ещё одна подставка с одной единственной свечкой, вот туда он и поставит свою. И только стал прилаживать её, как тут же услышал: «Ты шо, за упокой?»

— Нет, нет, — отшатнулся он. И тогда стремительный вертолётчик вытащил из рук свечной огрызочек, и воткнул туда, где за здравие, и она застыла там вертикально. И эти теряющиеся в вышине своды, и слабенькие огоньки в полумраке, и мерцающие позолотой иконы… Я зажёг в церквях все свечи, но одну, одну оставил… Но отчего так неловко, будто он участвует в театральной постановке. Разве бог слышит человека только в церкви? Но если из этого специального места мольба доходит быстрее, то он попросит только: пусть мать будут здорова! Если рухнет и она, семья рассыплется в один миг, да она и так уже раскололась…

Сеанс благочестия был прерван самым грубым образом. Анатолий, стукнув по плечу, развернул к выходу: пора!

— Постой! Извините, у вас есть икона Николая Угодника? — кинулся он к сторожу.

— Как же нет, в обязательном порядке есть. Так вот же она, — показал старик на стену, где неясно проступали бородатые лица. И он подошёл поближе и отыскал своего старца, Николая, но как просить о защите, не знал. Только и смог выдохнуть: «Помоги, отец, выбраться… Если можешь…» И, постояв минуту, попятился, отчего-то неудобно было поворачиваться спиной. Эх, знал он тогда! Ведь этот Николай помогает преодолевать невзгоды не только путешественникам и морякам, помогает и таким, как он… А если бы знал? Что, просил бы усердней, на колени перед иконой упал? Как знать, как знать…

Вертолётчик первым сбежал с невысокого пригорка, где стояла церквушка, а он, полный разнообразными чувствами, спускался медленно и всё хотел оглянуться. Казалось, там, на крыльце, должен стоять старик с белой, аккуратной бородкой, в накидке и с посохом в руке, вроде как провожает. И оглянулся, только на крыльце никого не было. Нет, нет, старец там, он просто невидим, решил он для себя и бросился догонять Анатолия, его длинная фигура маячила уже в десяти метрах, у самой дороги.

— Ты шо отстаёшь? Я ж сказал: от меня ни на шаг, особенно теперь.

— Объявление какое-то, слышишь? — замер на месте беглец.

— Так это ещё не наш!

— Как не наш? «Москва-Владивосток»!

— Ё! — подпрыгнул вертолётчик, и оба стремглав ринулись к вокзалу.

Под металлические звуки женского голоса, несколько раз повторившего: «Пассажирский поезд „Москва — Владивосток“ прибывает на первый путь… Нумерация с головы состава… Стоянка две минуты», они и оказались на перроне. Там уже рассредоточились и пассажиры, и встречающие, и другой вокзальный народец. Беглец, искоса поглядывая по сторонам, попытался вычислить сторожевые лица. Но как их определить? Может, надо бояться этого парня, он уже два раза прошёл мимо них или этого пожилого господина, что передвинулся к ним со своей сумкой, или вот эту рослую блондинку в белой курточке. Где её багаж? Что она здесь без багажа делает? А тут ещё рядом остановилась женщина с чемоданом.

— Вы тоже в девятый? — поинтересовался Анатолий.

— Нет, мне в одиннадцатый. Сказали, в этом месте должен остановиться, если дальше состав не протянут…

Пришлось передвинутся вправо, к предполагаемой остановке своего, девятого вагона.

— Ты понял, от меня ни на шаг? У нас даже не две минуты, а меньше, — посуровел вертолётчик: план спасения вступал в завершающую стадию. Рядом нервно перебирал ногами подопечный, и не успел он сказать ему: «Не переживай!», как с дальнего конца перрона показались люди в камуфляже и с автоматами. Они медленно шли по перрону и, вглядываясь в одинаково высокие фигуры, надо было определить, что раньше подойдёт, автоматчики или поезд, автоматчики или поезд, автоматчики или поезд…

Но поезда всё не было и не было, и тревожно блестели рельсы и мигали оранжевые огни в той стороне, откуда должен появиться состав: ну, ну? И гулко забилось сердце, а тут ещё вспотели руки и свело шею: сейчас подойдёт не поезд, а патруль, спросит документы… Что за патруль? Это те… как их там… СС… ССГ? Ну да, железнодорожный спецназ… Но тут за неторопливой и важничающей троицей с автоматами появились ещё какие-то тёмные фигуры… Чёрт, сколько же их там, запаниковал он, и инстинктивно сдвинулся за вертолётчика, а тот, будто ничего не замечая стоит себе спокойно, сложил руки на груди, что-то там насвистывать. Ему-то что!

Откуда беглецу было знать, что свистеть вертолётчик Саенко А. А. начинает именно в таких нервных ситуациях, а в самых тревожных ещё сплевывает и весело выкрикивает крепкие ругательства.

Но зачем ему что-то знать про вертолётчика? Он, рыская глазами, вдруг увидел знакомую фигуру в полотняном костюме. Бородатый художник стоял у стены вокзала и спокойно курил, через плечо у него висел этюдник, рядом стояла большая красная сумка. Теперь всё понятно: этот передвижник узнал его. Узнал! Даром, что ли, так пристально рассматривал его в кафе…

И остро захотелось кинуться со всех ног подальше от этого перрона, от этого патруля, от этого информатора. Он успеет, отсюда до будки в конце перрона всего три, нет, чёрт возьми, четыре фонарных пролёта. А дальше — чернильная темнота, и пускай попробуют поймать! Надо только медленно и спокойно двинуться влево. Он скинул с плеча сумку — будет только мешать! — и дёрнулся в сторону. И тут вертолётчик вдруг положил на плечо тяжёлую руку, будто остановил, придавил, пригвоздил.

Он что, с этими ССГ заодно? Ну, что ж, вырываться он не станет. Да и не успеет: патрулю осталось преодолеть только два фонарных пролёта. И хорошо, и ладно, ещё уговаривал он себя, когда из неприметной вокзальной двери вышло два милиционер и патрульные остановились, и кто-то там рассмеялся. Смешно им! Но на какое-то время неумолимое движение автоматчиков приостановилось. Казалось, остановилось и само время…

Но тут же и взорвалось! Послышалось далекое громыхание, задрожали рельсы, и через минуту, будто из засады, с шумом и ветром выскочило чудище. И замелькали сине-красные вагоны: освещённые окна, смазанные номера вагонов, лица проводников за стёклами тамбуров… Состав несся так стремительно, что казалось, так, без остановки, и пролетит мимо станции. Но тут колеса с визгом и стоном стали тормозить, видно, только сейчас машинист и проснулся, и нажал на какую-то там кнопку.

Девятый вагон пронёсся мимо, и они бросились за ним, теперь не обращая внимания ни на патруль, ни на милиционеров, ни на художника-передвижника. Нетерпение у обоих было так велико, наверное, и вертолётчику захотелось туда, в тёплое нутро железной машины. И вот уже видно, как по ступенькам девятого вагона спустился пассажир, как показалась фигурка в форменной одежде.

— Зойка! — истошно заорал вертолётчик, размахивая длинными руками.

— Ой, Толечка! Откуда ты! — на весь перрон радостно всполошилась проводница Зоя. А тот, подхватив девушку со ступенек, прижал её к себе, и со стороны это казалось естественным порывом заждавшегося мужчины.

— Зайчик, человеку надо до Хабаровска, он документы потерял, очень надо, довези! — скороговоркой зашептал вертолётчик на ухо девушке. И, вцепившись в плечо подопечного железными пальцами, развернул к проводнице: покажись! Девушка ещё не успела ответить, а беглец уже понял: не возьмёт! Он уже разглядел блестящий и пафосный состав, в такие не берут безбилетных пассажиров. Ну, шофёр! Ну, вертолётчик!

— Толичек, миленький, ты что? — откинулась Зоя и, приподнявшись на цыпочки, зашептала: — У нас с Улан-Удэ какие-то военные по составу ходят. А двое как засели в купе, так уже час сидят… Никак не могу… Я б всё для тебя сделала, Толянчик! — И тут же ожило станционное радио: Пассажирский поезд «Москва — Владивосток» отправляется с первого пути… Говорят, кто-то у вас сбежал, так ищут… Граждане, будьте осторожны… Этот… забыла фамилию… Переходите железнодорожные пути только по переходу… Толик, у меня другой номер телефона! — И, взобравшись на ступеньки, женщина выкрикнула цифры. — Звони!

— Зайчик, повтори! — прыгал на перроне баскетболистом вертолетчик. Но проводница, обернувшись к кому-то в тамбур, уже не слышала. И тогда он стал теребить подопечного:

— Помаши, Коля, тете ручкой! Ох, я тебя, подруга, и встречу, ох, и встречу! — А потом громко, на весь перрон известил: «Вот так всегда! Не успеешь бабу оставить, как она уже и не твоя! Скажите, мужики, я не прав?» — развернулся он к патрулю. Те с каменными лицами молча прошествовали мимо. А вертолётчик, балагуря, уже толкал подопечного в другую сторону.

И когда они оказались за пределами освещённого неживым светом перрона, всё будто ножом отрезало: и суету прибытия и отхода поезда, и патрулей, и пассажиров, и проводницу Зою, и того в полотняном костюме, что стоял, покуривал. Наблюдал? Тогда почему им дали уйти? Обступившая темнота была глухой, вязкой, но и спасительной. Они кинулись в просвет между домами, в один двор, другой, и неожиданно скоро вырулили прямо на оранжевый бок своей машины. Забравшись в остывшую, но казавшуюся теперь уютной кабину, беглец с трудом приходил в себя, удивляясь своей самонадеянности: он сегодня непременно сядет на поезд. Толечка убедил? Да он и сам рад был обманываться. Чёрт возьми, не повезло! Не повезло? Очень даже повезло! Ищейки прошли мимо, не остановили, не обыскали, не задержали!

— Вот тебе, бабушка, и Юркин день! Не, это ж надо так лохонуться, а? От шо, значит, не везет, и как с этим бороться ты не знаешь? — повернулся вертолётчик к подопечному. И тот не мог скрыть своего раздражения и вроде как попенял:

— Ну, этого следовало ожидать… Тем более такой поезд! — Только вдаваться в детали не стал, не рассказывать же беспечному благодетелю, как охраняют такой состав. Анатолий и сам должен это знать, но ведь легкомысленный, как мальчишка! А он сам?

— Ты шо, расстроился? Да, пролетели мимо тазика! Давай найдём другой, — хихикнул вертолётный шофёр. Но беглец шуточку не принял и отпасовать не захотел.

— Ну, так что делать будем, а? — настаивал Анатолий. — Предлагаю трошки переждать… Сегодня ночью на другой поезд не стоит и пытаться!

Ещё бы! Кто орал на весь перрон! Так что сфотографировали их на станции Шилка, сфотографировали. Нет, надо расставаться, расходиться, разбегаться! До утра он как-нибудь пересидит, а утром пойдёт на вокзал и узнает расписание поезда, надо только обязательно переписать названия станций. Можно передвигаться и на перекладных, а для этого помощник совершенно не нужен.

— Спасибо, Толя, но это мои проблемы, и мне придётся их самому, понимаешь, самому решать, — бодро выговорил он и замолк, удивившись, что назвал малознакомого человека по-свойски — Толей.

— А як же! Сам и решишь. Как выберешься, так сразу и решишь. Слышь, я тут одно место знаю, там можно и переждать… — стал строить новые планы Анатолий. Но подопечный уже ничего не хотел и перебил:

— Если ты не будешь против, мы переночуем в машине, а утром…

— Не, в машине нельзя! Зачем в машине? Всегда найдётся любопытный мент: откуда такая, с чужими номерами? Номерами, номерами… — задумчиво бормотал вертолётчик и, вытащив телефон, нажал какие-то кнопки. Трубка отозвалась сразу, и в кабине был хорошо слышен чей-то тенорок: «На проводе! Толик, никак ты?»

— Я, я, Борис Фёдорович! Как вы там? Все живы-здоровы? А мы тут с товарищем недалеко, пустите, как говорится, переночевать? Не поздно? — сразу приступил к делу Анатолий. — Точно, не помешаем? — И голос ответил: — Можно, можно! Ты где, в Шилке? Ну, подъезжайте, чего там…

И, повеселев, шофёр передёрнул рычаг, и мотор обрадовался, зарокотал, готовясь в дорогу.

— Значит, так. Возвращаемся на исходную позицию, едем в сторону Первомайского, в той стороне есть курортик, Шиванда называется, не слыхал? И есть там один надёжный дом… Это как, годится?

«Нет, не годится!» Вот чего-чего, а семейный дом категорически не хотелось.

— Я останусь здесь, — взялся он за ручку дверцы и нажал, и дверца открылась, и снаружи дохнуло холодом…

— Стоять, Буян! — взорвался вдруг вертолётчик. — Не, от шо с тобой делать, а? Связать? Куда ты собрался? Если так свербит, то я сам тебя подвезу к патрульным. Хочешь? Кончай дурью маяться! И закрой дверочку! Холодно ж! Сам курточкой зачехлился, а другие нехай мерзнут? Закрой, закрой, у нас с тобой и разговор секретный!

И пришлось захлопнуть дверцу. Только это не отменяло всего остального.

— Но ты ведь понимаешь, мне лишние контакты совершенно ни к чему! — досадовал беглец.

— А какие контакты? Мы зараз в таких местах, шо таких принцев, как ты, знать не знают. А в Шиванде комнаты сдают отдыхающим. Побудешь сутки отдыхающим, закроешься себе в комнатке, выспишься. Место тихое, на отшибе… Правда, не Канары, но везти тебя на острова, извини, зараз нет никакой возможности! — ёрничал благодетель. И лицо его, в неясном свете от приборной доски, было злым и насмешливым.

Нет, вертолётчик что, совсем ничего не соображает?

— Ты ведь можешь подставить своего знакомого, и подставить очень серьёзно?

— А ты когда в Улятуе отлёживался, Дорку с бабкой не подставлял? Нет?

Благодетель был беспощаден, но пришлось признать: напросился сам. А тот, уловив его вздох, стал зачем-то оправдываться:

— Другого выхода нет. А тут надо срочно в Читу отъехать, понимаешь?

— Понимаю. Вот и не зачем тебе ввязываться в чужое дело…

— Дело-дело — ехало-болело! Так я ж приеду! Ты токо трошки почэкай… Ну, подожди немного, я что-нибудь придумаю. А хочешь, давай прямо зараз в Читу? У меня и пересидишь, а? У меня, знаешь, подвал такой здоровенный…

— Давай! Давай прямо к воротам следственного изолятора, — вспыхнул беглец.

— Ну, не получилось сегодня с поездом, так шо ж теперь вешаться, топиться?

«Такая возможность сегодня уже рассматривалась» — пробормотал подопечный. А шофёр, не слушая, рассуждал дальше:

— Оно ж так и бывает, когда с колёс… Ты как надумаешь в другой раз в бега податься, дай знать, я заранее план составлю.

— Хорошо, в следующий раз обязательно согласую с тобой, — отвернулся беглец. За стеклом не было ничего, только темень, холод, неизвестность…

— Ну, от и договорились. Поехали! А то спать охота, — для наглядности Анатолий ещё и коротко зевнул.

И что отвечать вот такому? Остаётся только удивляться самому себе: надо же, как легко сдался! И вот теперь сидит, сжался, трясётся весь: а вдруг шофёр передумает и выкинет из машины. Слаб человек! Неужели он так боится остаться один? Странно, за решёткой это было самым заветным желанием, а здесь, на воле, нужна чья-то спина, чьё-то плечо, даже вот такое ненадёжное. Но ведь, в самом деле, если не было сообщений, то и опасности для людей нет, так ведь, уговаривал он себя, пока машина тряслась по тёмной дороге. Но тревожный свет фар, но гул моторов, но всколоченные мысли ничего хорошего не обещали. Но что всё-таки за дом, куда везёт его этот бесшабашный человек.

— Не хочешь рассказать, кто этот Борис Фёдорович?

— А Фёдорович землячок мой, тоже работал на Северах… Под следствием был, шо-то они со своим начальником не то списали… Начальника отмазали, ну, заодно и Фёдоровича… А зараз строительными подрядами занимается, но так, по мелочёвке. Короче, крутится человек! Он, конечно, куркуль, из таких, знаешь, шо своего никогда не упустят, но не опасный… И, шо характерно, детей там нэма… А бабы есть! Жену Фёдоровича зовут Нина… Нина Васильевна. Есть там тётка Нинкина в годах… Ну, тебя ж, я думаю, не надо учить, как с женщинами обращаться? А хочешь, так и научу, — рассмеялся Анатолий.

Надо же, как человек быстро перезагрузился. Да и что шофёру-вертолётчику переживать!

— А что ты обо мне скажешь? Как они, собственно, отнесутся к тому, что ты ночью привезёшь в дом чужого человека?

— Так я ж тебе десятый раз говорю: они комнаты сдают отдыхающим. Ферштейн? А шо скажу? Та шо-нэбудь скажу. И не вибрируй ты так! Ты людей не бойся, бойся — нелюдей… От побачишь, усэ будэ путём! — перешёл на свой суржик Анатолий. А потом и вовсе стал бодрить анекдотами на украинском. Только зря старался! Все силы подопечного уходили на примирение с самим собой, со своей слабостью и неуверенностью.

К дому Бориса Фёдоровича Пинчука они подъехали во втором часу ночи. Двор и дом в этот поздний час были ярко освещены. Как только машина остановилась, калитка будто сама собой распахнулась, и в проёме показался хозяин. Он был невысоким, лысым, в клетчатой рубашке навыпуск. Пока там выясняли: оставить машину за воротами или загнать во двор, беглец осмотрелся. Он ещё на подъезде к дому снял очки, но и без них видел, что двор окружают огромные сосны, и кажется, большой двухэтажный дом стоит в лесу. Это замечательно, определил он и успокоился.

— Да вы проходите в дом, проходите. Спиногрызов я загнал, не тронут, — приглашал хозяин. Но как только они пересекли двор, сбоку от крыльца в железной клетке забесновались собаки. Их было две или три, но лаяли они свирепо, как целая свора. И вертолётчик вдруг пошёл прямо на клетку, и что-то такое сказал собакам, и те сразу стихли и только радостно взвизгивали.

— Ты по-каковски, Толик, с ними разговариваешь — обернулся с крыльца хозяин. И тот рассмеялся: «А по-собачьи, Фёдорович, по-собачьи!»

— Давайте скоренько, скоренько… Токо, мужики вы тут, на веранде, разуйтесь. Ты ж, Толик, знаешь, Нинка такой порядок завела, чтоб в дом разувшись заходили, — суетился хозяин. А потом открыл дверь, и они очутились в такой большой комнате, что в ней терялись и шкафы у стен, и два дивана, и большой стол недалеко от лестницы, ведущей на второй этаж.

— К столу, к столу, — приглашал хозяин. А в спину подталкивал ещё и вертолётчик: давай, садись.

— Вот, Борис Фёдорович, знакомься: компаньон мой, Николай. Прошу если не любить, то жаловать! — и подмигнул подопечному: вот так вот!

Компаньон? А что! Вместе в один изолятор и загремят. Но как это объяснить вот такому непробиваемому?

— Ну да, ну да, — рассматривал хозяин гостей. — Давненько, Толик, ты к нам не заглядывал. Ну, и как оно?

— Пока — ничего. А у тебя как, идут дела?

— Да что мы! Это у тебя дела, а у нас так — делишки! Ну, а жизнь-то там, в Чите?

— Так жизнь теперь бекова: нас емают, а нам — некого, — хохотнул Анатолий.

— Тебе некого? Ну, ну! Слыхал, всё богатеешь? А что ж тогда сам и на самосвале?

— Народ в отпусках, приходится самому крутить это… — И шофёр-вертолётчик показал руками, как вертит баранку.

— Ну да, ну да! А вот и Нина Васильевна! — встрепенулся Борис Фёдорович, увидев женщину в халате, что вышла из дальней двери. Из-под халата у неё виднелась ночная сорочка. С постели её подняли, что ли?

— Как там насчёт закусок? И настоечки, настоечки давайте, — торопил хозяин. А женщина, бросив на ходу «здрасте», скрылась за другой дверью. Приезд гостей в такой час явно был лишним, определил по хмурому голосу хозяйки беглец. Не надо было слушать этого Толика. А тот, не замечая нюансов, вел себя вполне непринуждённо.

— Фёдорович! Ты не колотись, мы не голодные! Не голодные ж? — повернулся он к компаньону. И пришлось покивать головой: нет, нет, не голодные. Заботила другое — очки он снял, надо бы и кепку, но это же как лишиться забрала.

— Вы хоть и не голодные, но так не делается. Что ж, Нина зря разогревала?

— Садитесь, садитесь поближе, а то придётся через стол метать тарелки, — подошла хозяйка с подносом.

— Ну, раз Васильевна грела, тогда придётся попробовать, — отчего-то рассмеялся Анатолий. Стол быстро уставился тарелками, появились и картошка, и салатница с помидорами, и отдельно жёлтые малосольные огурцы, и тонко нарезанное копчёное мясо, и какие-то пироги. Но какая еда во втором часу ночи?

— Ну, что, по рюмочке? — взял в руки тёмную бутыль Борис Фёдорович.

— В дорогу рано, я — пас, — поднял руки Анатолий и повернулся к компаньону. — А ты выпей, Коля, выпей. Спать лучше будешь!

— Толя, и тебе настойка вреда не сделает. Нин, дай рюмки большие!

— Стаканы, что ль? Крепкая она, пейте из этих, — остановила мужа хозяйка.

— Строга! Не даёт спуску, — рассмеялся довольный Борис Фёдорович. Хотя и за версту видно, такой уступает жене только в мелких вопросах. Хотя бы потому, что был старше лет на десять.

— Что-то, Анатолий Андреевич, ты давно не заезжал к нам, — задержала на госте долгий взгляд хозяйка.

— А что ему ездить, он теперь в кабинете сидит! Дак и у нас теперь перемены. У нас теперь, Толик, отопление есть. Нашёл я таки подходящий котёл, польский купил. Жрёт, будь здоров, токо подавай. Можно и щепкой мелкой топить, и зерном… Представляешь, зерном! Так прямо в инструкции и написано. Это тебе в городе хорошо, к сетям подключился, и заботы никакой, а тут…

— Но зато мы в любой момент можем натопить дом, — не согласилась хозяйка. — Вы как, много платите, домина-то у тебя большой.

— Я счётчик поставил, так что не переплачиваю…

Беглец вполуха слушал неинтересный разговор, но вилкой что-то там с тарелки цеплял, и был не прочь поесть, особенно жареной картошки, она и разогретая была вкусной. Вот только веки закрывались сами собой, и приходилось, перемогаясь, вскидывать голову и бессмысленно водить глазами. Но тут и хозяйка что-то там заметила, и не успела она спросить: «А что, гости дорогие, не пора ли…», как Толя подхватил её мысль: пора, пора!

— Ну, спасибо за угощение. А поспать мы готовы и в мансарде, у вас там наверху хорошо…

— Да когда это было! Теперь и на втором этаже комнаты отделали, — рассмеялась Нина. — Пошли, ночёвщики! Сюда, сюда по лестнице.

Анатолий довел компаньона до ступенек и, махнув рукой: «Я зараз!», остался внизу. На втором этаже хозяйка толкнула какую-то дверь, щёлкнула выключателем, и открылась комнатка. В ней были две кровати, заправленные голубыми покрывалами, белые подушки на них стояли углом, были и тумбочки, а на тумбочках вазочки с цветами. «Как в пионерском лагере!» — удивился беглец. Он, как остановился у двери, так и стоял у порога.

Женщина задёрнула светлые шторы, переложила какие-то вещи со стула в шкаф, стала снимать покрывала с коек: «Надо сложить аккуратно, а то так мнутся, так мнутся…»

— Вы что ж не проходите? Что это у нас гость такой стеснительный! Вы меня, что ли, стесняетесь? Так я сейчас уйду. Уйду, а вы ложитесь, ложитесь!

Хозяйка ушла, но тут появилась другая женщина, маленькая старушка. Она зачем-то мяла в руках пластиковый пакет.

— Ноги-то чистые? — строго спросила старушка. Гость растеряно посмотрел вниз и пошевелил пальцами в носках, пытаясь определиться: вот жёлтый пол, он видит, чистый, а что до остального — не уверен. Во всяком случае, не стерильно…

— Ноги надоть помыть, а то с грязными так и норовят у постель, так и норовят… Ты, милок, как надумаешь, так туды, по колидору пройди, там, у ванне, и помоешь! — спускаясь с лестницы, наказывала старушка. Нет, решил гость, в конец коридора он может и не дойти, хорошо бы до кровати добраться. И, покачиваясь, пошёл к той, что была справа, эта была ближе.

А внизу вертолётчик вёл с Борисом Фёдоровичем свой разговор.

— Тут такое дело, Фёдорович, не успели мы в Первомайский, собирались там затариться, но застряли в Шилке. А тут, как на грех позвонили, надо срочно отлучиться в Читу.

— Чего-то серьёзное?

— Бумаги подписать, платёжки всякие, то, се… Ну, и проконтролировать, само собой! Ты ж, знаешь, Иван Павлович надёжный, но бестолковый…

— Ты никак второй магазин открыл?

— Не, не, никаких магазинов. А тот, шо был, теперь жене перешёл, но не об этом речь… Вы как, комнаты сдаете?

— Пока сдаем, но токо по знакомству, вроде, как родня приехала. А то в последнее время стали цепляться: плати, мол, налоги… В том годе у нас этих постояльцев столько было, так решили отдельный вход сделать, да пока не осилили. Вот парочка два дня назад съехала… Надо, надо отдельный вход, а то колготно всё ж таки… А ты чего это спрашиваешь?

— Николаю надо перекантоваться две ночи. А я послезавтра приеду, заберу его. А то в Шилке какие гостиницы? А в Читу он ехать не хочет. Я ему про курорт рассказал, так он и заинтересовался, хочет посмотреть. Человек издалека, из Новосибирска, и тихий, колобродить не будет, ручаюсь, ему отоспаться надо… Ну, так как, договорились?

Ну, если товарищ твой ещё поможет чем, то чего ж, пусть побудет и без денег. Я думаю, при случае и ты не откажешь…

— Фёдорович, он по другой части! И отдохнуть ему надо… Он по моей вине в Шилке задержался… А за комнату и за кормёжку я денег дам. От возьми! Этого хватит?

— Много даёшь, он столько не наест…

— Наест, не наест, но и накладные расходы будут…

Вертолётчик появился в двери, когда подопечный, уже раздетый, разбирался с одеялом, и едва успел прикрыться, когда вслед за Анатолием впорхнула и хозяйка. Она прошлась по комнате, что-то поправила на тумбочке, передёрнула шторы, подвинула стул…

— Я это… что забыла сказать! Вы, Толик, окно-то не открывайте, не надо, комаров теперь хоть и немного, но и один залетит, так искусает.

— Кто б меня сегодня искусал, я б не стал сопротивляться, — хохотнул тот.

— В Чите, что ль, кусать некому? Ты что же, не женился.

— Кому я такой нужен! Я ж не токо старый, больной, некрасивый, но и злой — по ночью спать не даю, ох, не даю…

— Всё тебе шуточки, всё шуточки, — пропела женщина, заплетая в косу длинные волосы. — Ну, укладывайтесь, а то поздно… И спокойной ночи! — выплыла она из комнаты, но на пороге обернулась и спросила:

— Вас как, будить или сами подниметесь?

— Сами, сами! — закрыл за женщиной дверь вертолётчик. И вот беглец видит, как он, длинный и большой, заслоняя свет, придвигает стул к его кровати.

— Ну, всё, договорился, останешься на сутки. Чуешь, токо на сутки… Я приеду, обязательно приеду, ты понял? — Анатолий что-то ещё говорит, говорит, и он только моргает: понял, понял, отвечать словами не было никаких сил. И когда голова коснулась подушки, успел только удивиться: неужели этот бесконечно длинный день кончился? И он всё ещё жив и свободен.

Сегодня информационные агентства ряда зарубежных стран, в том числе и телекомпания CNN, распространили сенсационное сообщение о том, что несчастного миллиардера нет ни в колонии Красноозёрска, ни в больнице ФСИНа в Чите.

Сегодня наш представитель пытался получить официальную информацию в службе исполнения наказаний, но там подтвердить или опровергнуть данную информацию не пожелали, объяснив, что не могут комментировать всякие слухи. Но неофициальные источники нашего агентства подтвердили, что миллиардер с 14 по 22 августа среди прибывших этапом в читинскую больницу не значится.

Сенсация последнего часа! Вялое течение событий вокруг заключённого № 1 было прервано экстренным сообщением из Москвы. Исчезновение заключённого породило ряд вопросов, на которые пока нет ответа. Был ли это побег, или похищение? Когда именно миллиардер совершил побег? А вот на какие деньги — с этим нет никаких вопросов.

Известно, что нефтяного барона охраняли как ни одного российского заключённого. Когда он находился в Читинском следственном изоляторе, его стерегли спецназовцы, которые не подчинялись начальнику СИЗО. Тогда в Читу было переброшено не менее 150 сотрудников спецподразделений МВД из Иркутской области и Бурятии. По официальной версии, это было связано с мерами по обеспечению безопасности следственной группы из Генпрокуратуры, ведущей следствие по делу олигархов. Совершить побег из больницы ФСИН практически невозможно. Сама больница расположена на территории ИК-5, следовательно, окружена двойным, а в данном случае и тройным кордоном охраны.

Наш корреспондент побывал на месте расположения ИК-5 и выяснил, что на улицу с поэтическим названием Липовая заключённый миллиардер не доставлялся. Может, и вся история с побегом миллиардера липовая?

Как передаёт агентство Рейтер, госдеп обеспокоен ситуацией вокруг именитого узника. И сегодняшнее совместное заявление и Кремля, и российского Белого дома не прояснили ситуацию с похищением бывшего нефтяного магната. Более того, это заявление вызвало ряд вопросов: контролирует ли властный тандем ситуацию в России. Американские власти полагают, что риторика этого заявления была направлена против оппозиции, которую обвинили в создании атмосферы истерии вокруг дела обычного заключённого, каковым, по мнению властей, является проворовавшийся экс-глава компании «ЮНИС». Госдеп призывает российские власти дать полную информацию о ходе расследования этого странного происшествия, и выражает надежды, что сибирский узник жив.

Сибинфо: Новости и происшествия. 21 августа.

Яркий, горячий день только начинался, и жёлтый морской берег был совершенно пустым. Слышны были только рокот и шипенье зелёных волн, что раз за разом накатывали на мокрый песок. Ему казалось, что он чует йодный запах водорослей, полыни и лошадиного пота. Лошадь была замечательно шоколадного цвета с дымчатой гривой, он гладил её бока и всё примеривался, как половчее вскочить в седло. Надо только повернуться спиной к голове лошади, а то можно пропустить момент, если она вдруг захочет лягнуть неумелого всадника, и схватиться за переднюю луку, и вставить ногу в стремя и, подтянувшись, запрыгнуть. И получилось! Но чем пришпорить, не голыми же пятками? Но пятки не понадобились, лошадка, перебирая тонкими ногами, взяла с места в карьер, и он, припав к длинной шее, сделался с ней единым целым. Они неслись берегом неизвестно куда, и было радостно, легко, беззаботно, только грива щекотала лицо…

Скала впереди появилась неожиданно, она перегородила берег и забралась далеко в море. Лошадь неслась прямо на эти острые камни, но, как он ни натягивал поводья, остановить неумолимый бег не мог. А скала будто росла на глазах и была так близко, что видны были и рыжие складки, и белые пузырьки морской пены у тёмного от воды подножия, и щепки, что выныривали из этой пены… Только и оставалось, что прыгать на ходу, прыгать прямо в море. Но его почему-то сваливало в другую сторону, и он не мог выдернуть из стремени правую ногу. И он всё дёргал и дёргал её, и не мог выпутаться… И вот его уже волочит по земле вверх ногами, и он бьётся спиной о камни, и спине так больно, что хотелось кричать…

От этой боли он и проснулся. И тут же подумал: «Неправильный сон. Если он и мог чем-то биться о землю, то только головой». Но картина всё равно был хорошей, в кадре никого и ничего лишнего, его снам и в самом деле остро не хватало пейзажной лирики. Только почему боль в спине, наяву вполне щадящая, во сне была такой нестерпимой? А это, чтобы не забывался. Не забывался? И правильно, надо вернуться к действительности. И явью были не берег моря, а янтарная от солнечного света комната. Жёлтыми были и бревенчатые стены, и лакированный пол, только занавеска на окне зеленая.

И в подробностях вспомнилось, как он попал в эту деревянную шкатулку, вспомнился и вчерашний день, и карьер, и церковь, и городок Шилка, и поезд… Поезд не взял его с собою и теперь у него новое пристанище, с ним надо познакомиться и понять, насколько оно надёжно. И, потянувшись за очками, пошарил под подушкой, потом свесился с кровати, но на полу лежали только два серых комочка — носки, а больше ничего… Ну да, он ведь теперь не носит очков!

И тут же током пробила мысль: где вертолётчик? Кровать, что стояла напротив, была аккуратно застелена, и никаких следов его пребывания в комнате. Так и уехал, не попрощавшись. Исчез, будто сбежал, мол, дальше разбирайся сам. Ничего удивительного — человек осознал во что вляпался. Но тогда мог бы оставить на станции, а не тащить в семейный дом! Как-то всё это неразумно! Но ему ли давать оценку в таких категориях? Побег что, вверх разумности? Какое сегодня число? Вчера было двадцатое, следовательно… Чёрт возьми, прошла почти неделя!

И, спустив ноги, он поискал глазами обувь, но кроссовок не было, не видно и сумки, он что, забыл её в машине? Вертолётчик тоже хорош, неужели не заметил? И, натянув джинсы, он подошёл к окну. Сверху были видны часть участка и близкий лес, и какие-то строения, и забор, но людей не было, только слышался звенящий звук циркулярной пилы. А что с другой стороны? За дверью пусто и голо, только у порога стояли разношенные мужские тапочки. Снизу слышалось монотонное бормотание: радио? И это почему-то не нарушало сонной тишины, а только подчёркивало спокойствие в доме. И он в этой налаженной и размеренной жизни, как инородное тело, как ложка дегтя, как…

Стоп! Перед началом сеанса самоуничижения всё-таки умойся! Где-то здесь, ему говорили, можно было помыть ноги. Ну, а если ноги, то, наверное, и всё остальное… Босой, он прошёл в конец коридора, там было ещё одно окно, но оттуда ничего особенного не просматривалось: так, какие-то сарайчики. А что за коричневой приоткрытой дверью? Там как раз и была ванная комната. Оказывается, в доме был водопровод, из крана тонкой струйкой текла вода, был даже клозет — всё несколько грубовато, но выглядело вполне симпатично. Было даже узкое окошко, вид из него перекрывало какое-то дерево, и оттого и на белом кафеле, и на овальной белой ванне лежали зелёные тени. Было так уютно, что хотелось забраться в это корытце и долго лежать в теплой воде. Но эта процедура так интимна, что возможна только в собственном доме. Только не надо о доме! Всё, что вмещает в себя понятие Дом — безнадёжно, больно, горько, и в чужом уюте это чувствуется ещё острее.

Но, сколько ни запрещай себе, всколыхнувшиеся воспоминания по приказу не исчезают. Он так и не успел по-настоящему пожить в собственных хоромах. Дом появился поздно, всё было некогда заняться возведением того, что будет не только строением, но прибежищем, пристанищем, очагом. Визуально это долго не вырисовывалось. Но как-то, в один из приездов в Штаты, он оказался в районе Квинса и удивился, что в Нью-Йорке могут существовать такие совершенно патриархальные островки: красные крыши двухэтажных домов среди густых деревьев, зелёные лужайки — и никаких заборов, только подстриженные кусты.

И захотелось такого же не помпезного дома с мансардой и открытой лоджией. И непременно тёмно-красные стены, и белые рамы, а сквозь большие итальянские окна видны белые лестницы. Некоторые удивлялись: зачем столько стекла, дом ведь просматривается насквозь. Но таким и должен быть дом — светлым, открытым, и обязательно с солнечными дорожками на полу… Там, в доме, тоже было окно в ванной, и ночью, когда стояла полная луна, вода в ванной мерцала серебром, и Айна в ней казалась белой, совершенной формы рыбкой. По утрам она была такой… Была! Он так гордился, что построил дом по своему вкусу, для неё, для детей. И рядом коллеги, единомышленники, друзья — именно это и создавало особую атмосферу и чувство психологического комфорта. Но как недолго это было! И никогда не вернётся. Квинса не получилось и не могло получиться, когда за забором, стоит только немного отъехать, всё те же хибары, и временами неловко перед их обитателями. Но из гранатомета по нему шарахнули отнюдь не поборники социальной справедливости…

Он долго бы ещё плескался под душем, но вовремя вспомнил, что воду здесь греет не газовая колонка. Хорошо бы побриться, но делать это чужим станком не решился. А вот полотенцем воспользоваться придётся, не вытираться же футболкой, а то ведь сменить нечем. Вернувшись в комнату, заправил кровать, получилось ровненько, и подушка встала уголком. И вокруг было чистенько, пахло лаком. На этажерке аккуратные стопочки. Журналы? Он потянул за край верхней тетради, оказалось, «Роман-газета». И выпуски за 70-й год! Чёрно-белый портрет неизвестного писателя на голубоватой обложке, имя было совершенно незнакомым, желтоватая, рыхлая бумага, серые буквы… Что волновало автора в те далекие, как Средневековье, годы? Неужели, и правда, производственный план? Но ведь когда-то его самого волновало именно это. Волновало, и ещё как! Но здесь и герой без изъянов, и дистиллированный конфликт — борьба хорошего с лучшим, и ничего похожего на настоящую жизнь. Такое даже в камере читать невозможно, но здесь придётся, надо же как-то пережить этот день. Он постарается никого не беспокоить… Он-то постарается, но, соглашаясь пересидеть, теряет время. Бегает больше недели, но топчется на одном месте. И как провести в чужом доме ещё сутки, целые сутки? А если Анатолий задержится, если и вовсе не приедет? Да и что вертолётчик может? Этот хвастунишка посадил на поезд, как обещал? Нет! Но зачем-то потащил в семейный дом. Тащил? Разве кто-то сопротивлялся?

А Чугреева и Фомина, наверное, уже похоронили. Провели экспертизу и похоронили, и родственникам сказали: погибли на боевом посту! Эта стая не жалеет даже своих, да и что жалеть — они лишь слуги, а в слугах ходит весь народ. Конвоиров похоронили, а он ещё трепыхается, ещё елозит лапками по стеклу. Нет, почему он доверился этому весёлому шофёру-вертолётчику?.. Ну, ну, формулируй! Так ответ будет неприятным: больше некому! Человек был с машиной, вот на это он и польстился. Но на трассе машин до черта, только останавливай! Тогда что же он сидит? Руки в ноги — и вперед! На вертолётчике свет клином не сошёлся… Нет, в самом деле, выйти погулять и… И не вернуться. Только как выйти? Вот из окна видно калитку, а у калитки собаки… Он ещё рассматривал пути отхода, когда уловил неясный звук, но не со двора — с другой стороны, за дверью.

И, прислушавшись, понял: скрипит лестница, но шаги лёгкие, хозяйка? Но зачем? Хорошо, хорошо! Он сам выйдет, сам покажется на глаза. И распахнул дверь. На лестнице показалась голова в мелких рыжих кудряшках — та самая старушка, что наказывала ему ночью непременно помыть ноги. Аккуратная такая маленькая старушка с острым личиком и в синем фартуке с большими карманами.

— Доброе утро! — вежливо поздоровался он.

— Да уж день давно! — угрюмо сообщила женщина, откусывая конфету. И, покатав во рту сладкий кусочек, продолжила: — Я чего хотела сказать-то? Нинка Васильна наказывала идти снедать. А то посуду мыть надо!

— Спасибо. Я не голоден и завтракать не буду. Вы передайте…

— Как так не будешь? Готовили, готовили, а он не будет! Ты, милок, особо не выкомаривайся! Буду я бегать туды-сюды! Сам сходи и скажи, а то Нинка будет ругаться…

Этого только не хватало! Он сейчас пойдёт и попросит не беспокоиться на его счёт, это совершенно излишне. Вот только спускаться вниз и общаться с приютившими его людьми решительно не хотелось. Снова изображать инженера из Новосибирска? Это порядком надоело! Ну да, разве эта эпизодическая роль для него! Тогда откройся, назовись собственным именем! Слабо? Нет, зачем же людей пугать. Его, как порядочного, пустили в дом, а наутро взять и обрадовать: приютили уголовника. Только без этого… без пафоса, хорошо? Договорились!

В огромной столовой, а может, гостиной, никого не было, и он несколько растерялся. Одна из дверей, что вела вглубь дома, была приоткрыта, и оттуда слышалось, как ровным безостановочным голосом радио передавало какие-то местные новости. Где же та самая Нина Васильевна, что будет ругаться? И старушка исчезла. Может, хозяева во дворе, выглянул он в окно. Но и на пятачке перед домом никого не было. Пришлось развернуться и осмотреться: голые стены, диван, ещё диван, два стола… На большом было пусто, но к одному из диванчиков был придвинут другой стол, маленький, там стояла какая-то посуда, прикрытая белым полотенцем. Рядом темнел экраном телевизор, и захотелось подойти и включить аппарат, вот и пульт лежит.

Нет, не будет он ничего включать. Зачем? Ему только надеть кроссовки, а там… Он ещё выстраивал в голове порядок действий, когда заметил: за дверью справа, что-то мелькнуло. Хозяйка? И, скользя носками по гладкому полу, подошёл поближе: женщина в цветастом сарафане стояла у зелёного кухонного стола и переливала что-то из банки в банку, пахло ягодами. У неё были слегка загорелые плечи, высоко подобранные тёмно-рыжие волосы, красивая шея, на ногах белые носки. Ах, эти белые носочки! Но это не Лина, совсем не Лина! Запомни, эту зовут Нина. Приятное имя, и так созвучно родному…

— Добрый день! — как можно непринуждённей выговорил он. Женщина была так увлечена своим мирным делом, что, заслышав чужой голос, испуганно вскрикнула:

— Ой! Вы так неожиданно! А мы думаем, как там наш гость… А гость и не показывается… Ну, как отдохнули? — засуетилась хозяйка, но тут же совсем другим тоном продолжила: — Ну, тогда пора и позавтракать! И Толик наказывал вас кормить. Давайте, давайте, не стесняйтесь! — И тем жестом, каким, видно, загоняла куриц, стала теснить гостя к маленькому столику у диванчика.

— Всё давно уже остыло, может, подогреть? Нет? — сдёрнула она полотенце. На тарелках были и котлеты, и жареная рыба, и горка оладий, а к оладьям и варенье, и сметана… И пришлось насторожиться: кто-то ещё должен выйти к завтраку? На столе провизии было на целый взвод.

— А мы давно уже поели, вот и чай остыл, — прикоснулась женщина к белым пластмассовым бокам чайника. — Сейчас, сейчас подогрею. — И, подобрав длинный провод, потянула его к розетке, потом села напротив и стала ненужно что-то переставляла на столе, придвигать то одну тарелку, то другую: ешьте, ешьте. Её чистые и распаренные руки так и мелькали перед глазами, и цепочка с крестиком в треугольном вырезе шевелилась как живая. А он всё отводил глаза, было неловко за хозяйское неведение: знали бы, кого кормят. Неловко было и за себя: без зазрения совести сидит и ест незаслуженный хлеб, ну, не хлеб, оладьи… Ну да, как тот крокодил, что льёт слезы, но ест, ест… И он жевал, не поднимая глаз, ожидая подходящего момента, когда можно будет встать и поблагодарить за угощение: спасибо, сыт. Да, да, вот только чай выпьет и встанет.

— Что ж вы так плохо едите? Вот у меня Борис Фёдорович, муж то есть, говорит: завтрак — это первое дело. Да что ещё делать гостю, только есть.

— Спасибо, спасибо. Но здесь так много всего… У меня, знаете ли, жена диетами увлекается, вот и привык есть мало, — пытался оправдаться гость. Только зачем жену сюда приплёл?

— Это она зря… На салатиках вся сила теряется, — посмеивалась женщина, то и дело смахивая с раскрасневшегося лица выбившиеся рыжие пряди. — Никакой физической же силы не будет… Семья у вас как, большая?

— Большая, четверо детей, — стал зачем-то откровенничать гость.

— Тогда, конечно, тогда на еду не хватает, — посочувствовала Нина.

— Да нет, отчего же? Я неплохо зарабатывал… зарабатываю, — принял он из рук хозяйки огромную чашку с чаем. — Нам с семьёй хватает. — И замолк, ожидая дальнейших расспросов.

— Ешьте, ешьте, не стесняйтесь. В еде — вся сила. У меня муж, как мяса не поест, так… И правильно, мужчина должен много зарабатывать.

— А я сил во сне набираюсь. А еда? Могу не есть, дайте только поспать, — вроде как извинялся за долгий сон гость.

— Это потому, что спать вам, наверно, дома не дают? Дети — это же сплошное беспокойство.

— Да не без этого. Придёшь, знаете ли, поздно с работы или приедешь из командировки, а утром надо рано вставать…

— Знаю я вас, мужиков. Наверное, сами сбегаете из дома, вон как Толик. Ваша жена, видно, тоже одна кукует. А если ещё с детьми!.. Вы сколько зарабатываете, если не секрет? — заметив, что гость замешкался, женщина сама и продолжила:

— Ну, правильно, правильно, сколько ни зарабатывай, а всё равно не хватает, так ведь? А если ещё жена не работает, тогда совсем тяжело.

— Да нет, тяжело, когда работать не дают.

— Верно, верно… У нас вот магазинчик был, так бросили мы это дело. А почему бросили? Да кто только денежку не требовал! Мы, значит, работаем, отдыха не знаем, а он в галстучке приходит и руку протягивает: дай! А вы, значит, в Новосибирске живёте? И как там жизнь? А у меня сын неподалеку учится, в Томске.

— Интересный город, студенческий, — счел нужным заметить гость.

— А вы скоро домой-то? Я бы с вами одежду ему передала, сыну-то. Вам бы в Томск и ехать не надо было, он сам и позвонил бы и приехал…

— Вы знаете, все будут зависеть от Анатолия…

— Да, от Толика много чего зависит, — усмехнулась женщина. — Вы доедайте, доедайте оладьи. Вкусные?

— Как говорит моя дочь — обалденные! — совершенно искренне похвалил он стряпню хозяйки.

— Вот привозите сюда жену отдыхать, я её научу печь блинчики. Сюда люди из Москвы едут, а из Новосибирска чего проще-то? Вам как, понравилось в доме? Да и как не понравиться, все удобства, вода горячая, а кругом красота какая: лес, три речки рядом. Я вот сама городская, а города мне не надо! У нас тут и источники, и вода лечебная… На следующий год обязательно приезжайте, может, даст бог, жары не будет… Борис Фёдорович, муж то есть мой, и вход отдельный сделает, и калитка отдельная будет…

Под нескончаемый говор женщины он ещё пытался жевать, но еда на подносе не кончалась, а живот будто камнями набит. И он безотчётно приложил руку пониже груди, это хозяйка заметила и поняла его жест по-своему.

— Ой, что вы! Всё свежее, с утра приготовленное…

— Не беспокойтесь, — остановил её гость. — У меня это бывает… Сам не знаю, но что-то там барахлит.

— Что вы говорите? А всё водочка ваша. Небось, прикладываетесь? Смотрю, бледный вы какой-то… У меня первый муж от этого и умер. Молодой был, а не мог бросить. И что только я не делала… А вы, вроде, на пьющего и не похожи…

— Всё было. Теперь только изредка позволяю себе, — покаянно опустил голову гость. Вот так всегда: начнёшь врать, а потом и не знаешь, как выбраться.

— И молодец! И правильно! Пьющий человек — из семьи, а непьющий — всё в дом, всё в дом… Может, вам грелку?

— Не надо, Нина! — стал заверять гость. — Скоро всё само пройдёт. — И сразу показалось, что называть так малознакомую женщину без отчества, только по имени — это непозволительно. А находиться в её доме позволительно?

— Может, какое лекарство, а? А то Толик будет ругаться, скажет, отравила, мол, друга…

И беглец мельком удивился: это что же, шофёр аттестовал его своим другом? А что он мог сказать? Привёз беглого, пусть у вас немножко побудет, а то девать некуда?

— Спасибо! Спасибо, еда была замечательная, — поднялся он, но продолжал топтаться у стола, не зная куда себя деть. Вот уж точно — куда! И вовремя вспомнил, что иногда ещё и читает.

— Скажите, Нина, а газет у вас нет?

— А как же, есть! Вот она, газетка, — откинула хозяйка одну из диванных подушек. — Борис Фёдорович вечером читает, да сюда и кладет, никак не отучу! А потом всё ищет: где газетка, где газетка? — Гость расправил лист, вверху значилось: «Шилкинская правда». Ниже был обозначен и статус этой правды — районная общественно-политическая. Всё как у больших! Интересно, чем определяется эта политика, правой или левой ногой районного начальника?

— Мы раньше много выписывали, теперь — дорого. Да и когда читать? Телевизор и то некогда смотреть. Вот компот вот делаю, не хотите попробовать? А зря! А мы готовим, зима, она длинная… А что там бывшая Толина жена поделывает теперь, не знаете? — выкрикнула Нина из кухни.

— Нет, не знаю, я с ней не знаком…

— Да там и знать нечего: такая вся из себя… ходит, волосы распустит, думает, красиво… У меня вот тоже большие волосы, но я ведь не распускаю… Толик всё наряжал её, а она, чуть что, села на самолёт — и то в Москву, то заграницу… Он, значит, день и ночь работает, а она по курортам, по курортам… Сейчас, наверное, локти кусает… А вы включайте-то телевизор, включайте… Мне вот некогда смотреть! — гремела Нина кастрюлями.

А гость, решившись, взял пульт, укутанный в целлофан, и нажал кнопку. Телевизор ожил, выстрелив яркой картинкой и заголосив бодрыми голосами. Чита была совсем близко, и каналов здесь больше, чем в Улятуе. Во всяком случае, «Альтес», вот он, но программа «Новостя» будет только вечером. Но сейчас самое время информационной программы на другом канале, он выдаст эти самые новостя. Он передвинулся поближе к экрану, но там, как в калейдоскопе, мелькала реклама, и казалось, это мельтешение никогда не кончится. В нетерпении он вскочил с диванчика, но у окна его догнал голос. И диктор, совсем молодой парнишка, стал быстро перебирать одно за другим сообщения, перемежая пустячную информацию с официальной хроникой: президент встретился… фондовый рынок… премьер-министр провёл совещание… московское правительство предложило…

И он поймал себя на мысли: никогда ему не было так безразлично всё, чем там занималась нынешняя власть. Это в камере он забавлялся, пытаясь расшифровывать подоплёку событий, решений, высказываний, и часто угадывал. Теперь же все эти ребусы были поперёк горла. Особенно тот, что случился несколько дней назад.

Выпуск подходил к концу, вот-вот перейдут к светской хронике, к спортивным сообщениям, и он собрался уже переключиться на другой канал, но парень в телевизоре, запнувшись на полуслове и нервно потыкав в кнопку на столе, вдруг посуровевшим голосом сообщил: «Федеральная служба безопасности распространила сообщение о том, что несколько дней назад в результате преступного сговора заключённому Красноозёрской колонии удалось совершить побег… У компетентных органов есть все основания предполагать, что это стало возможным в результате хорошо спланированной операции, разработчики которой находятся за пределами России…»

На экране для иллюстрации появилась картинка из зала суда, почему-то ещё того, первого… И тут совсем некстати на улице засигналила машина, залаяли собаки, из кухни, вытирая руки, показалась хозяйка, и он едва успел выключить телевизор. И распахнулась входная дверь, и в комнату вкатился Борис Фёдорович, он одновременно кричал что-то в телефонную трубку и отдавал распоряжение кому-то на веранде: неси, неси сюда. Его пропечённое лицо, лысина — всё сияло и блестело, и движения были так размашисты, что в доме всё зашевелилось, задвигалось, засуетилось. Пробежала маленькая старушка, протопал на кухню парень с ящиком в руках, поднялся с дивана и гость, надо поздороваться, только не мог выдавить и слова. Но хозяину и не нужны были его слова, он сам справлялся.

— Здоров, здоров, Николай. Ну, ты и мастер подушку давить!

— Уставший был, да ещё и выпил, — оправдывался Николай.

— Вот и Толик не добудился. Говорит, передай, Фёдорович, моему другу, как дела справлю, так сразу и приеду. Ну, он, значит, справит и приедет. А ты, смотрю, скучаешь? Ну да, ну да… А размяться, поработать, то есть, не хочешь? — рассматривал он гостя. И тот с готовностью закивал головой. Оглушённый сообщением, он ещё не мог собрать себя и понимал только одно: надо выбраться из дома, а там можно и за ворота…

— Ну, пошли во двор. Есть у меня работёнка и, если ты не против, то подмогни. А то все мои работнички в разгоне, а тут утеплитель привезли, скинули во дворе, — объяснял хозяин, ведя за собой на крыльцо, там и показал на груду округлых тючков.

— Давай перенесём в сарайку… Смотри, они не тяжёлые! — поднял рулон Борис Фёдорович, гость с готовностью повторил его действия. — Не тяжёлые, нет?

— Нет, нет, не тяжёлые, — механически повторил он за хозяином.

— Давай, вот сюда ложи! — показывал Борис Фёдорович.

И он по привычке мысленно поправил «клади!» и тут же одёрнул себя: да какая разница: ложи, клади… Сам ничего не соображает, перед глазами какая-то пелена, а всё туда же, поправлять других. Нет, в самом деле, почему он так плохо видит, или это здесь, в сарае, темно? И пришлось идти на голос, где-то там, в углу, хозяин расчищал место под тюки.

— Я могу и сам это переносить! — принялся уверять гость. Да, да он сам перенесёт! Он должен остаться один, должен подавить панику, и это был не песок со дна, а лавина сверху… Ну, не может сейчас отвечать даже на пустяковые вопросы. Не может!

— Ну, если сам, тогда ровненько, тогда аккуратненько так, чтоб места много не занимала. А я побежал дальше, там у меня рабочие в бане печку майстрячат, стяжку под сток заливают. За работниками, сам знаешь, надо глаз да глаз… Ну, и ты разомнёшься, а то целый день лежать вредно…

Он и не заметил, как его оставили одного, тот момент сознание сузилось до рулонов с утеплителем. Он брал в руки тючок, нёс его в сарай, там укладывал, потом возвращался за новым… Но куда нёс, как укладывал, совершенно не понимал. И постепенно монотонные движения выровняли дыхание, сбили накал горячечных мыслей, утишили стук сердца… Он стал так и эдак препарировать сообщение, но между строк мало что читалось. Одно определил чётко: информацию подверстали к готовому блоку новостей. До начала выпуска парень из телевизора не видел текста, то-то он прилип глазами к суфлёру. Выходит, только сегодня информация о побеге была озвучена в эфире. Вот значит как? Соизволили, наконец, сообщить! Решили играть в открытую? Ну, играйте, играйте! Он ведь тоже открыт и даже не особенно прячется. И сегодня, кажется, ему ничего не грозит, если только хозяева не опознают. Чёрт! Как некстати это сообщение именно сейчас, когда он под наблюдением.

И вдруг, застигнутый неожиданной мыслью, остановился. А что, если прямо сейчас выйти за ворота, а потом на дорогу. Зачем ждать вертолётчика? Не нужен ни шофёр, ни вертолётчик. Только кто-то, ещё разумный внутри, приказал: не сходи с ума! Собери себя в руки, а потом этими же руками возьми рулон и… И складывай, складывай, складывай! Выдохнув, он вернулся в сарайчики закинул наверх упаковку. Но, видно, досада его была так велика, что это передалось неживой материи. И ровные ряды вдруг зашевелились, задвигались и посыпались вниз, и чуть не сбили его с ног. И, закрыв глаза, он стал повторять про себя: спокойно, спокойно, спокойно! Сейчас он всё поправит, обязательно поправит! Да, если бы можно всё исправить! Тогда исправь хотя бы это, подними рулоны, уложи на место! Он ведь, кажется, обещал всё сделать сам.

Он ещё выравнивал ряды, когда посмотреть на его работу пришёл хозяин, оценивал издалека, молча. И, не оборачиваясь, пришлось переждать этот осмотр, а потом снова принялся носить и складывать, носить и складывать. Может, это и помогло упорядочить хаос в бедной голове.

«Нет, в самом деле, ты что же, старичок, и не догадывался, что тебя будут искать, что ищут? Всё вышло, как ты предполагал: вину свалили на тебя. А ты надеялся, что эта стая сообщив правду? Вот, мол, провокация не удалась, подопытный кролик исчез. Правду рассказать он должен сам. А потом пусть делают, что хотят! Впаяют новый срок, предадут анафеме, превратят во врага народа! Расскажешь, расскажешь, но только кому? Стенам в карцере?»

Когда он забросил наверх последний рулон, в проёме снова появился Борис Фёдорович, и попросил подвезти песка к бане. И тут же выдал и тележку, и лопату и на улицу вывел. Там, за железными воротами, курганом высился мокрый песок. Почему он мокрый, только что из речки? Да не всё ли равно… Интереснее было другое: двухэтажный дом Бориса Фёдоровича был крайним на неширокой улочке, и подходы хорошо просматривались… Вот вдалеке показалась одинокая фигура, и беглец решил подождать, пока она чётче обозначится. Но человек свернул вбок и скрылся за каким-то забором, и разглядывать было некого, да и что он мог разглядеть без очков. Нет, почему же, цвета он вполне различает. Вот ясно видит жёлтые бревна с коричневыми пятнами коры у синего дома, видит машину красного цвета…

Неизвестно, сколько бы ещё он рассматривал окрестности, но тут послышался хозяйский голос, он что-то сердито выговаривал собакам, и пришлось, как наёмному работнику, взяться за лопату. От ворот до конца участка, где была баня, было всего метров сорок, но что такое полная тачка мокрого песка, он почувствовал сразу. Загрузив полную тележку, он с трудом сдвинул её с места, а потом толкал своим весом, и, довезя до места, с таким же напряжением опрокидывать. Тачку надо было опорожнять одним рывком, но рывком у него никак не получалось. И приходилось вытряхивать груз по частям, и песок тянулся длинным языком, и он долго подбирал его лопатой, сгребая в подобие кучи. И скоро задеревенела спина, заныла поясница и пот заливал лицо. Хорошо, очков нет! Интересно, если бы это было каторжным уроком в колонии, насколько бы его хватило? Ненадолго. А ведь он не был хлюпиком, даже в камере старался поддерживать форму… Какая там форма, о чём это он? Руки с трудом удерживают и черенок лопаты, и рукоятки тележки…

Когда он подвёз очередную тележку, из бани появился парень, полуголый, раскосый, совсем юный. Он с интересом наблюдал за неловкими попытками незнакомца справиться с тележкой. И, оторвавшись от двери, накидал песка в железную емкость, одним движением вскрыл мешок с цементом и, набрав воды из бочки, стал быстро и ловко мешать раствор. Но когда он, вытряхивая остатки песка, перевернул тележку, парнишка, вдруг поинтересовался:

— Ты, дядя, откудова взялся? Это наша работа… Мы разные работы делаем. Ты это… дорогу-то не перебегай, — блеснул он чёрным глазом. Беглец, не отвечая, стал разворачивать тачку.

— Не, ты чего лыбишься? Ты не лыбься, дядя, я ведь по серьёзке говорю. А то ходют тут всякие, цену сбивают. Давесь чуреков погнали, теперь ты припёрся… Чё, на бутылку не хватат?

— Успокойся, я просто помогаю хозяину. Не за деньги…

— Смотри! Начнёшь подряжаться на работы, уроем, — пообедал парень. И тут из бани дополнительным аргументом появился огромный человек, его большие руки в растворе поигрывали внушительных размеров мастерком. — Смотри, евонные братья набегут, шею враз скрутят, — показывая на великана, грозил парень.

Беглец усмехнулся: и здесь помешал! И, развернувшись, покатил тележку к дому, но и спиной чувствовал прожигающие взгляды печников. Эти ребята и не догадывались, как нелепы их угрозы. Тем более, что работу он выполнил, песок перетаскал и с полным правом может отдыхать. И только теперь заметил, что день на исходе, и от закатного солнца стволы сосен отливали медью, и в тени дома стало прохладнее. Было тихо, пахло едой и вечером. Как всё мирно и обыденно! А что он хотел? Си-бемоль минор Шопена в исполнении Горовица? А может, и вовсе: «Вы жертвою пали в борьбе роковой»? Похоронный марш сыграют обязательно, но потом. А теперь только бы до крылечка. Там хорошо, там чистая тряпочка на крашеных досках…

Он с трудом поднялся по ступенькам, беспокоясь, что собаки станут бросаться на прутья клетки, но те только приподняли сытые, сонные морды и тут же уложили их на лапы. Признали за своего? Интересно, как они поведут себя, когда он надумает уходить ночью или на рассвете? Как он понял, одна собаченция бегает по двору, а другая на цепи по проволоке вдоль забора. Усевшись на верхней ступеньке, он свесил подрагивающие от усталости руки, ладони были красные, ещё немного, и растёртые до крови волдыри лопнули бы. За рассматриванием рук и застал его Борис Фёдорович.

— Чего там, натёр? Эх, забыл я тебе верхонки дать. И сильно натёр?

— Да всё нормально, — отмахнулся работник.

— Точно? Тогда держи, — бросил хозяин на крыльцо брезентовые рукавицы. — Давай ещё трубы перенесём. Там немного, штук двадцать, не больше…

Хорошо, перенесём и трубы, согласился беглец, натягивая рукавицах. Да, такое простенькое ремесло, как шитьё рабочих рукавиц, ему оказалось не по зубам. Видно, руки действительно не из того места растут. Тогда его перевели на упаковку, как он тогда назывался, пачковщиком? Хорошо, не пачкуном. Работа была совсем простая, и там он справлялся, вот и с трубами должен справиться. Они перенесли и длинные железные трубы, и десяток асбестовых, и три пятиметровых бруса. И когда беглецу показалось, ещё немного, и он рухнет на землю, хозяин, сам крепко уставший, завершил работу.

— Баста! — хрипло выдохнул Борис Фёдорович. — А ты жилистый, и не перекуриваешь. А то, кто не подрядится, через двадцать минут уже цигарку в зубы и давай смолить… Ну, ты, Колька, и уделался!

Колька без особого интереса оглядел себя: вид был вполне рабочим, с мокрой от пота футболкой и штанами в ржавчине и опилках. Вот только где жилетка? Там ведь паспорт! — спохватился он и растеряно оглядел двор. И облегченно выдохнул: синяя тряпочка смирно дожидалась его на барьере беседки.

— Ты это… может, из бочки пока помоешься? А то горячую волу израсходовали, придётся ждать, когда нагреется. А в бочке, она теплая, — предложил Борис Фёдорович.

— Хорошо, хорошо! — соглашался тот.

— Васильевна! — зычно позвал Борис Фёдорович жену. — Полейте кто-нибудь Николаю и полотенце, полотенце дайте… Куда Петровна подевалась?

— Не надо, я сам! — поспешил Николай к железной бочке, там в мутноватой воде, плавал красный ковшик. Кое-как вымывшись и не дождавшись полотенца, озирался в растерянности: и он сам, и джинсы были мокрыми. И тут на крыльцо вышла хозяйка.

— Ой, вы тоже придумали — из бочки мыться! Идите в дом, там вода уже нагрелась. И одежду надо сменить, а то ваша… Куда в дом в такой грязной! — сердилась Нина.

Вода в доме действительно согрелась, и он, уткнувшись лбом в кафельную стенку, подставил тело под льющиеся струи. Вот так бы и с души смыть гарь и копоть, что осталась от того костра, что ещё горит там, внутри. Ну да, никак не можешь обойтись без высокопарностей! Костры, видите ли, у него в груди… Закончить с водными процедурами пришлось, когда постучали в дверь. Это старушка Петровна принесла одежду. Рубашка была в самый раз, но серые брюки были коротки и такие широкие, что нужно будет придерживать рукой, а то обязательно сползут. Дожил! Сначала стариковские штанишки, теперь обноски Бориса Фёдоровича, вот будет потеха, когда его задержат в таком виде! Собственно, при аресте все выглядят не по-геройски, если только не отстреливаются. Но только не всех выставляют на обозрение, а в его случае спецоператоры обязательно постараются. Нет, лучше джинсы, чем нелепые штанишки. Но не успел он вернуться в отведённые ему апартаменты, как туда влетела Нина, и осоловелый от усталости, гость не сразу понял, что от него требуется.

— Вы почему же это не переоделись? Нет, надо переодеться! Я буду стирать и ваше заодно в машинке прокрутила бы! Что одежда мала? Так другую поищу, — пообещала женщина и бросилась вниз по лестнице. А он остался стоять посреди комнаты. Ожидание затягивалось, и очень хотелось сесть — совсем не держали ноги, но боялся к чему-нибудь прикоснуться. А может, сесть на пол? Только падать от усталости на рыжий гладкий пол не пришлось — вернулась хозяйка, принесла брюки сына.

— Вы пока отдыхайте, я крикну, когда всё готово будет.

Но к ужину приступили не скоро. И, переодевшись теперь в молодёжные штанишки с большими карманами, он успел полежать на кровати, посмотреть в окно: вот хозяин закрывает ворота, вот, выпущенные из клетки, по двору бегают собаки, а теперь кто-то поливает из шланга бетонный пятачок перед домом. Простые домашние хлопоты… Вот и у него мельтешат мелкие, случайные мысли. Он отгораживается ими от того, что разворачивается там, в других пределах, но скоро, как цунами, дойдёт и сюда. Но пока тревожит ерунда: Нина застала без кепки, с непокрытой головой! Нет, он не пойдёт на ужин, хозяева обязательно включат телевизор и увидят, что разыскиваемый сидит у них за столом. А что, если прямо сейчас и завалиться спать. А придут звать, притворится спящим, а может, и не притворится, он и в самом деле хочет спать и совсем не хочет есть. Но не успел он последовать этим спасительным намерениям, как в дверь забарабанили, и громко и настойчиво позвали к ужину. И пришлось спускаться таким, как есть, без кепочки.

Внизу ждал щедро накрытый стол, во главе сидел Борис Фёдорович, и его круглая голова лаково бликовала под люстры.

— Садись, Коля, свою пайку ты заработал. Шутю, шутю. Ты, если у тебя чего не заладится, приезжай, мы работу тебе найдём. Вот, мать, работник!

— Ты сначала человека расспроси, а потом уже предлагай. Ты думаешь, Николай вот так взял и снялся с места? У него, чтоб ты знал, четверо детей, — внесла ясность в кадровый вопрос Нина.

— Силён бобёр! Намайстрячил, значитца, короедов! Молодец, уважаю! Толик говорил, вы с ним компаньоны?

— Да, пожалуй, — усмехнулся беглец. Но дальше вопросы пошли потруднее.

— Ну, и чем занимаетесь, перевозками или торгуете?

— Да-да перевозками, — поспешил ответить гость.

— И много вы с Толиком огребаете?

— Всё зависит от заказов… Чем больше перевезём…

— Ну да, ну да! Это знакомый у меня был, на спичечной фабрике работал, так он тоже говорил: «А скоко засерим, стоко и получаем» — хихикнул Борис Фёдорович.

И не успела Нина упрекнуть его: «Ну, Боря!», как во дворе яростно залаяли собаки, и на крыльцо метнулась старушка Петровна. А гость, вцепившись похолодевшими пальцами в край стола, застыл истуканом: а вдруг проверка документов? И уже готов был встать и, сославшись на… Да не будет он ни на что ссылаться! Просто встанет и скажет: «Я сейчас» и поднимется на второй этаж. А в ванной откроет окно и выберется наружу, пока собаки заняты работой на этой стороне дома, а там… Разработка плана оборвалась на самом ответственном моменте. Вернулась Петровна и доложила: «До вас ктой-то, просят выйти, а кто такие, не знаю, не сказали». Кряхтя, Борис Фёдорович выбрался из-за стола и вразвалочку пошёл к двери.

А что если хозяина позвали только для того, чтобы он загнал собак в клетку? Успокойся! В этом случае ничего бы не помешало: и забор снесли бы, и собак перестреляли, и дверь выломали, именно в такой последовательности и делали бы это. Вот только он забыл об одной и самой существенной детали! Всех обитателей дома прикладами положили бы на пол: и Бориса Фёдоровича, и его жену Нину Васильевну, и старушку Петровну, а у той из фартучка посыпались бы конфеты… Картина была такой яркой, с криками, слезами, руганью, что пришлось прикрыть глаза… Нельзя ему, прокажённому, выходить к людям, вступать в соприкосновение с ними. Нельзя! И тут же поймал себя: о своей прокажённости он говорит не то с любованием, не то с гордостью. Этого только не хватало! Что, захотелось расчесать язвы и пожалеть самого себя: ах, какой несчастный!

— Вот так всегда! Не успеет Борис Фёдорович, муж то есть, сесть за стол, как обязательно кто-нибудь да заявится. Всем он нужен. Вы даже не представляете, сколько к нему людей обращается, и всем помогает, — с гордостью отметила Нина, прислушиваясь к теноровому голосу мужа. А тот прибывших в дом не позвал, переговоры вел у калитки, и были они недолгими. Вернувшись, хозяин уселся на своё место и скомандовал:

— Всё на сегодня! Никаких больше дел, давайте харчиться, а то целый день как рабочая лошадь… Ну, и какая у нас сегодня жратва?

— Боря! — укоризненно протянула Нина.

— А что? Я на самом деле голодный, как собака. И не кушать я хочу, а жрать. И гость наш хочет, скажи Коля? — Гость промолчал, но хозяевам было не до него.

— А кто приезжал-то? Что хотели?

— Да Васька-бурят просил щебёнку. Весной предлагал, посчитали — дорого. А я теперь ещё цену набавлю. Хотят — пусть берут, не хотят — дело хозяйское…

— А мы утку приготовили. Одна что-то захромала, мы её и оприходовали, голубцы ещё, сейчас Петровна и риса принесёт… Ты пока салатик попробуй… И вы, Коля, кушайте, не ждите особого приглашения.

— Ты давай, Коль, давай, налегай-ка на еду. Раз уплочено, надо оприходовать. У нас, конешно, не пропадёт, свиньи всё съедят! — хмыкнул Борис Фёдорович. Гость не понимал, кто за что там заплатил, но засиживаться и в самом деле нельзя.

— Нет, вы что мнётесь-то? Ешьте, ешьте, не стесняйтесь! — следила за процессом с другого конца стола хозяйка.

— Да я не знаю, с чего начать, так много всего, — оправдался гость. Еда и впрямь была соблазнительной, но все мысли занимало одно: включат/не включат проклятый телевизор? Включили. Борис Фёдорович нажал на кнопку после рюмки тягучей домашней настойки, на экране тотчас развернулось какое-то сериальное действо. Настойка подействовала на беглеца слабо, но разыграла аппетит, было даже неловко за собственное брюхо, но ведь на ужин он сегодня заработал? Заработал, заработал, а сколько ещё заработает…

Приглушённо курлыкал о своём телевизор, хозяева что-то вполголоса обсуждали на своей половине, наверное, и телевизор для того включили. Минуты длились и длились под телевизионные звуки, говор семейной поры, шарканье Петровны, она то подносила что-нибудь, то убирала со стола. Телефонный звонок раздался так неожиданно, что гость явственно вздрогнул. Неужели и другие заметили, но нет, кажется, нет. Борис Фёдорович с рюмкой в руках закричал в трубку:

— О, Толик! Здоров, здоров!.. Да всё в порядке… Вот сидим ужинаем… И Николай с нами… Счас, счас передам! Ты токо мне сперва скажи, как мой заказ? Всё путем? Ну, и лады. И когда ждать? Ага, ага… Ну, ладненько. Будь! — протянул он через стол трубку гостю. Не успел он поднести её к уху, как услышал встревоженный голос вертолётчика:

— Слышал, передали? Ты как? — И пришлось ответить: нормально!

— Там у вас всё спокойно? — спрашивал Анатолий. Совершенно бессмысленный вопрос, такой же будет и ответ: да, да!

— Завтра приеду, понял? Ты вмажь хозяйской настоечки, и в койку! Я к обеду приеду, слышишь? Потерпи до завтра! — «А завтра что, терпеть не надо?» — досадовал беглец, передавая трубку Борису Фёдоровичу. И тот, что-то почувствовав, задержал взгляд.

— И чего это гость у нас такой невесёлый?

— Да вот дела стоят, а я тут прохлаждаюсь. И Толя завтра только к обеду приедет.

— А ты чего ж, без телефона? Экономишь? Теперь без по телефону, как без рук. Мы скоро и Петровну аппаратурой снабдим. Как, Петровна? Будешь в фартуке не конфеты носить, а телефончик, ухажёрам будешь своим названивать!

— Да каки конфекты! Нет у меня конфект, — оправдывалась старушка. Она как раз приступила к еде, но, засмущавшись, с полной тарелкой пошла на кухню.

— Боря! Ну, что ты так? Ну, любит она конфеты, так ведь на свои покупает. А вы, и правда, Коля, телефон заведите, а то как же без этого, — подвинула к гостю тарелку с пирожками Нина.

— Да, разумеется, разумеется… — бормотал гость.

— А насчёт Толика ты не переживай. Сказал, приедет — приедет обязательно. Ну, а задержится, так я скучать не дам… А Толик, он такой, ему бы попридержаться, а он за всё хватается…

— Да, такой, — не понимая, о чём речь, подтвердил гость. — Спасибо, я сыт, всё было очень вкусно. Ваша жена замечательная хозяйка! — выговорил благодарственные слова и приготовился откланяться.

— А что так? Ты что ж, и пить не будешь?

— Так выпили уже…

— Ну, рюмка не считается. Васильевна меня ограничивает, но и она не против, если мы выпьем ещё по одной. А, Нин? — Борис Фёдорович игриво улыбнулся жене.

— Да, Боря, налей и мне немного… Хватит, хватит! А то у меня в прошлый раз голова заболела, вот и гость жаловался…

— Это всё от недопития! Давайте за здоровье! Настоечка, она пользительная, на травке, — разливал по рюмкам Борис Фёдорович. — Выпьем, закусим и снова нальём…

А гость сидел как на иголках: там, в телевизоре, уже кончился сериал, ещё тарахтела реклама, но хозяин уже приготовился, развернулся к экрану.

— И чего нам сегодня набрешут? Нет, вот скажите, это чего они разъездились, а? И всё по хорошим местам. Ты смотри, как устроились! Один день совещание, а остальное время у них — Сочи. А если не в Сочах, так в другом месте, но только не на рабочем. Сколько же у них этих дач, а? Я бы тоже не отказался так работать на всем готовом! Тут пурхаешься в говнах, копейку лишнюю добываешь, а они разъездились. Так ведь за мой счёт!

— Боря! Нужны они тебе? Пусть живут там, как хотят, только нас не трогают! И не шуми, дай послушать, а то, как в прошлый раз, пропустили погоду. Заморозки сильные обещали, так будут или нет? В теплице помидоры последние, жалко, если помёрзнут, — придвинулась к телевизору Нина.

А тут как раз на экране показались часы, стрелка стала отсчитывать секунды до новостей. И слабонервных просим удалиться! И, не выдержав, встал из-за стола гость.

— Спасибо. Ужин был превосходным.

— А телевизора не хотите? — удивилась хозяйка.

— Нет, телевизора не хочу. Там ведь одно и то же, — беглец для усиления эффекта хотел сослаться на усталость, но тут же сообразил: это прозвучит укором хозяину. — Я пойду с вашего разрешения, — топтался он у стула.

— Ну, чего ж теперь, раз не хочешь поддержать компанию… Ты как? Не сильно загонял?

— Нет, нет, я рад был размяться. Спокойной ночи!

— И нам пора на боковую, Боря! — услышал беглец, поднимаясь по лестнице, воркующий женский смешок. Вот и молодцы, вот и ложитесь спать, зачем вам смотреть телевизор. Поднявшись на второй этаж и завернув за угол, он прижался к стене. Снизу слышались мирные голоса, звяканье посуды, потом двинули по полу стулом, хлопнула дверь… Замечательно! Вот сейчас выключат телевизор, и можно до утра успокоиться. Но тут кто-то там внизу прибавил звук, и в дом ворвались два молодых весёлых голоса, мужской и женский. Начало сообщения до запятой совпадало с тем, что он слышал днем, а потом пошло недослушанное:

«Расследование этого беспрецедентного дела взяла под контроль Федеральная служба безопасности России… Все подразделения министерства юстиции, министерства внутренних дел приведены в состояние повышенной готовности… Федеральной службой безопасности усилен пограничный контроль… Предварительное расследование выявило ряд грубейших нарушений должностными лицами… Виновные понесут заслуженное наказание… Не уйдут от ответственности и сам бежавший преступник, и его пособники, где бы они ни находились…»

Никакой физической реакции на это сообщение там, внизу, не было… Никто не вскрикнул, не забегал, не стал звонить по телефону. Не обратили внимания? Вот и телевизионные голоса без перехода понеслись дальше и извещали о другом, совсем о другом. И, скользя по стенке, он добрался до комнаты и сел у окна передохнуть. Главный посыл сообщения — не смей показываться на глаза! А то раздавят, уничтожат, сотрут в порошок. Но какова магия телевизионных слов! Даже у него мелькнула мысль: может и в самом деле провокация организована извне? Тогда что говорить о других, у них сомнений на сей счет будет побольше…

Вот только бы Борис Фёдорович, и Нина не узнали его. Да, он сейчас не похож на того человека в клетке, но ведь похож, похож, чёрт возьми! Что там в их ориентировке? Особые приметы: шов после аппендицита, родинка на спине, еле видный шрам от заточки. Но лицо за эти дни загорело, и шрам стал заметней…

Да досидел бы он свой срок! Отсидел и с чистой совестью вышел бы на свободу. И не надо никакого досрочного освобождения! Это другие суетились, советовали написать прошение о помиловании. Советовали те, в чьей репутации он не сомневался, раньше не сомневался. Надо, говорили, покаяться, и тогда… Он психовал, в ответных посланиях ядовито, как ему казалось, спрашивал, почему это невиновный — а он не виноват! — должен просить о помиловании? Неужели они все там, на воле, этого не понимают?

Наверное, понимают, понимают и те, кто засадил. И потому загнали в заведомо проигрышную ситуацию. А он, болван, в отчаянии ещё и подыграл, ушел в побег.

Он и так виноват в том, что из-за него было арестовано столько народу! И осуждено! Из-за него пострадал и смертельно больной Вадик Алиханян. Почему Вадим не израильский солдат? Им, попавшим в плен, можно выдавать любые военные секреты. А ему не надо выдавать секретов, никаких секретов попросту нет, ему надо было только признать, что они с Антоном — преступники. И всё! Зачем он мучил себя? В камере и здоровому непереносимо, а если человек болен? А ведь ему предлагали обменять подпись на подпись. Он дает показания, самые идиотские, а в ответ — постановление о закрытии дела лично против него, Алиханяна.

Если честно, он не ожидал такой твёрдости у этого парня, казавшегося таким сибаритом. Его, как каждого армянского мальчика, баловали в детстве, и он казался таким изнеженным и беспечным. Но ведь не сломался! Не сломались и другие. И он не имеет права. И должен, должен во что бы то ни стало добраться туда, где он сам, свои голосом заявит, как всё было на самом деле. Только как добраться!

А может, вернуться? Чита ещё близко! И эта неожиданная мысль подбросила пружиной, заметала его по комнате. Он то ходил, стараясь неслышно скользить по полу, то застывал окна: вернуться побитой собакой? Да и пристрелят как собаку без особого шума и пыли. Стае не нужны никакие свидетельства, не для этого они устраивали провокацию, им нужно сделать его матёрым уголовником, рецидивистом! Он вернётся, только сначала расскажет, как всё было на самом деле И сам сделает заявление для прессы. Пусть знают: то, что случилось 14 августа — обычная провокация! Провокация для измышления нового дела… Провокация для фабрикации… провокация для фабрикации…

Очнись! Кто огласит это заявление? Какой журналист, да ещё провинциальный, осмелится его напечатать… Нужные независимые свидетели! Тогда ещё можно на что-то надеяться… Но такими свидетелями могут быть только иностранцы: дипломаты, журналисты… Но какие там иностранные журналисты на Дальнем Востоке… А вот дипломаты! Дипломаты всегда должны быть на месте… Они ничем не помогут, но уж точно не дадут похерить его показания! Ну, так ведь в Хабаровске должно быть американское консульство! Обязательно должно быть… Чёрт возьми, если бы он вчера сел на поезд, то завтра уже подъезжал к Хабаровску! А теперь нечего и надеяться попасть туда…

Не спали в тот час и хозяева. Нина, наклонив голову, расчёсывала тяжёлые рыжие волосы и, вдруг откинув их на спину, повернулась к мужу.

— Вот видишь, как бывает — богатый, а посадили, и деньги не помогли… Как думаешь, найдут его?

— Ну, чего не знаю, того не знаю? — зевнул Борис Фёдорович. Его занимали совсем другие мысли.

— Николай до того похож на этого… — остановилась Нина и стала собирать с расчёски длинные волосы.

— Кто похожий? Колька?.. А ты никак глаз на него положила, а? То я смотрю, возле мужика вьёшься, всё ти-ти-ти, кушайте, Коля, кушайте! Уже и штаны ему стираешь!

И тут жена по уже устоявшейся привычке должна была возразить: «Кто вьётся, кто вьётся? А сам? Кто обнимался с этой?..» Потом они бы поочерёдно вспомнили друг другу мелкие шалости на свадьбах, крестинах, именинах… Вся эта вечерняя пикировка служила супругам для разогрева, но в этот раз Нина игру не поддержала.

— Да, стираю! А кто его запряг да погонял, я? Надо было человека прежде переодеть, а потом на работы подряжать! Ты вот не подумал, а в комнатах чисто, что ж он там в грязных штанах будет тереться. Он ведь и Толику расскажет, а тот, сам знаешь, какой…

— Знаю, знаю! И очень даже замечаю: неровно дышишь до Саенки, скажешь, не так? Да у него таких, как ты…

— Сколько можно про это! Стоит ему появиться, как потом неделю будешь выговаривать. Я его в дом, что ли, приглашала? Сам кричал: Толик едет, Толик едет! А Николай очень даже похож, может, он и есть тот самый…

— Ага, и к нам на постой забрел! Приедет твой Толик, у него и спросишь, где он миллионщика этого надыбал.

— Спрошу, спрошу. Только думаю, он его у нас прячет…

— Может, ещё скажешь, и побег ему устроил, а? Хватит херомандией, прости господи, заниматься! Да сними ты эту рубаху… Что ты всё жопой до меня и жопой. Это как понимать? Не хочешь, что ли? Давай, давай, я быстро! Сисечки помнём, печечку раскочегарим. Раскочегарим? И кочерёжечка уже готовая, ну, давай поворачивайся, а то я и с кормы могу…

Через полчаса, когда Борис Фёдорович уже похрапывал, Нина внезапно села на постели и толкнула его в плечо.

— Давай позвоним в милицию, а, Борь?

— И чего тебе всё опять неймётся! — поднял от подушки голову Борис Фёдорович.

— Давай, говорю, сообщим в милицию, Федоткину! Или не Федоткину, а прямо в Читу. Пусть этого Николая проверят.

— Ошалела баба! С какого такого бодуна?

— Мы сначала позвоним и скажем, вот, мол, видели человека, который похож на преступника.

— Да не он это! Не он! Откуда ему тут взяться? Если заговор, так знаешь, скоко человек там… это… участвует? Ты хоть представляешь, как смайстрячить побег такого человека? Да его давно уже за границу перебросили. Может, они и договорились между собой: ты, мол, тикай, чтоб духу твоего не было, а мы, мол, будем делать вид, вроде как шукаем. Поняла, нет? А стихнет всё, так и концы в воду. Эти избавились, а тот тихо будет сидеть, натаскал же, наверно, себе в норку. Ещё скоко натаскал! Ну, а этим, само собой, пришлось пыль поднять: мол, такой-сякой не мазанный, убёг, сука! Так пыль скоро осядет и будет, как ничего и не было… Забыла, как вертолёт с золотом пропал? Трендели тогда, трендели неделю, а вертолёта так и не нашли, и золотишко пропало. Сами уперли, а сказали: упал в горах, а обнаружить место, ну, никак не можем… А у этого… да у него столько золота, что купит хоть кого…

— Богатства-то много, а что же он до тюрьмы допустил? Денег судье пожалел, что ли? И раньше почему не бежал?

— Ну, вот чего не знаю, того не знаю! Может, ждал: скоро выпустят, а оно вон как получилось, пришлось давить нары. Ты попробуй, посиди при таких деньжищах! Ну тут мужика с резьбы и сорвало! Помнишь Еськова… ну, Пашку Еськова? Ему ж тогда месяц оставался, а он взял и побёг. Все говорили — идиот, сам начальник колонии, в газете писали, чуть не плакал, жалел дурака!

— Ой, да этот начальник за свои погоны плакался, а не за Пашку. Ты вот как знаешь, а этот Николай и есть тот миллиардер. Вот чувствую — и всё тут!

— Ты, смотри, если, и правда, такой человек до нас в дом попадёт, так первый же вопрос будет: а как он у вас оказался? Почему не к соседям, а до вас забурился?

— А мы скажем: знакомый привез!

— Ну да, знакомый! Толик отбрешется: на дороге подобрал, привёз в Шиванду к знакомым, они, мол, комнаты сдают! Так с нас и спрос: это чего же, скажут, вы и документы у него не спросили? Это, скажут, надо ещё посмотреть, кому вы комнаты сдаете. А налоги, спросят, плотите, или как? Ты это… прежде, чем докладывать, вспомни: и я под следствием был, забыла? Живёшь себе тихо — и не вороши навоз!

— Но ты же никого не убил, не ограбил. И когда это было, ещё в старое время…

— Тёмная ты женщина! Какое старое? Ты, Нинка, никак лишку хватила, нет? Не он это, не он! Ну, похожий немного, и што? Панкратов тот, как очки оденет, так прямо вылитый Берия. Так он Берия, что ли?

— Оденет! Сколько раз говорила: наденет…

— Грамотная, прямо куда там! Спи, давай! А то я смотрю, драть тебя надо, мало тебе? Так я готовый…

— У тебя, Боря, только одно на уме! Поворачивайся, поворачивайся, а то в ухо мне будешь храпеть…

— Чего это тебе всё стало мешать: то храп, то зубы не чистил, то трусы не поменял. Ты меня не вводи в грех, поняла!

— Поняла, поняла, — затихла Нина на своей подушке. Но ещё долго проворачивала в голове всякие мысли: от Толика можно ждать всякого, но беглого в дом привезти, что ж он — совсем больной? Хотя с него станется… Знает ведь, собака, что Борис никому не скажет, а я тем более…

Нет, всё-таки этот Николай очень даже похож, хотя и голова совсем белая, а тот, в телевизоре, моложе и в очках… А так всё: и нос, и глаза, и подбородок… Вот и работы делал, старался, а всё видно было, что физически не приучен работать… И какой-то озабоченный, но не так, как делами, а по-другому, будто что-то потерял… Может, умер у него кто-то? Или болезнь какая? Ну да, жаловался ведь, что-то, мол, не в порядке. Так пить надо меньше, а то пьют, а потом у них болит… Только как вздрогнул, когда в ворота постучали! И какой-то он как робот, разговаривает, улыбается, а сам про своё думает… Что-то тут не так, но у Толика не спросишь, он отшутится — да и всё! Он, конечно, такой, что хоть к кому подойдёт, не постесняется, но миллионщик ему не по зубам… Так зуб ноет, никак пломба, что ли, выпала… И как не вовремя, работ столько… Надо завтра Петровну пораньше с яичками к санаторию послать, а то девать некуда… И перины бы успеть просушить, а то похолодает, дожди пойдут… И никто до весны не приедет, и Толик не приедет… Вот же собака! Старый он, больной, некрасивый! Да если бы позвал, бросила всё, ничего бы не пожалела. А ухаживала бы как! — вздохнула Нина и откатилась от храпящего мужа на край постели…

И беглец долго сидел у окна, всё прислушивался: не пропустить бы рокот, шорох, команды! А то подъедут на машинах, чёрными тенями перемахнут через забор, возьмут в кольцо дом… Но за окном было тихо, только одна из собак время от времени позвякивала у забора цепью. И вот уже фонарь над крыльцом погас, и темнота накрыла всё, будто шубой, вот и сознание запуталось в мыслях как в водорослях. Там, у окна, его и сморил сон.

В том сне его долго вели по длинному коридору, рядом шли сопровождающие с неясными лицами. Они остановились у какой-то двери, и она, высокая, с облупившейся белой краской, тотчас распахнулась. Его втолкнули вовнутрь и закрыли за ним дверь, больно ударив по спине бронзовой ручкой. И он не сразу заметил в этой маленькой, похожей на колодец комнатушке маленького человечка. А тот вышел из-за шкафа и молча показал на стул. Отказаться, как он понял, было нельзя, и пришлось присесть у заваленного бумагами стола. А хозяин кабинета принялся рыться в этих завалах, изредка вскидывая глаза, будто хотел пришпилить взглядом: сиди, не дёргайся. Но бесцветным глазкам никак не удавался стальной взгляд, и потому эти потуги казались смешными. И он, чтобы не рассмеяться, время от времени покашливал…

«Что ему от меня надо?» — разглядывал он бледное лицо с близко посаженными глазками под птичьими веками. Разглядывать пришлось долго: и зеленоватый костюмчик, и серую рубашку, и чёрный галстук, и смешную причёску на маленькой лысеющей голове — академик женится. Это когда каждый волосок посчитан и перекинут от одного уха до другого. А как же он выходит из положения в ветреный день?

А человечек всё рылся и рылся, перекладывая с места на место и бесчисленные папки, и отдельные листы бумаги, некоторые, скользя, падали на пол, и приходилось наклоняться и подбирать. А человечек всё приговаривал: сейчас, сейчас, сейчас, а слышалось: чччссс. В этой затхлой, пыльной комнате с давно не белеными стенами и далеким потолком в жёлтых пятнах вызванный на разговор посетитель чувствовал себя как в камере. И он почувствовал именно это, и стало не до насмешек, стало душно: надо открыть форточку или дверь. Да, да, открыть дверь и уйти, вырваться, убежать. И приготовился: ухватился рукой за спинку стула, вынес в сторону правую ногу… Но тут хозяин кабинета нашёл нужную бумагу и, положив её перед собой, стал хмуро изучать текст.

Его опущенные веки без ресниц были почти прозрачны и капилляры были такими чёткими, будто нарисованными серыми чернилами. Но вдруг человечек поднял голову и, скосив глаз куда-то вправо и вытянув шею, застыл, как охотник, почуявший добычу. Там, по серому листу бумаги полз большой рыжий таракан с длинными усами. Просто таракан — и ничего больше, но как преобразился человечек! Лицо вдруг покрылось румянцем, в маленьких мутноватых глазках вспыхнули голубые искры, под вислым носом появилась испарина… Он прижался грудью к столу и, осторожно приподнял чёрную папку с завязочками, и замер, выжидая момент. И казалось, удовольствие составляет вовсе не ловля таракана, а само ожидание в засаде…

Но нет! Папка обрушилась с такой силой и злостью, будто это была не маленькая букашка, а вражеский танк. Так, рассказывают, бьют по голове арестованных. Бьют тем, что попадёт под руки: пухлым следственным делом, тяжёлым томиком Уголовного кодекса, пластиковой бутылкой с водой… Но чтобы так наповал! Да ведь и подследственный не таракан! Главное, не оставлять никаких следов, но кодекс или бутылка и не оставляют!

Вот и человечек, брезгливо сбросив недвижный комок на пол, наступил на него ботинком и стал так остервенело растирать его, что пришло беспокойство: что это он так, зачем? Да от насекомого и следа не осталось! И точно, когда он убрал ногу в ботинке, на старых плашках паркета ничего не было. «Уничтожать, так уничтожать!» — с усмешкой пояснил свою ярость хозяин кабинета. И тут же без перехода ласково улыбнулся:

— Значит, комсомольский актив? — и, не дожидаясь ответа, продолжил скороговоркой: — Говорят, в Сибирь стройотрядом выезжали? Это хорошо, хорошо. Комсомольцы и должны быть в гуще жизни. В походы часто ходите? Замечательно. А мне вот не удается так запросто посидеть у костра. Некогда. А костёр зажечь хочется, очень хочется! Но работа! Работа, знаете ли, тонкая, да, тонкая работа. А за границей уже бывали? Нет? Что, и в Финляндии не были? Но про эту историю, как задержали на границе наших студентов, слышали? Четвёртый курс, кажется, да, четвёртый, хотели границу перейти… Да, это другой вуз, но вы должны отслеживать настроение в своей среде. Разве у ваших подопечных всё в порядке? Вот посмотрите: вчера нашли в аудитории, — поднял газету человечек. Под ней лежал потрёпанный «Hustler». И, развернув журнал, ткнул коротким пальцем в голый живот какой-то красотки.

— Вот! Сплошная порнография! Молодежь кто-то намеренно развращает! А со стороны комсомольской организации никакого противодействия нет. Как же так? Это прямая обязанность комсомольского бюро. А вы почему-то игнорируете мой кабинет? Почему не заходите? Нельзя так, нельзя! Мы можем быть полезны друг другу, весьма полезны, — поглядывая исподлобья, внушал истребитель насекомых.

— Значит, за границей ещё не были? Ну, это несложно организовать. Несложно. Вот в Германию, нашу Германию — по линии молодёжных организаций группу отправляем. Можем включить и вас. Мы вам, а вы — нам, так сказать! Германия — это, я скажу вам, идеально организованная страна. Есть, есть чему поучиться. Вам обязательно понравятся немки, — улыбнулся человечек и, глядя в сторону, сообщил: — Договоришься, знаете ли, приезжают на велосипеде, куда скажешь. И не шикса там какая-то, совсем даже не шикса. И, главное, у каждой клеёночка! Не надо куртку подстилать. Вот что значит немецкая аккуратность! А что это вы засмущались? Сами-то вовсю трахаетесь, а всё невинность изображаете. Разве нет? — склонив головку набок, рассматривал его человечек. — Так, ладно! Это всё лирика! Теперь о деле. Жду вас в этом кабинете еженедельно. Будем работать в тесном контакте…

Он и не понял, что его разбудило, то ли лай собак, то ли сон был так отвратителен, что пора было вынырнуть наверх. За окном давно рассвело, только перед глазами висела серая паутина, и он долго тёр голову, всё хотел избавиться от морока. Ощущение было таким гадким, что к горлу подступила тошнота.

Какое сегодня число! Кажется, двадцать первое… Или двадцать второе? С ума сойти! Прошла целая неделя… Нет, почему неделя? О побеге сообщили только вчера. А событие тогда становится событием, когда об этом сообщают официально. Ну да, что сказал телевизор — только то и правда! Но сон, как с ним быть? Меньше всего он хотел видеть эти глаза, где зрачки как следы от булавки, эти руки будто с обрезанными пальцами. Правитель всегда кладет их на стол, одну на другую. Так он демонстрирует и безупречный маникюр, и белоснежные манжеты, и новые часы, и власть. Власть! Руки на столе жили своей жизнью, отдельной от обученного непроницаемости лица, и каждый раз непроизвольно вздрагивали при неудовольствии, несогласии, раздражении. Может, глаза правителя и были откровеннее, но он всегда смотрел в сторону, и только иногда позволял себе прямой взгляд.

И будто наяву увидел и лакированную поверхность приставного столика, и малахитовый, с бронзовыми накладками письменный прибор, и настольную лампу… И каждый раз, назначая встречу, правитель подолгу держал посетителей в приёмной. О, эти вечные опоздания, когда ждут десятки или сотни! Этот грех, говорят, наблюдался за ним ещё в молодости, но теперь… Теперь, когда вокруг столько челяди, и она готова донести хоть на горбу, хоть на вытянутых руках… Неужели правитель не понимает, что такой стиль поведения, как ничто другое, выдаёт в нем не уверенного в своём праве человека?

Именно таким безликим, как во сне, он увидел его много лет назад в кабинете питерского мэра. Тот вызвал своего заместителя и стал насмешливо и язвительно распекать будущего правителя за отсутствие какой-то важной бумаги. Победительный мэр не отличался особой деликатностью, тем более в обращении с подчинёнными. Эпизод был рядовой, но отчего-то неприятный, уж очень жалок был маленький чиновник, и пришлось тогда отойти к окну — вид оттуда был замечательно петербургским. А когда, помнится, повернулся, проштрафившегося клерка уже не было. Впрочем, эти двое нашли друг друга. Или нашли мэра?

Но теперь-то зачем это приснилось? Что должен означать этот сон? Самое смешное, похожий эпизод действительно был в студенческие годы. Тогда был такой же дядечка, но только благообразней и презентабельней. С его холеного лица не сходила снисходительная улыбка, и она была особенно обаятельной, когда дядечка говорил гадости. Это он высказал предположение, что в аудиториях трахаются, и в таких выражениях стал говорить о девчонках! В той страстной матерщине было что-то личное, больное. Они втроем — кто был с ним тогда, не помнит — пулей вылетели из кабинета этого куратора и бежали по коридору, боясь посмотреть друг другу в глаза. О, эта скабрезность в соединении с благообразностью! Он помнит, как куратор всё выпытывал, что дает ему общественная работа. А в подтексте читалось: как с такой фамилией он стал членом бюро комсомола? Некоторые до сих пор гадают, как он попал в комсомольские функционеры.

Да нет ничего проще! Надо только исполнить дело, от которого отлынивают другие. И скоро этих поручений стало без счёта, и он уже не мог отказаться, он ведь такой ответственный. И потом, когда тебя, студента, избирают в состав комитета комсомола или в ученый совет — это клёво, это поднимало в собственных глазах… И вот уже искренне не понимаешь, как можно напиться и устроить дебош, пропустить лекции, не сдать сессию… И когда на бюро выносились личные дела таких шалопаев, включаешься в обсуждения, весь такой бескомпромиссный, положительный дурак… Впрочем, куда делись все моральные принципы, когда сам по-настоящему влюбился и бросил жену с маленьким сыном. И совершенно не ощущал своей вины, это чувство пришло с годами, а тогда… Тогда это была такая буря, шторм и натиск, что голову снесло напрочь. И долго пришлось терзаться от неуверенности, любит ли его Айна так же сильно, как он, и успокоился в один миг, когда уловил точный сигнал: любит. Теперь утверждают, мол, работал в комсомоле ради карьеры. Разумеется, ради карьеры. Он ведь собирался ковать щит Родины. И комсомольский или партийный билет — это как справка о благонадёжности, допуск к самореализации. Женщина могла укрыться в семье, мужчине всегда нужен простор. И простор обеспечивает только социальная активность индивида.

Нет, тогда он воспринимал всё не так определённо, понимал только: есть правила, их нужно соблюдать. По правилам пришлось делать и красную биографию, зарабатывать трудовой стаж для поступления в институт. И делал это без всякого напряжения. И учился потом с азартом — знал для чего! Вот только его мозги военке не понадобились. И помнится, тогда это задело. Но не пропадать же добру, пришлось найти применение голове в другой сфере. Там-то и пригодилась не самая плохая привычка всё доводить до конца, что выработалась на общественной ниве. Он всегда был готов в любое время суток бежать, ехать, лететь, и на месте обсудить, принять решение, наладить работу.

Другое дело, привычка не оставлять незавершенные дела на потом и не позволила ему уехать. И она тоже! Хотел разобраться, понять мотивы, надеялся всё исправить. Не смог, не сумел, не успел. Но вот в заключении стал зачем-то объясняться, как оправдываться. А всё, сказанное из-за решётки, именно так и выглядит. Хватит! Ни за годы в комсомоле, ни за годы в бизнесе, ни за эти несколько свободных дней он оправдываться не будет. Если только за своё пребывание в этом доме, вот и лестница заскрипела, сейчас зайдут и спросят…

Но за дверью была всё та же Петровна, она большими рабочими руками протянула ему джинсы и тенниску.

— Вот она вещички ваши, ну, которые стиранные…

— Спасибо, спасибо… Не подскажете, который час?

— Да пора вставать, чай уже сделался. И Нинка наказала, шобы спускались! А так рано ещё, Борис Фёдорович токо-токо за стол севши.

Ну, что ж, придётся спуститься. Там, внизу, взгляд сразу упёрся в работающий телевизор, и только потом заметил и Нину Васильевну, и Бориса Фёдоровича. Вид у обоих был озабоченный: что-то случилось? А он сам не догадывается?

— Ну, гостёк, ты сегодня рано… Ну, садись, заправимся, — вяло пригласил хозяин к столу.

— Доброе утро! — отодвинул стул гость.

— Доброе, доброе, а вот кому и не очень… Ты ж, Коля, и не слыхал, а вечером передали: олигатор из колонии сбежал, да, сбежал! О, какие дела!

«Олигатор? Это что же, по ассоциации — аллигатор, эксплуататор? Забавно». Только надо что-то на это и ответить.

— Что вы говорите? И когда? — равнодушно, без всяких усилий над собой спросил гость. Он был уверен: Борису Фёдоровичу зачем-то нужна его реакция.

— А этого не сказали. Убежал, а что и как, они и сами не знают. А потом найдут чего сбрехать! Нет, ты рассуди, его ж так охраняли, и муха не пролетит, а он взял и убёг. Так тут и гадать нечего — сами охранники и помогли…

— Вполне возможно, — охотно согласился гость.

— А в телевизоре сказали, что всё из-за границы сделано было, — вставила своё слово и хозяйка. — У нас женщина знакомая здесь, в Шиванде, живёт, у неё в той колонии двоюродного брата сын сидел. Так он рассказывал, этот миллионер так нагло себя вёл, со всеми через губу разговаривал, а капризный какой, говорит, всё фыркал: и то ему не так, и это…

— Что вы говорите! — начал энергично размешивать сахар гость, но что-то эту энергичность остановило, то ли пауза в разговоре, то ли эти изучающие взгляды. Не переигрывай, приказал он себе.

— Так ты возьми во внимание, кто он, а кто они? — загорячился Борис Фёдорович. — Там кто сидит? Одна ж нищета! Понятное дело, ему было поперёк горла рядом с ней обретаться… Скоко этих колоний, может, тыща, а его обратно сюда вернули, носом стали тыкать: сиди тут! Ну, он, само собою, терпеть не стал, кончилось у мужика терпение! Да и у кого бы не кончилось?

— Наняли ему людей из-за границы, за большие деньги отчего же не нанять, — тянула своё Нина.

— Ну, они теперь брехать всякое будут, а без вохры в этом деле не обошлось. О! Зараз нам всё доложат, — развернулся Борис Фёдорович к телевизору. — Уже уселся, листочки перебирает… А ну, Васильевна, сделай звук! Может, уже нашлась пропажа…

В молчании все трое уставились в экран. Только в бодрых утренних новостях о побеге красноозёрского заключённого не сказали ни слова.

— Видать, не поймали, а то б похвастались! В обязательном порядке похвастались! А счас лови его, будет он ловцов ждать, как же! Теперь ищи-свищи его! — резонировал Борис Фёдорович, допивая чай. А Нина, чувствовал беглец, настороженно наблюдала за ним. Хочет понять, он не он? Но ему не привыкать к рассматриванию, потому пристальные взгляды женщины не тревожили, почти не тревожили. Но уходить из дома надо, и как можно быстрее.

— Ну, что, Николай? Чем займёшься?

— Да вот хотелось посмотреть окрестности, что за курорт такой — Шиванда.

— Сходите, сходите, — поднялась из-за стола хозяйка. — Попробуйте нашей водички. А то были в наших краях, а вспомнить нечего…

— А что, источники здесь горячие?

— Вода холодная, но хорошая вода, хорошая, — стоя у двери, стал пояснять хозяин. — Я бы это… довез тебя, но еду в другую сторону… Да тут недалеко, сходи, прогуляйся…

Нина вслед за мужем вышла на крыльцо, а он, оставив недопитый стакан, бросился по лестнице наверх. Натянув жилет и кепочку, похлопал по карманам: футляр с очками, деньги на месте, и оглядел жёлтую комнату. Нет, ничего не оставил! Хорошо, сумка осталась у вертолётчика, просто замечательно, что он забыл её в машине. Чёрт с ней, с курткой, как-нибудь перебьётся, но теперь он пойдёт налегке, будто и вправду погулять. Погулять и не вернуться. А то изучающие взгляды хозяйки, её настороженность и сухость, совсем не случайны. Нет, определённо, отношение хозяйки дома изменилось. Он что-то не так сделал? Ведь если бы она опознала, то… Что то! Он просто не знает, как должны вести себя люди, догадавшиеся или уже опознавшие, особенно если это опознание касается его, лично его! Способность субъекта к познанию объекта… Способность субъекта к познанию объекта, всплыло вдруг и привязалось… Способность объекта…

Спустившись вниз, он подошёл к двери кухни — Нина была там, мешала что-то в кастрюле. Он громко поблагодарил, она, не оборачиваясь, ответила: пожалуйста, пожалуйста.

— Я пойду, пройдусь, — счёл нужным ещё раз предупредить гость.

— Идите, идите, калитка открыта…

На веранде он натянул кроссовки и спустился с крыльца. Собаки в своём загоне забеспокоились, но тут же и притихли. День обещал быть нежарким, ветерок качал верхушки сосен, сыпал последними листьями, в глубине дома играло радио. И всё вокруг было мирным и обычным, только у него внутри всё перевернуто, и в связи с этим полнейший беспорядок в башке. И нервы сдают, вот и вздрогнул, когда окликнула Нина и протянула ему белый бидончик, такой небольшой, литра на три.

— Я что подумала? Раз идёте к санаторию, так наберите-ка и в дом водички, а то и послать за свежей некого. Наберёте?

«Как это некстати!», — подумал он, но вслух пробормотал: да, да, конечно.

— Вас когда ждать, а то Толик приедет…

— Я ненадолго, через час-полтора вернусь.

И уже за воротами стал корить себя, зачем обозначил время. Ведь если он не вернется, тогда все поймут, что он не просто так ушел. Он бы и ринулся в эти сосны, и побежал бы, не разбирая дороги, но вертолётчик… А что, если подождать его у дороги? Какой дороги? Плохо нет карты! Может, поискать в посёлке, есть же там книжный магазин? Да-да, купить карту и выяснить, какая дорога ведёт на Читу, и пойти навстречу.

Но в посёлке никакого такого книжного магазина не было. То ли посёлок был слишком мал, то ли книги без надобности. Вот часовенка была, продуктовые магазины были. Что ж ещё надо? Нет, оказывается, есть ещё газетный киоск. Там, за стеклом были детские игрушки и женские мелочи: флаконы, коробочки, заколки, и только в глубине можно было разглядеть газеты, почему-то только спортивные. Киоскёр, молодая женщина, подсчитывала что-то на калькуляторе. На его «добрый день» она не ответила, продолжала тыкать в кнопки пальцем.

— Скажите, у вас карты есть? — громко спросил он. Не поднимая глаз, женщина достала откуда-то снизу колоду игральных карт и бросила её к окошку.

— Нет, не это. Мне нужна географическая карта Забайкалья.

— Всем нужна, на днях последнюю продала, — задержала взгляд на незнакомце женщина. — А зачем вам карта? Боитесь заблудиться в нашей дыре? Так вы у себя в санатории спросите, там должна быть…

— Спасибо. Я последую вашему совету, — делая вид, что рассматривает витрину, заверил он женщину. Но тут же чертыхнулся: нельзя было спрашивать про карту! И гулять вольно нельзя! Но зачем-то стал кружить по посёлку, старательно обходя людей, машины и, нарезая круги, оказался у самого санатория. Бетонный корпус стоял на возвышении и был виден издалека: вывеска «Санаторий Шиванда»… чаша со змей… транспарант — «Приятного отдыха — крепкого здоровья!»

Он представил себе крошечные номера, в которых был слышен малейший шорох из такого же соседнего, бесконечный и гулкий зал столовой, может, чуть получше, чем в колонии. А в зэковской совсем не пахло едой, пахло тараканьей морилкой, дезинфекцией, разлитой лужицами по серому бетонному полу. И так явственно вспомнился тот отвратительный, неживой запах, и его тут же передёрнуло.

И всё остальное в Шиванде мало отвечало курортному месту: и огороженный серым шифером вход в питьевой бювет, и неухоженный газон, и разлитые в воздухе тоска и скука. Да, не Мариенбад, совсем не Мариенбад и уж точно не Карловы Вары… Но почему? И здесь вода бьёт из-под земли, а пейзажи так и первозданней и мощней. Чего стоят только рокуэллкентовские краски, эти переливы фиолетового, розового, палевого. А какой простор! Эх, в эти бы края да провести газ, может, и забурлила бы здесь другая жизнь, пусть и без голубого экологического флага, но совершенно другая. Всем хочется другой жизни!

И развернулся к бювету: может, и правда, набрать воды? Но как стоять в очереди, нельзя ему стоять рядом с нормальными людьми, собрался он восвояси, и неожиданно задержался. В толпе, взыскующей лечебной водицы, выделялся высокий худой старик в серой холщовой рясе, его длинные седые волосы были рассыпаны по плечам. Рядом с ним была девочка-подросток в длинном синем сарафане, в белой платочке, из-под него выглядывала светленькая косичка, на тоненьких ножках — большие коричневые босоножки. Он ещё рассматривал странную пару, как тут у бювета притормозил красный автобус, и оттуда посыпались люди с фотоаппаратами и камерами. Туристы? Откуда? Приезжие, яркие и говорливые, сразу оттеснили и аборигенов, и отдыхающих из санатория, и всё щелкали, щелкали, стараясь заснять и колоритного старика, и трогательную девочку. Девочка стеснялась, отворачивалась, а старик, будто не замечая чужой назойливости, смотрел поверх голов.

И только тут беглец спохватился: сейчас кто-нибудь развернет аппарат, и он запросто попадёт в объектив. Надо немедленно уходить! Нет, в самом деле, сколько ещё так гулять с дурацким бидоном в руках?

Тогда он и не догадывался, а этот простенький бытовой предмет здорово маскирует человека. Да появись среди людей тот же усатый вождь, только не с охраной — с бидоном, а то и вовсе с тазиком, вроде как в баню собрался, так никто бы и внимания не обратил. Не помогли бы ни френчик, ни трубочка в зубах. А стал бы права качать, доказывать: «Ёсиф я, Ёсиф!». так народ ещё бы и высмеял: «Ряженый!» Ведь что делает человека властителем? Сначала охрана и пропаганда, и только потом восторженные толпы. А отними у него обслугу — и кто он? Так, прохожий!

Вот и беглому человеку бидончик придавал вид озабоченного семейного человека, что никак не может решить: купить ему молока или лучше нефильтрованного пива… Только прогулку и в самом деле пора было заканчивать. Но не успел завернуть за угол деревянного дома, как навстречу попалась та самая девочка в сарафане и платочке, теперь рядом с ней была какая-то старушка. И остро кольнуло иголкой. Он представил себе дочь в таком же сарафане, таком же платочке…

Какой сарафан, какой платочек, она давно не маленькая девочка, остановил он себя. Всё так, дочка выросла, стала взрослой и самостоятельной, но сможет ли она защитить себя? И что будет с мальчишками, куда их прибьёт жизнь, к кому? Лина и сама нуждается в опоре и защите. Душевные силы жены на исходе, а теперь ещё и эта история! Он тут прохаживается, ест блины, наливку пьёт, а дома…

Если бы можно было превратиться в невидимку, то и моря бы переплыл, и горы перепрыгнул, только увидеть, услышать, обнять… Американцы, кажется, в Беркли, ведут такие разработки, и китайцы, да и наши, разумеется, тоже. Но о подробностях исследований мало что известно. Ещё бы! Это ведь закрытая тема. Но вещество уже получено. Писали, его структура, как многослойная рыбацкая сеть, не только не поглощает лучи света, но и не отражает их, обманывая микроволны, а человек видит не предмет, а только свет позади него.

В детстве, начитавшись затейливого Уэллса, он долго носился с идеей изобретения чудодейственного средства, какой-нибудь таблетки, проглотив её, человек становился бы невидимым. Тогда хотелось просто позабавиться: вот кто-то невидимый разливает чай за столом, включает пылесос, открывает двери… Но самым большим приколом было бы исчезновение на глазах у всех на уроке химии, прямо у доски… Нет, были и другие желания — стыдные, но так, мимоходом. Только заводила не эта ерунда, хотелось сделать настоящее научное открытие, они теперь почему-то так редки!

И тогда в мечтах уходил далеко и, что называется на другой уровень, и уже казалось, что создание невидимого оружия — вот то, чем он будет заниматься в жизни. Он что же, как Гриффин, жаждал абсолютной власти? Этот выдуманный персонаж не знал, а он знает, она невозможна по определению. Но именно тогда и понял: планку самому себе надо задавать заоблачную, и если сбивать её, то не головой — ногами. В ту пору он и услышал выражение тонкие химические технологии. А много позже щеголял тем, что называл себя специалистом в очень тонких химических технологиях. Как там шофёр-вертолётчик сказал: превращал медяки в золотые червонцы? Было дело! Только с тех пор червонцы превратились обратно даже не в медяки — в прах. Он пока почему-то невидим для ищеек, но сколько это продлится?

Или он, как Гриффин, измученный неудачами, выйдет из тени и размотает бинты: нате вам, узнавайте! А не есть ли его прогулка репетицией сего аттракциона? Захотелось побыстрее попасть в крепкие руки специального назначения? А что изображено на эмблеме солдата внутренних войск? Правильно, сжатый кулак! И под этот кулак он всегда успеет! Да, возвращаться придётся, но не теперь. А то побег из неразумного поступка превратится в совершенно идиотскую затею.

Вот только надежд на Анатолия почти никаких. То, что он обещал, было вчера, но наступило утро, и оно мудренее вечера, и куда осторожнее. Да не приедет он, не приедет! И ему не стоит возвращаться к дому… Это что за синий автобус, рейсовый? И замечательно! Надо подойти и узнать, куда можно уехать, хотя не всё ли равно, куда. Он покинет Шиванду, и где-нибудь там, в другом месте, будет думать, что делать дальше. А бидон? Ну, Нина Васильевна, надо надеяться, как-то переживёт потерю имущества…

Вот и посадка началась, уже видны лица в окнах, осталось только пересечь пыльный пятачок, и затеряться среди людей, забиться в уголок, превратиться в невидимку… Но что, если вертолётчик приедет? Приедет, а его нет. Думаешь, его огорчит твоё очередное исчезновение? Да нет, разумеется, нет. Тогда надо было предупредить человека, ему ведь пилить за триста километров. Надо было вчера сказать: не приезжай! Хорошо, хорошо! Он скрытно подойдёт к дому и, не обнаруживая себя, просто подождёт приезда или неприезда спасателя… И в очередной раз убедится, что говорливые, много обещающие люди, как правило, несостоятельны как партнеры. Вот только узнает расписание автобуса…

Вертолётчик Саенко подъехал к дому Пинчуков в 11 часов 30 минут на новом китайском фургоне, на передней части кабины большими буквами было впечатано: Foton, на лобовом стекле справа — бумажка с номером. Борис Фёдорович у ворот как раз мыл свою новенькую «ниву», она мокро и жёлто блестела, и Саенко аккуратно, не поднимая пыли, притормозил рядом.

— О, Толик! А ты рано…

— Ну, как оно тут без меня?

— Да всё в порядке. Ты погодь, я зараз! — и Борис Фёдорович резво побежал во двор перекрыть вентиль. Вернувшись, стал осматривать фургон.

— Это чего ж, твоя машина? Ну, ты прямо как на дрожжах, как на дрожжах…

— Ты, Фёдорович, сильно не переживай, эту я перегоняю. А компаньон мой как?

— Да всё в порядке, помог тут по хозяйству… кой-какие работы мы с ним поделали… Ну, руки он, конечно, натёр, да, натёр руки, но это…

— Ну, так и знал! — отчего-то вскипел Толя Саенко. — На гада ты человека трогал?

— А чего такого? Чего ему сделается, он на голову меня выше, — замельтешил Борис Фёдорович и, юркнув в машину, стал рыться в бардачке.

— Так и я про голову! Ты ж бачишь, она у человека большая, а руки маленькие. Ты не понял, чем он работает? А если б его по кумполу шандарахнуло, а? Соображать же надо! Боря, от скажи: я шо, мало грошей дал?

— Так он это… сам напросился. Скучно ему стало, захотел это… размяться! Ей-богу, так и сказал: радый был поработать…

— Какие, ёпрст, работы! У него ж пальцы, как карандашики!..

— Скажешь тоже — карандашики! А ты чего это так за него распереживался? Живой твой Николай, живой и здоровый, пошёл гулять…

— Гулять? Куда гулять? И давно? — встревожился Саенко.

— Скоро придёт, куды он денется! А ты, слыхал, передавали вчера: сбежал миллионщик, прямо так и сказали по телевизору! Представляешь, взял и убёг!

— А ты шо это заволновался, а, Фёдорович?

— Так Николай на этого беглого сильно смахивает…

— Кто, Колька? — рассмеялся вертолётчик, и весело так рассмеялся.

— И я говорю, ерундистика! А Нинка заладила: похожий, да похожий! А ты ж знаешь, она какая? Как вобьёт себе в голову, так хоть…

— Вы тут точно с ума посходили! Та я Кольку стоко лет знаю.

— И я говорю, у нас хирург в больнице работает, так на лицо, ну, чисто Берия, как две капли воды, а она зудит и зудит…

— А Колька шо, и правда, похожий? Веришь, я не то, шо телевизор смотреть, пожрать не успеваю…

— То-то смотрю, отощал. Избегался весь! Холостяцкая жизня, она такая! Нет, Толик, тебе жениться надо.

— Та шо вы меня всё жените? Дайте пожить вольно, — постучал Толя кроссовкой по колесу грузовичка.

— А ты не нагулялся! Разных там шалашовок ублажать, это ж какие расходы, они зараз требовательные… Ты понял, об чём я?

— Понял я, понял, чем дед бабку донял. Ты, я бачу, всем дела ладишь, а сам забыл про заказ? Плитку будешь принимать? — открывал дверцу фургона Толя. — Давай, показывай, куда её…

— Зараз, зараз разгрузим! — засуетился Борис Фёдорович. И они стали один за другим носить ящики под навес. И, взяв на грудь очередную упаковку, хозяин первым заметил бредущего по дороге загулявшего гостя. Так, с ящиком на животе, он и прижал Толю к забору:

— Ты токо это… не говори Николаю, что Нинка… ну, ты понял? А то он подумает, мол, тёмные какие-то, совсем без соображения…

— От сам своей Нинке это и скажи, — ухмыльнулся Саенко и, прикрыв фургон, пошёл навстречу компаньону.

А беглец, завидев синий фургон, застыл у чужого штакетника: милицейская машина? И оглянулся — следом за ним ехали две неприметные машины. Окружают? Хорошо, хорошо, он только подальше отойдёт от дома. И, резко развернувшись, двинулся в обратную сторону. И прошёл всего несколько метров, когда одна из машин свернула в переулок, а другая остановилась, оттуда вышла женщина и стала что-то доставать из багажника. И, облегченно выдохнув, он не сдержался и обернулся. Обернулся и увидел высокую фигуру у фургона и ещё не рассмотрев, понял — Анатолий! И отчего-то обрадовался…

Эта амплитуда между тревогой и радостью была такой короткой и стремительной, что организм впал в какое-то странное состояние. И только этим объясняется та бессмысленная улыбка, с какой он встретил подбежавшего вертолётчика. Тот снова выглядел щеголем, весь такой свежий, джинсовый, только, кажется, чем-то встревоженный. А разве нечем?

— Ты где бродишь? Ехать пора! Ты как, в порядке? — рассматривал Анатолий компаньона. И уже хотел сделать выговор, уже и слов набрал в рот: «Шо ты, как наскипидаренный, не можешь на месте усидеть?» Но, увидев растерянное лицо подопечного, промолчал. А тот показал на фургон: твоя машина?

— Я, я! — изобразил немца вертолётчик. — Перегоняю. Давай бегом к машине, едем!

Теперь у калитки их ожидала нарядная Нина, её рыжие волосы горели на фоне зелёного забора. Вот и руки она с неким вызовом сложила на груди и с непонятной улыбкой рассматривала мужчин. Загулявший гость виновато подошёл, отдал пустой бидончик, женщина даже не взглянула и ничего не ответила на его извинительное бормотанье. Её занимал совсем не посыльный за водой, а возившийся у кабины вертолетчик. Вот он повернулся и под визгливые звуки всё той же циркулярной пилы и раздражённый, кого-то распекавший голос Бориса Фёдоровича пошёл в её сторону, раскинув руки, то ли для приветствия, то ли для прощания.

— Ну, Нина Васильевна, покидаем мы вас…

— И что так спешно? У меня борщ варится, такой, как ты любишь.

— Так я по-разному люблю, — ухмыльнулся вертолётчик.

— Ой, тебе всё шуточки! А что же ты не на джипе? И без часов, смотрю…

— Часы на рояле забыл, а джип у меня токо для специальных заданий.

И наклонившись, он что-то там зашептал Нине на ухо, и та вдруг густо зарделась.

— Да ну тебя! Ой, Борис Фёдорович идёт… муж, то есть, — метнулась в сторону Нина. Калитка со скрипом отворилась, и в проёме встал озабоченный хозяин и зорко оглядел и жену, и гостей.

— Ну, чего стоите, заходите! Васильевна, спроворь чего-нибудь — как раз и отобедаем.

— В другой раз, Фёдорович, в другой раз! Работа не ждёт! Надо ехать.

— А вы куда? Может, и мне с вами смотаться? Мне в Могойтуй на лесопилку надо…

— Второй дом задумал строить?

— Зачем? Я там куплю по дешёвке, а тут продам… Вот заготовил год назад щебёнку, так она теперь на ура идёт!

— Печку в бане уже сложили? — увёл хозяина в сторону вертолётчик.

— Всё, вчера закончили, сохнет. В другой раз заедешь — по-банимся. Ну, чего так у калитки и будем разговоры разговаривать? Давайте за стол!

— Не, не! Спасибо, как говорится, этому дому, а мы поедем к другому, — отступал к машине Саенко, за ним и компаньон: «До свидания!»

— Ну, как знаете! — сделал вид, что обиделся Борис Фёдорович. Нина промолчала, стояла, не сводила глаз…

И не успели они устроиться в пахнущей нагретым пластиком кабине, как машина тронулась с места и, развернувшись на пятачке у дома, проехала и зелёный забор, и жёлтый дом за забором, и застывшую Нину Васильевну в красном, и Бориса Фёдоровича в коричневой рубахе, и жёлтую машину «ниву».

Вертолётчик сосредоточенно крутил баранку, а беглец всё никак не мог поверить, что незнакомый ещё два назад человек вот так взял и приехал за ним. Уже миновали Шиванду, уже пошла дорога среди высоких деревьев, и машина то ныряла в густую зелёную тень, то подставлялась весёлому солнцу. По кабине гулял ветер, и хотелось закрыть глаза и ехать, ехать далеко, ехать за горизонт. И всё было бы замечательно, если бы… Если бы не покидавшее ощущение: его всё-таки опознали. Сказать об этом компаньону — вроде как обвинить его, не сказать — тоже нехорошо. Это ведь и Саенко А. А., теперь касается. Но выговорилось только: «И куда едем?»

И Анатолий тем же знакомым киношным жестом молча показал пальцем прямо перед собой. Ну, ковбой! Нет, на Криса он не похож, а вот на Вина смахивает. Такие же светлые смеющиеся глаза, выгоревшие брови, аккуратный рот, ленивая походка. И ведь знает, что похож! Но это же чистое мальчишество: все эти жесты, фразочки: пока — ничего, лучшее место в задней кладовке…

Но ведь и он подростком, помнится, пытался спички о подошву зажигать, но обувь была не та, и опыт не удался. И только много позже, когда уже мог позволить купить себе настоящие кожаные шузы, он зажёг-таки спичку о замечательную итальянскую подошву. А ведь был уже женатым мэном и даже, кажется, отцом двух детей.

Никаких новых подробностей странного происшествия с исчезновением нефтяного магната не появилось. Заключённый исчез, как в воду канул. Меж тем из неофициальных источников стало известно, что сотрудники ФСИН ещё 15 августа были подняты по тревоге. Что интересно, в тот день по спецсвязи оперативники из дежурной части краевого УВД слышали переговоры офицеров УФСИН. Из разговоров можно было понять, что те кого-то разыскивают. Милиционеров удивило, почему смежники не обращаются за помощью в УВД. Тем не менее, и это ведомство подключилось к проведению ОРМ — оперативно-розыскных мероприятий.

Независимые наблюдатели в Москве высказали предположение о том, что на знаменитого заключённого было совершенно покушение, в результате которого он, скорее всего, и погиб. Именно это обстоятельство власть и пытается скрыть. А утечка информации о пострадавших офицерах ФСИН — это попытка переложить ответственность за гибель заключённого на неизвестных похитителей. Этими предположениями пестрят и многочисленные сайты в интернете. Представитель правых Борис Немцов заявил, что власти более чем выгодно исчезновение опального олигарха. Он также заявил, что именно агенты власти организовали покушение на человека, который раздражал их, даже находясь в тюрьме.

Вчера, выступал в эфире Русской службы новостей известный политик Владимир Ждановский заявил, что в администрации президента готовился указ о помиловании именитого заключённого. И его побег перечёркивает все усилия президента по гуманизации исправительной системы. Он также не исключил того, что к загадочному исчезновению владельца печально знаменитой нефтяной компании «ЮНИС» причастны иностранные спецслужбы.

Версии об организованном побеге придерживаются и в руководстве Забайкальского края. Так, депутат Законодательного Собрания края Федор Бежин напомнил об истории с английским дипломатом. Действительно, три месяца назад этот дипломат нанёс визит в Читу. Напомним, что британский подданный подвергся тогда нападению неизвестных. Теперь этот визит связывают с подготовкой похищения знаменитого узника.

Сегодня читинские правозащитники провели пикет у прокуратуры Забайкальского края. Пикетчики в количестве 11 человек требовали от прокуратуры предоставить сведения о местонахождении красноозёрского узника. Несанкционированный пикет был разогнан, при этом были задержаны три человека, среди них М. Савватеева.

Такой же пикет был проведён в Москве. Протестующие потребовали от властей достоверной информации о странном происшествии со знаменитым узником, а также немедленного освобождения всех политзаключённых.

Сибинфо: Новости и происшествия. 22 августа.

На подъезде к Первомайскому вертолётчик, по устоявшейся привычке, съехал на обочину и заглушил мотор. Настало время для очередного инструктажа? Но нет, спасатель молча открыл бардачок, вытащил какой-то пакет и достал очки, большие такие, в тёмной пластмассовой оправе.

— Зараз примем меры предосторожности и поедем дальше. Надо трошки замаскироваться. Ты примерь, примерь, — совал он в руки компаньона очки. А у беглеца сразу стёрло улыбку с лица и упало, не успевшее приподняться настроение.

«Всё понятно! Спасатель сам боится… Ещё бы! После того как во всеуслышание было объявлено о побеге… Он ещё не знает, что меня опознала Нина… А ещё минуту назад он был готов поверить в вертолётную храбрость… Нет, надо расставаться»!

— Ну, як окуляры, подходят? — теребил его Анатолий.

— Да какие окуляры! Ты что, не понимаешь: всё очень серьёзно, не просто серьёзно, а опасно. Для тебя опасно! — И беглец принялся доказывать: надо расстаться, он не может больше принимать его помощь, не имеет права втягивать в свои дела, эти дела настолько безнадёжны, что даже кружка воды, поданная ему, аукнется человеку. Как это называется? Затаскают? Да, именно так — затаскают!

Он говорил долго и путано, и когда когда выдохся, вертолётчик, развернувшись к нему, заботливо спросил:

— Всё сказал? А теперь слушай сюда: шо ты всё предупреждаешь? Та мне по штуцеру, шмайсеру и балуну, шо там будэ! Ферштейн? Это ещё надо посмотреть, кто из нас больше боится? Кто там кипяточком сикает, а?

— Ты… ты на что намекаешь? — вспыхнул беглец. — Да если тебе всё по этому… штуцеру, то мне — тем более!

— И по балуну? — отчего-то развеселился Анатолий.

— Ну, и… по балуну! — с готовностью подтвердил компаньон. Знать бы только что это такое.

— О как! Ну, наконец-то! А то ходил, шатался, ножки-ручки болтаются, головка трясется и, шо характерно, голосок тихий, тихий, и глазки так: блым-блым…

— Мог бы и промолчать, — буркнул беглец. Он что, в самом деле, так выглядел или выглядит?

— Мог! Только должен ведь я отметить положительную динамику в вашем, сэр, состоянии, — старательно копировал кого-то вертолётчик. — Вот мы уже и материться пробуем. Ты хоть сам понял, шо сказал?.. Ой, извини, я забыл, где ты недавно был. Впечатляет, конечно! Но тебе не личит, не, не личит, — скривил он гримаску. — Ты лучше скажи, угадал, нет, с очёчками? Давай, давай примеривай, не капризничай…

И пришлось примерить: как и следовало ожидать — линзы были не отцентрованы и глаза разъезжались. Да это совершенно невозможно носить!

— Ну, и як оно? — допытывался настырный спасатель.

— У тебя там парика и накладной бороды не найдётся?

— О! Мы уже и шуткуем, уже и парик нам подавай. Скажи спасибо, что очёчки не на китайке приобрёл.

— Где, где не приобрёл?

— Рынок так называется в Чите — китайка. Эти из аптеки. Не сильно жмут? Ладно, не будем отвлекаться… А шо это у тебя, а? Откуда волдыри кровавые? С горки катался — ручками тормозил? А поцарапанный, поцарапанный! И шрам откуда? — схватил он компаньона за руку.

— Порезали… в драке…

— Ё! Колюня! А ты, оказывается, фулюган? И не дёргайся! Зараз обвяжу, и такой хороший раненый из тебя получится…

— Не надо! — упирался тот, но вертолётчик, не слушая, наматывал и наматывал бинт.

— Тебе как, простой узелок или бантик завязать? Вачишь, хорошо ж получилось! Это на всякий случай! Везу тебя из больницы. Из какой? В зависимости от того, где остановят, там поблизости и больницу назовём. Тебя побили! Покажешь спину, она произведёт впечатление… Слушай дальше: побили, документы украли. Понял? Никогда не говори в милиции, шо документы потерял, только украли… Короче, прикинешься рогожкой: ничего не знаю, ничего не видел…

— Не надо этого… этого маскарада! — сбросил в раздражении беглец очки. Всё выглядит таким жалким…

— Ну, не надо, так не надо, — стал вдруг подозрительно покладистым компаньон. — Но у меня такое предложение…

«Что, новый залихватский план?» Но Анатолий начал скромно:

— Напролом у нас не получилось. Давай попробуем по-другому, огородами. Сначала рванем на юг, потом на восток, к Валею, а оттуда опять на север, к железной дороге. Надо совмещать осторожное с полезным. Правильно? — замолк он, ожидая одобрения.

Интересно, что в его интерпретации вертолетного шофера осторожное, гадал беглец.

— А подробнее нельзя?

— Подробности я зараз покажу, — вытащил вертолётчик новую карту и стал разворачивать её на всю ширину кабины.

— У тебя ведь аппарат хороший, разве там нет навигатора?

— Эти степи навигации не поддаются. И не отвлекайся! Ехать нам, токо не смейся, опять по той же дороге, какой ты добирался сюда… Бачишь, Чирон, а это переправа у Телешуя, дальше грунтовка на Макаров. Не боись, не растрясёт! От Ундино асфальт пойдёт. А после Балей завернем обратно к Транссибу. От такой план по эвакуации и спасению. Ферштейн?

«Ну, да из Москвы в Тулу через Владивосток», — вяло отозвался на предложение беглец. Направление мыслей инженера Саенко показалось совершенно дурацким, но было ещё одно обстоятельство, и оно было гораздо хуже всех вертолётных планов. И об этом должен знать тот, кто так настойчиво набивается в компаньоны.

— Меня, кажется, узнали. И Борис Федорович и Нина… Нина Васильевна…

— А шо ты хотел! — весело отозвался компаньон. — Надо лицо другое иметь, тогда и узнавать не будут. Попроще надо иметь личико, попроще! Это — раз! Два — тебе показалось, — самым убедительным тоном обрубил он тему.

«Он что, в самом деле, не соображает, что, или дурака валяет?»

— Но они потом всё равно поймут, кто у них в доме был.

— А як же, обязательно поймут! И будут локти кусать: такого человека не смогли достойно принять! И, шо характерно, я ж и виноватым буду. Но ты не переживай! Досочку на заборе обязательно повесят: «Здесь скрывался от сатрапов самодержавия выдающийся…»

— Ну, совершенно неуместная шутка! — разозлился выдающийся. Но ничего не оставалось, как удивляться вертолётной непробиваемости.

— Вот и я говорю, тебе показалось, а Нинка так ни сном, ни духом, — усмехнулся Анатолий. — И не сбивай меня с мыслей, их и так нэ богато. Вернемся к плану!

— Но почему снова Первомайский? Это что же, ехать назад? — Действительно, что за страсть к этому маетному посёлку? Он что, опасается ехать на ближайшую станцию, иначе, зачем тогда придумал такой сложный маршрут. А ведь совсем недавно был таким лихим рубакой.

— Так мы в Первомайском загрузимся, грех же с пустым фургоном ехать, а в Балее груз скинем. Теперь понятно?

«Нет, непонятно» — собрался ответить беглец. Но тут зазвонил телефон, и вертолётчик отвлёкся, и долго распекал кого-то, не выбирая выражений.

Пришлось рассматривать карту и прикидывать, стоит ли ехать этими огородами. И выходило, что до Приисковой не больше ста пятидесяти километров. Не так и много! Ну, хорошо, как раз до вечера и время пройдёт. Да что хорошего? Эти километры надо ещё проехать. И сколько там по дороге будет патрулей… Какие патрули, есть кое-что и поинтересней…

— Джида — это что, военный аэродром? — осторожно коснулся он пальцем в точку на карте, когда Анатолий отключил связь. Не туда ли собирается доставить его благодетель?

— Не, аэродром Джида — это в Бурятии, а это — село як село, от побачишь — успокоил тот. — Всё! Поехали, а то никуда не успеем. Прямо по курсу — завод по розливу крепких горячительных напитков.

На заводике в Первомайском сначала стали в очередь на погрузку, потом Анатолий побежал оформлять бумаги. Ушёл и пропал, а он снова занервничал: сколько ждать? Снова ждать! Очередь продвигалась хоть и быстро, но и машин впереди стояло порядочно. И в какой-то момент народ заволновался, пронёсся слух, что водка кончается, уже грузят горячую, прямо с конвейера. Так часто бывает в очередях, когда стоят под погрузкой, и неважно чего, кирпичей или спиртного. Кирпич, если его грузят прямо с конвейера, и в самом деле бывает горячим, но вот чтобы водка… Панику пресёк некто высокий в белом халате: спокойно, мужики, всем хватит!

Прохладное утро давно сменилось дневным пеклом, и новая кабина, нагреваясь, так отвратно пахла, не помогали и опущенные стёкла. Пот струился из-под кепки, а тут ещё стала чесаться рука под бинтами, будто, и правда, там заживает рана. Ну, прямо Ленин с флюсом!

— Эээ! Ты часом не заснул? На водички выпей, холодненькая! — запрыгнул в кабину вертолётчик, он был, на удивление, деятелен и бодр. И, пошарив в бардачке, вынул газету и бросил на колени: это тебе! Но, всмотревшись, затормошил:

— Ты шо такой? Иди, сядь у тенёк… Давай, давай, а то ты квелый какой-то!

Тень нашлась у какого-то деревянного зданьица, там под старым деревом была лавочка и земля там была подлита водой. Здесь было и в самом деле прохладней и стало как-то легче дышать. Тогда что, откроем избу-читальню, развернул он газету. И разочарованно вздохнул: первая полоса была забита рекламой. Зачем ему это читать, на такой можно только сидеть, а то из доски гвоздь торчит. И, прикрыв глаза и прижав к животу холодную бутылку, он сидел и ждал, когда остынет и всё тело.

Но сколько так сидеть? Потеряно столько времени! Если бы не меркантильность компаньона, за эти два часа можно километров сто, не меньше, проехать! Как же, упустит он возможность заработать на перепродаже спиртного, да ещё на чужой машине. Смотрите, какой бутлегер! Но он тоже хорош, сам вышел из кустов, сам навязался человеку, и теперь сидит и ноет… Нет, в самом деле, сидит с забинтованной рукой и с умным видом собирается давний, еле заметный шрам выдать за свежую рану!.. Зачем он вертолётчику? Вызвался помочь, но теперь сам не знает, что с ним делать, вот и выдумал алогичный маршрут… Здесь, кстати, рядом тот страшный карьер, вполне можно дойти туда пешком. Жаль только, что душераздирающую сцену утопления никто не увидит… Господи, мозги совсем набекрень! Отчего мозги плавятся, от невыносимой жары или от невыносимой ситуации? И вода ледяная, ещё горло заболит. Ну да, больное горло — это будет самая большая неприятность в его теперешней жизни…

Рядом кто-то тяжко сел на лавку, пришлось сдвинуться на другой край, и осторожно скосить глаз: на другой конце лавки уселась большая потная женщина с мокрым вафельным полотенцем на голове, она быстро-быстро обмахивалась газеткой, гоняя воздух и в его сторону.

— Жарко! — пожаловалась женщина.

— Жарко, — согласился он и сдвинулся ещё дальше: от толстушки несло и сыростью и жаром. И, отломив веточку у ближнего куста, стал чертить на высыхающей земле круги…

— Ой, мужчина, вы прям как железом по стеклу царапаете! — тут же вскинулась женщина.

— Извините, — удивился он. Но, перестав бессмысленно черкать, так и остался сидеть, наклонившись, не выпуская из рук прутика. И скоро увидел у своих ног незаметную сверху жизнь. По земле ползали какие-то жучки, букашки, он и названий не знал: не энтомолог же! Но вот муравей, припылённый такой работяга, тащит целую соломинку. Рядом с ним суетятся сородичи, снуют туда-сюда: боятся, что потеряет ношу? Могли бы и помочь! Соломинка казалась невесомой, но муравья шатало под её тяжестью, а тут ещё на пути то и дело возникали какие-то препятствия: то камешек, то бугорок, то веточка. Но муравей упрямо тащил и тащил свой груз. Куда? Зачем? Пришлось палочкой осторожно расчищать перед ним дорожку, сдвигая в сторону и самые маленькие комочки земли. Но тут надо, как в кёрлинге, мести метёлкой… Муравей прополз сантиметров сорок и, неожиданно обессилев, свалил соломинку и застыл. Отдыхает? Умер от непосильной тяжести? «Что с тобой?! — подняв соломинку, он тронул крошечное тельце, и оно тут же зашевелилось. — Ну, вот и молодец!» И скоро муравей ожил и стал проворно взбираться наверх, сначала по соломинке, потом по его руке. «Ты перепутал, это не та вершина, какую стоит брать. Нет, нет, моя рука — это неправильно. Давай вот сюда, на травку, там никто не ходит!» Как же они существуют рядом с людьми? Стоит только кому-то наступить ногой, совсем случайно, не нарочно — и всё! А если нарочно? Приятно побыть немного богом, защитить, уберечь, спасти живое существо. Когда-то и ему боженька помогал, потом, видно, устал, посадил в свой карман, а там образовалась большая такая прореха. Ну да, в кармане Бога была прореха, вот и выпал.

И сколько бы он сокрушался о превратностей судьбы, но тут над ухом раздался весёлый голос:

— Всё! Загрузили. Садись, инвалид, поехали!

«Наконец-то!» — тихо обрадовался инвалид и поспешил за длинноногим компаньоном. Синий фургон стоял за воротами уже под парами, и запрыгивали в кабину с двух сторон. В кабине Анатолий зачем-то натянул кожаные перчатки с обрезанными пальцами, такие называются, кажется, митенками. «Всё пижонит!» — усмехнулся беглец. А вертолётчик, не замечая насмешливых взглядов, скалил зубы и подбадривал:

— Зараз, зараз рванём. До переправы всего ничего — полсотни кэмэ. И как на тот берег переберёмся — значит, оторвались! Так шо всё будет путём! — И, вырулив на дорогу, озабоченно спросил подопечного: «Ты как, нормально?» Тот молча кивнул, с трудом веря, что, наконец, едет. Снова едет! И вот уже посёлок остался позади, и машина понеслась жёлто-сизой степью, и компаньон, показывая класс, рулил умело, с ветерком и разговорами:

— Порожними добрались бы пулей, но, учитывая, шо водяру везем, придётся себя сдерживать! Ты от переживаешь, как оно там будет, а будет хорошо! Я тебе так скажу: всегда можно найти выход, и любой забор — не преграда! Любой… Помню, повезли нас из училища в Москву на экскурсию, и захотелось нашему старшому показать кладбище… ну, есть там у вас, за монастырем…

— Новодевичье?

— Во-во! А оно закрытое, и не пускают туда, стоит охранник такой в серой форме: мол, токо родственники пройти могут… Ну, наш старшой и уперся: как это так, как это так! И стражник ни в какую — нет, и всё! Но тут выходит откуда-то другой мужик и предлагает: «А вы купите цветы и проходите!» Там же сбоку около ворот, ты ж знаешь, есть магазинчик со всякими гостинцами для покойников: цветочки, веночки всякие… Ну, скинулись мы, купили шо-то там и первым делом ломанулись аллейкой туда, где летчики захоронены. Чапали по кладбищу, раскрывши рот: какие люди и все рядком, рядком… От там я и понял, шо такое авиация, и скоко она жизней стоит.

Ну, ходим так, ходим, а тут навстречу генерал-майор авиации, здоровый такой лосяра под два метра и женщина, такая роскошная баба… Так поверишь, мы не так на бабу, как на генерала зырились. А он молодой, морда белая, погоны золотые, шинель голубая, и он той шинелью, как облитый — ни складочки, ни морщинки. Готовый памятник! Нам старшой долго ещё талдычил: бачилы, сволочи, як форма должна сидеть! А на чём у нас тогда было сидеть? Я — так доска в корсете, руки-ноги в кучку не собрать — болтались. Как на того генерала ровняться? Он же со звёздами на плечах родился! Но, знаешь же, как это на молодых действует: звёзды, погоны, ордена!

— Знаю, знаю, — хмыкнул беглец. У него в жизни был свой генерал. Когда-то подростком вот так же увидел человека с орденом на голубом пиджаке. Куда-то они шли с отцом, и этот голубой костюм поздоровался с ним, что-то такое бросил поощрительное, а потом сел в белую «Волгу» и уехал. И он тогда спросил отца: «Кто это?» Оказалось, директор завода.

Но ему запомнился не яркий орден на груди, а то, что человек уехал один в пустой и большой машине, а они пошли к трамваю и долго стояли на остановке. Тогда ему впервые стало обидно за отца, у него не было такой сверкающей машины, и шофёр не открывал перед ним дверцу. Не было и такого костюма, и таких мягких коричневых туфель с замечательной жёлтой и чистой подошвой, а ещё голубых шёлковых носков… А может, это был тот возраст, когда начинают стесняться родителей? Только всё исправила случайная уличная сценка. Помнится, лет в пятнадцать он увидел, как молодой цыган разговаривает со своей крикливой, неряшливой, толстой матерью. Красивый парень, одетый с той щеголеватостью и модой, которой придерживаются молодые восточные мужчины, почтительно держал мать за руку и не обращал ни малейшего внимания на прохожих…

— …Но я не про генерала, я про забор. Дошли мы, значит, в конец кладбища и смотрим: через стену, а там же стенка какая высокая, два мужика прыгают и до нас: ребята, где тут могила Хрущева? Ну, тут наш старшой аж лицом переменился и боком-боком от этих мужиков, мол, скорей отсюда — это провокаторы, через стену прыгают, та щэ про Хруща пытають! Так я это к чему? Всегда найдётся доска в заборе, которую можно отогнуть, а то и поверху перескочить. Это я тебе как инженер инженеру говорю, — посмеивался вертолётчик.

И, вдруг оборвав смешок, сосредоточился и стал что-то высматривать там, впереди. И не успел беглец сообразить, что так насторожило компаньона, как тот крикнул: «А ну пригнись! Та, пониже садись, пониже!» И пришлось сложиться на полу кабины, сверху на него полетела куртка, от неё остро пахло табаком и бензином. Ничего не было слышно, кроме крепких вертолётных выражений, и оставалось только гадать: что вызвало у спасателя такую панику. Минуты длились и длились, и когда он, задыхаясь в унизительной позе, уже готов был взбунтоваться, вертолётчик отбросил куртку и бодрым голосом известил: подъем!

— И что это было? — вдохнул беглец горячий воздух.

— Ничего особенного — ментокрылый мусоршмидт.

— Что, что?

— Гаишная вертушка! Крокодил — Ми-8. Наверно, тачку крутую угнали — шукают!

«Да какая разница, что там за Ми: шестой, восьмой, двадцать четвёртый или какой там ещё! Тоже мне лётчик-вертолётчик, не может отличить гражданский вертолёт от военного? Он что нарочно усадил его задницей на пол? Очнись, здесь все вертолёты — военные!».

Правильно, это и был военный борт, пятнистый, юркий, и два слепых днём фонаря на фюзеляже — как хитрые пронзительные глазки. Вертолёт низко прошёлся над дорогой, не то пугал, не то выискивал. При таких бескрайних расстояниях только сверху и можно чесать эти степи, не живой же цепью? А нашлась бы пропажа, то прямо сверху и приказали бы остановиться. И на гражданских такие просьбы с воздуха действуют безотказно. Но, как это часто бывает, ищут одно, а находят случайно совсем другое. Вот и не хотелось случайностей. И тут вертолётчик Саенко А. А. впервые задумался: проскочат или нет?

Нет, нет, лицо его ничего не выражало, разве только лёгкую задумчивость, но беглец перемену в компаньоне почувствовал сразу. Что, дошло, наконец? Мог бы оставить в Шилке, не тащить в семейный дом, теперь вот этими огородами… Ведь Нина ещё немного, и точно опознала бы его. Нет, надо заканчивать с этой благотворительностью! А то он, как беспомощный муравей: могут и спасти, а могут и раздавить, стоит только пошевелить пальцем. Что он знает об этом многообразном человеке? Что он веселый, беспечный парень? Что с самого начала неадекватно оценивал ситуацию? Но если его безрассудный спасатель не представляет, в какое дерьмо влез, может ли он без зазрения совести принимать такую помощь?

И пока он готовился внести окончательную ясность в этот никуда не годный совместный проект, вертолётчик снова повеселел и не по ситуации размечтался:

— Эх, нам бы зараз вертушечку! Я б тебя, куда хочешь, туда бы и доставил… Не, серьёзно! Нормальная скорость на хорошей машине двести тридцать — двести пятьдесят кэмэ, и проблема токо в заправке! А дозаправляться придётся, в воздухе не получится.

— А что, вертолёт можно заправить в воздухе? — втягивался в пустой разговор спасаемый.

— Почему нет? Американцы это делают легко. У них летающий танкер «Аокхид», а у штатовского геликоптера такая штанга, на конце топливоприёмник…

— А скорость, а винт? — попытался вернуть вертолётчика на землю беглец.

— Так заправщик её снижает, как на посадку, и вертолёт зависает, а штанга, я ж говорю, телескопическая и выдвигается за пределы несущего винта. Представляешь беспосадочный перелёт из Флориды на Окинаву или в Дананг? Это, помню, из Германии машины перегоняли, в Польше на дозаправку сели, так нас таким керосинчиком залили! И, шо характерно, свои ж сволочи и заливали!

— Всё это замечательно, только ты забыл о такой маленькой Детали, как разрешение на вылет. А контроль над полётами? Да в первом же аэропорту нас бы…

— Какой аэропорт — аэродром! А они, шоб ты знал, подразделяются на основные, запасные и ложные, а по назначению — на войсковые, учебные, трассовые и специальные. Ферштейн? Если б ты знал, скоко аппаратов летают без разрешения, тебя б такой вопрос не волновал. И нет у нас единого локационного поля, и взлететь или сесть с маленького аэродрома — не проблема. А таких бетонок знаешь, скоко? И шо характерно, я все их знаю. И аэродром базирования нам не нужен, обошлись бы и какой-нибудь бетонкой подскока или запасным. А на запасных токо комендантская команда, и на дежурстве один-два человека… Да был бы «Робинсон», так у него лыжи такие, где угодно могли бы приземлиться, токо для него керосин особый нужен. Та нашли бы чем залить! Мотор бы, конечно, угробили, но долететь бы долетели…

— Зачем ты мне это рассказываешь?

— Как зачем? Для общего развития! Как надумаешь в другой раз погулять, так не отрывайся от Оловянной, там же военный аэродром недалеко, с него и надо было стартовать!

«Ну да, в том месте всё и замкнуло. Впору выколоть на груди: „Не забуду станцию Оловянная“».

— А ты что, можешь управлять вертолётом? Ты ведь инженер, а не пилот! — Надо же было как-то прекратить этот абсолютно бессмысленный разговор. Но Анатолий вдруг заволновался и стал махать обеими руками.

— Я? Не умею? Ты шо ж думаешь, я из лётно-подпрыгивающего состава? Нет у вертолётчиков такого жёсткого разделения на пилотов и бортачей. Я всё на вертушке могу! Это кавээс может не знать, шо там и как крутится, а я должен уметь всё, как в том анекдоте: идёт кавээс с бортачом к машине и говорит: я, мол, не доходя до вертолёта, найду десять неполадок, а бортач ему и отвечает: а я, не сходя с места, за пять минут все десять и устраню. А ты если беспокоишься насчёт моей квалификации, то бывших вертолётчиков не бывает, ферштейн?

— Понял, что ты в непрерывном полёте. А кавээс — это кто?

— Командир воздушного судна — кто ж ещё. Командиром не был, но сидеть и на правой, и на левой чашке не раз приходилось. Чашка — это, чтоб ты знал, лётчицкое сиденье, на левой — второй пилот сидит. А кто ж пепелац поведёт, если кавээс — бухой? А если раненый? — всё объяснялся лётчик-вертолётчик.

«Нет, с этим товарищем что-то не так. Куда его несет? Какой раненый командир?» А летун уже закусил удила, или что там у них закусывают, и продолжил набор высоты.

— Не пробовал, как оно, когда скорость двести двадцать, а высота полёта всего тридцать метров? Хочешь, покажу? — И, прибавив скорости, понёсся так, будто хотел оторвать фургон от дороги и взлететь, да ещё рулил одной рукой. Казалось, ещё немного, и он поедет как мальчишка на велике — без рук. Похоже, для демонстрации лихости ему и огненной воды не жалко было.

— Слушай, я тебе верю, верю! Только не бросай руль! Мне водку жалко.

— Ёй! Боишься, шо не доедем? Не будем заранее это… кипятком… — не успел вертолётчик договорить, как затрезвонил телефон. Он ответил что-то нечленораздельное, но не успел спрятать трубку в карман, как раздался новый звонок. Вот и хорошо, пускай говорит, а то от вертолётного бодрячества уже тошнит.

Километры наматывались на колеса машины, и мысли всё крутились и крутились в одной и той же глубокой колее. Он только мельком отметил, как машина свернула и вдруг пошла на обгон какого грузовичка, и через несколько минут выяснилось, обогнала не зря, как раз успели на паром. Вертолётчик притормозил только на краю съезда уже над рекой, ожидая, когда подвинется передняя машина там, на утлом паромчике. Въехав на качающуюся палубу, он, скаля зубы, радостно выдохнул: успели!

— А что за река? — поинтересовался беглец.

— Онон, Коля, Онон! Знаешь анекдот про онаниста? Этот товарищ вёл дневник и после ночи с женщиной записал: «Какое жалкое подобие!» Это он так про женщину, а не…

— Что у тебя за ассоциации…

— Какое названье, такие и ассоциации. Ну, испорченный я человек, шо тут зробышь! А был же когда-то скромным таким пацаном…

— Вот никогда бы не поверил…

— Ей-богу! Таким тихим пацаном, таким дивным перцем… И куда всё подевалось, и сам не знаю. Я ж в двадцать лет токо попробовал…

— Что ты попробовал?

— Ччто, ччто? Сладкого! — расхохотался Анатолий. — И ты знаешь — не понравилось, не, не понравилось. Я ж такого наслушался, стоко готовился, а оно раз — и закончилось. Думаю, и на гада было затевать, и другого человека мучить. А ты шо ж это, трахаться начал с четырнадцати?.. Ой! С двенадцати? — изобразил он притворный ужас.

— Ну, если речь зашла о дивных перцах, то я был обыкновенным, не дивным ботаником.

Вертолётчику тут же захотелось пройтись по поводу этого признания, но пришлось отвлечься: паром уткнулся в противоположный берег. На том берегу была уже грунтовая дорога, и она пылила так немилосердно, что не помогали и закрытые окна.

— Мы сейчас что проезжаем? — всматривался беглец в приближающееся селение.

— Так это та самая Джида и будет.

— Откуда в этих местах такое название? В Саудовской Аравии есть своя Джида, только с двумя «д». Представляешь, там, в Аравии, нет ни рек, ни озёр. Есть, разумеется, бассейны…

— Шо ты говоришь? Это как же эти шейхи живут с бассейнами? Наверное, маются, бедные! А ты шо, там был?

— Пришлось побывать, изучал нефтяную тему. — И, выговорив это, и сам удивился: а было ли это? Какие Арабские Эмираты? Какая нефтянка?

Забайкальскую Джиду на берегу обмелевшей реки проехали под завесой жёлтой пыли. Сквозь неё были видны те же, что и всюду, бревенчатые дома, одинокие фигуры на обширных огородах: народ копал картошку. За селом дорога раздвоилась, и машина свернула на ту, что забирала вправо. По ней и добрались до Ундино-Поселье, и там компаньоны вздохнули с облегчением. Это было крепкое такое селение, где была речка, и мост через речку, и холмы, холмы. Но, главное, вдоль реки побежала настоящая дорога, и она показалась шёлковой.

— Это тоже Онон?

— Не, эта называется Унда! Ты будешь смеяться, но отсюда до Улятуя знаешь скоко? Тридцать два километра! Тридцать два! Эх, если бы знать! Надо было тогда свернуть на Балей. И чёрт с ним, с грузом! Но, как говорится, умная мысля приходит опосля!

Не напоминать же, кто развернул всё в другую сторону. А он тогда считал варианты не очень хорошо, да ещё припёртый к стенке опознанием. Но, кто знает, чтобы там получилось, решись он пойти в сторону Балея? Вот с вертолётчиком он точно потерял в темпе, во времени и в пространстве.

— Как там Анна Яковлевна, Дора?

— Хочешь привет передать? — усмехнулся Анатолий. — Так я уже передал! Рассказал, как доставил инженера до Оловянной, как ты долго извинялся, сам, мол, спасибо сказать не смог, не хотел женщин с утра беспокоить…

— Издеваешься? — покраснел инженер.

— Кто, я? Та ни боже мой! — скалил зубы вертолётчик. А трасса бежала себе и бежала, и справа была каменная стена, а слева живой лес. И, само собой, мёртвые камни были со стороны беглеца.

— А что, это тоже какой-нибудь хребет?

— Запомни, тут говорят хребёт, этот называется Борщовским. А там, бачишь, уже и Балей на горизонте, а рядом и карьерчики есть, правда, не такие страшные, как у Первомайского, но всё ж таки… Заедем посмотрим?

— Хочешь туда водку вылить? И потом, насколько я помню, собирались сегодня на станцию…

— Ну, как знаешь. А на станцию мы, всяко разно, а до ночи успеем.

Скоро они въехали в городок, и был этот городок весь какой-то голый и бесприютный, присыпанный пылью, будто солью, если соль бывает рыжей. Почему-то здешние деревушки выглядят жизнерадостней, чем такие вот посёлки из бетонных коробок. Чем здесь люди живут, удивлялся беглец, рассматривая улочки, дома, прохожих. Это ведь не жизнь — прозябание. Но разве сам он не прозябает? Так ведь не по доброй воле, нет, не по доброй…

— Зараз товар сбросим — и скорей отсюда! Тут же три золотых прииска было, золота стоко добывали, куда той Колыме! А зараз всё брошено, порушено… А где золото, там тебе и радиация, — всё объяснял вертолётчик, пока не остановил машину на торговой площади.

И, бросив на ходу: «Посиди, я счас», скрылся, прихватив какие-то бумаги. Пришлось, опустив стекло, оглядеть окрестности: справа был рынок, но там было пусто, только какой-то упрямый одинокий старик торговал картошкой, вся жизнь кипела у магазинчиков. Там сновал народ, бегали дети, группками стояла молодежь — ничего интересного, успокоился беглец и прикрыл глаза. Но через минуту истошные крики заставили выпрямиться: что случилось? Случилась драка. Две полуголые девушки били друг друга сумочками и кричали такими высокими голосами, и не сразу можно было разобрать, что это были изысканные ругательства. И оранжевая пыль, поднятая ногами, и неистовые женские крики, и гогот парней взбудоражили всю округу. Не хватало только милиции! А тут фургон без номеров стоит на виду…

Он уже хотел выпрыгнуть из машины и притвориться таким же праздношатающимся гражданином, как и все вокруг, но тут драка кончилась, будто ничего и не было. Разгорячённые девчонки ещё выкрикивали ругательства, ещё кидались друг к другу, но когда одну из них посадили в машину, представление и завершилось. Ну, и хорошо, ну, замечательно, все целы и невредимы, радовался он, когда на подножку взобрался какой-то обширный мужчина в панамке, казавшейся детской на его большой голове, и, задыхаясь, спросил: «Мужик, а чё привезли, водяру, нет ли?» И, не дожидаясь ответа, приказал: «Ты это… отъедь, отъедь, а то встал, понимаешь! Не по делу, слышь, встали!» Беглец замешкался, прикидывая, стоит ли слушаться чужого дядю, но тут из дверей магазина показался вертолётчик, рядом, не поспевая за ним, длинноногим, бежал человек в синем халате.

— Давай к той двери! — распорядился синий халат, и Анатолий, вскочив в кабину, подогнал машину к боковой двери магазина. Будут разгружать?

— Я помогу! — соскочил он со ступенек.

— Сиди в кабине, без тебя управятся, — бросил компаньон, открывая дверь фургона. И не успел он откинуть створки, как его позвала женщина в белом халате. И разгрузку начали два полуголых парня. Беглец тоже замельтешил, но был тут же остановлен: «Погодь, мужик, погодь».

Но когда был снят первый ряд, он всё-таки запрыгнул в фургон и стал подавать ящики. На десятом или пятнадцатом спину скрутило так, что, охнув, он чуть не уронил груз. «Чё такое?» — на ходу спросил один из парней. — «Всё нормально, нормально, оступился» — «Тогда отойди! Мешаешь!» И не успел он прислониться к металлической стенке, как появился вертолётчик. И вежливо так, с улыбкой попросил: «Дай руку!», вроде как: помоги подняться. Пришлось оторваться от стенки и протянуть. И компаньон, крепко ухватившись, за руку и стащил его вниз.

— Иди в кабину! — злым шепотом приказал вертолётчик. — Ты мне там нужен! Нельзя оставлять её без присмотра!

В кабине, отдышавшись, беглец снял футболку и, вывернув наизнанку, вытер мокрое лицо, шею, потом снова натянул пропотевшую тряпочку. «И как не жарко?», — удивился он двум парням, одетым в чёрное. Они, застыв, сидели на корточках у стены магазина: одинаково худые лица, закатанные по локоть рукава, сигареты на отлёте, бутылки пива у ног… Вот в таких поджарых от многолетней привычки недоедать, коротко стриженых, одетых в немаркое мужчинах, имевших привычку чуть что, садиться на корточки, опытный человек сразу опознает бывших зэков. И он опознал. И позавидовал: вот откинулись, сидят себе вольно, пиво пьют, курят на свежем воздухе, сцены жизни наблюдают. Нет, нет, они не из Красноозёрска, эти прошли не одну колонию и отбывали не один срок, на той же Оловянной есть учреждение строгого режима… Чёрт, он ведь в этой дурацкой кабине, как на сцене. Обзор из неё хороший, но и снаружи, через большое стекло, видны все внутренности. Пришлось сползти по сидению и прикрыться козырьком кепчонки — пусть думают, человек в кабине дремлет.

Если бы не эти, несколько запоздало предпринятые меры предосторожности, он наверняка заметил бы, как совсем близко от машины и на некотором отдалении от неё прогуливаются несколько разнообразного вида граждан. Прогуливаются и не спускают глаз с машины. Поначалу не обратил на это внимания и вертолётчик. Вернувшись из магазина с большим пакетом провизии, он достал два стаканчика и разлил кефир. И, цедя его небольшими глотками, рассеянно посматривал по сторонам, как вдруг, насторожившись, весело известил: «А нас пасут!» — И подопечного этой новостью как подбросило:

— Что ты имеешь в виду?

— От этого бачишь? — показал Толя на толстяка в детской панамке. Панамка, прислонившись к столбу, разговаривал с худощавым, аккуратно одетым парнем. Рядом стояли две белые машины со спущенными стёклами, там тоже были люди.

— А те? — кивнул беглец в сторону парней в чёрном.

— Может, и те. Но эти точно пасут, — кивнул он на парочку, что не скрывала своего интереса к чужой машине.

— Это — разведка, а на хапок пойдут другие, — спокойно анализировал Анатолий. — Работы у народа нет — от и промышляют. А у меня всё ж, какие никакие, а деньги. И машина нулевая, на транзитах. Я, может, зря мандражирую, но мы покинем этот городок прямо зараз.

Пора! Давно пора! Не будут же за ними гнаться. Да, может, вертолётчику только показалось: людям скучно, вот и рассматривают новую машину.

Через пять минут они уже мчались по широкой улице, и мимо проносились смазанные скоростью отдельные части городка. А потом Балей закончился, и оживлённая дорога снова пошла вдоль хребта, мимо речки, мимо деревенек… За спинами громыхал кузов, будто не поспевал за стремительным мотором, резкий ветер гулял по кабине, и вертолётчик, довольный удачно проведённой сделкой, мурлыкал что-то себе под нос. А потом предложил:

— Ну, шо, вдарим песняка! Запевай!

— Не могу, слуха нет. — И вертолётчик поднял густую бровь: как это нет? И тут же во весь голос затянул: По диким степям Забайкалья, где золото роют в горах, бродяга, судьбу проклиная, тащился с сумой на плечах…

— Ты другой не знаешь? — с досадой выкрикнул беглец. И вертолётчик про себя с готовностью отозвался: «Знаю: Ты вчера был хозяин империи, а теперь сирота…» Но вслух невинно так удивился:

— Так эта ж, про бродягу — один в один, прямо про тебя написано, скажешь, нет?

— Ну, на то она и классика! Вот и соответствует иным периодам в жизни любого человека.

Песня и в самом деле была нарочито иллюстративна. Насмешка судьбы состояла в том, что в той далекой теперь жизни похожие песни под гитару любил петь отец. Матери, любительнице филармонических концертов, это бренчание претило, тем и она каждый раз повторяла: «Ну, вот опять завёл. Ты даже не представляешь, как слово может отозваться». Будто предвидела!

Мать всегда боялась за него. Боялась, что он упадет с качелей, с дерева на даче, попадёт под поезд в метро, рано женится, но хуже, если заберёт милиция и там его искалечат, как случилось с сыном приятельницы. Парня забрали с дискотеки и стали избивать, когда тот дерзко ответил на какой-то милицейский вопрос. А потом вывезли и оставили умирать где-то в Сокольниках. Боялась его занятий бизнесом, безумных, как ей казалось, денег… Не успокоилась и тогда, когда он стал жить за забором с прожекторами. Злословили, будто там за забором, на вышке, стоят пулемёты, а у каждой въезжающей машины днище осматривают особыми зеркалами. Что правда, то правда — охране он уделял особое внимание. Ведь и обожаемые народом вожди отгораживаются от подданных тройным кордоном и снайперами. Что же оставалось ненавидимым?

Но матери казалось, что под охраной его жизнь была в ещё большей опасности. Не выказывая напрямую своих страхов, она часто говорила: «Что это за жизнь, когда мы с дедом не можем прийти к тебе просто так?» Он отшучивался: «Ну, зачем ходить? Ты позвони, я пришлю за вами машину». Но однажды, после очередного покушения, когда страшно убили знакомого ей банкира, мать не выдержала: «По мне так лучше хлеб с водою, чем пирог с бедою!» Он как мог её успокаивал, но и ему было тревожно. Нелепо было умереть, ведь столько всего незавершенного! Он должен успеть закончить одно, другое, пятое, десятое и двадцатое. Но смотрел на окружающую действительность трезвыми глазами и понимал: с ним может произойти всё, что угодно. Вот и произошло…

Задумавшись, он не заметил, как встревожился вертолётчик и повёл машину несколько нервно. И, что-то определив для себя, толкнул его, не ко времени прикрывшего глаза.

— Слышь, за нами «тойота» едет и не отстаёт, зараза!

«Это что же, настолько всё серьёзно?» — вскинулся беглец и припал к дверце. За ними и в самом деле шла серая легковушка. Только вот китайский грузовик вряд ли сможет оторваться от иномарки. Но о том, что может случиться дальше, лучше не гадать.

— Может, она просто едет за нами?

— Да какой там! Я эту лайбу у магазина заметил, — не отрывал взгляд от зеркала вертолётчик. — А ты не переживай! На этих «Фотонах» китайцы ставят английские или японские моторы, так что исходные данные у нас одинаковые. Ну, давайте, давайте, попробуйте, догоните! Ещё посмотрим, кто кого! — пообещал Анатолий и прибавил скорость.

Но серая «тойота» не отставала и, как собака, вцепившаяся в пятку, висела за фургоном. И чувствовалось, как напряглась машина, ещё не бывшая в таких передрягах, как сжался в пружину шофёр и теперь не пижонит, а держит руль двумя руками, будто хочет удержать от непродуманных действий. Кого — машину, себя, компаньона? А тот всё больше нервничал, крутил головой, пытаясь определить, как всё будет происходить, если дойдет до… До грабежа? Заставят остановиться? Выкинут из машины? Свяжут? Но тогда без милиции никак не обойтись. Так, может, это сами органы и гонятся. Чёрт, так и знал! Эта езда в незнаемое и должна была закончиться чем-то подобным. Да, весело будет, очень весело…

— Что делать будем? — глухо выдавил он. Вертолётчик собрался сказать что-то ободряющее, но тут перед капотом появилась серая округлая крыша легковушки. Проехав далеко вперед, машина встала поперёк дороги и помигала фарами: стоп! Но вертолетчик, закусив губу, и не думал тормозить. Он что, собирается идти на таран? Но это только в кино дорога бывает совершенно свободна, и поединки такого рода проходят без всяких помех. А тут, откуда не возьмись, справа на бешеной скорости промчался автобус, и тойотка, отвернув капот, прижалась к обочине.

Они проехали мимо преследователей так близко, что показалось: фургон чиркнул по серебристому боку машины. Что он делает? Может, машина хотела просто развернуться и поехать обратно, злился беглец. Но, вглядевшись в пыльное закабинное зеркальце, увидел: тойотка, как ни в чём ни бывало, снова припустила за ними. Её округлая крыша то появлялась в зеркальце, то скрывался за фургоном, и тогда казалось, что преследователи оставили охоту и убрались восвояси. Но машина вдруг обнаруживалась снова и дразнила: а вот и я! Когда она вынырнула в очередной раз, из открытого окна иномарки торчало что-то длинное и узкое: автомат? И тогда он повернулся и предупредил:

— Толя, они, кажется, собираются стрелять…

— Зараз будет поворот… Я рвану, а ты держись! И глянь, глянь, шо там! — предупредил вертолётчик. И, схватившись одной рукой за большую ручку на дверце кабины, другой за маленькую на стойке, беглец припал к стеклу, пытаясь высмотреть, поймать угрозу, не упустить опасность. А машина неслась всё быстрее, и так, не сбавляя скорости, проехали какой-то посёлочек. Казалось, что ещё немного, и они взлетят и понесутся не на колёсах — на крыльях. Но едва выехали на окраину, как вертолётчик повернул баранку влево и сделал это так неожиданно и резко, что машина тут же завалилась на правый бок. И в то мгновенье, когда она встала на два колеса, правая дверца и распахнулась. Распахнулась, и он повис над дорогой…

Серое крапчатое полотно асфальта разматывалось под ним как лента, неотвратимо летело ему навстречу. И с той же неумолимостью его тянуло вниз. Тянуло с той силой, с какой тянет к открытому окну на двенадцатом этаже, как тянуло в чёрный котлован. И, как он ни силился, не мог поднять непослушное тело, не давали физические законы, чёрт бы их побрал… Подняться он не сможет, а вот вывалиться из кабины — запросто… Или оторвутся все эти пластмассовые штуковины, и его перевернет, и он спиной рухнет на дорогу… Он понимал это так ясно, но зачем-то до боли в слабеющих пальцах держал дверцу, не давая распахнуться ей до упора… И, хватая воздух, пытался закричать, но голоса не было, только что-то сипело и клокотало в горле… Но, когда казалось, вот-вот хрустнет спина, разожмутся онемевшие пальцы, что-то больно впилось в загривок и подъёмным краном втянуло в кабину.

— Ёханый бабай! Ты… ты шо ж робышь! На гада ты её открыл, а? Я ж токо сказал: глянь! — обдавая его горячим шипеньем, ярился вертолётчик. Он сбавил скорость и, больно ткнув его локтем в живот, захлопнул дверцу. И всё крутил головой, зло скалил зубы и строчил ненормативом как из пулемёта.

А беглец, раздавленный картиной собственного конца, всё не мог прийти в себя, был ещё там, по ту сторону. Не мог отдышаться, не было сил вытереть мокрое лицо и растереть набрякшие кровью руки, и ответить этому… этому… Он чуть не перерезал ему горло краем тишотки! Впрочем, ему было всё равно, что там кричит этот ненормальный, пусть кричит! А у него перед глазами всё мелькали и мелькали придорожные столбы… Он мог рухнуть на них грудью, головой… Голова бы раскололась о такой столбик как орех… И что за дурацкая машина? Столько ручек на дверце, а замок слабый. Он ведь закрывал дверь, закрывал! А если нет, то почему этого не заметил этот… Должны же были приборы показать… Нет, нет, хорошо, что здесь целых три ручки. Одна точно спасла ему жизнь…

— Я не… не открывал… она сама… сама на по… повороте… открылась, — толчками выдыхал он слова.

— Какой, ёпана, сама, какой сама! — взвился вертолётчик. — Не закрыл ты её, понял? Ты ж меня заикой чуть не сделал!

— А ты! Предупреждать надо… Давно дрэг-рейсингом занимаешься? И что там с преследователями? — защищаясь, посыпал вопросами подопечный.

— Ччто-ччто! Они как раз и перевернулись!

— Это ты их задел? С ума сошёл!

— Кто ещё сошёл! Они ж тоже поворачивали и, как говорится, не вписались в поворот, встали на уши!

— Но там, наверное, жертвы есть!

— Какие жертвы… Жертвы! Ничего с ними не случилось! Все пятеро по дороге бегают. Ты глянь, глянь! Токо не вывались!

Беглец досадливо дёрнул головой: что теперь смотреть, когда отъехали! Но не утерпел и стукнулся лбом в стекло: за фургоном катили редкие машины, но серебристой «тойоты» среди них не было. И что с преследователями — неизвестно. Вот так и он остался бы лежать, безвестный и неопознанный. Нет, почему не опознанный, у него паспорт есть, там всё про него написано… А если этот Анатолий из спецагентов? Но тогда зачем он так долго с ним возится? Хороший вопрос. А зачем его сняли с этапа, убили конвоиров, бросили с трупами в безлюдном месте? Да и вертолётчик ли этот Саенко А. А.? Никакой он не вертолётчик, не инженер, а неизвестно кто!

Нет, нет, так можно стать параноиком. А кто виноват? Сам и виноват, разумеется, сам. И хлеб отравил, и воздух выпил. Стой! А чтобы стал делать этот безумный Толик, если бы он, и в самом деле, вывалился? Оставил бы на дороге, как тех, что за ними гнались? Или оттащил подальше, и бросил среди камней? И, повернув голову, он пытался определить, на что способен человек, что сидел рядом с ним. И сразу стали неприятны и блестящая дорожка пота, стекавшая по загорелому лицу, и полуоткрытый рот, и выступившая рыжеватая щетина, и длинные мускулистые руки. Вот этими руками в перчатках он и закопает… закопал бы. И как раз такие перчатки носят спецназовцы…

— Останови, пожалуйста, машину…

— А шо такое? — всполошился Анатолий. — О, личико зелёное! Признавайся, шо втихаря схарчил, а? — Но остановил машину метров через триста, когда скалы отступили от дороги.

— Кефир, наверное, был несвежий, — поморщился беглец, сползая по ступенькам на землю. Ему надо побыть одному, совсем одному и, прижавшись битой спиной к горячему железному боку фургона, он закрыл глаза: сил не было никаких. Хотелось лечь в придорожную пыль и просто лежать на теплой земле — не двигаться, не чувствовать, не думать. Но попробуй избавиться от навязчивых мыслей! Что, если бы преследователи действительно начали стрелять? Но ведь не стреляли! Что хотели те, что за ними гнались — неизвестно, а вот упасть головой на асфальт он мог совершенно реально. Ну да, самое непереносимое — его замечательные мозги растеклись бы по безвестной дороге… Так, может, и лучше безвестно лежать под сопкой, чем… Чем быть застреленным! Его потом долго возили бы по моргам, замораживали, размораживали, резали, пилили или что там делают с трупами… Перезагрузись! Хватит! Ты и так выглядишь совершенным слабаком…

Когда он взобрался в кабину, вертолётчик сидел, положив голову на баранку, был виден лишь один внимательный глаз. И этот большой серый и насмешливый глаз будто считывал его мысли.

— Ты шо, обиделся на меня? Извини, но я ж смотрел в другую сторону, боялся, а вдруг стрелять начнут. Тут, понимаешь, как на Диком Западе, долго не думают. И таких случаев по три на дню. Ото ж и я подумал: а на гада нам под пули? Жить же хочется!

«Ещё как хочется! До тошноты, до рвоты, до безумия…»

— У меня такое впечатление, что мы попали в прифронтовую полосу, — выдохнул беглец, когда машина тронулась с места.

— Яка полоса — самый натуральный фронт!

— Тогда скажи, если там все остались живы, почему они не стреляли?

— Может, повернем назад и спросим? — вскинулся вертолётчик, и его руки были готовы крутануть руль влево. — Может, у них и оружия не было, а? Про ружьё ты сказал. А если это была бита, а не…

— Думаешь, я не могу отличить ствол автомат от бейсбольной биты?

— Ты? Ты можешь! Вчера как раз показали по телеку, как ты в Чечне развлекался. Камуфляж, вертолёт, автоматы… Хорошо погуляли? — И, не дождавшись ответа, пошёл на приступ. — Адреналину захотелось? Теперь этого адреналину хоть залейся! — кричал он компаньону. И тот, глядя перед собой, пробормотал:

— Говоришь, показывали? Но это старая агитка, могли бы что-нибудь новое придумать.

— Так там же всё в кассу, про то, как ты банду создавал и сам, как главарь, тренировался в боевых условиях… Разъяснили нам, дурачкам, шо твой побег — не случайность, давно всё организовал и готовил. Короче, народ предупредили: человек ты вооружённый и очень опасный.

— Ну, да! Сами заговор придумали, сами и раскрыли, — пытался рассмеяться беглец. Получилось вымученно и ненатурально. Всё было ненатурально: и залитые предзакатным солнцем древние камни, и сизая, теряющаяся вдалеке дорога, и редкие, клубящиеся облака…

— Не, на гада вас в ту Чечню понесло?

— Какая Чечня! Это был Кавказский заповедник.

— А на кой стреляли?

— Так на гору взошли, вот и салютовали. Знаешь, тренажёрный зал — это только зал, а когда по-настоящему что-то преодолеешь, то кажется… — замолк он на полуслове. Ничего не хотелось объяснять. Зачем? А тут ещё дорога пошла на подъем и, казалось, именно поэтому было так тяжело дышать. Заметил эти трудности и вертолётчик.

— Сердце? — встревожено всматривался он и, схватив за руку подопечного, стал считать пульс.

— Всё нормально… нормально, — вяло отбивался тот. Но и сам почувствовал, как на лице выступила испарина, как онемели руки…

— Слышь, тут есть одно местечко, давай заедем, переночуем. Я так думаю, на сегодня приключений хватит, а? Местечко глухое, Ургучан называется. А с утречка поедем на станцию и попробуем на харьковский… Как ты на это дело смотришь? — требовал Анатолий ответа.

— Тебе виднее, — глухо отозвался беглец. Пусть поезд будет завтра. Что уж теперь? Один день туда, один день сюда. Разбаловался, однако!

— От и я такой же! Не люблю, когда долго уговаривают, — рассмеялся компаньон.

А скоро дорога пошла на тягучий подъем, долгой лентой рассекая хребет. И вертолётчик всё боялся, что пропустит поворот на Ургучан. Не пропустили. И съехали с асфальта, и понеслись укатанной грунтовкой среди леса. Солнце напоследок золотило верхушки деревьев, и в открытые окна веяло не горячим ветром, а прохладой. Но скоро и лес, и сопки отступили, и в распадке, среди причудливых склонов, среди красноватых утесов возникли вдруг строеньица. И если бы у домов были островерхие крыши, то издали селение сошло бы за деревушку в Альпах. Но только издали. Серое бетонное здание и несколько крашенных деревянных домов — это и был курорт Ургучан. Деревенские избы живописно теснились по другую сторону. Интересно, в какой из них предстоит провести ночь? Снова прикидываться инженером Колей? Не нравится? Тогда надо было настоять, и поехали бы на станцию.

Машина вырулила на ровную площадку под деревьями недалеко от санаторных построек, и Анатолий, сняв перчатки, спрыгнул на землю и стал разминать ноги.

— Шо-то последнее время левая нога стала отниматься. Не знаешь, шо это может быть?

— Как ты догадываешься, я не доктор. Надо пройти обследование.

— Какое обследование, когда?

— Но это может быть чем-то серьёзным…

— Не пугай, сам боюсь! Ты как, тут побудешь, или на пару сходим? А пойдём, тут такая глухомань, — будто поддразнивал вертолётчик, кружа вокруг машины, то трогая борта, то стуча ногой по колёсам. Была у него, видно, неистребимая привычка пробовать транспорт на зуб.

— Но телевизор-то смотрят…

— От этой заразы спасенья нету. Ну, ладно, посторожи, а я на разведку…

И, запустив руку за ремень, разведчик поправил рубашку и, чуть отогнув наружное зеркальце, заглянул туда. И, что-то высмотрев, достал расчёску, выудил влажные салфетки и дезодорант, а ещё надорванную упаковку жвачки…

Надо бы отвернуться, пусть прихорашивается, но вот уставился и наблюдает. В камерах такие моменты пропускались мимо глаз автоматически, а тут почему-то любопытно: как это делает ровесник. К тому же Анатолия это, кажется, нисколько не смущает. Интересно, какие вершины он собрался покорять?

И скоро вертолетчик, вооружившись последними достижениями парфюмерии, подмигнул веселым глазом и двинулся на разведку. Но не к деревенским избам справа, а к домам, что были слева. Беглец дёрнулся: он что, с ума сошёл, проситься в санаторий?

Но тут и компаньон что-то почувствовал и обернулся, и сделал успокаивающий жест: мол, всё нормально, и припустил дальше. Но отмашка вызвала и досаду и тревогу. Вот только приготовиться к опасности не давала спина, её нельзя было отрывать от опоры, и приходилось сидеть откинувшись. А при таком положении тела только и остается расслабленно наблюдать: что будет дальше. Вот длинная фигура спасателя всё уменьшаясь в размерах, скоро скроется в каком-то из двух строений. Одно — серое и безликое выглядело бы бараком в зоне, если бы не унылые балкончики.

Неужели кто-то платит деньги, чтобы жить за этими серыми бетонными стенами? Он обретался точно в таком же бесплатно… Веселей и приветливей выглядел дом, что стоял ниже, деревянный и крашенный густой синей краской. Анатолий скрылся за коричневой дверью барака.

Нет, нет, место совершенно не подходит для ночевки. Новая машина наверняка вызовет интерес… Кто-то из персонала или охрана может поинтересоваться, что за приезжие… Должна же здесь быть какая-то охрана? Да и без охраны… Вон сколько отдыхающих бродит, сидят на лавочках — целых двенадцать человек. Это же сколько любопытных глаз!

Нет, летун совершенно не понимает как это опасно, тоже мне компаньон! Надо было ехать на станцию! Там до поезда можно было пересидеть в машине… Но, если он и впрямь всё усложняет, сам преувеличивает и статус своей особы, и степень монаршей раздражительности… Как там вертолёчик говорит, дурью мается? Да, может, его никто и не ищет…

Компаньон вынырнул из дверей неожиданно и, размахивая руками, припустил к машине. Ещё издали по его весёлому липу можно было определить: вопрос с ночлегом решён. И точно, влетев в кабину, он запыхавшимся голосом известил:

— Всё, нормально! Там медсестра, такая деваха, скажу тебе, и, шо характерно, Галочкой зовут! Все за пять минут решила…

— А на каких условиях? Ты уверен, что всем распоряжается медсестра… Должно ведь быть какое-то руководство, какой-то персонал…

— А ты про свой персонал богато знал? От и тут начальство уже сидит по домам, — показал рукой на пёстрые домики вертолётчик. — А на ночь остается токо дежурная медсестра. И запомни, в такие места пускают на условиях личной симпатии или материальной компенсации… А тебе шо, подтверждающий документ нужен, как тому маляру в Шилке? Думаешь, расходы оплатят?.. Я б тем обезьянам в обязательно порядке счёт предъявил!

— Каким обезьянам?

— Ну, тем, которые всё видят, всё слышат, всё знают, а не знают — от себя припишут. Это ж они себя скоко годов рекламируют: у нас всё чистое, у нас всё горячее… А шо в натуре? Глаза холодного копчения, руки и с бензином не отмыть, а хвосты в таком дерьме — осталось токо оторвать! Так не дают же!

— И после такой аттестации, ты предлагаешь мне с ними связываться? Хотя, поверь, и там есть приличные люди…

— Верю! Токо, если отбились от стаи…

— У тебя к ним что-то личное?

— Личное было у деда…

— Понятно… Ты лучше скажи: есть здесь какая-то охрана, участковый…

— Видел, машина навстречу попалась, ну, жигуль красный? Так то милиционер поехал на свадьбу… Всё понял? Народ, разойдётся, и мы двинем до хаты. В каждом монастыре свой воинский устав: попросили подождать — подождём. Давай перекурим. Я тебе сигаретки купил, ты говорил, «Парламент» куришь, от их и купил… — кинул на колени пачку вертолётчик. Закурили.

— Слишком людно… — показал сигареткой на фигурки беглец.

— А ты шо, каждому отдыхающему хотел представиться? Давай эту процедуру отложим, сделаешь это попозжа, договорились? Слушай, а с какого бодуна ты — Коля? Ты ещё б Ваньком назвался, — хихикнул развеселившийся вдруг компаньон.

А ведь секунду назад беглец был готов рассказать и про оловянинский сон, и про женщину, что назвала его этим именем. И рассказал, если бы не насмешливые вертолётные глаза. Пришлось застегнуться:

— А что, Николай — плохое имя?

— Ну, как скажешь, Коля! — с нажимом заключил вертолётчик и, потеряв интерес к теме, раскинул руки и потянулся. — Я тут якось весной был, так багульник цвел — красота! А воздух какой, чуешь? Там внизу и речка есть…

— Как называется? — зачем-то надо было знать и эту географическую подробность.

— Так и называется — Ургучан. Тут в тайге какого только зверья нет. И вода — родоновая.

— Странно как-то, что ни курорт, то рядом рудник с радиацией.

— А как ты хочешь? Тут только копни — разные металлы, как их называют? Редкие…

— Редкоземельные…

— Во-во! Цены этой земле не сложишь. Всё есть: золото, серебро, свинец, бериллий и всякая другая редкоземельная херня! А люди живут как последние… Ты раньше о таком и не догадывался…

— Ты думаешь, я раньше этого не видел?

— Откуда, Колюня, из окошка мерса? — ласковым голосом спросил вертолётчик.

— Из него, из него, — не стал спорить Колюня.

— Та я ж не вообще про жизнь, а про жизнь земляную, с огородами, навозом, с печкою и дровами, с курями и сортиром на улице, с мордобоем и матерщиной…

— Ты думаешь, она чем-то отличается от… «Знал бы ты в какую гущу жизни меня окунули!»

— …Отличается. Ещё как отличается! Ты когда в том изоляторе сидел, так вся Чита знала: токо в твоей камере окна были новые, пластиковые…

— Да, у меня там была замечательная жизнь! Только мало кто из сокамерников её выдерживал, некоторые бросались на тормоза… — начал беглец и замолчал. Действительно, что рассказывать? Зачем? Кому? Все уверены, что он был вип-заключённым, и это уже ничем не перешибёшь…

— Понятное дело, им открыточек никто не писал, за них с плакатиками никто не стоял, от они и бросались… Это иду я как-то по центру Читы, ну, знаешь, есть у нас площадь Революции, и, шо характерно, иду с дамой, и бачу: столы стоят, пироги раздают, шарики пускают и чужие женщины пристают: мол, день рождения… день рождения… напишите заключённому открыточку… поддержите политического узника! А я…

— …А ты отказался. Я даже знаю, что ты при этом сказал: «Нужны ему ваши открыточки».

— Ну, ты и змей! А шо я ещё сказал? Ну?

— Да что ты можешь сказать? Какую-нибудь гадость…

— Почему сразу гадость? Сказал: боритесь за то, шоб вашему узнику разрешили свидания с девушками, хотя бы раз в неделю. Ну, тут бабы на меня набросились, закудахтали: как вы можете… человек так страдает, так страдает… А я отвечаю: так от шоб не сильно страдал… Не, ей богу, тётки были заполошные…

— А вот этих женщин, пожалуйста, не трогай! — тихим голосом приказал беглец. И вертолётчик притушил улыбку.

— Ну, извини… Извини, говорю!.. И не вибрируй! Шо ты такой серьёзный, а?

— Я не так серьёзный, как занудный. Ты имей это в виду!

— Должен и у тебя быть какой-то недостаток…

— У меня их много. Перечислить?

— На бумажку в столбик выпиши. И спасибо, шо предупредил! А то не знаю, с какого бока до тебя подойти. — И, не дав ответить, с какого именно, сменил направление. — Жрать сильно хочешь?

— Трошки…

— Потерпишь? А то могу хлебца выделить… Жаль, конечно, шо это не Шиванда, и нету тут Нинки с её блинами, но ничего, перебьёмся… Я ж её, козу, с Федоровичем и познакомил, — хохотнул вертолётчик. — Пристроил, можно сказать. Лет семь живут, а так спелись: Борис Федорович, Борис Федорович…

— А зачем же ты с ней, замужней, играешь?

— Я? Та я без всякого якого… Это для тренировки, шоб квалификацию не теряла. Ей нравится, а мне не жалко пару ласковых сказать.

— Вот такие, как ты, чужих жён и…

«За свою переживаешь?» — готово было уже сорваться с вертолётного языка, но удержалось. Мужик в таком положении шуток касаемо жены точно не поймет.

— Ничего я с чужими женами не делаю. Я с ними… это… бесконтактно. Ты лучше вспомни, как ты со своими секретаршами… Шо, не было? Никогда не поверю!

— Хорошего же ты обо мне мнения! Не хватало ещё использовать служебное положение в таких делах… Это понуждение с использованием зависимости…

— Кончай ты со своим кодексом! Но зараз, наверно, жалкуешь, шо такие моменты упускал! Скажешь, нет?

— Думаешь, мне и жалеть больше не о чем?

— Ну, понятное дело, и мы его для ясности замнём… Но ты знаешь, нам пора! — перебил сам себя Толя. — Народ ломанулся на ужин. Ото бачишь сарайчик, там у них столовка… Ты давай прыгай, а я барахло достану!

И, подняв сиденье, вынул из рундука две небольшие спортивные сумки, одну кинул подопечному: это тебе вместо старой! Они быстро пересекли как-то враз обезлюдевшее пространство, и на пути к санаторному корпусу им встретился только тощий мужичок со шлангом через плечо. Мужичок, мазнув компаньонов сонным взглядом, быстро прошмыгнул мимо. А за дверью улыбкой их встретила молодая черноглазая женщина в белом халате, он оттенял и её желтоватое лицо, и чёрные глаза, и оранжево накрашенный рот.

— Только тихинько, мальчики, тихинько, договорились? А, это, значит, и есть ваш товарищ?

— Наш, наш, Галочка, — подтвердил вертолётчик и, перекрыв компаньона, принялся убалтывать женщину. И беглец с облегчением вздохнул. Он ещё и приотстал, и теперь шел за их спинами, надёжно защищённый от чужих взглядов.

Медсестра по дороге всё что-то объясняла, объясняла, он не вслушивался, шёл, опустив голову, и видел перед собой только мелькавшие маленькие пяточки в красных шлёпанцах и исполинские кроссовки. И вертолётчик, заглядывая медсестре в глаза, всё поддакивал: да, Галочка… конечно, Галочка… И рука его делала пасы за спиной девушки и всё норовила обнять её за талию. И что за человек! Своей фривольностью он ведь всё может испортить. Но вертолётная рука ничего такого не посмела, и всё обошлось.

Номер, который стараниями компаньона выделила медсестра, был в самом конце длинного, с голубыми сиротскими панелями коридора. Осталось только переждать, когда уйдет эта Галя и тогда можно жить дальше, только надо переместиться к окну. Беглец и переместился и стоял там, прикидывая, хорошо ли, что окно снаружи перекрыто решёткой. Комнату, судя по всему, использовали как склад: кроме двух кроватей, шкафа и стола, там были и старая стиральная машинка, и холодильник без дверцы, и какие-то ящики, а на большом канцелярском столе стопкой высились полосатые матрацы. А за спиной велся свой разговор:

— Вы сюда, на кроватку, тюфячки переложите. Как переложите, так свободно будет. А покушаете, потом обратно закинете на стол. Насчёт белья что-нибудь придумаем. Так и быть, выделю вам простынки! А что это, Толя, ваш товарищ такой грустный…

— Он не грустный, он усталый, ночь не спал…

— Ну, устраивайтесь, ребята, устраивайтесь… Только тут выключатель через раз работает…

— А шо нам той выключатель… Нам бы чаю! — улыбаясь, теснил к двери девушку Галю вертолётчик.

— Так я компот вам с ужина принесу. Хотите?

— Хотим! Мы всё хотим, — заверял он уже за дверью.

Вернулся он неожиданно скоро, через плечо у него было что-то перекинуто, в руках две красные эмалированные кружки с компотом, под мышкой несколько пластиковых тарелочек. Беглец к тому времени освободил стол от тюфяков и протирал найденной в закутке, изображавшем санузел, тряпкой стол, весь в коричневых пятнах от горячего.

— Ну вот, есть чем прикрыть эти перины. — Кинул Анатолий серые простыни на ближний стул с красной пыльной обивкой. А беглецу подумалось: да не всё ли равно, на чём там спать! Безлюдный коридор, комната в уединённом месте: всё не так и плохо, но захотелось большего.

— Интересно, а телевизор здесь есть?

— Объясняю: живём тихо — к ящику не подходим, а то ящик развоняется, а ты расстроишься! Оно тебе надо? — озаботился душевным здоровьем подопечного спасатель.

— Ты давай первым в душ, а я тут накрою полянку… Стой, стой! Там я тебе сменное привёз, переоденься!

В сумке сверху и в самом деле лежали синяя футболка, и кроссовки, серо-бежевые, кожаные. Ну, вертолётчик!

— Спасибо! Но зачем такие дорогие…

— А ты хотел резиновые тапочки? Давай, давай по-быстрому… Э! Погодь, давай я сперва помидорки сполосну.

Пока беглец мылся еле тёплой водой под душем, компаньон успел нарезать и разложить еду, запасённую в Балее. И, заскучав в одиночестве, нетерпеливо постучал в хлипкую дверь.

— Ты там, смотри, всё смоешь и мужиком пахнуть не будешь! Кому ты стерильный будешь нужен?

Потом мылся вертолётчик, а он, сидя в кресле и, вытянув ноги, просто отдыхал. И от накрытого стола несло таким духом, что захотелось приступить к еде немедленно. И рука сама потянулась за бутербродом, но отчего-то стало неловко: потерпишь! Пришлось отодвинуться, чтобы не так забирал чесночный запах, и терпеливо дожидаться компаньона. А тот не заставил себя ждать, и вышел из душа уже переодетым, теперь под синей рубашкой у него была не белая, а красная футболка. И весь он выражал готовность не только смести всё до последней крошки, но и на какие-то иные подвиги. Усевшись за стол, он потёр руки и жестом фокусника водрузил на стол бутылку водки, и совсем не той, что перевозил из Первомайского в Балей.

— Я пить не буду, — как-то виновато предупредил беглец. И приготовился к уговорам, но вертолётчик только и спросил: «Серьёзно?» — «Очень серьёзно!»

— Придётся провести трезвый вечер, — легко рассмеялся компаньон, но тут же загорелся новой мыслью. — Слышь, а если нам женщин позвать? У Гали, наверно ж, и подруга есть. Тогда и водочка пойдёт, посидим, побалакаем, шо такого?

— О чём? Может, мне рассказать, кто я и откуда?

— А тебе обязательно надо покрасоваться! Познакомились бы как мужчина с женщиной, поговорили, она б взяла и пожалела, ну, и ты её…

— Ну да, кто о чём, а ты всё о…

— …а я о насущном! Ты разве того самого не хочешь?

— Хочу! Я многого хочу. Но исполнение желаний приходится откладывать на неопределённый срок. — Он что-то там ещё говорил, говорил и с такой интонацией, что весёлость в глазах вертолётчика сменилась на жалость, правда, беглец этого не заметил, так спешил остановить, убедить не делать глупостей.

— Ну, ты что, не понимаешь, и женщины могут пострадать…

— Могут! Токо так пострадать каждая хочет… Ну, раз тебе жалко тратиться, то ничего не поделаешь… А шо ты всё репу свою оглаживаешь? На месте твой компьютер, на месте…

— Привычка такая, — отчего-то застеснялся подопечный и руку с головы убрал.

— А? Ну, тогда давай, приступим, благословясь! Пошамаем, и можно на боковую. Я токо машину сполосну, а может, и заночую в кабине.

— Зачем в машине? Почему в машине?

— Так храплю я.

— Что ты говоришь? Но ведь и я могу…

— Я ещё и…

— Нашёл чем удивить… И почему-то в Шиванде не предупреждал об особенностях своего организма?

— Не, не, ты деликатный, а я… Ты ж понимаешь, машина новая, чужая, утонят, и следа не останется, а её нужно сдать, — нашёл вертолётчик аргумент повесомей. — У меня недавно такой же фургон был, токо побольше, на нём мужик Доркин и разбился… А ты шо мнёшься? Бери, харчись!

— Извини, я не очень понял про Дору и грузовик.

— Муж Дорки шоферил у меня, попал в аварию, разбился, машина тоже.

— Насмерть разбился?

— Вдребезги! Заснул за рулём…

— Эксплуатировал, наверное, человека?

— Само собой! У вас, акул капитализма, и выучился. Так я и сам, знаешь, як мантулю! Натура такая, ничого нэ зробышь… Главное, чтоб всё крутилось! Я ж кэмэлом начинал.

— Кэмэлом?

— Ага, они на границе челноков встречали. Я с одного убитого самосвала поднялся. А зараз пятнадцать машин, трактора, бульдозер, ну, и так, по мелочи. От бери визиточку, а вдруг и пригодится, может, надо будет шо-то перевезти, — усмехнулся вертолётчик, протягивая кусочек картона. И беглец с любопытством прочел: Фирма «Флагман». Были там и телефоны, и обозначение Толиной должности — директор, и рекламное обещание: «Перевезём всё быстро, надёжно, бережно». И, не удержавшись, съязвил:

— Что особенно впечатляет, так это обещание бережной перевозки…

— Так довёз же! — не обиделся перевозчик. — А давай за это и выпьем, а? — соблазнял он. Но тот держался стойко: нет, нет. И показал на визитку.

— Извини, но это хранить при себе не могу… Ты лучше скажи, дело-то у тебя как, прибыльное?

— А ты шо, хочешь заняться перевозками? Не советую! Колготня, морока, прибыль — серединка на половинку. Это ж тебе не добыча нефти.

— Да уж догадываюсь. Значит, не советуешь?

— Не, не потянешь…

— Почему это? — по-детски обиделся беглец.

— Мозги не так заточены, от потому! Тебе ж масштаб подавай! А тут мелочёвка, руки грязные и болят, заразы… И опять же геморрой!

— Ну, геморрой не только за баранкой можно заработать, но и сидя в кресле.

— Ну, ты ровняешь! Болячка, которая от руководящего кресла, и та, что за баранкой, — вещи разные! А когда мужик крутит её и в дождь, и в морозяку? Ты знаешь, какой тут колотун зимою? А дороги? Ото ж и Доркин мужик припахался, а надо было ехать, хотел до жены, до Дорки. Ревновал он её, як скаженный! Так ты и сам знаешь, она девушка доверчивая и отзывчивая, — подмигнул вертолётчик и, вздохнув, закончил:

— И не доехал всего пять кэмэ. Приходится теперь Дорке помогать.

— Заботишься, значит, о вдове? Теперь это так называется?

— Так я, может, на ней женюсь.

— А ты что же, не женат? — прикинулся тут рогожкой беглец.

— Да уже год, как окончательно развелись. Какую бабу устроит мой образ жизни? Только Дорку, и то ненадолго. Я ж не могу на месте усидеть и неделю.

— А дети? Дети есть?

— Сын! Знаешь, такой парняга! Уже меня догнал, но на ножках ещё не стоит…

— Что-то со здоровьем?

— Почему? Всё в порядке, здоровый, токо себя ещё не обеспечивает, приходится и за учёбу платить, и одевать, и, само собою, кормить… Дочка тоже есть. У меня всё есть. Токо с ихней мамкой жизнь не удалась. Дом поделили, и детей пришлось делить. Она, главное, дочку настраивает против меня. Раньше всё: папа, папочка! А зараз пройдёт мимо, зыркнет — и всё молчком! А ты знаешь, як оно, колы твоя дитынка… Одна радость — сынок!

— А где он учится?

— В строительный пошёл.

— Это правильно, надёжная профессия. Только пусть компьютер осваивает на профессиональном уровне. И языки, языки учит. Без этих знаний любой специалист — ничто!

— Если бы это ты ему сказал, он бы послушал. А пока у него на уме одни гульки. И в кого такой? — хохотнул вертолётчик.

— Вот уж на что я теперь не гожусь, так это на роль наставника. Плохой пример для молодого поколения… Скажи, а что, развода нельзя было избежать? Ведь непонимание, ссоры — всё это, по большому счёту, такая ерунда и… — прервал он сам себя. А компаньон, перестав жевать, остановил на нем внимательный взгляд.

— А давай прямо зараз и позвоним твоим, а?

— Нельзя! Прослушиваются не только телефоны родственников, но и всех, кто хоть раз встречался с нашей семьёй.

— Так это я ж буду говорить, а не ты… А эсэмэсочку?

— Уже завтра тебя по этому телефону и найдут…

— Ну, как же так? Есть же какой-то способ связи?

«Разумеется, есть. И самый лучший способ — объявиться!

Только не здесь и не сейчас».

— А может, оно и лучше! Як що очи нэ бачать, то сэрдцэ нэ болыть… Если глаза не видят всего этого, то и сердцу легче.

И вот тут совсем некстати в дверь постучали, и оба замерли. Кусок, может быть, и застрял бы в горле, но стук был осторожным, и голос красивой девушки Гали известил: «Ребята, а мы вам водички нашей принесли!» И вертолётчик ухмыльнулся: «А вот и девушки!» и развел руками, мол, что я могу поделать. И у самой двери обернулся: как там Колюня, а вдруг передумал? Не передумал, встал у окна, отвернулся… И, вздохнув, вертолётчик вышел в коридор, и минут пять из-за приоткрытой двери слышался его воркующий баритон, и женский смех, и… Вернулся он с большим графином: «Хочешь водички?» — «Нет, нет, спасибо!»

— Шо ты всё: нет и нет! Как говорил полковник Абрикосов: Нельзя оставлять любофф на старость, а тормоза на конец полосы! Он, правда, выражался грубо, но ты ж понял, о чём я?

— Могучая мысль. И главное, такая свежая…

— …Ну, ё-моё! — не слушая, сокрушался Анатолий. — Всё ж условия, закрылись бы на ключик и общались. Один раз тесно пообщались, другой… Самое ж лучшее средство от забот: живот на живот — и всё пройдёт!

— Ты дашь спокойно поесть? Вез этого… твоего аккомпанемента!

— Понял! Понял! Аэродром закрыт по метеоусловиям, полетели искать запасной! — поднял руки вертолётчик. — Ешь спокойно, дорогой товарищ! — И, как ни в чём ни бывало, вернулся к прерванному разговору:

— Ну, это понятно, шо на тебя одного стоко сил было брошено, такая охрана, как же ты смог убежать?

— Почему раньше не спрашивал? Теперь хочешь, чтобы я опытом поделился?

— А ты хотел, шоб я твою вавку, ну, рану, ножичком ковырял? Такую вавку шляпой не прикроешь! Ну, а тут к слову пришлось, и спросил. Шо, так допекло?

— Понимаешь, есть в химии такой метод — тетрирование, когда в анализируемое вещество капля за каплей добавляют реагент… Да не собирался я бежать!

— Ты… это, не волнуйся! Понятное дело, не бежал, а по-тихому ушел, так?

— Ну, если ты всё знаешь, зачем я буду рассказывать? — дёрнулся беглец. И вертолётчик приложил палец к губам: молчу, молчу!

— Меня везли… этапировали в Читу, везли на поезде. На станции… в Борзе, кажется, в вагон вошли люди, скорее всего, это были сотрудники спецслужб… Они пересадили всех в автобус и, не доезжая до Оловянной, свернули с трассы, нашли место, где… Они убили сопровождавших меня людей, а сами уехали. Вот и вся история. Но я так и не понял, почему меня в живых оставили… Конвоиров отравили, а я… Не мог я там сидеть… сидеть рядом с убитыми…

— Стой, стой, сдай назад! Говоришь, конвоиров убили, а откуда ты знаешь?

— Как откуда? Я там был, я видел, они лежали мёртвые… Они не дышали…

— А ты пульс у них щупал?

— Может, мне ещё и вскрытие надо было провести?

— Всё, всё! Полетели дальше! А теперь слухай сюда! Лежали, говоришь? Лежали они! А ты знаешь, что тех мужиков нашли живыми! Живыми!

— Что ты сказал? — откинулся на стул беглец.

— Ты всё правильно понял!

— Ерунда какая-то! Не может этого быть! Это просто дурацкие слухи. Разумеется, их нашли, но мёртвых! И теперь…

— Так, тихо, тихо! И слушай внимательно! У Оловянной нашли автобус, автобус с мужиками, были они без сознания. Без соз-на-ния!

— Может, это были совсем другие люди?

— Край у нас точно — линия боевых действий, но чтоб каждый день невменяемых офицеров находили — это уже перебор. Тех, в автобусе, было двое?

— Оставалось двое, — подтвердил беглец.

— Автобус — «Мерседес»?

— Да, серый такой, — не возражал он.

— Про цвет не знаю. Но мужикам было где-то за сорок…

— Ну да, примерно нашего возраста, — сопоставил и это.

— Так вот, сообщение было такое: нашли неизвестных без сознания, и при них не было никаких документов, — старательно выговорил Анатолий.

— Ну, вот видишь, кто это определил, что это были конвоиры?

— Кому надо, определили! Их через сутки из Оловянной вертолётом перевезли в Читу. Говорят, память потеряли.

— Слушай, а ведь и в самом деле, в сообщении ничего не говорилось ни об обстоятельствах побега, ни о жертвах. Почему?

— Так они и доложили всем, шо прос… профукали такого заключённого! Уже и фамилия не говорится, а все знают, про кого речь.

— Неужели они, и правда, живы?

— А шо это меняет? Хочешь в колонию вернуться? Давай, шоб не мучиться, прямо с утра и двинем, а?

— Да не в этом дело! Собственно, ничего в моём положении это обстоятельство не поменяет, но стало легче… Толя, а ты не сочинил это прямо сейчас, вот сию минуту? — остановив на компаньоне тёмный взгляд, допытывался беглец. И всё не мог поверить, что и Чугреев, и тот второй… Фомин остались живы.

— А на гада мне это надо? — искренне удивился компаньон.

— Хорошо! Откуда ты знаешь подробности?

— С утра адъютант прибыл и доложил — вот откуда! Так я ж тебе газетку привёз! И, шо характерно, сам тебе в руки дал. А ты её на самокрутки пустил или… Ну, ты даёшь!

— Мог бы и предупредить!

— Я? Тебя? А может, надо было её вслух по складам зачитать?

— Слушай, здесь ведь есть телевизор… в холле или где там ещё?

— Ну, я ж сказал: живём тихо — к телевизору не подходим, а то ящик, шо? Правильно: скажет какую-нибудь гадость…

— Я не собираюсь сам смотреть, это можешь сделать и ты. Возможно, есть какая-то свежая информация…

— Информация? В телевизоре? Запомни: орлы мух не ловят! И мышей тоже. Правда, обезьяну могут задрать, но брезгуют! А потому телевизор не смотрят.

— Но офицеры, наверное, уже дают показания…

— Ага, дают! Я ж тебе толкую: мужики память потеряли! И если они с тобою шо-то не доработали, то хай у них головка и болит…

И, подхватившись, вертолётчик вдруг засуетился, стал быстро прибирать со стола, будто куда опаздывал. И, оправдываясь, зачастил словами:

— Придётся идти до машины, а то разнесут на запчасти! А ты давай зараз в кроватку — и баиньки. Я тебя накормил? Накормил! Пелёнки принёс? Вот они! Отдыхай спокойно! Укладывайся, я дверь закрою, а ты никому не открывай! И сам никуда не ходи, а то я тебя знаю!

И уже протянул руку, будто хотел погладить подопечного по голове, как малого ребёнка. Пришлось досадливо дёрнуться: «Что он со мной как с тяжелобольным? Надо же, как вошёл в роль покровителя!»

Вертолётчик убежал, а он ещё долго сидел у стола, всё ещё не веря в воскрешение конвоиров. Выходит, он бросил их, живых, умирать. Нет, нет, этого не может быть, они там были мертвее мёртвых! Толя просто неверно понял информацию. Но если Чугреев и Фомин живы, они должны подтвердить… Что подтвердить? Ну, хотя бы то, что заключённый, не причастен ни к какому заговору! А зачем им это подтверждать?.. Но что, если это сознательная дезинформация? Может, стая таким нехитрым приёмом хочет скрыть гибель офицеров? Зачем? Хороший вопрос. Но таких вопросов накопилось чёрт знает сколько. И ни одного ответа. Слишком мало информации, и потому он не может простейшего: сопоставлять, анализировать, отбрасывать шелуху и вычленять суть…

Надо занять руки работой, самой примитивной, и это отвлечёт мысли, да хотя бы побриться, а то утром как там ещё будет. И, протерев зеркало в ванной остро пахнущим хлором вафельным полотенцем, всмотрелся в своё отражение… Лет пятнадцать назад он носил уже усы, и волосы куда длинней. Но когда кто-то заметил: мол, похож на какого-то там шоумена, кажется Листьева, он и усы сбрил, и очки сменил. И не любил себя тогдашнего. В те годы у него был несколько фатоватый вид: чёрная шевелюра, чёрные усы, затенённые очки… Бррр!

Таким и приехал в Юганск изучать процесс добычи нефти. «Пацан», — слышалось тогда за спиной. И он, тридцатичетырёхлетний, всё силился казаться старше, солидней, не торопясь цедил слова, а в накалённой ситуации, усмехаясь, молчал, ждал, когда откричатся. Тогда его воспринимали высокомерным выскочкой, имеющим то ли богатых родителей, то ли покровителей в высоких сферах. Не было ни того, ни другого. И эту поездку многие тогда посчитали показушным мероприятием: мол, за месяц-два разве изучишь весь производственный цикл? Среди скептиков отметился и сам председатель правительства, он и задал в своей манере прямой вопрос: «И нах тебе это было надо?»

Все ждали, что он не выдержит таежной жизни и свалит в Москву. Один раз измазали нефтью, облить не получалась — мол, посвящают в нефтяники, в другой — уронили на голову то ли болванку, то ли кирпич — этим, видно, тоже испытывали на вшивость. И хоть удар пришёлся на каску, но досталось крепко: голова гудела ещё несколько дней. А как-то за спиной услышал намеренно громкое и насмешливое: «И, ты скажи, что не еврей, то миллионер». Ему хотелось обернуться, просто посмотреть в глаза. Не обернулся. Кто-то из своих, почувствовав неловкость, тут же кинулся к нему с пустяковым вопросом.

А тут как раз понадобилось срочно вылететь в Нью-Йорк, и потому отъезд выглядел малодушным бегством. Вернувшись, понял: его возвращения не ждали, все распоряжения так и остались на бумаге. Пришлось проявить жёсткость. И кто-то предупредил: нельзя так круто, а то и убить могут, не поможет и охрана. Боялся ли он? Боялся. Боялся, что не успеет, не покажет класс… И ведь успел, всего-то за несколько лет выстроить такую компанию. И каких шесть лет! Да было ли это? Ему самому эти времена теперь кажутся мифическими. И вот уже не только башка, но и усы седые. Когда он сбрил те, первые, настоящие, то почувствовал себя если не голым, то не вполне одетым. Теперь что же, прикрыл лицо усами? Да какие это усы! Для полноценных нужно время, а эти пока торчат, и всё время хочется пригладить колючую полоску…

Он попробовал зажечь свет в комнате, но выключатель громко щелкал, а сам какой-то там клеммой перемыкал ток… И правильно, и не зажигайся! Занавески на окнах были такие, что комната с улицы хорошо просматривалась, надо задёрнуть. Но стоило только к ним притронуться, как одна из половинок тут же оборвалась, оказалось держалась на канцелярских скрепках. Пришлось придвигать стол к окну и, приладив ненадёжное крепление, осторожно сдвинуть шторки, только плотно пригнать не получилось. И в полумраке, кое-как расстелив ветхие простыни, он улёгся на скрипучую деревянную кровать и, закинув руки на высокую деревянную спинку, облегчённо вздохнул: всё не так плохо! А если он завтра сядет на поезд, будет и совсем хорошо… Нет, нет, не загадывай!

Он уже засыпал, когда что-то резко и коротко стукнуло, и его подбросило на койке. И затаил дыхание: не повторится ли стук, и тут же уловил ещё далёкий и неясный шум из гулкого нутра здания. И вспыхнула сигнальная лампочка, и зазуммерила тревогой. Он кинулся к двери и, припав к ней, стал слушать: что там? И скоро опознал звуки: шаги, голоса, там, в коридоре, переговаривались несколько человек. Проверка? Осознание: да, проверка было таким ясным, что заставило действовать молниеносно. Спрятаться в комнате было негде, не в шкаф же? Он сгрёб верхние тюфяки и прикрыл ими разобранную постель… Так, теперь джинсы! И через полсекунды он уже застёгивал молнию, следом натягивал тенниску, жилетку… Голоса всё ближе… Кроссовки? Под кровать! И сумку туда же! А Толина где? Её — под стол! И хоть ясно понимал: прятаться бессмысленно, но инстинкт, инстинкт, он ведь мимо разума.

Одним движением он отодвинул кровать от окна и, втиснувшись между стеной и спинкой, прикрылся занавеской: успел! А шаги в коридоре будто дразнили, они то затихали — входили в номер? — то снова слышались и шарканье ног, и голоса… Слух обострился так, что, казалось, он слышит отдельные слова, вот только не мог уловить их смысла. Когда они дойдут сюда, в этот угол? Они что, не знают, где искать? Или ищут совсем не его?

Но вот шаги остановились рядом, и надо задержать дыхание… Только ключ проворачивали в замке долго, и запаса воздуха не хватило, пришлось вдохнуть ещё раз и снова замереть. Дверь распахнулась неожиданно, и большой прямоугольник света из коридора лег до самого окна, до занавесок, до босых ног… Он распластался по узкому простенку, казалось: тонкая ткань не только обозначит его контуры, но и в самый неподходящий момент пыльной тряпкой упадет вниз. И, сжав зубы, ждал: щёлкнут выключателем, войдут, станут осматривать, шкафы откроют, занавески отдёрнут… Но люди на пороге отчего-то медлили, только пощёлкали выключателем — свет не зажёгся!

— Да неисправен он! Электрику сколько раз говорили, а он… — оправдывался женский голос.

— А здесь у вас что? Кладовая? — перебил жалобу напористый мужской голос.

— Нет, но всякого подотчётного имущества столько, что приходится складировать в номере. Но на отдыхающих это не сказывается. Номерной фонд у нас достаточный, принимаем всех желающих…

— Всё понятно, — не дослушал проверяющий. — Главное, чтобы соблюдалась дисциплина, и в номерах не было посторонних. И спрос не с кого-нибудь, а именно с вас. Вы это понимаете? Закрывайте, теперь — второй этаж!

Дверь с грохотом закрылась, и стало темно. Он не помнил, сколько так простоял за занавеской, твердя себе: нельзя, нельзя выходить! А вдруг проверяющие нарочно не зашли, а теперь ждут, когда он успокоится и выйдет, а они тут и вернутся. Не вернулись. И постепенно в здании всё стихло, и он тяжко выдохнул: хххааа! И его тут же накрыло горячей волной, и сделалось жарко, душно, стыдно. Стыдно за свой заячий страх. Он ещё топтался на месте, выбираясь из-за спинки кровати, когда почувствовал острую боль в ноге.

И, доковыляв до ванной, включил свет и, плотно закрыв дверь, стал рассматривать стопу — разрез был глубоким и здорово кровоточил. И, осторожно ощупав рану, он пытался понять, есть ли в ране стекло. Стекло было. Но вытащить осколок, как он ни старался, не мог, только вызвал ещё большее кровотечение. Надо просто забинтовать, но чем? Не бинтом же, которым Толя обматывал его руку? Моясь, он снял его и выбросил в ёмкость для мусора, стоявшее под раковиной. Пришлось лезть в ржавое эмалированное ведро, выуживать бинт, стряхивая крошки и шкурки от колбасы и ещё что-то мокрое, скользкое… Он уже хотел брезгливо отдёрнуть руку, когда понял: яблоки из компота… Ничего не поделаешь, пришлось сложить грязный бинт тампоном и промокнуть рану. И тряпочка сразу сделалась красной, и тут же затошнило от вида собственной крови, от её запаха, будто не ногу порезал, а вспорол живот.

Тогда он с остервенением содрал с вешалки огрызок полотенца и обмотал ногу. И марлей, которой очищали стол, пришлось затирать столь красноречивые следы и на кафеле, и на линолеуме в комнате. А потом пришлось полоскать тряпку и в забитой раковине долго стояла бурая от крови вода. Наконец, Добравшись до постели, он лег, положив ногу на стул, стоявший У кровати. Стекло — ерунда! А вот если бы его вытащили из-за занавесок… Но ведь не вытащили! Нет, всё-таки хорошо, что они не пили! Спиртное и еда дают такое стойкое соединение, и запах этой смеси так долго держится в воздухе. И проверяющие наверняка бы учуяли этот запах… Да! Чистый воздух — залог здоровья!

И когда в дверном замке заскрежетали ключом, он воспринял это спокойно, был уверен: это вернулся Анатолий. Ну-ну, а ведь собирался ночевать в другом месте! А вертолётчик, приблизившись в темноте к кровати, наклонился и тихо спросил: «Спишь?» От него повеяло такими вольными запахами: прохладой, табаком и, кажется, духами…

— Что это было? — приподнял он голову с подушки.

— Ты лучше скажи, куда ты девался, когда эти пошли шарить по корпусу? Галка пришла — и плачет, и смеётся. Открываю, говорит, номер, а он пустой… Понимаешь, я и предупредить не успевал, токо камень кинул, а там эта решётка…

— Так это был ты?

— Ну, думаю, Колюня там дрыхнет, кину камень, а как не проснётся? Извини, так получилось! Главное, непонятно, шо за проверка такая. Ну, в одном номере муж не по путёвке обретался, так оставили до утра, куда же его на ночь отправлять? Электрика вытащили из постели отдыхающей бабы… И на гада было людей тревожить? До меня приступили: кто да откуда, как здесь оказался? И машину проверили! Хорошо, документы при себе были, а не в сумке… Ты извини, так получилось, — всё объяснялся и объяснялся компаньон. И даже в темноте чувствовалось, как он смущён всеми этими обстоятельствами. Неужели лётчик-вертолётчик сам не понимает: это просто замечательно, что его не было здесь, в комнате…

— Открыли, говорит Галка, дверь, а там — никого! А ты где ховался?

— Всё тебе расскажи! Но искали, я думаю, не мужей и не электриков…

— А то! Но лучше на этом не зацикливаться, — решил закончить тему компаньон и щёлкнул выключателем — и свет вспыхнул! Ещё бы, кто зажигал! Но от яркого света пришлось зажмурить глаза и запротестовать:

— Ты что! Зачем свет? Ты же видишь, с улицы все видно…

— Уехали они, уехали! Пронесло! Посланные за тобой истребители вернутся ни с чем.

— Ты думаешь, пронесло? Нас же видели вместе, и не одна Галя…

— Ну, извини, не нашлось такого, который бы доложился. А может, и доложился, токо не нашли. А это шо такое? — увидел спасатель замотанную полотенцем ногу. И пришлось прикрыться простынёй.

— Ничего особенного, так, стекло.

— Так давай выну, а то завтра распухнет, и возись с тобою. А вдруг заражение? — засуетился благодетель. Хотел, видно, деятельно загладить какую-то свою вину. И тут же за руку стащил с кровати и, подталкивая в спину, довел до закутка с ванной. А там, вооружившись невесть откуда взявшейся булавкой и нацепив очки, приступил к операции. И вот такой, сосредоточенный, в маленьких очках в тонкой оправе, Саенко А. А. выглядел доктором, забывшим надеть халат.

Пальцы у него было горячими и осторожными, но даже таким умелым рукам осколок долго не поддавался. Дело стопорилось ещё тем, что из раны текла кровь. Доктор тихо матерился и, в какой-то момент не выдержав, предложил: «Давай я Галку позову, всё-таки медик». И пришлось вскинуться: никакой Гали! И спасатель, скрипя зубами, снова принялся за операцию. «Вот не будешь напрашиваться!» — раздраженно пережидал экзекуцию оперируемый.

— Надо ж такому случиться… А крови, крови, прямо, як с кабанчика! И рана такая нехорошая! Точно такая, когда с поля боя драпают…

— А ты знаешь, что это такое? — дёрнул ногой раненый.

— Помолчи, и стой тыхэнько… А то у меня и так все руки в крови… Ты никогда не братался? — ни с того, ни с сего спросил вертолётчик. Беглец усмехнулся: с тобой, что ли, и ничего не ответил. Умолк и Толя, но когда, наконец, из раны что-то там показалось, обрадовался как ребёнок.

— Ну, сукин кот, попался! Бачишь, кривое — это от зеркала! — показал он большой осколок, будто и в самом деле вынул пулю. — О! Это такая зараза, когда от зеркала, у меня такое было. Позвонила жена друга: мол, выпил, буянит, давай спасай! Поехал я мирить, а они уже обменялись нотами протеста и начали бить посуду. И зеркало разбили в прихожей, раскокали. А я, как зашёл, сдуру ботинки снял, осень же была, грязь, ну, и с налёту напоролся. Тож думал: само пройдёт, а оно как начало зудеть и болело, зараза, наступить не мог… В больнице пришлось вытаскивать!

— Значит, переговоры по примирению сторон не удались?

— Ещё как удались, они ж на меня переключились! Ну, ты дальше сам, а то тут не разминёшься.

Когда беглец, вымыв для дезинфекции ногу хозяйственным мылом, ещё оглядывался по сторонам, чем бы её перевязать, на пороге ванной снова возник компаньон. И был он и с пластырем, и с бинтом. Ну, спасатель!

Он уже лёг в постель, а взбудораженный Толя ещё долго большой кошкой сновал из комнаты в ванную и обратно. И всё что-то говорил, говорил, потом долго стелил постель, видно, эта процедура с курсантских времен была прочно забыта. И перед тем, как опрокинуться на кровать, вздохнул и пожаловался:

— А у меня потеря, так потеря! Покотовать не удалось!

— Что не удалось?

— Блядки не удались! — рассмеялся вертолётчик и потянулся на кровати так, что зазвенели все пружины. — Я ж с Галочкой сговорился, а тут эта проверка! — И перевернулся своим большим телом раз-другой, мечтательно проговорил:

— Эх, ось так бы: цок-цок, цок-цок. Но не удалось! А я знаешь, какой ласкавый, таких больше нет.

— Так ты ласкавый или ласковый?

— Это одно и тоже, но я ж ещё и нежный!

— Хвастун! Ошибаешься, есть и другие, такие же ласковые и нежные, — рассмеялся вдруг беглец. И сам удивился этому смеху: с кем поведёшься? Или это страх так выходит?

— Ну, такого не может быть! — приподнялся вертолётчик. — Ты шо, лично таких знал?

— Не только я, ты их тоже должен знать. Раньше этих ласковых часто показывали по телевизору. Так что ты, Толя, не эксклюзивный, — хмыкнул он. И как наяву представил ласковых говорунов: и вальяжного циника Константина Натановича, и молодого, ещё не потерявшего щенячьей радости от жизни Бориса Ефимовича. Он не раз видел, как зажигались серо-зелёные глаза у одного и шоколадные у другого при виде женщины, любой привлекательной женщины… Нет, это не имеет ничего общего с распутством, тут другое — витальность такой силы, что они и сами порой были ей не рады.

— Но, ты знаешь, у всех вас одна проблема…

— Какая проблема? Пока никаких проблем! — забеспокоился ласкавый.

— Все вы, как ни старайтесь, не можете… как бы поделикатнее выразиться, осчастливить всех женщин!

— Ах, ты! — бросил подушку вертолётчик.

— Спасибо! На двух удобней спать!

— Кинь назад! — затребовал назад своё имущество компаньон. — У меня шея заболит спать без подушки! — Пришлось бросить тяжёлую, набитую чёрт знает чем подушку обратно: «Вот и не разбрасывайся, дамский угодник!»

— Я угодник? — подхватился тот и снова запустил подушкой.

— Так ведь сам признался! Бросишь ещё раз — не верну!

— А ты як к бабам? — вкрадчиво поинтересовался ласковый вертолётчик.

— Я — к ним? Я к ним отношусь тепло. Но уже не в том возрасте, чтобы терять над собой контроль.

— О, кто б сомневался! Ты — и без самоконтроля! — хихикнул компаньон, сидя с подушкой в руках. И простодушно посочувствовал: — Не, ну, всё ничего, но как там, за решёткой, мужики без баб, а? Дунькой Кулаковой, як пацан, не обойдёшься…

— Вот попадёшь в следственный изолятор на год, на два, тогда и узнаешь, как…

И что за подростковое любопытство? Почему его всякий раз тянет на эту тему, совершенно неуместную, злился беглец. Будто вертолётчик своей фривольностью опошляет саму драматичность ситуации. Ну да, он такой идейный-идейный, а этот всё о низменном да о низменном, усмехнулся он своим мыслям и на память пришёл эпизод. Его тогда вели по коридорам прокуратуры, и через открытую дверь одного из кабинетов был хорошо слышен чей-то истерический голос: «Не трогайте моё чистое политическое дело грязными уголовными руками!» Это кто-то из обвиняемых чиновников отказывался от услуг адвоката, очень дорогого адвоката, известного защитой матёрых уголовников. Тогда этот пафосный выкрик показалось забавным…

Вот и тему интимной стороны мужской жизни в заключении не стоит трогать. Она темна, страшна, и лучше о ней не знать тем, кто там не бывал. Потом, на воле, об этом никогда не рассказывают. Да и кто же признается в том, что его на зоне низводили до животного состояния. Он и сам себя не допускал в подробности жизни своего тела, и только, как мог, глушил все неуместные проявления. Получалось не всегда…

В комнату сквозь тонкие занавески проникал свет фонаря, и были хорошо видны и вертолётчик под простыней, отвернувшийся к стене, и шкаф, и стол, и белая дверь, и ещё одна — в ванную комнату. Оттуда пробивалась полоска света: забыли погасить свет, надо встать, выключить, расслабленно думал он. Но тут Анатолий заворочался в своём углу и сонно спросил:

— Ты шо там крутишься, ножка болит?

— Слушай, а что бы ты делал, если бы я выпал из машины? — ни с того ни сего задал беглец так мучивший его вопрос. И вертолётчик завёлся с пол-оборота и злым голосом выкрикнул:

— Вырыл бы ямку и закопал, от шо! А потом привёз бы венок, а может, и не привёз… А ты на гада спрашиваешь? Хочешь коньки отбросить, а я отвечать должен? Завтра затолкаю в поезд, а там хоть под колеса бросайся, но токо без меня! Ты кончай это дело! И давай спать, а то рано подниму, харьковский в восемь с копейками отходит…

— Толя, запомни телефон на всякий случай, — и беглец раздельно и чётко продиктовал он цифры. — Запомнил?

— У меня головка слабая, надо записать…

— Нет, запомни так! Ты что, несколько цифр не в состоянии запомнить? Если со мной что случится… Это может быть и при тебе, а если в другом месте, и ты об этом узнаешь, то всё равно позвони, просто расскажешь, как мы…

— Не, ты мне нравишься! Шо за похоронное настроение? Понимаю, не доверяешь, но всё ж нормально идёт! Ты живой, местами здоровый и три часа назад ещё так колбаску наворачивал…

— Вот уже и куском попрекаешь!

— …Ты выбрось, выбрось эти мысли из головы! — не слушая, сердился вертолетчик. — Пока я тут, с тобою ничего не случится, понял? Я, какая-никакая, а защита!

— И как ты меня будешь защищать? Чем? — с тоской выговорил беглец.

— Чем, чем? Рогаткой! Знаешь, как отгоняют обезьян, которые фрукты воруют? Обыкновенной рогаткой! Сам во Вьетнаме сколько раз такие боевые сцены наблюдал.

— Ты был во Вьетнаме? Что ты там делал?

— А ты догадайся с трёх раз! Короче, побью всех, кто тебя тронет, из рогатки! — зарываясь в подушку, пообещал спасатель.

«Где же ты, тофгай, со своей рогаткой раньше был?»

Сотрудники таможенной службы Забайкальского крал задержали излучающего радиацию гражданина КНР: Таможенники обнаружили радиоактивного китайца в поезде «Пекин — Москва», на котором тот путешествовал по рабочей визе в Иркутск. Проведённая специальными приборами проверка установила, что излучение, исходящее от гражданина КНР, превышало норму в двадцать раз. Выяснилось, что до прибытия в Россию гражданин КНР прошёл курс лечения радиоактивным фармакологическим препаратом. После задержания китаец был отправлен на автомобильный пропускной пункт «Забайкальск», а затем на ближайшем рейсовом автобусе домой в КНР. Интересно, таможенники всех иностранцев проверяют на радиоактивность?

Военно-следственный отдел при прокуратуре Читинского гарнизона вновь продлил расследование уголовных дел по двум катастрофам с истребителями МиГ-29, произошедшими в сентябре и ноябре прошлого года в Забайкальском крае.

Напомним, что при выполнении планового полёта в сентябре летчик смог катапультироваться, в ноябре пилот погиб. Он до последнего уводил самолёт от жилых домов, и потому других жертв и разрушений на месте падения самолёта не было. Дело ведётся по ст. 351 УК РФ «Нарушение правил полётов или подготовки к ним». Но вряд ли истинные причины катастроф будут оглашены. А причина одна — старая, выработавшая свой ресурс авиационная техника.

Только что информационные каналы передали ошеломляющую новость по делу беглого олигарха. Мёртвое тело, найденное при тушении пожара, — это, скорее всего, исчезнувший несколько дней назад заключённый Красноозёрской колонии. Как уже сообщалось ранее, на пожарище животноводческой фермы в с. Вельяминово был найден труп неизвестного. Экспертиза установила, что труп принадлежит мужчине 45–50 лет, среднего роста, с хорошо сохранившимися зубами. Как известно, красноозёрский узник того же возраста, он среднего роста и, в отличие от большинства жителей нашего региона, имеет, точнее, мог позволить себе иметь хорошие зубы.

По мнению ряда зарубежных информационных агентств, дело опального миллиардера всё больше и больше волнует международную общественность. Со своими заявлениями по этому поводу выступили Комиссар Совета Европы по правам человека, Верховный комиссар ООН по правам человека, Администрация президента США, ряд правозащитных организаций, таких, как Amnesty International и Human Rights Watch. Во всех заявлениях подчёркивается, что завеса секретности вокруг исчезновения опального бизнесмена, подрывает доверие к властям России.

Руководители страны по-прежнему находятся на отдыхе и никак не комментируют происшествие с опальным бизнесменом. А почему и не отдохнуть? На Кавказе вот уже неделю ничего не взрывается, да и в других регионах спокойно. А что государственный преступник сбежал, так на то он и преступник, чтобы бегать от правосудия…

Сибинфо: Новости и происшествия. 23 августа.

Утром вертолётчик вскочил солдатиком с койки и, выкрикнув: «Рота, подъем!», первым ринулся под душ, и ровно через пять минут уступил место. Ещё через десять минут они тенями мелькнули по длинному сонному коридору и без всяких препятствий выбрались наружу. Оказывается, ещё с вечера Толя потренировался открывать наружную дверь. За дверью был такой густой туман, что фонарь у входа казался апельсином, закутанным в марлю, и как в этом молоке искать машину — непонятно. И тогда просто решили пойти вдоль корпуса и, обойдя его, увидели выступающий из марева сизый капот фургона. Внутри пластмассовой кабины было, как в холодильной камере, и пока прогревался мотор, вертолетчик достал свою кожаную куртку и бросил на колени подопечному: на, зачехлись!

— А ты? Я свою достану, — запротестовал тот, расстёгивая сумку. Но и в куртках было холодно, и дрожь пробирала так, что лопатки сводило судорогой. И пока прогревался мотор, компаньона пришлось толкаться плечами, а то можно было и заледенеть. Но когда в тесной коробочке чуть потеплело, сами собой стали закрываться глаза. «От с вечера тебя не уложишь, а с утра не поднимешь», — клацал зубами спасатель. «Нечего было подушками кидаться!» — прикрывая рот рукой, пенял ему беглец. Так они и сидели какое-то время, слушая гул мотора, когда Толя вяло поинтересовался: «Ну, поехали?» И рывками вывел фургон из посёлка на дорогу и, светя фарами, стал пробираться к трассе. А беглецу в борьбе со сном приходилось то и дело крутить головой и старательно таращить глаза.

— Сейчас бы чаю горячего, — размечтался он.

— Не успел глазки открыть, как уже заливать требуешь, — окоротил его компаньон. — Ты смотри, и не пили вроде, а не проснуться! Давай покемарим трошки, а? Я съеду, дверочки сам закрою, шоб пацан не вывалился, — предложил он.

— На поезд опоздаем. И потом, я сидя спать не могу.

— Приспичило бы — ещё как спал бы! Люди стоя спят, як лошади, а тебе кроватку подавай! Ладно, поехали! Тут недалеко, всего двадцать пять кэмэ. Должны успеть на харьковский! А он самый длинный, самый грязный, но это ничего, потерпишь!

— У тебя и в этом поезде знакомая проводница?

— Разве долго познакомиться? Никогда не ездил таким макаром? Я всегда говорил, не знаешь ты жизни. Подойдём к проводнице, желательно тетке средних лет, ну, чтоб понятия уже имела, и приступим без лишних слов: «До Владивостока. Одно место…» Ну а скоко это будет стоить, выяснишь в вагоне. Скоко скажет, стоко и заплатишь, не торговаться ж? И выйдет не дороже денег. Я на землячек надеюсь, хохлушки не подведут.

«Как у него всё просто! И почему Владивосток? Нет, туда не надо, хватит и Хабаровска».

— Ты лучше скажи, як твоя нога, — озаботился вдруг Толя.

— Спасибо, всё нормально.

— А шо ж ты кроссовочки новые не надел? Брезгуешь?

— Вот сяду в поезд — и сменю.

Вертолётчик ответ принял и так сосредоточился на вождении, что до самой трассы уже не проронил ни слова и головы не повернул. На трассе туман отступил, и уже ясно были видны и сама дорога, и ближние окрестности, только дальние сопки тонули в белой пелене. А скоро миновали большое селение Калинино с церковью, потом железнодорожный мост, с моста и съехали в пристанционный посёлок. Посёлочек Приисковый, стоявший боком к железной дороге, был так мал, что прятать машину не имело смысла. Приземистое жёлтое здание с голубыми наличниками окон — вот оно, рукой подать! Но тут, истошно сигналя, Мимо пронеслась белая машина с рубиновым крестом. Спасателя это отчего-то сразу встревожило, и, сбавив скорость, он стал всматриваться, что там такое впереди. Это подопечный не сразу почувствовал разлитую в воздухе тяжесть и тревогу, и вертел головой, радуясь: надо же, как быстро доехали!

Но вот белый зад медицинской машины свернул вбок, и на открывшейся глазу привокзальной площади обнаружились и милицейские машины, и распростёртое на тёмном асфальте тело, и женщину в красном на коленях. Лежащее тело воспринималось по частям: раскинутые руки… ноги в чёрных брюках… голова, прикрытая белой тряпкой…

— Вот тебе, бабушка, и юркни в дверь! — цыкнул вертолётчик и крутанул руль влево. И только тут у беглеца засигналила лампочка, но как-то без азарта, будто сели батарейки, да и сколько можно предупреждать. Он был ошарашен вокзальной картинкой, и не сразу сообразил, что ещё одна попытка сесть на поезд сорвалась. И ещё прикидывал, сколько придётся пережидать до следующего поезда… Нет, сначала надо узнать расписание… Придётся выжидать до ночи, а пока можно… Что можно?

А Толя, отъехав, как ему казалось, на безопасное расстояние, высунулся из окна и крикнул бредущему от станции парню: «А шо там такое случилось?»

— А где? — оглянулся тот.

— Где, где? Не в Караганде, на вокзале!

— Так чёрного порезали… А это что жа, такая теперь «газель»? — покачиваясь, парень с любопытством рассматривал машину, потом нагнулся, пытаясь рассмотреть что-то под днищем фургона. Сверху была видна его спина, обтянутая чёрной курткой, и тощий зад в синих шароварах.

— Тебя в школе читать учили, бачишь, шо на морде у машины написано? — Парень, не обращая внимания на колкость, выспрашивал подробности:

— Жрёт, поди, много?

— Само собой, жрёт… И давно порезали?

— А я знаю? Я его лично не трогал, — но, подняв голову, парень зачастил: — Ночью, говорят, и порезали. Эти чёрные жа как набежали, человек, сорок… Может, сами и порезали… Они жа, достали уже, наглые жа… Они жа нашим декам проходу не дают, они…

— А ты своим девкам накажи, шоб юбки до пупа не надевали и пиво из горла не пили…

— Да они слушают, чё ли? А вы случаем не до Укурея едете, а? А то я в Укурей хотел смотаться…

— А тебя случайно не Жориком зовут?

— Почему Жориком? — удивился парень узким лицом.

— Потому шо черноротый, понял? — выкрикнул вертолётчик в окно и резко тронул машину с места.

Машина понеслась по пыльной улочке, и не успел беглец удивиться: куда это он, как посёлок кончился. Слева сразу обозначилась какая-то речка, а за речкой трасса, но спасатель почему-то поехал не по ней, а по грунтовке, что бежала рядом с асфальтом. Он только и успел заметить на синем указателе: Нерчинск — 3, Сретенск — 108, Олочи — 408…

— Через пять минут будем в Нерчинске, — не глядя на подопечного, сообщил вертолётчик. — Счас тут мелькать нельзя, неизвестно, насколько всё затянется. И, ты скажи, невезуха! Та ты не расстраивайся так! Слышь, не расстраивайся!

— Слышу, слышу… Как понимаю, и в Приисковой мне не сесть на поезд.

— Надо думать, шо делать дальше! — не отрывал взгляд от дороги вертолётчик. И чувствовалось, что новое препятствие его порядком озадачило.

«Что делать, что делать? Не надо было тебя, Анатолий Андреевич, слушать!» — злился беглец. Но кто виноват, что он уже десятый день продолжает крутиться на неком пятачке, не в силах вырваться в другие просторы? Вертолётчик так же мало может, как и он сам. Его единственное преимущество — машина. Он польстился на это, а значит, рациональность и на этот раз подвела. Теперь только и остается, что злиться на спасателя. Но чем вертолетчик виноват? Он помогает, как может!

— Придётся тебе ехать со мной до Сретенска. Извини, но больше машину задерживать не могу, — выдавил без всякого энтузиазма очередное предложение компаньон. Ещё бы! Этот парень там, у вокзала… Перед глазами так и стоят коричневые подошвы остроносых туфель с налипшим мусором… Всё! Надо расставаться. Да-да, надо расставаться, расходиться, разбегаться. Ну, не получается у них ничего!

— Толя! Давай начистоту: у тебя работа, я гирей вишу у тебя на шее. Мне надо самому со всем этим разбираться! — выпалил он. — Я пока прогуляюсь по окрестностям, а на станции скоро всё стихнет… Ты ведь говорил, здесь электрички ходят… Нет, в самом деле, и таким способом вполне можно продвигаться… И вряд ли будут искать в электричках…

Он говорил что-то ещё, глухо и невнятно, и от собственной неискренности сводило скулы, но изо всех сил приходилось держать фасон. Да какой фасон! Главное правило для спасаемого — не цепляться за спасателя. А он цепляется, всё никак не Может разжать руки.

— Начистоту, говоришь? — нервно выдохнул Толя и свернул машину к торговым рядам. Затормозив, он взялся было за сигарету, но та сломалась в его нетерпеливых пальцах, и, развернувшись к подопечному, вдруг потребовал:

— А ну, посмотри, шо там, на вывесках, написано?

— Там много чего написано, — нехотя повернул беглец голову.

— Нет, там конкретно написано: «Мебель», рядом — «Памятники». И вольный человек может выбирать: на диванчик ему завалиться или сразу — в могилку! А у тебя такого широкого выбора нету! Ты хоть это понимаешь? — И, не дожидаясь ответа, весёлым голосом продолжил:

— А ты, действительно, нудный тип. Ты ж меня заманал своими предупреждениями! Как те китайцы, скоко они американцам делали предупреждений, не помнишь? Мои дела тебя не касаются! Это у кого горит? Погуляет он тут! Нашёл, ё, где гулять! У тебя ж вид такой, кто угодно пристанет: пьяный мент, шалава приисковая, такой вот Жорик. Так в твоём положении — это полный аут! Ты ж и отшить не сможешь! А у меня рогатка… Ты думал, я шуткую? Так у меня и резина хорошая есть. От смотри сюда! Делаешь ото так, — выставил вертолётчик указательный и средний пальцы. — Берёшь камень побольше, натягиваешь, целишься, — прищурил он правый глаз. — Стреляешь! Чпок — и обезьяна наповал! — Спасатель расхохотался так заразительно, что пришлось невольно улыбнуться: ну, истребитель!

— Сам что ли обезьян… из рогатки?

— А як же! Это ж такие сволочи! Есть такой остров, там эти твари гуртом живут. Мимо нельзя пройти, всё рвут из рук. И вожак у них — ещё та образина. А наглый! И все остальные как под копирку деланные, никому, гады, не дают проходу! Шо понравилось, тут же и хапают. Тебя не такая стая обобрала? А не надо было гав ловить! Так шо рогатка для них в самый раз. Представляешь: картина маслом «Пионэр и обезьяны», — повёл рукой компаньон, будто открыл для обозрения холст, писанный этим самым маслом.

Он уже выглядел всегдашним Толиком, готовым ехать куда угодно, пить и петь, шутить и подначивать. Ну, на то он и лётчик-вертолётчик, чтобы в доли секунды справляться с ситуацией. Вертолётчику хорошо, а что беглому делать?

— А кто пионер? — продолжал сопротивляться он.

— Кто, кто! Дед Пихто! Не, ты совсем тяжёлый… Галстук на линейке с тебя сорвали, но пионером же остался…

— Ну, если это обо мне, как о пионере, то вступал я в эту организацию дважды… Когда в первый раз вызвали на допрос — это так и называлось: принять в пионеры… А что касается обезьян, то в моём случае ни рогатка, ни что другое не поможет.

— Не скажи! Должно быть средство…

— Должно! — эхом отозвалось внутри. И он даже знает, что это могло быть за средство. Только и там обезьяны постарались — всё вытоптали. Но сосредоточиться на этой мысли спасатель не дал, снова затеребил:

— А ты выматерись, выматерись! Набери резких слов в рот и выскажись… Громко, с чувством, с расстановкой! — предлагал он свою терапию.

— Ну, тогда это будет сплошной ненорматив.

— Я потерплю. И материться можно прилично. Как говорил знакомый тебе полковник Абрикосов, есть мат жлобский, а есть художественный…

— Да кто такой твой Абрикосов?

— Полковник Абрикосов! Нельзя отрывать фамилию от звания. Он и спросонья так представлялся. Выбросит так руку к козырьку: разрешите представиться — полковник Абрикосов! Красивый мужик был, цыганистый такой, глаз чёрный… Так от, полковник Абрикосов говорил: жлобский мат — это нехорошо и грязно, они даже слово из трёх буковок испоганят. А оно ж такое нежное! — хмыкнул вертолётчик. Но, увидев, как подопечный слабо откликается на его шуточки, притушил улыбку.

— Всё! Скоко можно киксовать? Поехали! Шилку мы уже посетили, теперь побачишь и Нерчинск! Скоко тут народу перебывало, и тебе надо отметиться! Шилка и Нерчинск не страшны теперь…

— Ты что, устраиваешь экскурсии выходного дня?

— Типа того… Не зря ж мы сюда приехали…

— А мне эти места обязательно надо видеть? — начал раздражаться беглец. Он и сам понимал, что происшествие на станции — обстоятельства той непреодолимой силы, с которыми не спорят, но очередная неудача вывела его из себя. Нет, надо держать себя в руках, а то ещё до публичных истерик дойдет. Ну, хорошо, Сретенск, так Сретенск, с Нерчинском заодно. А что оставалось? Идти по шпалам? По шпалам — долго.

И, как ни странно, городок отвлёк: яркие растяжки с рекламой, хорошие машины одна за другой, старинные особнячки, большая церковь… Он крутил головой, рассматривая пёстрый городской пейзаж: когда-то на этом месте стоял знаменитый острог. И строил этот чёртов Нерчинский острог протопоп Аввакум.

— Нет, город вполне себе ничего!

— А то! Рудники кругом, и народ фартовый! Тут у них и ночные клубы есть, а это у них гостиница, — отозвался на интерес к городскому пейзажу Толя.

— Как называется? — захотелось зачем-то знать и это.

— Ну, как она может зваться — «Даурия», само собой… Говорят, Чехов проездом останавливался.

Что Чехов! Антон Павлович сейчас совершенно не интересен. Он и сам такой же, закрытый, зашитый, замурованный. Хотя… хотя внутри у каждого свой везувий. Вот за каким чёртом писателя понесло на Сахалин? Ну, бог с ним! Его привлекают совсем другие личности, люди открытых страстей, вот, как протопоп Аввакум. Нет, таким неистовым и распахнутым он никогда не станет, ему бы только, как Аввакуму, продержаться…

— А на той стороне, бачишь, музей, — показывал экскурсовод на дворец в мавританском стиле. — Там такие зеркала метра по три в высоту… Хозяин бывший, говорят, из Венеции завёз… Все золотые рудники тогда были его, мог себе позволить… Ну, а потом, сам понимаешь, выперли его из этого домика под зад коленкой. Так что, не один такой, до тебя стоко народу распатронили, считать не пересчитать… Я и то некоторым спокойно жить не даю.

— Что-то серьёзное? — заинтересовано повернулся беглец.

— Не бери в голову! Это я так, для связки слов. Отобьюсь! — отмахнулся Толя. — А вот от желудка не получится. Эх, рано, а то бы горяченького перехватили перед дорогой. Придётся ограничиться магазином.

— Поехали! Что, в Сретенске магазинов нет?

— Не, ты как хочешь, а свеженького хлебца я таки куплю, — решил по-своему компаньон. Подъехав к какой-то лавке, он вынес оттуда длинный батон и два пакета молока. И, отъехав в сторону, протянул жёлто-белую половинку и предупредил: «Токо не глотай большие куски, горячий есть вредно!» И правда, батон был ещё тёплым, и они тут же умяли его, засыпав и себя, и сиденье хрусткой крошкой. Допив молоко, вертолётчик потянулся и с сожалением проговорил:

— Эх, позвонить бы сейчас Зойке, узнать, как там обстановка на железнодорожном транспорте… Номер телефона, зараза, не записал!

— Набирай, диктую, — и подопечный без запинки назвал десять цифр.

— Погодь, погодь… Ты шо, так сразу и запомнил?

— Память пока не отшибло.

— Вот мы зараз и проверим твою память… Счас, счас наберём роднулю, — начал тыкать в кнопки Толя. — Зараз мы у неё всё выспросим, всё узнаем. — На гудки долго не было ответа, но, когда телефон заговорил женским голосом, обрадовались оба.

— Аллё, аллё! Это кто?

— Зойка, это я, Саенко, ещё не забыла? Помнишь такого?

— Тебя забудешь! — рассмеялась далёким смехом женщина.

— Знаю, знаю, как помнишь! Тебе и без меня не скучно было. Вокруг скоко мужиков, и все с пистолями…

— Какие мужики, какие пистолеты, — горячо возражала Зоя. — Они давно сошли, ещё в Могоче все и сошли.

— А я слышал, до самого Владика должны были ехать…

— Может, и должны, но в Могоче, говорю ж тебе, вышли… Они сами рассказывали: уже неделю так катаются, кого-то всё ищут…

— Ну и шо, поймали?

— Откуда я знаю? Высадили каких-то… Девчонки рассказывали, столько крови на перроне было…

— Ты смотри — чистые бандиты… Приставали?

— А что, ко мне и пристать нельзя?

— Можно, тебе всё можно. Ты когда, подруга, назад?

— Да мы только подъезжаем до конечной. Ты как, отправил своего знакомого?

— А шо, понравился мужик? А как же я? Ты когда, говоришь, в Чите будешь? Там стоянка большая, пообщаемся. Звони, дорогуша, не забывай! Целую! — отключил телефон и повернул голову: всё слышал?

— Я не совсем понял, чему ты обрадовался?

— Ну, ты даёшь! Не понял? Патрули доезжают почти до границы края и поворачивают назад. Осталось токо до Могочи доехать. Теперь дошло?

— Но дальше будут другие патрули. Я ведь в федеральном розыске…

— То всё будет не так свирепо. Не забывай, в какой местности тебя потеряли, с неё и спрос…

— А Могоча далеко? — зачем спросил он.

— Так за Сретенском и Могоча. Поехали! — не стал вдаваться в географические подробности спасатель. Не сказал и про то, что в Сретенск можно было по хорошей дороге ехать прямо от Балея, зачем человека расстраивать.

Ну, хорошо, пусть будет и Могоча, смирился беглец. И сам удивился собственному легкомыслию. Но именно легкомыслие в последние дни и управляет его действиями. А что оставалось?

На выезде из городка подъехали к заправке, это был всё тот же «Нефтемаркет», и пока заправляли машину, он смел крошки с сидений, вытряхнул коврики: должна же быть от него какая-то польза.

Вернувшись, спасатель пристегнул подопечного — оказывается, в машине были ремни безопасности, и даже пристегнул себя, вертолётного. Потом вывел дрожавшую в нетерпении машину, и дорога под колёсами полетела, к худу ли, к добру ли, дальше, на восток. Но дорогу беглец проспал самым бессовестным образом. Привалился головой к стойке и задремал, а когда Толя стал засовывать под ремень свёрнутую куртку, он ещё отбивался: не надо, я не сплю, не сплю… И, что характерно, Толины руки в перчатках совсем не раздражали. А потом всё — как отрезало: и Приисковый, и Нерчинск, и Читу, и Красноозёрск…

Через полтора часа машина остановилась у моста через речку. По его красной спине медлительно плыли рыжие коровьи спины. Река блестящей лентой обнимала маленький городок, прикрытый желтеющими сопками. А по склонам сопок будто кто рассыпал тёмные и светлые кубики — домишки, домишки… И эта зеленоватая полоска воды, и округлые холмы, и игрушечные издалека домики, и медлительные коровьи туши, плывшие посуху через речку — всё было таким тихим, мирным и совсем не опасным…

— Вот тебе и Шилка, вот тебе и Сретенск! — кивнул Толя в сторону реки.

— Сколько отсюда до Читы?

— Всё считаешь? Четыреста километров и будет, — зачем-то прибавил он ещё пятнадцать. «Четыреста, всего четыреста», — заныло в груди у беглеца. Но река отвлекла, понесла мысли в другую сторону — и как вырвалось:

— Хорошо бы на лодке плыть и плыть куда-нибудь. — А спасатель, не спуская глаз с моста, где задержалась одна буренка, задумчиво заметил: «А что нам мешает?» И, помолчав, сам себе и ответил: «Ничего не мешает». Беглец не обратил никакого внимания на эти слова, приняв их за обычное Толино балагурство. Ему вдруг захотелось немедленно сойти на землю, побежать к реке, упасть в траву и… Нет, в самом деле, пока Толя будет передавать фургон, он посидит на берегу, подышит речным воздухом. И вертолётчик, будто по заказу, недолго покружив по улочкам, остановил машину на площадке у невысокой арки, на ней значилось: «Речной вокзал».

— Здесь можешь и погулять. А я одной ногой туда, другой обратно, — коротко бросил он компаньону и развернул машину. И проводив её взглядом, беглец закинул сумку на плечо и подошёл к павильончику, что изображал здание вокзала. Вокзальчик был наглухо закрыт, тогда он завернул за угол и вышел на бетонные щербатые плиты причала. К воде вела бетонная лестница, выкрашенная по-детсадовски — голубым и розовым. На нижней ступеньке сидели два мужика и, судя по всему, сосредоточенно готовились к трапезе. На газетке у них стояла бутылочка, лежали два больших огурца и почему-то один кусок хлеба — второй уже съели? Мужичок, что сидел справа, повернув голову, задержал недовольный взгляд на незнакомце, и тому пришлось отступить от лестницы.

Нет, не будет он торчать у заброшенного причала, а то какой-нибудь прохожий обязательно обратит внимание на человека с дорожной сумкой и по доброте душевной начнёт объяснять, что пароходы больше не ходят. А потом станет расспрашивать свежего человека: откуда здесь? Он немного пройдётся, посмотрит на городок.

Набережная, тянувшаяся вдоль Шилки, была пустынна. Дома теснились только с одной стороны, с другой была река, а за рекой никаких домов. И только крики купающихся в реке белоголовых детей резали тишину городка. Только пыльная улочка скоро кончилась, и тогда, решившись, он поднялся переулком на другую, что шла повыше. Оказалось — центральная улица, посредине её была насыпана земля: собирались мостить? Или, как миргородская лужа, эта полоса была здесь всегда?

Кружа по городку, он всё удивлялся необычности его старинных домов, деревянных, кирпичных. И кирпичные были всё больше красно-белые, со срезанными углами, каменными узорами, жаль, нельзя было остановиться, рассмотреть. Но у одного, белого, с затейливым фронтоном невольно замедлил шаг и, оглянувшись: есть ли кто поблизости? остановился.

Осыпающаяся белая штукатурка, а под ней красные кирпичи, как открытые раны, и чёрные провалы окон с остатками рам… Неужели никому не жалко, ведь пропадает такой дом! Стоит его отремонтировать, и получился бы замечательный особняк. «Господи, о чём это я?» — напомнил он сам себе. И тут же почувствовал чей-то взгляд и, не осторожничая, резко обернулся. На открытой галерее второго этажа деревянного дома застыла девушка: маленькое лицо… распущенные рыжие волосы… расчёска в руках… Он что, напугал её? Неужели приезжие в этом городке бывают так редко, что каждый как диковинка… Или? Нет, нет, она не могла его узнать: кепка до самых глаз, да и что можно рассмотреть сверху…

И, не оглядываясь, он быстро пошёл дальше, надеясь скрыться за кустами и деревьями. Но не успел приблизится, как из кустов прямо на него вышли два парня. Один из аборигенов, в коричневой майке, усеянной мелкими дырочками, имел вид борца — руки колесом, без шеи, только голова была не бритой, а с кудрями. Борец беспрестанно чесал большой живот маленькой пухлой ручкой, наверное, от этого яростного почёсывания дырки и образовывались. Тощий брюнет в чёрных захватанных очках и засаленных трениках, натянутых чуть ли не до подмышек, смотрелся адъютантом кудрявого.

Он ещё соображал, как обойти эту парочку, когда человек в очках с той преувеличенной вежливостью, что в любую минуту могла обернуться площадной бранью или визгливой истерикой, искательно спросил:

— Дядя, ты извини, конешшно! Десять рублёв не найдётся? — Пришлось развести руками: к сожалению, нет. И окинул взглядом улицу, по улице совсем некстати пошли косяком прохожие: компания старушек в белых платочках, женщина с синей детской коляской, какие-то работяги тянули вдоль улицы провод. Спокойно! Надо увести просителей подальше, где никого нет, там он и пообщается с этими ребятами. На их языке. И, повернувшись чуткой спиной, пошёл в обратную сторону. Была надежда, что попрошайки сами собой отстанут, но парни пошли рядом, и тощий кричал как глухому:

— Э, мужик, ты не понял! Я говорю, не понял! Мы хотел взаймы у тебя взять… А хочешь, вместе и забутылим? Ты деньги дай, а мы всё сами сделаем. Слышь, самогонки купим и это… забалдеем! Нет, ты чё лыбисся, а? Дай, добром тебе говорят, а то глаза вышшолкаем!

— Тебе чё, жалко десятки? Нет, ты скажи, жалко? У нас трубы горят, а ты жлобишшся, — канючил с другой стороны борец.

Хорошо, не кричат: дай миллион, дай миллион! Но вот таким, как эти, никогда и копейки не давал, так что и начинать не будет. Но увести надо, увести к пристани, там он и объяснит молодым людям: побираться — нехорошо. Но тут же пришли и другие соображения. А если это те, кого именуют негласными информаторами? Имя таким — легион, вся страна опутана такими сетями. Именно таких обормотов употребляет для своих нужд разные органы, выдавая индульгенцию на мелкие пакости. Они прочёсывают центровые места: вокзальчики, рынки, забегаловки и вынюхивают, выискивают, докладывают… Такие, именно такие ведут розыск беглых — дёшево и сердито! Вот и эти двое запросто могут спровоцировать драку, а тут и милицейский уазик подъедет. Наверное, и те двое на ступеньках сидели у речки не случайно. Но отступать было поздно. Вот она и арка, вот она и пристань, где, как и час назад было пусто: ни машин, ни людей…

Не успел он остановиться, как преследователи тут же грамотно перегруппировались: один зашёл за спину, другой взялся за сумку. Собирается сдёрнуть силой? Они что, не понимают — это уже грабёж! Но, судя по всему, подробности новелл Уголовного кодекса парней мало волновали. Тощий дёрнул сумку, а борец за спиной предупредил: «Дай денежек по-хорошему!» И он битым позвоночником почувствовал, как парень заводит свою потную, жирную руку для захвата.

Пришлось резко откинуть голову назад, и человек за спиной тут же взвыл от боли, видно, прикусил язык: «Не, ты сё делаес-то… Я тебе сяс… сяс…» И парень заметался в поисках оружия пролетариата: камня, палки, бутылки. А тощий, отпрянув, открыл большой синий рот и заверещал: «Ты, падла, за что Артёмку-то, а?» — «Могу добавить» — тихо и яростно предупредил беглец. И отбросил сумку подальше, скосил глаз: что там толстяк, нашёл камень? Тот, подвывая, одной рукой прикрывал рот, другой ещё шарил в пыли. А тощий бегал кругами и всё обещал: счас ты у меня, счас будет тебе… И не он успел показать, что будет сейчас, как его остановил зычный крик: «Ээээ! А ну, стоять! Стоять, я сказал!» Это с пригорка скачками нёсся вертолётчик! И сразу отпустило: ну, спасатель!

Увидев летевшего на них огромного человека, парни замерли в нелепых позах: толстяк с занесённым над головой камнем, тощий в очках обеими руками зачем-то прикрыл голову, видно часто бывал бит по темечку. А Толя, притормозив, самым суровым голосом поинтересовался:

— Вы хоть знаете, до кого пристаёте, а? Не слышу ответа!

Толстый поскуливая, промолчал, а его товарищ пошёл на приступ:

— Кто пристаёт, кто пристаёт? — подпрыгнул тощий, будто хотел сравняться ростом с незнакомцем. — Это он первый Артёмку херакнул! Он! А мы токо…

— Тихо! Тихо! Ты смотри, сушёный таракан, а такой буйный!

— Ты сам откудова тут взялся? — оскорбился тощий.

— Откудова? Я лично из тех ворот, откуда весь народ. А ты, видно, с другого места? — навис над брюнетом Толя и вытащил из набитого бумагами кармана рубашки какое-то удостоверение. — Вопросы есть? Или дополнительный аргумент нужен? Так тут недалеко ментовка — могу доставить. А ребята в отделении долго думать не будут, засадят по самые помидоры! Сечёте?

— Так это он певый насял, — стал плаксиво уверять кудрявый.

— Он же его головой саданул! — показывая пальцем, уличал тощий в очках. — Так бы и сказал: десантник! А он… это… прямо так… это… без предупреждения! А мы ж и не знали… а то бы…

— Ты мне глиссаду на винт не мотай! А то возьму и сам врежу. Не надо? Тогда пошли отсюда мелкой рысью! — наступал на них вертолётчик. И плаксивый толстяк в рваной майке, и брюнет в очках, бормоча угрозы, тут же ринулись куда-то вбок. И не прошло и минуты, как на пыльном пятачке никого, кроме компаньонов, не осталось.

— Давай вниз, посидим на бережку! — скомандовал Толя.

— Ты что им показал? Нет, в самом деле…

— Лучше скажи, где ты шлялся? Ну, шо ты за человек, нельзя на минуту одного оставить! Ну, як мала дытына, тикы повэрнувся, а його вжэ нэма, шукать трэба. Не, ну правда, прибегаю: нету моего боевого товарища! Я к мужикам, там внизу сидели, говорят: никого не было. Ну, стал допрашивать и так, с пристрастием, куда, мол, человека подевали: в Шилку бросили или прямо тут, на бережку, закопали? Ты б видел, как они по этой лестнице понеслись от меня, — хихикнул Толя и стал расстилать на нижней ступеньке газетку.

— Постой! Это ведь свежая газета! И с таким замечательным названием — «Советское Забайкалье»!

— И шо характерно, про тебя тут ни слова! Ты их извини, но фамилию твою они с первого раза и не выговорят. Они про своё пишут: у кого сено спёрли, где окно разбили, а остальное всё про начальника района. Тут же ничего не происходит! А если по пьяни кого-то прирезали, так будут месяц обсуждать. Но мы отвлеклись, а нам надо пробираться дальше, тут недалеко… Ну, ты шо молчишь? — толкнул вертолётчик компаньона в плечо. Тот собирал плоские камешки и хмуро поинтересовался:

— Куда на этот раз? В Могочу? — И, приподнявшись, запустил камень в воду, получилось неожиданно ловко. Камень быстро-быстро зашлёпал по воде блинчиком.

— В Могочу, в Могочу, токо заедем в одно местечко, — будто извинялся Толя.

«Какое ещё местечко? Что, снова подвернулось какое-то дельце?» — заводился беглец.

— Слышь? Ненадолго заедем, тут рядом!

— Да слышу, слышу, и это совсем не вдохновляет, — перебирал он камешки. Сколько можно без толку по всяким закоулкам шляться?

— А тебя ещё шо-то должно вдохновлять? Я зараз вдохновлю… Та шо ты, як пацан! Ещё накидаешься, ты сперва послухай! — дёрнул Толя метателя за руку. Тот нехотя сел на ступеньки, с досадой отряхивая руки от песка: ну, говори!

— Ты вот заикнулся, мол, хочется сплавиться по речке?

Что, надо отвечать? Отвечать не хотелось, рука сама снова потянулась за камнем, потом ещё за одним. Хорошие были камешки на шилкинском берегу…

— Эээ, очнись! Шо это с тобою — недоумевал компаньон.

— Я не поспеваю за твоими мыслями. Ты что, серьёзно про лодку?

— Ещё как! Предлагаю сплавиться вниз по Шилке.

— И куда? — безразлично спросил беглец. Что, новый план по спасению? Может, хватит прожектёрствовать?

— Куда, куда? Хоть до Хабаровска. Но до Хабаровска не получится, там граница! Нам токо доплыть до… Та шо я тебе всё на пальцах, зараз карту достану, и всё сам побачишь.

И Толя сначала развернул карту, потом сложил её нужным квадратом наружу. Ну да! Он не только бортинженер, он же пилот, он же штурман! — злился беглец. А компаньон, ничего не замечая, токовал о своём:

— Бачишь, это Шилка… Мы доплывём примерно досюда… А дальше пешком выйдем до какой-нибудь станции.

— До какой станции? Ты же сказал, надо в Могочу.

— Ну, выйдем на Могочу! Нам надо решить главный вопрос. Ты согласный?

— Согласен ли я передвигаться по воде? Что за детские фантазии! А лодка, с этим как быть?

— Так я тебе уже полчаса про это и говорю! Тут недалеко дед знакомый живёт, у него как раз лодка и есть.

— Теперь ты послушай! Скажи, что вон там стоит, а? — показал беглец на противоположный берег. Он и сам только пять минут назад рассмотрел под сопкой и заброшенные строения, и весёлый голубой домик, и состав из пяти вагонов, застывший зелёной гусеницей. Поезд! — Если здесь есть железная дорога, зачем нам ещё куда-то ехать?

— Есть-то она есть, токо это не Транссиб! Это так, тупичок, понимаешь?

— Не понимаю. Какой может быть тупик, когда есть рельсы, есть поезд. Надо переправиться на тот берег!

— Если этот поезд куда и двинет, так токо на запад, в той стороне и дед живёт, на машине можно за десять минут доехать…

— Нет, никаких машин! Давай поездом.

— Как скажешь, — не стал перечить спасатель. — Ты как, оголодал уже или потерпишь? — заботливо поинтересовался он. — Тут недалеко кафе есть…

— Никаких кафе! Ты вот знаешь расписание, знаешь? — стал закипать подопечный.

— Какое там расписание? Один поезд — сюда, другой — отсюда. Расписание! Ты ж бачишь, там же и тепловоза нету! Ну, ладно, ладно, счас и переправимся! Посидим на том бережку, паровозик придёт, вагончики прицепят, хлопчик сядет у оконца и поедет, поедет, поедет…

— Пошёл к чёрту! — вырвалось у беглеца.

— Вот это правильно! — рассмеялся Толя. — Я зараз до магазину сгоняю, а ты тут побросай, побросай, — поднялся он со ступенек. Но спохватившись, тут же переиначил:

— Не, не, одного я тебя не оставлю, пойдём вместе. Ты ж опасный человек! Десантник! Не, ты шо, и правда, махался? Ну, ты даёшь! И как, головка сильно болит? Скоко шишек набил, а? Не, ты это брось, драться надо учиться смолоду. Не пробовал солдатским ремнем с бааалыной такой бляхой, нет? Ну, и не начинай…

Ну, и что отвечать вот такому? Нет, лучше лишний камешек бросить, он и бросил один, другой. Тогда и Толя нагнулся и подобрал какой-то голыш. И, взвесив его в своей большой руке, примерился и запустил по воде, и тот, как из пращи, зашлёпал до противоположного берега. После таких показательных выступлений другим в этих соревнованиях делать было нечего.

Они вышли на ту же улицу с насыпанным земляным валом посредине, пошли мимо каменных особнячков, мимо деревянных домишек и заборов, мимо памятника Ленину с неестественно длинной рукой. Верхняя половина постамента была выкрашена будто медицинской зелёнкой, а внизу для красоты шла ещё и синяя полоса. Не успели они перейти площадь, как из дверей трехэтажного здания выскочила нестарая ещё, жилистая, до черноты загоревшая женщина и, утирая косынкой лицо, заголосила:

— Ну, че за люди! Куда ни приди, всем некогда, разговаривать не хочут, нос воротят… Известно дело, человек два дня в дороге, так какими духом, понятное дело, от меня шшибает… А эти паразиты ничего не делают, токо чаи сидят распивают… И нет, чтоб кружку воды человеку предложить… Я сколь сюда добиралася, сколь денег извела… И во рту ни крошки! И где ихнюю уборную искать? — растеряно оглядывалась по сторонам женщина и, заметив на другой стороне улицы мужчин, быстро-быстро завернула за угол и пропала.

— Это у них тут начальство сидит, — показал Толя на дом. На втором этаже от углового балкона осталась только решётка ограждения. — Так канализации и у них нет, токо сортиры по дворам. Представляешь, як они зимой задницы морозят!

«Но зато какая близость к народу!» — усмехнулся беглец.

Магазин был уже близко, уже виден был двухэтажный дом с фронтоном и распахнутой угловой дверью, когда прямо на них вынесло девушек, тащивших огромный деревянный сундук. И вертолётчик тут же забыл и о магазине, и о сплаве по реке, и даже, кажется, о компаньоне.

— Девчата, шо ж вы так надрываетесь? Дайте и нам поносить.

— Ой, да мы только рады будем. Донесёте к музею? Тут рядом, на набережной…

— Куда скажете, дорогуши! — с готовностью схватил сундук вертолётчик. Пришлось и беглецу впрячься, взяться за кованую боковую ручку. И пологим переулком они стали спускаться на прибрежную улочку. Толя со знанием местных дел о чём-то расспрашивал девушек, те что-то застенчиво отвечали. Он и компаньона вовлекал в разговор, но тот, стиснув зубы, молчал, опасаясь, что боль в спине заставит его бросить сундук посреди улицы. А тут ещё железные уголки то и дело задевали ногу. Они уже подошли к двухэтажному бревенчатому зданию музея, где вход перегораживала высокая деревянная решётка, когда одна из девушек, высокая, с распущенными волосами, растерянно остановилась.

— Ой, а ключи-то у Гавриленковой! Она последняя закрывала. Я — за ключами! Тут недалеко. Подождёте? — переводила она взгляд с одного носильщика на другого, что держали на весу деревянный короб.

— Я с тобой, — отчего-то не захотела оставаться с незнакомцами вторая, совсем молоденькая, с раскосыми голубыми глазами.

— Вы постойте тут, мы быстро! Подождите, хорошо? — допытывалась высокая, в открытом сарафане. Толя мог бы и ответить, но почему-то молчал, не отрывая глаз от её белой потной шеи. Почувствовав какую-то заминку, беглец поднял голову и сам невольно задержал взгляд. Девушка была такая натуральная: рассыпавшиеся по голым плечам русые волосы, золотистый пушок на длинных ногах, тёмные влажные подмышки…

— Вы только побыстрее, — выдохнул вертолётчик и скомандовал: опускай!

Девушки скрылись, а беглец, чертыхаясь, сел на сундук передохнуть, рядом бухнулся Толя и сходу стал оправдываться:

— Знаю, знаю, что ты хочешь сказать. Ну, занесём этот гроб, шо такого? В знак благодарности нам чаёк заварят. Ты против чая?

— Толя, о чём ты? Какой чай?

— Попросим, нам всё дадут. Не кривись, не кривись, я не про то, шо ты подумал. Я про варенье и бублики!

Не хотелось ни чая, ни бубликов, ни приложения к чаю — неизбежного общения. Он уже приготовил доводы против посиделок в музее, как из-за дома выбежали девушки, загремели ключами, открыли сначала решётку, потом тяжёлую дверь.

— На второй этаж занесёте? — с надеждой спросила высокая девушка.

— Занесём, занесём, куда ж вас девать? Коля, ты давай — иди впереди! Токо предупреди, если надумаешь эту бандуру бросить! Впереди, конечно, неудобно, но… — не договорил вертолётчик.

«Ну, что замолчал? Почему не говоришь, что идущему внизу нести тяжелее», — старался перетащить сундук на себя беглец.

— Не дёргай, не дёргай! Он же тебе ноги поотбивает, — глухо ворчал снизу Толя. И по скрипучей крутой лестнице они внесли сундук в какую-то комнату, где на полосатых половичках стояли прялки, чугунные утюги, глиняные горшки. И не успели компаньоны оглянуться, как в комнату набились ещё три или четыре женщины. Господи, сколько же их здесь?

— Что ж вы сами носите такие тяжести, а, дорогуши? Или в вашем городе мужики повывелись? — весело прокричал женщинам вертолётчик. Замечательно переключая на себя внимание, он возвышался над этим цветником, высокий, белозубый, да ещё и весёлый, и женщины смотрели на него как на взошедшее после пасмурных дней солнце.

— Да ничего у нас нет, и мужчин тоже. А вы откуда у нас?.. Проездом в вашем городке, вот жизнь изучаем… Так, может, останетесь? Нам такие нужны… А чаем напоите?.. Да отчего ж? Воды не жалко, вода у нас есть. Вы к нам надолго?.. Если приветите, то почему нет?

— Как, Коля, задержимся? — крикнул в спину компаньона вертолётчик, тот в сторонке рассматривал прялки с утюгами.

— А музей моему товарищу покажите? Любит он музеи…

— Покажем, покажем! Вот Люба и покажет, — и потому, как засмущалась высокая девушка, стало понятно: Люба — это она. Женщины тут же расступились, и девушка повела их сначала по коридорчику, потом пригласила в комнату с портретами в красном углу. Бледное неживое лицо правителя было хмурым и брезгливым, зато младшенький сиял радостной улыбкой. Они что,] так парно и висят по кабинетам? А Толя, оценив иконостас, с самым серьёзным видом посетовал:

— Девчата, а шо ж это они так, без рушничков, висят? У вас же есть полотенца с петухами? И лампадки, лампадки где? Не, без лампадок низзя! А молебны за здравие справляете? Нет? И поклоны не бьёте? Нехорошо! Вы прямо с утра, как приходите на работу, так становитесь в рядок и кланяйтесь, кланяйтесь…

Девушка хихикнула, но от греха подальше предложила:

— Я могу провести экскурсию, начиная с древних времён…

Какая экскурсия! Не надо никаких времён — ни древних, ни нынешних, досадовал беглец. Все приличия соблюдены, через минуту-другую можно и откланяться. Вот и кепку снимать незачем! Если только посмотреть, что развешено на стенах. А по стенам были развешены фотографии: казаки в папахах, фронтовики, теперешние мальчишки при параде у знамён… В стеклянных витринках — солдатские фляжки, портсигары, полевой бинокль… Он обходил зал с высокими окнами в малиновых шторах и время от времени застывал на одном месте и, вытягивая шею, наскоро читал надписи, не забывая через открытую дверь смежной комнаты держать в поле зрения неугомонного компаньона.

Толя сидел в музейном кресле, закинув ногу на ногу, и что-то непринуждённо рассказывал. Его баритон уже набрал особый бархатный оттенок, и девушка Люба отвечала ему высоким голосом, переставляя что-то на столе. И всё смеялась, смеялась, то и дело откидывая на спину длинные волосы. Но вот пробежала юная сотрудница с чайником, и будто ей вслед прозвенел резкий телефонный звонок, и Люба затараторила в трубку:

— Да, да! Помогли сундук занести. А вы откуда знаете?.. Вот смотрят нашу выставку… Нет, не из Москвы… Да, поняла. Ждём… Шуру вот домой послала, пусть чай вскипятит… Так ведь сервиз в вашем кабинете стоит… Хорошо, хорошо. — И, положив трубку, девушка Люба, недоумевая, пояснила:

— Вот видите, уже все знают, что у нас гости. Сейчас из администрации наша заведующая придёт, говорит, будет и Светлана Николаевна из отдела культуры…

И тут же за спиной беглеца прошелестело: «Вот так всегда, как появится какой мужик, так сразу бегут… А тут целых два!»

Этого только не хватало! И пришлось стать на пороге, и прервать приятную беседу.

— Извините! Толя, заканчиваем визит, мы опаздываем. — И вертолётчик подчинился тихому голосу, тут же подскочил с места: действительно, пора!

— Девушки, рады были познакомиться, в следующий раз продолжим, на чём остановились, — утешая музейных дам, отступал вертолётчик к выходу. А те, не понимая поспешности ухода гостей, не скрывали разочарования: ну, что же вы… как же так… а чай?

Вырвавшись из музейных дверей, Толя миролюбиво согласился:

— Ты прав, баб многовато, а если ещё и начальство припрётся, то точно будет — туши свет, гаси фары! — И, притормозив у самого берега, стал расстёгивать рубашку.

— Но всё было не без пользы, я тут тебе гостинчик припас, — вытащил он припрятанную на животе фотографию.

— Ты что, украл её? Это же музейный экспонат!

— Украл? Хорошего ж ты обо мне мнения! Какой экспонат! Там, на столе, этих фоток, знаешь, скоко лежало? И все одинаковые. Я попросил — дали. Ты сначала посмотри, а потом выговаривать будешь!

Пришлось взять в руки цветную фотографию, на ней было нечто непонятное: что это?

— Тут, оказывается, есть это… ну, еврейское кладбище.

— А мне это зачем? — вспыхнул беглец.

— Так это… думал… интересно… ну, тебе интересно, — покраснел Толя. Это было так неожиданно, что при других обстоятельствах растерянность непробиваемого вертолётчика здорово позабавила бы, но не теперь…

— Ты чуткий товарищ! Кладбища сейчас меня особенно интересуют!

И что за дурацкая манера лезть, куда не просят! И туда, куда деликатные люди без спроса не ходят, злился беглец. И уже хотел сунуть фотографию вертолётчику обратно, но тот отошёл как отпрыгнул. Пришлось засунуть совершенно ненужный снимок в карман сумки, но дальше что? А дальше стало неловко от с собственной несдержанности. Нет, но Толя тоже хорош… И почему это он отвернулся и молчит? Стоит, делает вид, будто рассматривает что-то, насвистывает. Свистун! Он что, обиделся? Это ещё кто кого обидел, — мялся он за Толиной спиной. И, не выдержав, толкнул компаньона: извини! А тот будто этого ждал, с готовностью дал сдачи — хлопнул по плечу: ладно, проехали! И показал на тот берег, там от моста вдоль сопки медленно двигался тепловоз.

И уже без лишних слов они сбежали к воде, и стали вертеть головами: где же лодки? Моторная посудина вынырнула будто ниоткуда, и Толя замахал руками: сюда, сюда! И лодка, выплеснув волну к ногам, с готовностью подставила синий крашеный бок. И только загрузив пассажиров, пожилой лодочник поинтересовался:

— Вам куды? В Затон?.. Не, рули, шеф, на ту сторону! Не знаешь, когда дизель отойдёт?.. Если по расписанию, так вечером должен пойти. А пойдёт ли? Как в обед пришёл вчера, так и до сих пор и стоит… А что случилось?.. Говорят, сломался. Но раз дизель подали, то, может, и пойдёт, — утешил напоследок мужичок.

Беглец беспомощно оглянулся на товарища: что делать будем? А вертолётчик сделал вид, что не понимает этого беспокойства: кто захотел на поезде? Ну, и на черта нам поезд! Зараз узнаем, шо там с расписанием, и если всё глухо — выйдем к мосту и остановим какую-нибудь лайбу! Но говорить об этом пока не будем, нехаи Колюня трошки помучается… Не, он шо, серьёзно обиделся за кладбище? И на гада я ту фотку брал…

От речки они вышли к синему с жёлтым декором зданьицу, где значилось «Станция Сретенск Забайкальской железной дороги». Вывеска была серьёзной, а домик таким домашним, с тюлевыми занавесками и геранью на окнах. И люди у входа сидели на лавочках, будто соседи по маленькой деревенской улице. Тревожил только застывший неподалёку недлинный состав, он не подавал никаких признаков жизни, даже с тепловозом. Но женское лицо во всё окошко кассы успокоило: «Что вы всё спрашиваете, да спрашиваете, сказала же, скоро пойдёт! Погуляйте пока».

Места для гуляний на этой стороне было много. Дошли до заброшенного здания из красного кирпича, закопчённого ещё паровозами, дальше было ещё одно сооружение с огромными чёрными проёмами ворот, до половины заколоченных досками, и, точно такое же, но побелённое и весёленькое. На маленькой зелёной вывеске читалось: «Оборотное депо». Пока они проходили длинную стену, Толя всё сокрушался: «Надо же, какая недвижимость… Эх, такой бы ангарчик в Читу! Классный гараж бы получился, а тут пропадает…»

— Ты можешь себе представить, что в этом городишке было 105 торговых фирм, целых три пароходные компании, несколько банков… Вот здесь были портовые склады, видишь, — показал беглец на вытянутую идеально ровную площадку между рельсами и рекой. — А сейчас ничего, даже щепки не осталось! Ничего!

— А ты откуда знаешь? — обернулся Толя.

— Так я ведь полезным делом был занят, экспонаты изучал…

— Ага, вот таких всезнаек… — начал вертолётчик и запнулся. Не мог же он сказать: «Таких всезнаек первыми и убивают!»

А беглецу всё не давала покоя судьба городка. Неужели, и правда, когда-то по реке ходили, гудели пароходы, баржи, по мосткам сновали грузчики с бочками, с мешками на спинах… И вот уже много лет никаких дебаркадеров, никаких пароходов и барж, никаких банков и рестораций. И нет больше тех отважных, шалых людей. И ведь не то обидно, что жизнь стала другой, сама жизнь утекла, как песок сквозь божьи пальцы. И история здесь — всё, закончилась! Нет уже никакого Сретенска, а то, что ещё есть — только мираж. А лет через десять не будет и этого…

— Ты особо не переживай! Айда за мной! — двинулся Толя по шпалам, мелко перебирая длинными ногами, а, оглянувшись и увидев, что компаньон стоит на месте, самым убедительным тоном позвал: — Давай, давай! Шось интересное покажу!

И они пошли в обратную сторону к вокзалу, потом дальше, дальше. И вот уже видно, как на пути железной дороги встала сопка. Странно, зачем довели эту нитку до горы и бросили? Рельсы давно сняли, виднелись лишь шпалы, засыпанные землей и проросшие скудной травой. Они были так стары, что даже в этот жаркий день не пахли креозотом. А может, это сопка обвалилась на стальные рельсы, перегородила, завалила дорогу. Вот обрушится такая глыба на человека, и перережет пополам, и покорёжит и превратит в прах всю жизнь…

Сколько бы он стоял у последней, еле видной шпалы, у этого зримого тупика и беспросветности, неизвестно. Вывел его из ступора голос компаньона: «Очнись, посадка началась!» И они бросились к вокзалу, а там уже всё ожило, зашевелилось, откуда-то и беспокойный народ набежал. И открылись двери вагонов, и втянули пассажиров, и заклубилась жизнь, она ведь в движении или хотя бы в ожидании оного…

— Вот, а ты говорил: не пойдёть, не пойдёть! — балагурил Толя, сходу по-хозяйски обживая выбранное место в середине вагона: отбросил ногой пустую пластиковую бутылку, смел шелуху с лавки, открыл верхушку рамы.

— Садись, шо ты раздумываешь? Грязно? Не бери в голову!

И беглец, прислонившись головой к давно немытому окну, с тоской выдохнул: «Далеко ехать?»

— Ты поездом захотел? Теперь не спрашивай. Давай покемарим, а? Я вторую ночь не досыпаю, — закрыв глаза, зевнул вертолётчик. И, подложив под голову сумку, вытянулся на лавке так, что ногами перекрыл проход. А скоро и состав, постояв-постояв, дёрнулся раз-другой, проверяясь, крепко ли стоит на колёсах, и поехал строго по рельсам. А рельсы из кабины тепловоза кажутся такими тоненькими…

И поплыл за окном, за речкой разноцветный Сретенск, а потом и мост, а потом и просто холмы, холмы. И, сложив на груди руки, мерно покачивался Толя, и лицо его с закрытыми глазами было каким-то отрешённым. Так быстро заснул? И вдруг пришло в голову: «Ему что, разговаривать со мной неинтересно? А тебя это обстоятельство задевает? Хотел кандалами потрясти? Да, подсел ты на интерес к себе, подсел! Думал, тебя рвать на части будут, а тут такой облом. Так ведь это и хорошо. Не лезет человек в душу, не топчется там, а тебе из себя ничего изображать не надо. Особенно, когда вопросы задавались только для того, чтобы выпотрошить, вывернуть наизнанку, а потом решить на сколько тебя хватит… Так ведь и не хватило, взорвалось что-то внутри, вот и побежал…»

Он много чего надумал бы тогда и о себе, и о вертолётчике, когда вдруг спохватился: «Осёл ты, братец! И совершенный эгоист! Сам выспался, а теперь требуешь: разговаривайте со мной, разговаривайте! А человек устал, пусть поспит…»

И глаз невольно задержался на лице вертолётчика, на широких бровях, неожиданно тёмных ресницах, на твёрдом подбородке, на продольных морщинах у резко очерченного рта. Оказывается, он седой, в пепельной гриве не сразу и разглядишь седые пряди! И тут же поймал себя на мысли: неприлично так рассматривать спящего, беззащитного. Интересен человек, но неприлично…

Пришлось достать фотографию и долго вглядываться. И нельзя было понять, что в ней зацепило. Какие-то старые памятники на фоне тёмной зелени, и никаких могильных холмиков, у самого края высохшее, совсем белое дерево… Какое дерево — это и есть памятник! Белый мрамор искусно изображал мощный ствол, вот и кора видна, и корни. И этот мраморный ствол был безжалостно срезан, срезаны были и боковые ветви… Что означала эта аллегория? Личную катастрофу, семейную трагедию или безжалостность самой жизни? И кто покоится под этим надгробием? Банкир? Пароходчик? Последний представитель династии? Надо же, какой многозначный памятник… Такой мог стоять и в любом другом месте… Там, где всё обрублено, разграблено, уничтожено… Вопросы роились и роились, но кто ему мог ответить…

Стучали колеса, бормотали старухи поблизости, в дальнем конце вагона вскрикивали картежники, мерно дышал Толя, и незаметно для себя он тоже задремал. Но сразу же подхватился, когда поезд притормозил у какой-то станции. В вагон ввалилась компания молодёжи, всего человек пять, но сразу стало шумно, как на площади. И хотя никто не сел рядом, он насторожился и, надвинув кепку до самых очков, отодвинулся от окна: на перроне было слишком людно. Зашевелился и Толя и, приоткрыв один глаз, сонно предупредил: «Это Матакан. Следующая — наша». Ну, и хорошо: сейчас снова застучат колёса, закачает вагон, останется преодолеть только один перегон — и они на месте. Но поезд всё стоял и стоял. И вот уже зароптали пассажиры, и пробежал по вагону кто-то железнодорожный и обеспокоенный и, потягиваясь, поднялся Толя. И, выглянув в окно, что-то спросил у людей на перроне, и ему что-то ответили…

— Всё нормально, — обернулся он от окна. — Скоро поедем. Курить будешь? — и протянул сигаретную пачку компаньону. Тот помотал головой: нет, не хочу. И сдвинулся ещё подальше от окна — пусть курит. Новая задержка напрягла, и он принялся гадать: техническая ли она? А Толя, согнувшись и выставив наружу руки, спокойно курил, выпуская наружу длинные струйки дыма. И вдруг, замерев на секунду, обернулся веселым лицом:

— Хочешь знать, какой ты будешь в старости? — хихикнул он. — Тогда глянь сюда. Глянь, глянь…

И пришлось придвинуться и выглянуть в окно: какая там ещё старость? На перроне, прямо напротив окна, стоял пожилой господин, сверху видна была обширная плешь в курчавых тёмных волосах. Ничего себя дядечка, аккуратный, с большим горбатым носом, в очках и с папкой под мышкой, видно, какой-то начальничек. Всё бы ничего, но короткие серые брючки, но коричневые носки, но явственный пенсионерский живот, пуговицы полосатой рубашки готовы лопнуть под его напором, вот и ремень сбежал далеко вниз. А ведь таким или похожим он будет очень скоро. Будет толстым, неряшливым, со слезящимися глазами, будет хватать первого попавшегося за рукав и, захлёбываясь, рассказывать о своих злоключениях… Но вот, поблёскивая очками, дядечка вытащил аккуратно сложенный носовой платок и, трубно высморкавшись, стал рассматривать содержимое. Пришлось отвернуться. А Толик рассмеялся и стал теребить: «Ну, как, как?»

— Как? Сейчас я тебе тебя найду, тогда и посмотрим — как! — сгоряча пообещал он и, приник к окну, и стал рыскать глазами. Ничего интересного: какая-то семья с маленькими детьми на лавочке, две молодые женщины, потом ещё старушки с корзинами, подростки пробежали мимо, а мужчин не было — как выбило. Тот, в очках и с плешью, не в счёт. И уже пришло беспокойство: поезд тронется, а он не успеет, не найдёт, не предъявит.

Но, когда от нетерпения он уже стал пританцовывать у окна, из вокзальчика, пошатываясь, показалась высокая фигура. Старик был таким сутулым и тощим, что, казалось, он вот-вот сложится пополам, его маленькая лысая головка с запавшим беззубым ртом болталась на тонкой шее из стороны в сторону, тёмная рубаха расстёгнута и в прорехе виден впалый серый живот. Жаль, не было у старика в руках авоськи с пустыми бутылками, только свёрнутая в трубочку газета. Зачем авоська! Газеткой старичок игриво хлопнул по заду какую-то тётушку. Вот она какая вертолетная старость! И он тут же азартно потребовал:

— Смотри, смотри быстрее!

Толя, вытянув шею, коротко взглянул и, откинувшись на перегородку, отчего-то грустно улыбнулся: дожить бы!

— Нет, скажи, как тебе экземпляр?

— А нехай будет один — один! А хочешь, так и ноль — один в твою пользу, — прикрыв глаза, играл в поддавки компаньон. И что он с ним как с ребёнком? Но разве он сам с удовольствием не впал в детство? Вот-вот стукнет полтинник, а всё туда же, мальчишку изображает.

А тут и поезд дёрнулся, будто только и ждал, когда два пассажира немного позабавятся. И заскользил, набирая ход, покатил дальше, и проплыло мимо вагонного окна их будущее: и господин с папочкой, и тот длинный с газеткой. А с ними заодно и бабы с корзинами, и две черноволосые красавицы в белых маечках, и подростки на велосипедах, и вся станция Матакан. Когда состав притормозил в следующий раз, вагон встал как раз напротив зелёного деревянного вокзальчика с красной железной крышей. На самом верху чёрным по белому было выведено вкусное название: «Кокуй».

Вдоль перрона сновал разнообразный народ, на низком бетонном заборчике сидели голенастые подростки и Толя уселся на загородку в конце перрона, и долго разминал сигаретку. Вид у него отчего-то сделался задумчивым, и тут же пришло беспокойство: какой сюрприз на этот раз?

— Тут такое дело… Я про деда тебе говорил, так этот дед — батько Сашка — моего друга лепшего. Вместе служили когда-то, я демобилизовался, а он ещё лётал, токо после первой чеченской с армией завязал. А год назад Сашка похоронили…

— А что с ним случилось?

— Как говорится, свёл счёты с жизнью. Закрылся в машине, НУ, и… Вот тут сидит занозой, — положил Толя ладонь на грудь. — До сих пор не могу понять, шо его на это дело толкнуло! И перед Дедом неудобно. Дед на похороны в Читу приехал, и я ему обещал: мол, заезжать буду. Дед один живёт, понимаешь? Ну, а после похорон всё так закрутилось… Короче, я так ни разу в этот Кокуй и не вырвался. А обещал! Ну, звонил, само собой, а месяца три, как и звонить перестал. Веришь, нет, а стыдно… Вот Приду, а дед скажет: дитынах, Толик! И правильно сделает! На глаза не показывался, а тут приспичило: здрасте, я ваша тётя, приехала до вас из Киева, буду отуточки жить. Такая от захавыка! Так шо, если пошлёт и на порог не пустит, ты не удивляйся — я заслужил, — затянулся сигаретой вертолётчик.

— Так, может, не надо было приезжать сюда? — Разумеется, не надо было. Ведь на этом поезде можно доехать до станции на Транссибе, а теперь неизвестно зачем надо тащиться в чужой дом. Вертолётчик с ним что, как с чемоданом без ручки?

— Как не надо? Надо! И мы уже в Кокуе! Пошли, пошли, — подхватил он обе сумки. Ну, и ладно, ну, и пусть несёт. Но когда они вышли в посёлок, компаньон стал растерянно крутить головой, видно, не зная, в какую сторону идти. «Да помнит ли он адрес отца своего друга?»

— Я ж, понимаешь, всегда на машине и на машине, а зараз с земли и не пойму, в какую сторону двигать. Обзор не тот…

Пришлось ещё немного покружить по городку, по его улочкам, где вперемежку с пятиэтажками своей жизнью жили ещё деревянные избы с огородами. Бетонные коробки были поставлены вкривь и вкось, без всякой системы, и оттого было особенно жалко порушенной жизни частных усадеб. И скоро Толя вспомнил важную подробность: его знакомец живёт у реки. И как только они вступили на приречную улочку, то ещё издали он увидел то, что искал.

— От той дом, забор высокий, и гараж на улицу, бачишь, ворота красные! Теперь, главное, шоб дед живой был.

— Да помнит ли он тебя?

— Помнит, как не помнить! — стал уверять вертолётчик. — Но за это время могут быть перемены. У него года большие, совсем старый…

Улочка была недлинной, и скоро они стояли у глухого забора. С улицы двор не просматривался. Но и оттуда не слышалось никаких звуков, даже после того, как Толя сначала осторожно, а потом настойчиво стал стучать в калитку, из дома никто не вышел. Тогда, зыркнув по сторонам, он вплотную подошёл к забору и с высоты своего роста оглядел двор.

— Собаки нэма и никого нэма.

— Может, в доме никто не живёт? — томился в сторонке беглец.

— Живут-живут… На крыльце тапки стоят, и шо-то на верёвке сохнет. Придётся ждать.

Сначала переминались на ногах, потом присели на лавочку у калитки. Толя, прислонившись спиной к забору, примеривался: может, у соседей поспрашивать? Но на улице было безлюдно, пока не появился вихрастый мальчик на велосипеде.

— Стой, пацан! Ты деда Макушкина знаешь?

— Ну, знаю. Так он в магазин почапал…

И парнишка не спеша проехал мимо, и ещё долго был слышен визгливый скрежет колёс старенького велосипеда. Потом показалась женская фшура. Заметив её, Толя тут же настроился на свой вертолётный лад.

— Ты смотри, какая кралечка идёт. Идёт, как пишет… А ножки, ножки, и грудочки… а грудочки у нас пятый размер, — присмотревшись, опытным взглядом определил он. Женщина была ладная, смуглая, в открытом ярком сарафане: по голубому полю красные маки, на крепких ногах красные туфельки. Она шла посредине улицы, но, завидев чужаков, будто споткнулась и сдвинулась вправо. И, приняв меры предосторожности, продолжала идти с независимым видом, стараясь прямо.

— И кто это заставляет такую красоту носить тяжести? — подхватился Толя, готовый по первому сигналу не только сумку донести, но и саму женщину. Красавица ответом не удостоила, только, проходя мимо, взглянула на мужчин с понимающей полуулыбкой.

— Тебе носовой платок не нужен? — полюбопытствовал компаньон.

— Платок? Зачем? — рассеянно пробормотал вертолётчик, провожая взглядом незнакомку.

— Как зачем? Утереться…

— Не, ты мне всё больше и больше нравишься! То всё ходил, шатался, ножки заплетались, голосок был такой…

— …тихий, тихий. Ты это уже говорил. Так! Стой, стой, где стоишь! — выставил руки беглец. — Здесь подушек нет, что будешь бросать? Толя! Толя! А не твой ли знакомый идёт? — показал он рукой вправо.

В том конце улицы и в самом деле показался какой-то человек. А скоро уже можно было ясно различить старика, опирающегося на палку. Он был весь какой-то отрешённый, будто пригибал его к земле не видневшийся за его плечами рюкзачок, а нечто другое, совсем неподъёмное. Вертолётчик всмотрелся и подтвердил: он!

— Деда, привет! — бодрым голосом выкрикнул он ещё издали. Старик, не поднимая голову, продолжал идти, будто и не слышал. И Толя, бросившись навстречу, осёкся и опустил раскрытые для объятий длинные руки, будто крылья сложил.

— Василий Матвеевич! — снова позвал он, присмиревший. И старик приостановился, и с трудом поднял голову, пытаясь рассмотреть вставшего на дороге человека и того, кто был у ворот.

— Што кричишь, паря? Не глухой я… Кто будете?

— Так Толик я, Толик Саенко, — растерявшимся голосом бормотал вертолётчик. А старик, сделав шажок, замер и радостно выдохнул:

— Толька! Неужли ты, чертяка! А ты никак ещё подрос? Иль это меня книзу тянет?

— Деда, от бачишь, от я и приехал… А это мой товарищ… кхм… компаньон, так сказать… зовут Николаем. Мы это… по делу к тебе!

— Дак понятно, не просто так из Читы в Кокуй катаются. Ну, што стоим, пошли, пошли, там всё и расскажете, — повернул к дому старик. Он что-то нажал на калитке, она тут же открылась, и показался заросший травой двор, и бревенчатый домик с кирпичной пристройкой, и дальний огород, и речка за огородом. Все трое гуськом пересекли небольшое пространство и поднялись на крыльцо. Терраска была просторной, стояли там две широкие лавки и старый кухонный стол с электрической плиткой на двух кирпичах. Привет Оловянной! И старик, не снимая рюкзака, тяжело сел на лавку и жестом показал: что стоите, садитесь.

— Ну, здравствуй, Толик! Вспомнил таки… С весны обещался… Ну, хоть так, хоть так…

— Понимаешь, дед, работы невпроворот… Давай, рюкзак сниму, — кинулся он к Василию Матвеевичу и через голову снял со старика поклажу и поставил рядом на лавку.

— Ты сядь, сядь! Не мельтеши…

— Дед, а где собака? Мы подошли, стучим, никто и не гавкнул…

— Сдох Джек… Весной и сдох, таки вот дела. Ну, какими судьбами в Кокуй прибыл? Сказывают, машин накупил? И гараж новый построил, нет ли? А сюды што ж без машины? Иль где в другом месте поставил?

— Вот, представляешь, дед, я — и без машины! Як воно, диду, життя?

— Толик, говори по русскому! А то я теперь не дослышу, так и не пойму…

— Как жизнь, спрашиваю?

— Дак што я? Дожитки доживаю…

— Дед, ты это брось! А ты не женился? Надо завести какую-нибудь приходящую. Будет кому стакан воды подать, — давал неуместные советы Толя.

— Стаканами не пью. А ковшик мне и соседи подадут.

— А где соседи, улица как вымерла…

— А ты чего хотел, штоб они тебя встречать вышли? Заняты люди, кто чем, у каждого свои дела, как-никак день-то рабочий.

— И у нас дело. Но для смазки разговора я в магазин смотаюсь, — запросился на волю вертолётчик. — Водка у нас с собой есть, но мало…

— Ты место не нагрел, а уже бежать! Не гимизись! Пустое это! И накормлю вас, и стопку поднесу… Я уже думал, не увижу тебя… Звонил как-то, сказали, мол, в поездке…

— Дед, прости! — бухнулся вертолётчик на колени. — Прости дурака!

— Толя, Толя! Штой-то я тебя не узнаю! И не пьяный вроде, — растерялся старик, хотя и он разгадал этот нехитрый вертолётный маневр: бухнуться на колени и повиниться, а то словами говорить долго. Старик положил руку на покаянную голову: встань, встань! И, вскочив на ноги, Толя уже частил весёлым голосом:

— Дед, я в магазин, а? Знаю, знаю, у тебя всё есть, но ты ж и нас пойми: явились, как снег на голову… И едим много! Правда ж, Коля? — похлопал он по плечу компаньона: мол, подтверди! А тот совершенно не знал как себя вести рядом с таким непредсказуемым субъектом, как вертолётчик. Вот куда он собрался?

— Я быстро! А вы тут без меня не скучайте! — и, подмигнув, Толя выскочил из дома, и через минуту его голова проплыла поверх забора. А старик, ещё не притушив улыбку, рассматривал незнакомца.

— Ну, што ты с этим Толиком сделаешь? Отчаюга! Как здоровье-то у него? А то он такой, што жаловаться не будет…

— Насколько я знаю, у него всё в порядке, — успокоил старика гость.

— А ты, значит, товарищ евошный? Вместе робите? Ну, и хорошо, ну, правильно, — непонятно что одобрил старик. Он был так откровенно рад появлению Толи, что даже приложение в виде неизвестного товарища воспринял как должное.

— Ну, тогда што… Тогда, паря, давай готовить на стол. Картох сварим, селёдки почистим… Давай во двор, под навес, там сподручнее!

Под навесом, вытащив из-под лавки ведро с картошкой, Василий Матвеевич, вручив гостю маленький тонкий ножичек, выставил на стол миску: сюды клади! И, потоптавшись, повернул к дому: пойду, воды согрею. Вернулся он минут через семь, а гость всё ещё возился со второй картофелиной. Он так старался и, вроде, выходило хорошо, аккуратно, но старик, понаблюдав с минуту за его неловкими движениями, не выдержал и, вынув из его рук нож, быстро начистил большую миску картошки.

— Дома, наверное, не знаешь, с какой стороны к плите подойти, а, паря? А мужик сам себя должен обслуживать. И жене подмога, само собой, не помешает. Ты как, женатый или бессемейный?

— Женат, — отчего-то вздохнул гость.

— Не мастак ты руками, значит, робить. Или чем другим бабу берешь? — без улыбки ждал ответа старик.

— Уже ничем не беру! — признался тот. И тут же понял: его пристально рассматривают. В чёрных узких глазах старика читалось… Что? Удивление? Он выдержал взгляд, но когда уже был готов признать: «Ну да, тот самый!», старик, неловко закашляв, переключился на рыбу.

— Хорошие сёдни в магазине селёдки… Какого лука будем, головкой или зелёного? Зелёный у меня в огороде до снега стоит.

— Как скажете.

— А ты сам-то как? Мнение твоё, какое?

— Да какое у меня мнение…

— Ты это, паря, брось! У человека должно быть всегда своё мнение…

— Согласен. Только в мелочах я не принципиальный, а тем более в гостях. И лук не мой, и селёдка не моя…

— Тоже правильно. Правильно, говорю, рассуждаешь. Бывалый парень, а? Мать с батькой живые ещё?

— Живы. Надеюсь, живы.

— Видать давно был у родителёв?

— Давно, — опустил голову гость.

— Что же это ты? Всё по свету носит?

— Да вот как-то так…

— Нехорошо. Сам уже сивый, должон понимать, што им немного осталось…

Узловатыми и плохо гнущимися пальцами старик ловко снял кожицу с двух селёдок, вынул внутренности. Завернув всё это в газету, бросил в маленькую топку стоящей рядом железной печки на высоких ножках. — А сходи-ка, Николай, в дом, там картоха, поди, уже закипела, так ты крышку-то сдвинь! Там и хлеб на столе лежит, хлеба могёшь нарезать? Свежий сёдни, мяконький! А то, как ни придешь в магазин, а он у них всё чёрствый да чёрствый…

Пока ждали Толю, вынесли раскладной стол из дома, втиснули его между лавками на веранде и разложили еду: и сизые кусочки селёдки, присыпанные зелёным луком, и белые ломти варёной курицы, и жёлто блестевшие соленые грибы, и серый хлеб в плетёной корзинке. Старик осмотрел стол: вроде, всё путём, но его тёмные руки всё что-то беспокойно переставляли с места на место. Наконец, достигнув некой застольной гармонии, старик успокоился.

— Ну, всё готово… Толик гдей-то задерживается… А ты евошный товарищ, друг, значит? Ну да, ну да! И как там жизнь в городе? Какие, паря, там теперь заработки?

— Да по-разному, Василий Матвеевич, но при желании заработать можно.

— А ты что ж? Такого желания не имеешь?

— Отчего же? Но не всегда наши желания совпадают с нашими возможностями.

Помолчали. Слышно только было, как на плитке булькала картошка, для духу старик бросил в кастрюлю большую луковицу и какую-то приправу. И дух действительно был пряный, сытный. «Господи, зачем я здесь? — рассматривал беглец серую бревенчатую стену. — Теперь вот сиди, вымучивай из себя какие-то слова… В доме, наверное, есть телевизор… Нет, не надо ничего! И куда подевался Толя? Ну да, как же без вертолётчика? Кто ещё прикроет щитом…»

— А вот и он! — обрадовал старик, видно, и ему было тягостно с чужим молчаливым человеком. И вот уже видно, как Толя закрывает калитку, как идёт к дому, и через минуту он, улыбающийся, с пакетами в руках уже на веранде.

— Как вы тут без меня? — пытался понять он обстановку в доме.

— Товарищ твой штой-то заскучал…

— А он по жизни такой. Ты, дед, не обращай внимания! А шо это вы в доме разложились, а не на воздухе?

— Так пить будете, а у тебя голос громенный. Соседи будут знать, што гулянка какая-то.

«Предусмотрительный старик, понимающий. Понимающий что?»

— Вот коньячок, вот и пивко, — выставлял одну за другой на стол бутылки Толя. А потом ещё помидоры, яблоки, конфеты…

— Куда ты стоко? Иль вы напиться хотите?

— Какой напиться? Шо тут на троих мужиков? Кто хочет водочки, а кто вот это пить будет, — и, коротко взглянув на компаньона, вертолётчик подвинул в его сторону пузатую коньячную бутылку.

— Штой-то ты, Толик, разошёлся? Вы это съешьте, что на столе. А пиво давай на холод.

В просторной кухоньке старик открыл полупустой холодильник, и Толя стал выкладывать туда припасы.

— Я, дед, на могилку хожу, ты не сомневайся, — стал он уверять старика.

— Невестку мою видаешь?

— Она всё плачется: жалко, мол, Сашка! А сама через три месяца уже другого завела. Могла б и потерпеть, хорошая вдова до году платочек носит…

— Ну, это такое дело, Толя, не нам решать… Я то печалюсь, што внучек она сюды не пускает. Отвыкают они от деда. Раньше по телефону младшенькая-то часто звонила. Но штой ты теперь сделаешь? — прервал старик сам себя. — Давай, за стол, а то мы твово товарища оставили, сидит один… Кто он есть такой? Я ни от Саньки, ни от тебя никогда не слыхал про него.

— Дед, шо я могу сказать? Если в двух словах, не повезло мужику в жизни. Так что немного тронутый на почве жизненных обстоятельств…

— Ну, ну, — пробормотал старик. — А то я смотрю, у него глаза как чёрной водой залило…

Усевшись за стол, вертолётчик повернулся к тронутому жизненными обстоятельствами товарищу и щёлкнул пальцем по коньячной бутылке: налить? Тот помотал головой: нет, я как все! И Толя, вздохнув — и тут не угодил! — стал аккуратно разливать водку, напевая: Водочку льём, водочку пьём, водочкой только живём! Любил Сашко её петь, а сам, главное, не пил, ну, рюмку, не больше…

— Это верно, не любил пить, а, вишь, как вышло. Говорят, тот, другой, сильно пьяный был…

— В дугу пьяный… Дорога, она такая — или ты кого, или тебя кто-то! Давайте за Александра Васильевича!

Подняв рюмки, гости выдержали паузу, не скажет ли что-нибудь Василий Матвеевич, но тот промолчал, и тогда, не чокаясь, выпили. Отставив свою стопочку, старик перекрестился и взялся за вилку, вслед за ним потянулись за едой и гости. А уж когда выпили по второй и почувствовали себя свободней — да и хозяин размяк, Толя и приступил к главному:

— Мы, Матвеич, хотим вниз по Шилке сплавать. На лодке…

— А на кой ляд? — непонимающе рассматривал гостей старик. — Зачем на лодке-то? А на теплоходе? На «Заре»? Она через день вниз ходит…

— Это вроде как теплоход, токо маленький, — пояснил Толя компаньону. — Говоришь, не каждый день? Так в том и дело, а мы на лодке по своему расписанию пойдём. А то скоко в Забайкалье живём, а ни разу не сплавлялись…

— А как же вы так собирались, што у вас с собой и нет ничего? В Чите и лодки всякие с моторами, оттуда по Ингоде можно было добраться до Шилки и дальше идтить… Толя, я тебя не узнаю! Ты ж вроде деловой, и Санек всегда говорил: «Толян — голова!»

— Ну, так вот получилось, — начал, было, Толя, но старик, досадливо махнув рукой, не стал слушать.

— Дак ежели не хаживали оба, то крепко рискуете… Шилка такая речка! Пороги, быки, скалы то есть, посреди русла. А ближе к Аргуни, так там берега отвесные! Может так шарахнуть, что и костей не соберёте! А водовороты! Вот Чёрная впадает в Шилку, чёрт, а не речка, так крутит, што опрокинет лодку за милую душу…

— Но люди как-то плавают?

— Плавают, отчего не плавать. Так они живут речкой. Вы, право слово, чумные! Мужики, вроде, не молоденькие, а што это вам приспичило?

— Ну, так я ж говорю, ни разу не плавали… Короче, приспичило, дед, приспичило.

— Ему? — показал коричневым пальцем старик на молчаливого гостя.

— Можно сказать и так, — подтвердил тот. И вертолётчик тут же толкнул под столом ногой: помолчи пока.

— А то я и думаю, што это Толик хочет машину на лодку променять? Ну, раз приспичило, берите мою, она в сарайке стоит. А хотите, так и новую можно купить. Наш завод до чего дошёл: раньше катера строили, а теперь лодки деревянные клепают, мебель собирать стали…

— Нам и старая сгодится…

— …И ты скажи, речка-то как обмелела, — толковал о своём старик. — В иных местах вброд переходят, тракторами переезжают, право слово, тракторами! Когда такое бывало, чтоб по речке на тракторе? Дам я вам лодку, дам. Тольки тут такое дело, мотора-то у меня нету. С месяц как продал тут одному. Мне ж Сашка «ямаху» эту привёз ещё годов пять назад… Ох, и мотор был, право слово — зверь, а не мотор. А приёмистый какой! Но, главно дело — приспособлен к мелкой воде, можно было под углом ставить… Вот этот парняга и пристал: продай, дед, да продай. Ну, я подумал, подумал и продал. Я ж теперь — всё! Отплавался! — И старик, кашлянув, торжественно завершил. — Я, Толик, и машину продал! Вот так вот!

— Дед, ну ты даёшь! Как же без машины? — ахнул вертолётчик.

— А на кой она теперь? Внучкам она не нужная… Если только тебе, так и тебе она зачем? Надо, как говорится, подметать за собой, прибираться. Эх, знать бы, што вы заявитесь, приберёг бы мотор… Надо было позвонить, Толик, предупредить.

— Ага, предупредить надо было, предупредить, — искоса взглянув на компаньона, усмехнулся вертолётчик.

— Ну, тогда можно и тут моторку найтить. Вот у мого соседа и моторка есть, и парень евошный на каникулах. Сговоритесь, так он за деньги и повезёт. А если на веслах, то берите мою лодчонку. Тольки как бы не рассохлась…

— Мы токо… это… назад вернуть не сможем.

— А вы куды это собрались, обормоты? Не в Китай ли? Штой вы не договариваете…

— Тут, Матвеич, какое дело… У Николая проблема с документами, а ему край в Хабаровск…

— Так надо было на станцию, там попросились бы в вагон, проводницы берут. За деньги што ж не взять…

— Это раньше, дед, можно было, а теперь на дорогах строго, закон приняли такой: кто без документов — террорист. Слышал же, машину взорвали. И с заставы хлопцы сбежали с оружием… Теперь кругом патрули, и на железке, и на трассе, и получается, честным людям без документов нету хода. А к космонавтам токо попасть, такое припишут — не отмоешься… И от шо теперь Николаю делать?

— Потерял, говоришь, документ? — строго посмотрел на Николая старик.

— А ему к жене надо срочно, а то, сказала, разведётся. Уехала она к родителям от него в Хабаровск, — на ходу завивал подробности вертолётчик.

— Ну, потерял и потерял, так из дома должны подтвердить: есть такой, прописанный. В милицию заявление снесёшь, расскажешь: мол, так и так… Они там справку какую-никакую дадут, и лети до жены голубем.

— Так в том-то и дело, шо он завязывал уже не раз. Не, нет он ещё белочек не ловил, токо баба у него злая. Последний раз говорит, сходимся! А как узнает, шо паспорт потерял, сразу поймёт — это по пьяни, — несло всё дальше в дебри вымысла компаньона. — Не хочет он ей говорить, шо паспорт потерял. Обещал в окончательную завязку уйдёт… Ну, не удержался мужик, выпил, и так неудачно. Главное, Коля — мужик хороший, но баба у него такая стерва… И не спорь! — повернулся он к компаньону. — Ты её всё защищаешь, а она стервоза… Я б так давно развёлся! — Беглец, сцепив пальцы в замок, еле сдерживался, слушая вертолётную ахинею.

— А што это ты за него всё рассказуешь? Што, Николай, молчишь? Где паспорт-то потерял? Надо было у людей поспрошать, может, его в милицию давно снесли…

— К сожалению, я не помню, — теперь пришлось врать самому.

— Дак вам куда надо-то? Вы што, в Хабаровск на лодке?

— А нам поближе к Могоче добраться, а там Коля сядет на поезд.

— А што же, в Могоче закон, который про террористов, не соблюдают? — сходу уличил старик. — Тебя, Толик, што, до сих пор тянет туда? — непонятно для беглеца спросил старик.

— Ну, можно сказать и так, — поспешил тот с ответом. — Знакомая там у меня на станции… Ну, так лодку покажешь, дед? Або вжэ жалкуешь?

— Ты эти хохляцкие штуки брось! Набуровил семь бочек арестантов! Ну, раз не хотите говорить, неволить не буду! Токо не забывайте: по Шилке пограничники на своих «Аистах» ходят, они могут остановить, документ спросить.

«Где вертолётчику думать о таких мелочах, беглый ведь не он. Ну, летун!»

— А если туристы сплавляются, они что, должны разрешение получать у пограничников? — не удержался беспаспортный гость.

— Насчёт туристов не знаю, а местных они не трогают, но документ должон быть. А ты что ж, Толя, не знал, что там их база? Так и называется — Сретенский погранотряд. Я, когда работал, так мы в затоне рядом стояли.

— Кого они там ловят? Граница же чёрте где…

— Так кого прикажут, тех и ловят, больше, конечно, залётных на машинах, которые рыбу сетями ловят. И если на лодке, то могут и остановить, проверить. У тебя-то, Толик, есть паспорт? Вот! А Николай скажет, што дома забыл, адрес скажет, они запишут, проверят. А ты подтверди: так и так, товарищ мой, знаю его. Повинитесь: мол, не знали, што тут такие порядки. Но это когда остановят! А вы не балуйте, и никто вас не тронет. А вот на «Заре», там беспаспартно, плотишь деньги — и езжай себе…

— А как узнать, пойдёт ли теплоход завтра? Может, нам в Сретенск вернуться? — упёрся он взглядом в компаньона. Ведь никакого сплава на лодке не может быть по определению. Спасибо старику, прояснил детали!

— Да бог с тобой, паря! Счас позвоню и узнаю, — встал из-за стола хозяин и, держась за стену, открыл дверь в дом.

— Ты шо, серьёзно хочешь пароходом? — скосил глаз Толя.

— Давай договоримся: на ходу ничего не выдумывать.

— Не на ходу, а по обстоятельствам…

— Надо было мотивировать наше путешествие. Василий Матвеевич прав, концы с концами не сходятся. Даже с учётом моей алкогольной биографии…

— Она не твоя, а Колькина… Ты ж не Коля! А шо, плохо придумал?

— Свою биографию пересказал? Ну, сам подумай, зачем без документов нужно ехать в Хабаровск? По твоей версии, жена мне не простит потерю документов, а я, выходит, сам на это напрашиваюсь? Никакого здравого смысла! Не можешь врать, не берись!

— Какой, ё, здравый смысл, если тебя баба бросает? Ты это… любишь, а она бросает! Я ж хотел, шоб у деда лишних переживаний не было, ну, и ты не мандражировал. А ты прямо как военное начальство: те сначала берут мужиков в армию как здоровых, а потом спрашивают как с умных. Я ж тебе говорил: у меня головка слабая. И если не нравится, бреши дальше сам!

— Зачем, собственно, врать? Да ещё с этими дурацкими подробностями? Можно ведь было ограничиться тем, что потерян паспорт, а ты такого насочинял… И потом, у меня что — лицо алкоголика?

— Не знаю, шо там на твоём лице было раньше, теперь лицо с глубокого похмелья, — расхохотался вертолётчик. — Я понимаю, конечно, что такое лицо может быть и после глубоких раздумий. Остынь! Остынь! Дед идет!.. Ну, и шо там? — с преувеличенный интересом спросил Толя, замер и беглец: ну?

— Завтра утром должон придтить от Куярок, а после обеда, — говорят, опять вниз отчалит…

— Это хорошо, но запасной вариант не помешает, — решил по-своему Толя. — Дед, показывай лодку!

— Дак вы и не поели, давайте оприходуйте стол, а опосля? сходим, посмотрим. — Но не успели они выпить ещё по рюмке, как распахнулась калитка, и во двор вошла женщина, на вытянутых руках она несла блюдо, накрытое полотенцем. И, отогнув занавеску на входной двери, встала на пороге.

— День добрый! А я смотрю, Василий Матвеевич, у тебя гости, думаю, может, и кормить нечем. А я тут как раз настряпала, — поставила блюдо на стол и откинула тряпицу. На блюде горкой лежали, выгнув спинки, маленькие жёлто-розовые пирожки. И сама женщина, аккуратная, прибранная, стояла и ждала одобрения, меж тем зорко озирая заставленный тарелками стол. Пришла узнать, что за гости? Толя первым вскочил, придвинул табуретку, и женщина присела на край, сложив крепенькие руки на коленях, на них, красноватых, ярко выделялось серебряное колечко с бирюзой.

— Спасибо, Антонина, конечно, но мы не голодные…

— А мы эти пирожочки, дед, оприходуем токо так! Спасибо, мадам! У вас золотые руки. Ну, за это и выпить не грех? — взялся за бутылку Толя и поискал глазами ёмкость. На столе нашлась лишняя стопка.

— Ну, какая я мадам? Мы люди простые, — оглядывала/оценивала гостей Антонина.

— Коньячку, а? — соблазнял вертолётчик.

— Нет, нет, лучше водки, — не стала чиниться пожилая дама. — Да ещё с такими мужчинами, — подхватила она рюмку из рук одного такого, улыбчивого. А Толю забавляло и смущение Василия Матвеевича, и стыдливая развязность пенсионерки Антонины, как забавляют дети, изображающие взрослых.

— Ну, за всё хорошее, а плохое нас само достанет! — предложил вертолётчик, но, увидев, что беглец держит руки на коленях и пить не собирается, внёс поправку:

— За женщин! Каждый — за свою! — и подмигнул: попробуй отказаться!

Выпив, Антонина не стала закусывать, а, промокнув губы фартучком, тут же приступила к делу. — Я чего пришла-то, Василий Матвеевич, бочки на той недели обещались дать. Так как, забрать можно?

— Там, под навесом, и стоят, забирай, раз нужда есть.

— Да мне за один раз и не унести, — замялась женщина.

— А вы, Антонина Батьковна, в каком доме живёте, не в том зелёном? — навострился Толя, и Антонина закивала: ага, в зелёном!

— Так я с удовольствием вам доставлю в лучшем виде!

Когда они вместе с Антониной и бочками скрылись за калиткой, Василий Матвеевич, вдруг подавшись через стол, проговорил:

— Ты что же это без документов, а? Без документов нельзя, никак нельзя… А я, паря, в таком положении сам был. — И гость, растерявшись, не знал, что ответить, а старик неожиданно продолжил: — Я ведь в войну из ссылки сбежал. Право слово! Сурьёзное было дело. У тебя что? Подумаешь, паспорт потерял, Другой выдадут. А я подневольный тогда был… Где-то тут Толины цигарки были, — стал шарить глазами по столу Василий Матвеевич.

— Вот, пожалуйста! — стал вытаскивать сигарету из пачки гость.

— Сам, сам, што ты меня в инвалиды записываешь? — И старик неторопливо прикурил, но, сделав несколько затяжек, отложил сигарету на край тарелки.

— Э, не то… Мне теперь всё не то! Как-никак, а восемьдесят два года. Подкосила меня жизня. Бабка моя померла, молодая ещё была, токо семьдесят, могла б жить ещё… Ну, это ладно. А вот Санек! У него жизня хорошая была, при деньгах, при семье, не болел — и на тебе! Я вот давно мог загнуться, а всё живу… Это как, справедливо? — старик замолчал и прикрыл глаза.

— Вы и в самом деле бежали из ссылки?

— Да нешто о таком врать буду? — будто очнувшись, Василий Матвеевич внимательно посмотрел на гостя. — До войны, слыхал же, наверно, людей по лагерям немеряно поселяли? Но, видно, не хватало в тех лагерях местов, вот и гнали людей на севера, штоб сами строились, да работали. И охраны меньше надо… Наше село на Иртыше стояло, так полсела подчистили. И нашу семью всю под корень, и мать с отцом, братьев и невесток, и нас с сестрой. Загрузили в товарняк и повезли. Набили народу, што, поверишь, нет ли, ни вздохнуть, ни охнуть. Тут же ели, тут же оправлялись, тут и же… Помню, ругались страшно, а ещё дрались… Скотинел народ, што там говорить!

Довезли нас до Красноярска, а дальше пароходом по реке Енисей, слыхал поди? Определили по палубам, кто на самой верхней, кто пониже, под крышей… Мать обрадовалась, что внизу будем ехать: мол, дуть не будет. А как утрамбовали народ, то сами полезли на верхнюю палубу, а и там негде было ногу поставить. Мы тогда и не знали, што в самом низу было ещё помещение — трюм называется, так там судимых везли. Помню, остановка была в Енисейске, есть городок такой… Подняли этих мужиков из трюма, вывели с парохода и на берегу поставили на колени. Головы стриженные, круглые, и молчат, тольки как волна серая на берегу шевелится… А дождища тогда, помню, хлестал, и вода в речке чёрная. И бабы как начали выть, боялись, што и наших мужиков вот так же под ружжом заберут…

Привезли нас на место, а там окромя леса и не было ничего. Тайгу корчевали, землянки рыли… Помню, холодно было, а скоро и голод начался, и стали людишки помирать. Да што я тебе рассказываю — пустое это. Кто не пережил, тот не поймёт, — и старик снова надолго замолчал, только чертил вилкой по клеёнке. Но когда подумалось, что старик не хочет больше исповедоваться перед чужим человеком, тот снова заговорил.

— Мужики лес валили, а мы, дети, тожеть работали, сучья обрубали. Были топорики такие маленькие… Топорик-то маленький, а за цельный день так намахаешься, што вечером руки не разжимаются. Приходилось пальцы по одному отгибать. Да добро ещё, кабы еда была, а то ведь не было никакой. Раз черемухи так объелся, дня три из лесу не выходил, хоть штаны не надевай… Летом поносили, а зимой не могли оправиться потому, как опилки из нутра выходили. Право слово, да ещё с кровью! Родители скоко-то держались, а перед войной батя помер, а как война началася — мать. И как посыпалось: старшего брата лесиной завалило, другого брата прямо с пилой в руках заарестовали. Так с тех пор об нем ни слуху, ни духу.

Остались мы с сестрой двое, прилепились к семье одной, прожили с ними зиму. Всю работу делали, спали у порога, и терпеть приходилось всяко. И, ты скажи, мужик с бабой, у которых мы жили, люди сами бесправные, а и они находили, кого мытарить. Ну, думаю, если ещё одну зиму переживём, то надо бежки бежать, а то пропадём. Ну, загодя и стали собираться… А сестра в марте взяла да и померла, кто-то снасильничал, а она руки на себя наложила. Сняли её с петли, а у ней юбка — от мамаши осталась — вся в крови. Хозяйка наша ту юбку долго отстирывала, а потом нацепила её и ходила. И у мужика ейного, помню, руки штой-то дрожали…

Ушел я от них в другую землянку. Был там дед одинокий, больной весь, стал за ним ходить, похлёбку варил, стирал. Дед хороший был, помер он в скоростях, а когда живой был, всё говорил: беги, паря, беги! И хоть был за нами там присмотр лютый, и документов на руках не было, а бежали люди, бежали. Ловили, конечно. Бывало так, что и на месте стреляли. Поговаривали, што можно было выправить документы за деньги, да где у меня деньги-то? Ну, и в июне, токо-токо снег стаял, ушёл я. С собою только и было, что сухари чёрные…

Василий Матвеевич замолчал, устал, видно. И то правда, он уже и не помнит, чтоб наговаривал столько слов сразу. Он вертел коробок спичек и, казалось, забыл о молчаливом слушателе.

— И что было в пути? — решился напомнить гость, и старик, докурив сигарету, неожиданно рассмеялся.

— А што было? И на деревах спал, и в болоте чуть не потонул, всё было. А в села не заходил — боялся. И, скажи, такой слух у меня сделался, за полкилометра определял, што округ меня делается. Так и добрался до Енисейска. Эх, и понравилось мне там! Всё как на картинке было: трава по улицам ковром, церква там высоко-высоко стоит, ворота и дома не запирались, все как есть открытые стояли. Я в один двор забежал, думал хлеба попросить, оголодал ведь вконец. Зашёл, а там — никого, я дальше — в избу, и там ни души… Пошарился я насчёт съестного, нашёл в печи кашу пшенную. Там, у печки, и стал наворачивать и не слышал, как хозяйка вернулась. Ну, думаю, тётка погонит со двора, а она и полслова не сказала… Достала крынку, молока налила: ешь! Я всё смолотил, тогда тётка и расспрашивать стала: кто такой да откуда. А мне всё равно уже было. Беглый, говорю. Она и этому не удивилась…

Я уж было понадеялся, думаю, оставит ночевать, так захотелось в бане помыться. А хозяйка одёжу дала, сухарей не пожалела, да и выпроводила. Иди, говорит, от греха подальше, а то мои невестки с покоса вот-вот придут… Я те сухари до сего дня помню. Такие сухари из кусков, которые после еды остаются, их в духовке сушат да корове иль свиньям в пойло добавляют. Так тёткины до того были вкусные, вроде человек ел хлеб с маслом иль с мясом, ел да оставил. Тётка сказывала: в лётчиц-кой столовой куски собирала…

Ну, а от Енисейска до Красноярска уже было недалеко, каких-то триста километров. Как туда добрался, так сразу пошёл на станцию, а там народа видимо-невидимо — война ж! Солдат, помню, много было, один так и махорки дал — ничего больше не было, так я её на хлеб сменял. А другой меня в товарняк впихнул, который на Дальний Восток шел, я и радый был, хотел подальше уехать. Сел, значит, в товарняк и стакнулся там с парнишкой, он с бабкой ехал. Старуха эта поняла, нет ли, но шуметь не стала, но и хлеба не дала! И, ты скажи, што это голод с человеком делает? У меня одна мысль была — бабку ночью стукнуть, а мешок, который она с рук не спускала, забрать. Право слово, так и думал. И кто руку отвёл? Так до Иркутска и доехали, а там патрули стали состав шерстить.

Задержала меня охрана, хотели отправить куда-то, а я как пристал: отпустите да отпустите, мол, к родным еду. Ну, и упросил, не до меня было, тогда ж и дезертиров, и бандитов всяких было много, ой, много… А куда идти? Помню, под мостом сидел, трясло всего от холода, думал, там и помру. Ну, и стакнулся с ребятами, такими же беспризорными… Задружился я тогда с одним, больной он был, весь шелудивый, и волосья отчего-то на голове не росли, и личико в пятнах, а умный был, ох, и умный был парняга! И вот сидим мы как-то в дому заброшенном, рассказывал он, помню, штой-то, складно так рассказывал, а тут, слушаю, замолк… Повернулся до него, а он синеть уже начал, ногти синие, глаза закатились, задёргался так и не шевелится. Так я долго не соображал, што помер он, как есть помер. Трясу, а у него головка болтается из стороны в сторону…

А как понял, што товарищ мой помер, так стыдно сказать, но грех и промолчать, а обрадовался… У него ж документы были, так я и подумал: теперича и ему хорошо, и я с бумагой буду. Право слово! Но долго сидел около него, не мог обыскать, если бы карманы, а то под рубашку надо было лезти, у него там булавкой мешочек приколотый был… А у меня как руки свело, не могу — и всё тут! Но так надоело скитаться, а у него свидетельство было, семилетку он закончил, я его и взял, вот эта бумага меня и спасла. Я с ним в военкомат подался. Думаю, на фронте лучше будет, а тут — иль тюрьма, иль так подохну… В военкомате так и сказал: мол, паспорт не успел получить перед войной, токо вот эта бумага… Это я потом сообразил, чем же так повезло. Школа-то была под Смоленском! А это сорок второй год, сразу-то документ и не проверишь! Попервости я там, на призывном пункту, полы мыл, на человека стал похожий, а потом уже отправили эшелоном… И до пятьдесят восьмого года был я Короткевичем Андреем Иовичем… Вот таки дела были!

— А что случилось в пятьдесят восьмом? — подался к столу гость. Хотел немедленного подтверждения: старик добровольно пошёл в органы или те сами его нашли?

— Сходил до милицию, там всё и рассказал. Они меня сразу отвезли в другую контору, а там помытарили, конечно, допрашивали, справки наводили… Майор хороший попался, и там бывают людишки с пониманием!

«Бывают, — согласился беглец, — если разрешат. А уж если разрешат, люди в синих мундирах становятся такими понимающими».

— Да, человек и утопит, человек и вытащит! — рассуждал Василий Матвеевич. — Выправили, стало быть, мои документы, но от медалек пришлось отказаться: говорят, получены мошенским путем. Ну, и бог с ними, с медалями. Самая большая награда со мной осталась — живой ведь с фронту вернулся. Тогда и семью завёл, я ж до той поры и не женился, боялся. Так што женился поздно, и ребёнка токо одного и родил… Так что я, паря, знаю, как оно бывает.

«Что бывает?» — уже вертелось на языке. А старик, блеснув из-под бровей узкими глазами, и без вопросов пояснил: — Знаю, как оно, когда тебя ловят!

И тут же засуетился, стал хлопотать, придвигать к гостю тарелки: «А ты што ж ничего и не ешь, видать, заговорил я тебя». Но тому было не до еды. Ясно же: старик разговорился неспроста, и не водочка в этом виновата. Он что же, дал понять, что вычислил его? Но зачем стал рассказывать о себе? Для поддержки? Предупреждения?

Он много чего ещё надумал бы, но тут во двор влетел вертолётчик, громогласный, весёлый, вольный. И, увидев задумчивые лица и старика, и компаньона, стал тормошить обоих:

— Вы шо сидите смурные такие? Эээ, дед, хорош, хорош! Кончай горевать, — схватил он в охапку маленькое стариковское тельце.

— Толик! Рёбра сломаешь, чертяка!

— Не буду, не буду, ты только бодрее, дед, бодрее…

— Ты где это пропадал?

— Так у твоей подруги, у Антонины. Оказывается, там ни одного мужика нету! Попросили доску на крыльце прибить — прибил.

— Так ты, стало быть, доску притэтывал? А может, клинья подбивал?

— Ну, сразу клинья! — запротестовал Толя. — Ты, дед, лучше скажи, шо за соседи такие?

— Так они из Казахстану приехали. Сестра позвала, они всем кагалом и приехали. Там в дому три сестры с мужьями, детями, вот и считай, скоко их. Тесно живут. До меня просятся на постой, а мне не с руки…

— Зря, Матвеич, зря! С бабами оно веселее. Одна там, эх! Рядом посидишь, и дальше жить хочется, — рассмеялся чему-то своему вертолётчик.

— То дочка ейная, Антонины-то… Ты особо губу не раскатывай, не сбивай её с толку, у ней свой мужик есть, тольки зараз на заработках где-то. Она, говорят, строго ему наказала: без грошей не приезжай — не приму…

— Бабы они такие… Деньги есть и девки любят, даже спать с собой кладут. Денег нет — так йух отрубят и собакам отдадут, — ухарем пропел Толя.

— Ну, ты всех не ровняй! А эти — да, приезжие бабёнки — не промах. И я им крыльцо ладил, и молодые мужики — и забор, и крышу чинили… А што делать, когда евошные кто по тюрьмам, а кто вот так, на заработках. Но эти себя блюдут, молодая, та всех отшивает… Вы лодку-то смотреть будете? Иль передумали?

— Не, не, — запротестовал Толя, — давай, дед, показывай! А ты шо, не хочешь смотреть? — наклонился он над беглецом и, увидев в глазах компаньона некий протест, уже серьёзным голосом предложил: — Пошли, посмотрим! На всякий случай.

Эллинг старика был у самой воды. Посредине душного сарайчика, где пахло старым нагретым деревом, гудроном, близкой водой, на пыльных брусках распростёрлась лодка. Она, крашеная голубой краской, была такой огромной, что казалась морской шлюпкой. Тут же, на стеллаже, лежало несколько пар исполинских вёсел. Толя с самым деловым видом кружил вокруг посудины и примеривался, как они вдвоём перевернут её вниз дном, как будут двигать по настилу к речке…

И беглецу уже виделось, как она, плюхнувшись, закачается на зелёной воде. А Толя крикнет: «Давай, давай, прыгай! У нас на двоих полтора центнера, мы её зараз осадим и определим, потечёт или нет!» А он ответит: «Ты хоть представляешь, что такое идти на вёслах?» И Толя станет уверять, что очень даже представляет. И выяснится: вертолётчик ещё и мастер спорта по гребле. Вот только он с больной спиной ему не напарник. Да и не это главное, как-нибудь справился бы! Но на лодке они привлекут к себе внимание, ведь за версту видно: никакие они не туристы, никакие не рыбаки.

— Нет, нет, без мотора это не имеет смысла, — самым твёрдым тоном остановил он компаньона.

— Вот и я говорю, не стоит овчинка выделки, — поддержал его Василий Матвеевич. — Но ты, Толик, сам виноват, не предупредил, я бы мотора не продавал. Кто ж так планирует?

— Да, действительно, кто так планирует, а? — с усмешкой взглянул на компаньона вертолётчик. — Дед, а твой сосед с мотором как, надёжный мужик?

— Мужик как мужик, и сын евойный ничего парень, сурьёзный… Так што, идтить поспрошать — или как?

И пришлось снова запротестовать: нет, нет! Если ничего не получится с теплоходом, тогда…

— Точно, дед, завтра с утра и спросим. А сегодня отдыхать будем, — вышел на мостки Толя и зачерпнул воды. — В этой речке можно плавать? Воды по колено или как?

— Да оно бы после Ильина дня и не надо бы…

— От так всегда! Как август, так Илюхе обязательно надо в воду нассать!

— Толик! Охальник ты, ей богу! Ну, отдыхайте, отдыхайте, я зараз вам и одеялко принесу. — И старик двинулся к дому, но, будто споткнувшись, остановился и попросил:

— А то, может, баньку затеете, а, ребяты? Попаритесь, а с вами и я заодно. Для одного топить, это ж… А у тебя, Толик, хорошо получалось! И дрова как порох, и веники есть, хорошие веники…

— Деда, это ж долго! Для хорошего пара — часов пять надо, — засомневался вертолётчик. Но, увидев просительное лицо старика, и сам вспыхнул:

— А давайте! Попробую её за два часа раскочегарить… Эх, протоплю я вам баньку по-белому! Токо сразу предупреждаю: не мешайтесь! И самое главное — растопка, зараз щепочек наколем, газетка как, есть?

— Есть есть, Толик, всё есть! — обрадовался Василий Матвеевич.

И было интересно наблюдать, как вертолётчик выбирал поленья, как ловкими руками колол тонкие пахучие лучины, как выкладывал в топке дрова, и как быстро занялось в ней жаркое пламя. Толя отвёл ему роль смотрителя огня, для этого надо было сесть на маленькую скамеечку у печки и следить, не прогорело ли. «Подбрасывай, но ближе к дверке, и не набивай, а так, в разрядочку, в разряд очку…» — выдал он указания смотрящему, а сам, раздевшись до красных трусов, стал носить воду из колодца. За чугунной дверцей буйно и красно полыхало, и беглец всё боялся пропустить момент, когда нужно будет кинуть в пасть новую порцию пахучих берёзовых дров. За спиной туда-сюда с вёдрами сновал Толя и отпускал свои незамысловатые шуточки, но не успевал смотрящий открыть дверцу, как тот мигом оказывался у печки и сам подбрасывал дрова. Наконец, отставив вёдра, вертолётчик сел на порог и закурил, и уже не беспокоился о печке, там гудело ровно и жарко.

А тут от дома пришёл и Василий Матвеевич, принёс полотенца, печатку мыла, и ещё что-то зелёное и большое.

— Вот вам на подстилку, ежели полежать захотите. Может, чего ещё надо? — вглядывался старик в лица гостей. С подростковой чёлочкой ещё тёмных волос, в клетчатой рубашечке, застёгнутой на все пуговицы, и длинными рукавами, он был так трогателен. Как все старики, чисто прожившие жизнь. Эх, если бы только не предсмертная уже желтизна на лице…

— А веники как, не пора замачивать?

— Всё путём, деда, всё путём! Как токо будет шестьдесят градусов, так я их прямо там, в парилке и ошпарю…

Старик потоптался в предбаннике и, поняв, что процесс движется в правильном направлении, успокоился.

— Ну, раз я вам не нужон, пойду, прилягу, — и медленно побрёл назад к дому. Толя, глядя ему вслед, вздохнул.

— Эх, сдал дед и здорово сдал! Вот так живёшь, колотишься, гребёшь под себя, а на гада всё это надо, а? А какой мужик был бравый… Брось ты караулить ту печку, если и прогорит — не страшно. Там зараз такой жар, шо полыхнёт сразу и сырое полено. Давай на травку, позагораем! Последнее солнце, скоро похолодает, дожди зарядят… — растянулся на одеяле вертолётчик.

Тогда и беглец, бросив футболку на лавку, вышел из тени: да, скоро солнце будет недоступным, и снова на долгие годы. И греть будут только воспоминания о нескольких днях в августе, и будет он вспоминать эту быструю речку, эту ветлу, это почерневшую баньку, это горячее светило…

— А почему ты не рассказал Василию Матвеевичу правду о смерти сына, — зачем-то упрекнул он Толю.

— Рассказать про то, шо сын покончил жизнь самоубийством и как это сделал? Зачем отцу знать? Про это и дочки не знают. Сашко давно, я предполагаю, задумал, а я как раз в отъезде был! А уезжал, он весёлый такой был…

— Выла, наверное, какая-то причина?

— Какая причина? Не было никакой причины! Вот и дед стал бы думать…

— Ты ведь говорил, он воевал в Чечне… Знаешь, есть такое состояние — посттравматический синдром…

— Какой, ё, синдром! Не было у него никакого синдрома, спокойный был мужик. Ну, горел, ну, падал, так кто не горел, кто не падал… Не, Сашко слабаком точно не был!

— Дело не в слабости, а совсем в другом — в чувствительности, в недовольстве собой, в усталости от жизни…

— Ты шо ж, думаешь, я не понимаю? Но не должно так быть, не должно… Кто-то скупо и чётко отсчитал нам часы, — начал Толя и оборвал. Слова забыл? И пришлось напомнить:

— …Нашей жизни короткой, как бетон, полосы.

— От-от, такой, гад, короткой! А давай до речки! Тебе в воду пока нельзя, у тебя ножка больная, а я искупнусь, — подхватился Толя и скачками побежал к воде. На мостках он скинул кроссовки и красные носки и зашёл в воду — мелко! И, только добравшись до середины реки, лёг на спину и поплыл. Спортсмен!

А вернувшись, застал компаньона за стиркой.

— О! Добрался Мартын до мыла! Там же вода нагрелась, а ты тут холодной, — брызгал Толя водой. И, присмотревшись, присвистнул:

— Ты шо, и мои носочки стираешь? Ё! Это ж кому рассказать!

— Имей в виду, это стоило мне острых душевных переживаний, — не поднимая головы, внёс ясность в гигиенический вопрос подопечный.

— Не, ты как стираешь! Кто так делает, а? Дай сюда! — выдернул Толя из его рук намыленные тряпочки и, натянув на свои Длинные пальцы, стал изображать энергичное мытьё рук: во как надо! Его мокрое тело было всего в полуметре, и с такого расстояния были хорошо видны разнообразные шрамы. В городе Шилке он и не обратил внимания, не присматривался, а тут совсем близко настоящие зажившие раны. Откуда?

— Во! Теперь, прополощем — и готово! — повернулся к нему вертолётчик, и пришлось отвести взгляд. — Как там наша печка? Подкидывал? Зараз проверим, — кинулся он к бане и, вернувшись, бухнулся на зелёное одеяло.

— Всё нормальком. Я уже заслоночку прикрыл, ещё часок — и можно париться… А венички как пахнут! Слухай, шо ты всё ходишь, горизонт закрываешь? Не маячь, садись! Если беспокоишься за носки, то сохнут уже, сохнут, там же бак горячий!

Не успел беглец опуститься на подстилку, как почувствовал под собой что-то твёрдое. Отодвинувшись, увидел две большие чёрные пуговицы, пришитые с краю одеяла: а это для чего?

— От шо значит человек в армии не служил. Ото, где пуговицы, та сторона для ног, ферштейн?

— Понял! Понял, что это одеяло ещё бойца Красной армии.

— А ты что ж, по болезни мимо службы пролетел или на хитрой кафедре обучался?

— На хитрой, на хитрой… Ты лучше расскажи, что это у тебя за царапины? Бандитская пуля?

— Если на груди, то это — Кандагар или Кундуз, не помню, — небрежно передёрнул плечами вертолётчик.

— Ты что, в Афганистане служил?

— А шо тебя удивляет? Я ж военный!

— И долго воевал?

— Полтора года.

— Что, и стингеры видел?

— Ага, они до нас в гости ходили…

— А сколько звёзд упало на погон? — поднял беглец два пальца: лейтенант?

— Неа, — без улыбки помотал головой Толя. Пришлось выставить три пальца и на Толино «нет» прибавить ещё один: а так? Вместо ответа тот показал большой палец.

— Маршал, что ли?

— Ну, ясный перец, ты других званий и не знаешь. Не хочу тебя расстраивать, но майор я, всего-навсего майор. Это ничего, шо с тобой не командарм рядом сидит, а?

— Да нет, это ты меня извини. Мне-то никогда не стать майором… Я только лейтенант и, к сожалению, не военно-воздушных сил — химических войск.

— Не прибедняйся! Успел же генералом побывать, хоть и гражданским. Но, как сказал известный тебе полковник Абрикосов, триппер и штопор на погоны не смотрят!

— Ну, спасибо, утешил. А этот шрам на спине откуда?

— Это уже в Якутии…

— А там что, тоже стреляли?

— Ничего особенного, так, производственная травма…

— Слушай, у тебя за Афган и награды есть?

— А як жэ!

— Ну, и как служилось? Расскажи что-нибудь…

— Чито-нибудь? — усмехнулся майор. — Чито-нибудь расскажу. Хочешь страшное? Ну, слушай, токо потом не говори: ой, боюсь, ой, боюсь… Прибыл как-то в полк проверяющий генерал и запросился до нас в модуль, хотел, значит, к народу ближе, посмотреть, как офицеры живут. И был тот генерал такой, шо поперёк себя шире, видно, любил пожрать. А мы как раз на примусе плов забацали, ну, и выпили, само собой. И генерала шо-то быстро и не по делу развезло, бухнулся он кверху дымоходом и отключился. Ну и остальные угомонились рано, на полёты ж до восхода солнца вставали, пока жары не было… Мы спецназ перемещали, то сбрасывали, то подбирали, как говорится, в тылу противника… Весёлые ребята были! Представляешь, двухметровый амбал в бабу переодевался! Да на такого хоть три паранжи накинь — Гюльчетай ещё та! Короче, господа офицеры, укушавшись, залегли, кое-кто уже и похрапывать начал, когда этот генерал из свой пушки, бааалыпого такого калибра, да без предупреждения, да залпом! Короче, запустил снаряд, и сам же первый подхватился: «А! У! Стреляют! Окружили!» Тут и охрана, автоматчики его заскочили, думали, у нас шо-то взорвалось. Так шо ж ты думаешь? Этот дядя первым и разоряться стал: «Доложите, мать вашу, обстановку!» Ну, Ваня Ломейко, блудила, штурман такой был, и доложился: «Газовая атака, товарищ генерал-майор, успешно отбита! Потерь среди личного состава нет!» Веришь, нет, а полк дня три ухахатывался, Ваню заставляли по десять раз пересказывать! Мы смеялись, а генерал сам себе наградной листочек оформил, на героя постеснялся, а на «Боевое Красненькое Знамя» выписал, ну, и нам «Звёздочек» тогда насыпали. Ну, как история?

— Да страшный рассказ, особенно эти… физиологические подробности. А ты, значит, служил извозчиком и ничего героического с тобой не происходило…

— Героическое? — развернулся гневно майор. — Какое, ёхэн-бохэн, героическое? Не было ничего героического! Везем раненых, и вцепится в тебя какой-нибудь пацан, и просит: «Дай руку». А у него кровь через бинты пульсирует, прямо фонтанчиком бьёт, и губы синеют, и весь он тут, прямо при тебе, и умирает… Видел бы ты военные морги! Они там и в Кабуле, и в Шинданде, и в Ваграме были. И лежали в тех моргах мужики — все молодые, красивые и, шо характерно, все до одного мёртвые… Веришь, я с тех пор не могу на военные парады смотреть. Соберут вместе отборных мужиков, покажут как породистых лошадей, а потом возьмут и, как мусор, в топку и бросят… А физиология? Так, если разобраться, за неё награды как раз и дают! За то, шо человек, когда припекло, не блажил, на коленях не ползал, и, главное, мочился как положено, а не в штаны! А, ты думаешь, за шо тебя уважать будут? Так за это самое и будут!

И, помолчав, потребовал: «Всё, давай в баню! А то мы уже улицу греем!»

В бане Толя не упустил случая и полечил спину компаньону. Нет, нет, веником не прикасался, а так искусно гонял горячий воздух над телом, что только оставалось, что постанывать да терпеть. Беглец в долгу не остался и, хоть и неумело, но отхлестал, как и просил вертолетчик, от души. Толя несколько раз голым выбегал из бани и, пугая аборигенов криком, обливался холодной водой из колодца. А он на такую радикальную процедуру не решался и отдыхал, сидя на лавке в предбаннике. Помывка завершилась уже в темноте, они готовы были продолжать и дальше, но вовремя вспомнили о старике, и тому достался банный жар.

Потом на веранде пили холодное пиво, и Василий Матвеевич, распаренный и благостный, всё благодарил: эх, хорошо, натопили баньку, ещё и завтра можно мыться. Он выделил гостям топчан и диванчик, какие-то слежавшиеся простынки и одеяльца, и компаньоны стали готовиться ко сну. Но в доме было душно, и решили проветрить комнату, надо было только погасить свет и открыть настежь двери и окно. Пережидали, усевшись на крыльце. Вокруг было темно и улица спала без огоньков, без звуков, где-то в доме затих и уставший старик. Толя сосредоточенно курил, и огонёк сигареты то недвижно висел в воздухе, то рассыпался искрами, когда он щелчком стряхивал пепел. Было так хорошо молчать, но не утерпелось и сказалось:

— Слушай, а почему вертолёт? Не хотелось большой аппарат пилотировать?

— Неа! Ни на истребитель, ни на перехватчик никогда не тянуло. Где ещё, как не на вертолёте, и на других посмотреть и себя показать. А тебе, шо, вертолёты не нравятся? Вертолёт — он же птица. Понимаешь, птица!

— Не волнуйся, я понятливый и даже ещё обучаемый! — Только вспомнилась та, хвостатая, чёрная на фоне раскалённого неба, и холодок пробежал по спине. А Толя вспыхнул от вопроса как спичка.

— Ты как выйдешь на волю, купи себе какой-нибудь современный пепелац. Знаешь, такой из титана и стеклопластика, аквариум такой… И не бери двухместный, не надо, бери побольше. И двигатель обязательно инжекторный, он лучше карбюраторного, если движок заглохнет на небольшой высоте, всегда можно погасить вертикальную скорость… И сам лётные права получи… Сорок часов — и права в кармане! Я б тебя за два часа научил! А иностранческим геликоптером можно двумя пальцами управлять…

— Ты что, нарочно? Не понимаешь, кому советы даёшь?

— Да выйдешь ты, выйдешь! И скоро, от побачишь…

— Ну, ну! Ты ещё и анестезиолог, — приглушил вздох беглец, а вертолётчик продолжал набирать высоту.

— Летишь, вроде сам крылья раскинул. А земля с высоты — это ж… — не находил он слов. — Шо там, за облаками, ловить? А я такую красоту видел! На Камчатке, помню, сели на сопку, на таку нызэньку, круглэньку… Кругом стоят такие высокие, на вершинах ещё снег, а на этой — трава ковром, а из травы ветки вроде как яблоневые, и цветы похожие… Кинулся на траву, а она як перина — густая, густая, а по небу кучки, слоечки плывут…

— Что, что над тобой проплывало?

— Ну, облака слоистые, облака кучевые! А рядом моя птичка стояла…

— А ты, оказывается, романтик! Прямо Вин, друг Криса.

— Правда, похожий? — как-то застенчиво спросил майор.

— Тебя пустить на Малхолланд Драйв, весь Лос-Анджелес ошалел бы — копия Стива Маккуина. Он отчаянный парень был, на машинах гонял, самолёт пилотировал…

— Ну, теперь, наверное, не гоняет — старенький!

— Состариться не успел. Умер в пятьдесят лет.

— Вот тут мог бы и промолчать! — после паузы вскинулся майор. И рывком поднялся и, бросив: «Айда до хаты!», кинулся в дом. Когда беглец переступил порог веранды, Толя уже вылил в большую миску остатки водки и крошил туда хлеб, потом вручил деревянную ложку и приказал: давай, пробуй!

Как заявляют представители компетентных органов, пока нет окончательных данных о том, что труп неизвестного, найденный на животноводческой ферме с. Вельяминово, это останки российского Рокфеллера.

Окончательные выводы можно сделать только после проведения генетической экспертизы. Для этого надо взять биологический материал у его родственников. И только после проведения экспертизы можно с уверенностью утверждать, что сгоревший труп — это и есть знаменитый беглый каторжник.

За последнее время становится всё больше и больше случаев противоправных действий сотрудников милиции. Так, жители с. Южного пострадали в ходе так называемого однодневного «карательного рейда» сотрудников Забайкальского РОВД по степям двух соседних районов — Борзинского и Забайкальского. Милиционеры безнаказанно хватали первых попавшихся под руку людей и заставляли их сознаваться в кражах домашнего скота. В случае отказа, по словам пострадавших, их не только избивали, но и подвергали в отделении милиции сексуальному насилию. Насилию известным способом — милицейскими дубинками.

На днях в суд направлено дело по факту торговли наркотиками среди осуждённых в одной из забайкальских колоний. Напомним, что в июле этого года сотрудниками отдела собственной безопасности УФСКН по Забайкальскому краю был задержан младший инспектор группы надзора отдела безопасности ИК-7. В ходе личного досмотра у него обнаружены и изъяты свертки с гашишным маслом. Расследование по делу установило, что младший инспектор на протяжении длительного периода времени поддерживал внеслужебные отношения с осуждёнными. Являясь должностным лицом, призванным к обеспечению правил внутреннего распорядка исправительного учреждения, инспектор хранил у себя дома наркотические средства и активно торговал ими. Дело будет рассматриваться судом в особом порядке в связи с полным признанием инспектором своей вины и раскаянием.

Отчаявшиеся жители Амурской области угрожают перекрыть Транссиб. Несколько дней назад Амурский областной суд вынес решение закрыть Дактуйскую среднюю школу, расположенную в Магдагачинском районе. Барак постройки 1937 года признан аварийным и угрожающим жизни и здоровью людей. Амурские чиновники в течение десяти лет отвечали пустыми отписками на многочисленные жалобы жителей посёлка. Стоит отметить, что в двух километрах от школы находится крупнейший на Дальнем Востоке золотодобывающий рудник «Покровский», дающий многомиллионные налоговые отчисления в бюджет.

По информации агентства Ассошиэйтед Пресс, родственники читинского узника вновь обратились с письмом к главе государства. В письме они высказывают сомнения в том, что их сын мог бежать из колонии. Родители миллиардера заявили, что, скорее всего, с ним расправились и скрывают это и от родственников, и от адвокатов.

В своём обращении они настаивают на проведении независимого расследования с привлечением международных экспертов. С аналогичным призывом к главе государства выступили и ряд правозащитных организаций.

Сибинфо: Новости и происшествия. 24 августа.

Открыв утром глаза, беглец удивился, почему вокруг всё было жёлто-красным. И голова болела так немилосердно, что тиканье часов где-то рядом било молоточками по черепу. Что это с ним? И почему так жарко, у него что, температура? Это, наверное, из-за красного ковра на стене, оранжевого покрывала, жёлтого света через занавески. А Толя где? Он должен всё объяснить. Ну да, уже не можешь обойтись без вертолётчика, нянька нужна. Но встать-то он должен сам, только встать не получилось. С трудом приподнявшись на локте, он тут же рухнул навзничь. Откуда такое состояние?

И сознание тут же услужливо предложило картинку: жёлтая миска, в миске теплая водка с размокшим хлебом… А дальше — ничего, будто обрезало. Он что, так и спал в спортивных брюках, где джинсы? Джинсы висели неподалёку на стуле, он протянул руку и чуть не сверзился на пол: голова, тяжёлая как котёл, полный воды, потянула вниз. Пришлось снова откинуться на подушку и переждать приступ слабости. Господи, отчего так плохо? И, будто в ответ, услышал над собой бодрый голос:

— Ну як воно? Шо, Колюня, поганенько? — И пришлось открыть глаза. Над ним нависло оранжевое Толино лицо. — Давай коньячку, а? — скалил зубы Толя, со вчерашнего дня ставший майором. Блестели насмешливые глаза, блестела, колыхаясь, цепочка на шее. — Трошки, грамульку, сразу лэгшэ будэ!

— Ммм… Ты… с ума сошел!.. Мы что… вчера… надрались?

— Надрались, надрались. Ты знаешь, скоко натикало? Уже без пяти двенадцать. Вставай! Экипаж дожидается! Пароход белый, беленький, чёрный дым над трубой! «Заря» в рейс идет!

— Точно? — не верилось беглецу да и сил радоваться не было. Какое, чёрт возьми, сегодня число? — Давай… включим телевизор… там… скоро новости…

— Ну, никак я тебя от этой отравы не отучу. Какие новости! Надо в норму прийти, подхарчиться, до Сретенска добраться и быть в первых рядах на посадку… Задача понятна? Вставай! — потянул Толя за руку.

И когда он, покачиваясь, встал на ноги, подтолкнул его к проему за занавеской, потом ещё к одной двери и через веранду вывел на крыльцо. Он даже самостоятельно сделал несколько шагов, но когда раз-другой ткнулся в майорскую спину, тот, обняв за плечи, повёл рядом с собой. Повёл в баню, где была теплая вода, чистые носки, и ещё пахло распаренными берёзовыми вениками. Он кое-как вымылся и даже смог поелозить по щекам бритвой, а потом попросил поправить затылок. У майора был стриженный, аккуратный, как по ниточке, захотелось такого же. А Толя вдруг загорелся и вовсе подстричь компаньона.

— Ножницами, что ли? — закапризничал тот.

— Какой ножницами? Ты в руках шо держишь? Аккумуляторный «Филипс»! Так у этого Фили и насадочка есть. Я токо сниму по бокам, а на темечке оставлю, будешь с чубчиком, уже можно перья и на пробор зачёсывать. Эх, не сообразили раньше, надо тебе было и бачки оставить!

— Ну да, мне… для полного счастья… только ба… бакенбард и не хватает, — бурчал подопечный, но голову подставил: пусть стрижёт. Оказывается, вертолетчик ещё и парикмахер! И, закрыв глаза, послушно наклонял голову то в одну, то в другую сторону, с трудом пережидая окончание процедуры. А когда благодетель поднёс зеркало, только и смог рассмотреть, что солдатский ёжик на своей башке. Фельдфебель!

— Вот, теперь у тебя вид настоящего офицера: чисто выбрит, слегка пьян, но после вчерашнего приходится дышать в сторону! — оценил свою работу цирюльник.

— Ты… ты что… вчера специально… напоил? — дыша в сторону, спросил лейтенант. — Сволочь ты, майор!

— Ага! Привык ко всему специальному, теперь рядом с тобой и чихнуть низзя, скажешь: ой, отравить хотят… Я ж такой самый был, токо у меня практика, а ты всё отлынивал, — стал объясняться вертолётчик, но тут же, заметив непорядок, потребовал:

— Ты это… застегни, застегни штанцы, а то птенчик выпадет! — и, положив руку на плечо, повёл назад, в дом.

— У меня… такое впечатление… ты меня… как… как… Абеля ведёшь… к мосту для обмена… А Пауэрс… Где Пауэрс? — спотыкаясь, бормотал ведомый.

— А этот, засранец, как всегда опаздывает, — рассмеялся майор и крепче сжал плечо лейтенанта.

И скоро тот увидел себя на веранде, на краешке лавки, умытого, стриженного — и никакого. И всё не мог взять в толк, отчего так суетятся и Василий Матвеевич и Толя. Похоже, что-то искали, кажется, чьи-то зубы. Почему зубы, зачем зубы, силился понять он.

— Ну, кто так разоружается, до самых зубов? Дед, совсем не помнишь, на какую полку их положил? — веселился майор.

— Доживёшь до моих годов… натирает же, зараза, — посмеивался и сам Василий Матвеевич. Протез скоро нашёлся, и у старика сразу сделалось другое лицо, и Толя стал толкать компаньона по лавке: подвинься. На столе была уже выставлена еда: жёлто-зелёная яичница, жареная колбаса… Как это можно есть, как вообще можно есть, когда так мутит. Хорошо, на него не обращают внимания, и старик и майор были заняты каким-то своим разговором:

— …Не, Толик, до тебя не поеду! Ты жить один не будешь, оженишься… Да места в доме, хоть конем играй! И лесок рядом, будешь по грибы ходить… Толя, я уже усе продумал, деньги тебе на книжку переведу, не махай руками, не махай. Я точно буду знать, што не забудешь, похоронишь, как следовает… Ну, шо ты её торопишь, а?.. Ты слухай, не перебивай! Смертное там, у шкафу, ещё Фоминишна всё готовила… Дед, ну, если собираешься умирать, так надо ехать, там и кладбище недалеко, ляжешь рядом с Сашком… Оно бы и хорошо, тольки старуху жалко, одна останется…

И тут ничего не понятно. О каких похоронах шла речь? Кто-то умер? И кто, куда, кого зовет? Но тут в разговоре образовалась пауза, и он осторожно спросил:

— Мы не сильно вчера шумели? — Должны же ему рассказать, что было прошлым вечером.

— Ежели што и было, то я не слыхал, — отозвался старик. — Но Толик тебя, Николай, с веранды у комнаты на руках перенёс.

«Меня? На руках?» — опешил беглец и, заметив сбоку майорскую ухмылку, покрылся испариной. Выходит, всё было куда хуже, чем он предполагал.

— Ага, на руках! Дед преувеличивает, а ты размечтался! На закорках перенёс — это да! — внёс уточнение благодетель. — А стали раздевать, так брыкаться начал… Ты ж здоровый лось, с тобой и два санитара б не справились…

Выходит, он так напился, что не мог самостоятельно передвигаться? Перед глазами вновь встали щербатые края миски, маленькая коричневая деревянная ложка, и будто наяву почувствовал тошнотворный запах водки и странный вкус во рту. Но было что-то ещё… Они, кажется, кого-то поминал… Нет, почему кого-то? Поминали Толиного друга Сашу и этого… Стива, который Маккуин. А потом они с майором говорили, говорили, говорили. Или говорил он один?

И стало не по себе. Чёрт! Стоило только расслабиться, выпить лишнего, ведь точно лишнее — отчего это он не может придти в себя? — как размяк, потёк, изошёл… Господи, да что ему скрывать? Скрывать нечего, но обнажаться стыдно во всех смыслах, да ещё на виду у этого пересмешника. А ведь перед ним самим когда-то вот так же исповедовались. И он помнит, как был тогда раздавлен неожиданным откровением, как не понимал, почему он стал конфидентом этого, известного на всю страну, человека, вальяжного, самоуверенного и категоричного. Эти подробности его интимной жизни! И как не нужно ему это было, будто человек переложил свою тяжесть на него. Когда они вскоре встретились, исповедующийся был уже со своим всегдашне неприступным лицом. А он, молодой дурак, всё пытался поймать его взгляд, хотел дать понять этому значительному лицу, что даже под пыткой никогда никому ни словом, ни намёком, ни мыслью! Но человек вел себя так, будто само допущение, что он может откровенничать с кем бы то ни было, кощунственно и провокационно. Он уже не нуждался в сочувствии и был снова холоден, закрыт и высокомерен. Пожалел ли тот человек о своей слабости, он никогда не узнает.

Вот и по майорскому виду нельзя определить: он только пуговицы расстегнул или рвал на себе рубашку.

— Это всё ты, Толик! Знаешь, што человеку пить нельзя, на кой так друга свово напоил? Суп из водки придумал! Вы ж пивом набузовались, а водка после пива — дело тяжёлое! — грозил пальцем Василий Матвеевич.

— Та всё нормально! А водка с хлебом — самое то, когда её, беленькой, мало. Хлеба накрошишь, несколько ложек примешь и тут же захорошеет… А шо такое с Колей стало, сам понять не могу. Хотели помянуть людей, сидели, разговаривали, ничего такого… Он мне слово, я ему — два, а может наоборот… Ты так ложечку очередную принял, — повернулся к нему майор. — Шо-то сказал, и — брык! — повалился головкой на стол и отключился!

— А што ж коньяк-то не пили? — допытывался Василий Матвеевич.

— Не, коньяк для этого дела не годится! Дед, та всё нормально! Он же выспался! И спал, как пацанёнок, слюнки пускал и, шо характерно, всё звал: мама, мама! — с самым сочувственным видом издевался Толик. Пришлось двинуть майора ногой под столом, но пересмешник будто и не заметил.

— Ты, Коля, ешь, ешь, неизвестно, когда ещё обедать будете. Может, налить для поправки? — спросил Василий Матвеевич.

— Нет, нет! Не надо! — передёрнуло Колю.

— Так я только для аппетиту, а то сидишь, раздумываешь…

— Дед, не кормить же его с ложки? Не хочет харчиться, ещё пожалеет. Эх, какой картофанчик! Правда, от картошки один воротник стоит… Ну ничего, зараз мы всё это чайком заполируем… Чай попьём, хрен помнём, будто мясо ели!

— Ну, Толик, ну, охальник! Такое за столом!

— А шо такого? Нормальная присказка в полевых условиях, когда жрать нечего, особенно вдохновляет. Чай у тебя, дед, действительно добрячий.

Ел майор быстро, с аппетитом, над столом то и дело мелькали его руки, над ухом рокотал весёлый голос. Неужели Толик вчера ему всю миску скормил, а сам даже не пробовал. И теперь у него всё в норме, а у него сам вид еды вызывает тошноту, особенно блестевшие жиром куски колбасы. Но чай был и в самом деле хорош, вот выпил кружку, и стало немного легче. Но, когда через силу стал тянуть вторую, старик высоким голосом вдруг торжественно сообщил:

— А вы ж ничего и не знаете-то! Утром сёдни передали, нашли того, который в бега подался… ну, этого… как там его… Фведоровского, кажись… Мёртвого нашли! Вот таки дела…

И чай тут же стал поперёк горла, и беглец зашёлся в кашле. И майор с размаха крепко ударил по спине, видно, давал сдачу. Замахнулся и во второй раз, но вовремя вспомнил о больной спине компаньона: извини, не хотел. И подал какую-то тряпочку утереться. А он в первую минуту удивился не так сообщению, как тону старика, на что-то намекающему тону. Значит, вчера ему не померещилось? Но это нисколько не встревожило, только утвердило в догадке. Теперь он точно знал: старик будет делать вид, что принимает его за алкоголика Николая, и ни словом, ни делом не выкажет, что узнал. Всё будет по умолчанию!

— А где нашли? Убитый был? — своим чередом изобразил удивление майор.

— Не, сказывали, сгорел. Да так обгорел, что зараз и не разберут: он, не он.

— Ты смотри как удачно, — хихикнул майор. — И всем хорошо. Он отмучился, а вертухаям бегать искать не надо! Теперь под эту музыку всё и спишется!

И что это Толя так развеселился? Ещё бы! Ситуация вот уже какой день доставляет майору Саенко массу удовольствия. А как ему реагировать на известие о предполагаемой кончине самого себя? Это должно быть более чем неприятным для нормальной психики известием. Но разве она у него нормальна? Нет, нет, ему не по себе, что труп какого-то несчастного приняли за его останки. Приняли? Да нет! Пытаются выдать какой-то обгоревший остов за беглого каторжника. Зачем? А если эту новость запустили только для того… Для чего? Нет, гадать он не будет — сложно отвечать за бред в чужой голове. Но холодок прошёлся по спине, и он осипшим голосом как можно нейтральнее спросил: «А где нашли?»

— Дак пожар, говорят, какой-то тушили, там и нашли… Может, это и не он. Будут, сказали, анализы какие-то делать, вот так, — задержал на Коле взгляд старик.

Что, тоже интересна реакция? Не кипятись! Но вдруг поленом по голове ударило: экспертиза! Если будут проводить генетическую экспертизу, то…

И пришлось вскочить из-за стола и двинуть Толю: пропусти… Не хватает воздуха! Господи, как он виноват перед родителями! За эти дни он мог бы, да нет, должен был найти возможность сообщить о себе. Мог бы, эгоист, мог! Что они переживают сейчас, сложно и представить. Когда-то мать упрекала его, что, уезжая в командировки, он не сразу сообщал, как долетел. А он успокаивал её самым идиотским образом: «Мама, если со мной что-то случится, тебе сразу сообщат». Вот и сообщили! О, как бы устроил такой конец обезьянью стаю! — прислонился он к тёплой шершавой стене дома. И тут же почувствовал, как Толя встал рядом. Он хмуро навис сбоку и поднёс к его губам дымящуюся сигарету, пришлось принять, но зачем, и сам не понимал.

— Ну, шо ты её как соску держишь? Затянись! — потребовал спасатель. И пришлось вдохнуть дым и, сделав несколько бессмысленных затяжек, он выдавил: дай телефон! И майор с готовностью положил на протянутую руку чёрный аппарат.

Он напряжённо всматривался экранчик: сейчас он нажмёт несколько кнопок, и телефон откликнется далёким родным голосом, и набрал несколько цифр, и замер, но через секунду сбросил. Нет, он сделает только хуже! Тут же завертится такая карусель, станут допрашивать уже родителей, потом доберутся до майора, и, не дай бог, до Василия Матвеевича. Своей истерикой он подставит всех.

А может, хватит бегать и бросить к чёрту все эти попытки выбраться — они ничего не дадут! Захотелось рассказать городу и миру, как всё было на самом деле? Но и на суде он хотел того же! И что? Тогда это услышала только горстка людей! И, если бы не пресса, не было бы и этого. Но всё равно не слова, а люди — защита от обезьян. Только людей, готовых понять и поддержать — единицы… Надо было попросить Толю отвезти в Читу. Да, отвёз бы его на улицу Ингодинскую. Это было самым разумным! Вот только инстинкт самосохранения сильнее доводов рассудка…

Но, если посмотреть на ситуацию с найденным трупом с практической стороны, то у него есть несколько дней передышки. На какое-то время поиски пусть и не приостановят, но мероприятия будут вялыми. Да они и так не особенно старались, а то бы давно вернули в камеру, а он ещё на свободе, ещё бегает и даже водку пьёт. Это же надо так напиться! До сих пор мутит, но разве только от водки!

Вернул его к действительности Толин голос.

— Эээ! Хорош, хорош! Не переживай, я отъеду подальше за Читу и с переговорного куда скажешь, туда и позвоню. Ты понял? — успокаивая, заглядывал в глаза майор.

— Толя, нельзя звонить из Читы…

— Я ж сказал, отъеду подальше, и с переговорного, с переговорного… Давай за стол, а то дед такое подумает…

«И то правда, надо держать себя в руках. Надо держать себя в руках! Ты ведь ещё жив!»

Но за столом они посидели не больше пяти минут. Выдержав паузу, Толя торжественно завершил визит:

— Всё, отгостевались! Спасибо, дед! Дальше ехать надо.

— Што ты торопишься, пусть бы Николай поел.

— Спасибо, я сыт, — подхватился Николай. — Нам действительно пора!

— Дед, там у тебя в сарайчике коробок стоит… — замялся Толя.

— А вам на што? Грибы по речке косить собираетесь? — усмехнулся старик. — Верите, токо не бросайте, где попало! Отдайте кому-нибудь, людям сгодится. Это такая удобная посудина, с ней хошь по ягоды, хошь по грибы ходить можно. Я одному тут заказывал, хорошие такие короба делает…

Из сарайчика взяли не только короб, старик велел прихватить и побелевшие от времени брезентовые куртки, что-то вроде энцефалиток. Короб был замечательный, туда засунули и куртки, и одну из сумок, и беглец тут же взвалил его на спину: я понесу!

— Ну, поноси, поноси! — снисходительно разрешил майор лейтенанту.

— Жалко мало погостили, — загрустил старик. — Вы со стола гребите всё, дорога — она такая, всё подберёт.

— Дед, не колотись! Сам понимаешь, жара — пропадёт. В дорогу надо брать консервы, в магазине и возьмём.

— Да какая еда из банок? Я зараз хоть пирожков заверну, — хлопотал у стола Василий Матвеевич.

— Ну, от пирожков мы не откажемся!

— И бутылка там стоит твоя, Толя, заберите…

— Дед, обижаешь! Принесли выпивку, и теперь назад забирать? Я скоро приеду, мы тогда эту бутылочку вдвоём и уговорим!

— Тебя дождёшься, как же! — махнул рукой старик.

— Честное офицерское, приеду!

— Ну, ладно, ладно, приедешь… Спасибо, что хоть в этот раз вспомнил-таки деда. Не забывай, я всегда тебе радый. Далековато, конечно, штоб от Читы просто так кататься, а ты всё ж приезжай, я тебе картошек дам. И товарищ твой Коля пусть заезжает. Ежели жена не примет, и жить будет негде, то у меня места хватит. Работы, жалко, в Кокуях нету, но если надо перекантоваться, то завсегда, пожалуйста.

— Коля! Может, останешься, а? На гада тебе тот Хабаровск? Мы тебе тут и бабу новую найдём, — не упустил случая майор. И Коле только и оставалось, что улыбнуться хозяину: что, мол, с этим Толей поделаешь!

— Спасибо, Василий Матвеевич, за гостеприимство, — протянул он руку. И старик задержал её в своих сухих холодных ладонях: будь здоров, паря!

— Дед, недели через три обязательно заеду! У меня тут дело рядом будет, так шо договорим, — обнял старика Толя и коротко, но крепко прижал к себе.

Минуты две потоптались на пятачке у калитки, прощание со стариками печальны, неловки и не вполне искренни. Ещё произносились ритуальные слова: спасибо… с Богом… заезжай… позвоню, а мыслями гости были уже далеко. Но когда компаньоны уже собирались закрыть калитку, остановил голос Василия Матвеевича:

— Толик, стой! Зайдите во двор, зайдите!.. Надо ж, приготовил и забыл! Вы калитку-то притворите, притворите… — и старик кинулся к дому. И когда расселись под навесом, беглец с тревогой ждал, пытаясь понять: что-то случилось? И то что-то связано с ним?

Старик вернулся быстро, и всему нашлось простое объяснение.

— Я, ребята, вот чего подумал: раз Николай потерял паспорт, то пускай возьмёт на время Санькин. На время! — строго предупредил старик. — И токо с возвратом, поняли?

— Ну, дед, даёшь! А как это паспорт Сашка у тебя оказался? Его ж, когда… ну это… сдавать надо!

— Ну, вот так и оказался. Он же, когда в последний раз приехал, куртёху свою подарил… Ну, а я што? По карманам у ней не шарил, померял, да и всё, большеватая она на меня, да и куды в ней ходить? До магазину? Она дорогая, настоящая кожанка! А этой весной надо было у Сретенск съездить, ну, я и приоделся. У ней, главное дело, што удобно — карманов много. Но я не про это! Стал я свои бумажки складовать у карман, а там паспорт. Ох, и укололо меня! Забыл Саня! Забыл… Он же, когда поехал от меня, по дороге его и… Так ты, Николай, возьми паспорт, на паспорт и билет свободно купишь!

— Нет, что вы, зачем? Чужой документ… нельзя… — растерянно бормотал Николай.

— А совсем без документов — можно? — толкнул его Толя. Для верности ещё и ногой двинул: не ерепенься!

— Оно, конечно, чужой документ — и нехорошо… ещё милиция чего подумает… Но это если напьёшься, а так — што с тебя взять? Ну, а ежели буянить станешь, тогда, конешно… А ты вроде человек не шебутной, вот токо меры не знаешь. Но если не валяться где ни попадя, то и не пристанут… А с Саней года у вас вроде одинаковые. Ты на какой улице живёшь-то там, в Чите? Вот глянь-ка, не тут ли? — раскрыл старик паспорт сына.

— Но мы ведь совершенно не похожи, — сопротивлялся беглец, было неловко перед стариком за вранье. Обманывать ищеек — это одно, а такого, измученного жизнью — стыдно. Даже если Василий Матвеевич обо всем догадался! Ведь его с этим паспортом могут задержать, и тогда… Нет, нельзя! Приличней украсть документ у неизвестного человека, чем… Старик просто не понимает, что и его могут привлечь, и даже если это будет не камера, а только допросы… Хватит и вертолётчика! Но майор решил по-своему.

— Шо ты киксуешь? Мы ж на время, может, и его предъявлять не придётся. Нам токо билет купить — и всё! Вернём, вернём, деда, не сомневайся. Сам назад и доставлю.

— И правильно! Вы на Куэнгу ехайте, там поезда один за одним. А то удумали по речке! Вы ж не молоденькие такого кругаля давать! А то в Сретенске, штоб вы знали, там и пограничники, и часть эта… конвоирская стоит… — со значением посмотрел Василий Матвеевич на товарищей.

Майор тут же состроил гримаску: да нам хоть конвойная, хоть ракетная! Мы так, погулять вышли. И кинулся благодарить старика:

— Ну, дед, ты и сам не знаешь, как выручил. Не надо никого просить, купим билет, и Коля поедет как деловой! — И сгрёб паспорт друга, и положил в бездонный карман рубашки, и хлопнул по плечу компаньона: не переживай!

А тот и не переживал. Конвойники, и в сам деле — так, ерунда! Розыском они не занимаются, сопровождают уже пойманных, хотя в экстренных случаях могут задействовать и эти части. Но что делать? Нет, в самом деле, вся страна нашпигована спецчастями, они сыпью покрыли города и веси, и поначалу кажется: человеку ни пролететь, ни проехать, ни пройти. А ничего — можно! Только непонятно было, он за эти дни стал законченным фаталистом или под опёкой вертолётчика так расслабился. Да и что ему бояться Сретенска, он там уже был…

— Спасибо, Василий Матвеевич, ещё раз. Но только это излишне. Но если вы считаете, что… Мы обязательно вернём вам документ, обязательно вернём.

— Давайте, давайте, ребята, с Богом! Вы уж попридержитесь, не пейте на станции! — наказывал старик уже на улице. Они долго ещё оглядывалась, и всё видели его маленькую фигурку, а потом надо было сворачивать…

И когда вышли на площадь в центре посёлка, майор спросил: «Может, и правда, рванем на Куэнгу?»

— А это далеко? — приостановился беглец.

— Та не особо. Километров пятьдесят в сторону Читы.

— Тогда, в самом деле, зачем тащиться по речке? Давай поедем на эту… как её… Куэнгу. Оттуда и тебе будет ближе до Читы, — бодро начал он, и тут же осёкся. На неизвестную станцию в западном направлении ему никак не хотелось. Он уже поверил, что сектор охотников за его скальпом заканчивается в районе Могочи. И хотелось туда, а не в Куэнгу! Но решать должен сам Толя. А то он его действительно зае… заманал. Вот именно! А майор, внимательно посмотрев на компаньона, усмехнулся.

— Ты опять за своё! А давай не будем сбиваться с курса? Едем до Сретенска! — выкрикнул он и решительно двинулся по улице дальше. Он ещё раздумывал, в какой магазин зайти, а подопечный уже приготовил деньги. Увидев эти бумажки, Толя тут же оскалился.

— На свои будешь брать токо презервативы. Они тебе шо, срочно понадобились?

— Срочно мне беруши требуются…

— Ой, какие мы нежные! Мы ж с тобой договорились насчёт денег, а ты опять за рыбу гроши… Скоко можно? Ты постой тут, в тенечке, я быстро!

И не успел он пристроиться вместе с коробом за каким-то киоском и осмотреться, как благодетель с пакетом уже стоял перед ним. Ну, летун-вертун!

— От тут и килька, и лапша, и водочка, и буханочка, и… — всё перечислял и перечислял Толя. — Давай снимай, снимай свой коробок, будем укладываться.

Но укладка ограничилась тем, что пакет с провизией переместился в короб. И майор, взявшись за его брезентовые лямки, внес ясность в дальнейший процесс транспортировки:

— Теперь так: сумка — тебе, бандуру понесу я. И не спорь!

И тут же двинулся к старенькой голубой «Волге», что дожидалась пассажиров неподалеку. Наклонившись к водителю, он что-то коротко спросил и махнул рукой: поехали! И, усевшись на переднее сидение, заговаривал пожилого водителя, а тот ехал так осторожно, что беглецу, в нетерпении ерзавшему позади на пыльном диванчике, всё хотелось спросить: нельзя ли побыстрее? Но дорога до Сретенска оказалась такой короткой, что задавать вопрос он не успел.

И когда машина остановилась у знакомой арки, он чуть ли не на ходу открыл дверцу и вывалился наружу. Куда он так торопился? Боялся, что теплоход уйдёт без него? Теплоход стоил внизу, покачиваясь на воде. И причал, казавшийся вчера заброшенным, ожил, запестрел народом, где-то здесь должны быть и те двое, тонкий и толстый. Разве они упустят такое событие как отплытие речного пароходика! Наверное, и открытие навигации для здешних мест, всё равно, что выход в море королевской яхты…

Парней не было, были другие: и какая-то молодая компания, и крепенькие тётушки, несколько пожилых мужчин с такими же, как и у них, коробами за спинами. Только вокзальчик по-прежнему закрыт: как же билеты? Билеты от кондуктора, успокоил Толя. А если все пассажиры не поместятся на суденышке? Оказалось, и по этому поводу не стоит волноваться: майор уже пересчитал ожидающих по головам: шестьдесят три человека на шестьдесят посадочных мест, так это ведь с провожающими! Они отошли в сторонку, не упуская из виду и подходы к пристани, и саму пристань, и теплоходик. Подбежала рыжая собака и стала ластиться и бросаться то к одному, то к другому. Толя достал какую-то еду, стал кормить, приговаривая: «Собака! Хорошая собака!.. Нет, ну ты и прожорливая… Не, не, больше не дам, а то чем я Колюню буду кормить, а?.. Пить хочешь? Ну, давай налью прямо в пасть… А водочки?.. Не хочешь? Ну, шо ты за собака такая, водкой брезгуешь…» Под этот весёлый трёп беглеца и отпустило, даже захотелось погладить собаку. Та внимательно осмотрела его, сочувственно заглянула в глаза, лизнула руку, но уткнулась в Толины колени.

Когда объявили посадку, они спокойно наблюдали за пассажирами, что посыпались по ступенькам горохом, переждали и зашли в открытые у капитанской рубки двери последними. «И это называется теплоход! Автобус на полозьях!» — ворчал Толя, идя по проходу в конец душного, разогретого зноем салона. Там, на корме, были свободные места. Пропустив к окну компаньона, вертолётчик сходу развернулся к женщине с ребёнком на руках, сидевшей через проход. Погладив малыша по голове, майор с чувством, нашептал: А у мальчика пара зелёных удивительных маминых глаз… Женщина с карими глазами засмущалась, не зная, как реагировать на такое внимание. Проще было бы отвернуться, но какая-то сила не давала её глазам оторваться от незнакомца. Да и как оторваться, когда и в кино таких редко показывают, а тут рядом, только руку протяни…

А майор, зацепив внимание женщины, уже перешучивался с кассиршей: мол, короб тоже место занимает, можем оплатить проезд и за него. Кассирша поняла всё правильно: «Пусть так едет. Но если будут пассажиры, придётся место освободить». Так и сидели, ждали отхода, когда из ровного гула пассажирских голосов взметнулся раздражённый крик.

— Окна открыли бы! Че так ехать-то? Задушите! — кричала дородная пожилая женщина, обмахиваясь головным платком.

— Женщине плохо! — подхватила другая, в белой мужской кепке.

— Пить надо меньше! — громко заметил сухощавый мужичок с коробом.

— А ты наливал? Не знамо чё буровишь!

— Так рази это не вы пили на бережку? Я видел, пили… И бутылку бросили! — Подруги, было, подняли возмущённый крик, но тут со своего места вскочил майор и своим замечательным баритоном перекрыл все голоса:

— Шо это вы, граждане, так орёте? Вы шо, первый раз едете? Окна ж как в автобусе, — сдвинул майор ближнее стекло. Кто-то из молодых кинулся к своим окнам, и народ на время присмирел. И стало слышно, как трансляции пошло потрескивание, и прокуренный голос брезгливо и раздельно выговорил: «Уважаемые пассажиры, предупреждаю сразу! Гальюн не обсирать! А то закрою!»

Замечательное начало путешествия! А что будет дальше, усмехнулся беглец, уставясь в окно. Но дальше из ретранслятора полилась какая-то незнакомая мелодия и будто отгородила его от остальных, даже от Толи. Он собрался прикрыть глаза, как рядом заёрзал компаньон, пришлось и самому насторожиться. Вот майор, вытянув шею, подался в сторону правого борта, повернул голову и беглец: там швартовался белый катер.

— Это кто ж такие берут нас на абордаж? Пираты? Это не пираты, это погранцы к нам идут, — пропел, предупреждая, компаньон. И беглец, как будто кто другой управлял им, стянул жилет с паспортом и, скомкав его, втиснул между креслом и обшивкой. Зачем? Детский сад какой-то! Если его опознают, то перевернут весь салон… Но что-то же делать надо, и он переместил короб к себе на колени: в него можно было уткнуться лицом. Или изобразить спящего? Да нет, всё равно и растолкают, и разбудят, и поднимут! А майор рядом скалится: спокойно! И через минуту он, стремительный, уже держал на руках малыша с зелёными глазами.

— Ты смотри, какой смирный пацан, а? А шо это мамка у нас одна? А где наш папка, а? — притворно удивлялся майор, а малыш только улыбался слюнявым ртом и молчал. — Как нас зовут, а?

И беглец удивился, как спокойно отнеслась мама к перемещению ребёнка в чужие руки, и уже хотел пошутить по этому поводу, но тут в салон вошли пограничники. Один служивый встал у входа, другой сразу направился к мужчинам отчётливо восточной наружности, третий парнишка прошёл в конец салона. Коротко оглядев пёструю пассажирскую массу и, не обнаружив ничего настораживающего, вернулся в середину салона, где сослуживец изучал документы кавказцев.

А Толя, ненадолго притормозивший, снова засюсюкал с малышом, изображая любящего отца. Ну, лицедей! Впрочем, у майора это выходило вполне органично. Только по его голосу чувствовалось: и майор вибрирует. Что тогда говорить о нём самом! Но его почему-то беспокоили не те, что проверяли документы, а тот, что застыл у входа, оттуда парень неспешно водил глазами по салону, не то пересчитывая, не то сканируя каждого. И он боялся, что эти глаза остановятся на нем и застынут, и опознают. И тогда, оставив кавказцев, они втроем бросятся к нему. Это майору всё нипочём, подбрасывает малыша, хохочет вместе с ним. Так ведь он тоже ребёнок и не понимает: малыш не поможет, а только навредит его матери.

— Толя, отдай ребёнка! — выдохнул он. Компаньон повернул голову: «Тебе?» — изобразил он непонимание. — «Маме отдай! А лучше пересядь туда, к ней, слышишь?» — «Ага, счас пересяду…» — прошипел тот и громко продолжил: «Зубки у нас режутся?.. Режутся зубки… Зубки наши режутся…»

И под эту бессмыслицу хотелось взвыть, но, сжав давно прорезавшиеся зубы, пришлось пережидать секунды, минуты, а они длились, длились, длились… Но, видно, не только ему была тягостна проверка, скоро поднялся глухой ропот, и женский голос заволновался: «Ну, скоко можно стоять? У меня внучка малая одна дома!» И, как по команде, загалдела молодёжь. «Скоро отчалим-то? Домой поздно приеду, мамка ругаться станет» — вскричал кто-то юношеским тенорком.

Пограничники, не отвечая, продолжали что-то выяснять. Лишь один из них повернулся и обвёл недовольных нарочито строгим взглядом. Но тут стали неспешно выбираться со своих мест кавказцы и под конвоем — один пограничник впереди, два позади — пошли к выходу. И, когда задержанные были уже на берегу, кто-то весело выкрикнул: «Ну, чуреки, попались!»

И легко представилось, как его, беглеца, задержат, как потребуют завести руки за спину, как поведут к машине, и кто-то обязательно порадуется: добегался! И это будет не одинокий голос, а многоголосый хор. Но сегодня ему снова повезло, другие оказались на его месте. Но это только временная передышка, ещё что-то дрожит внутри: а если проверка не закончена? Если пограничники вернутся? А Толя, передав мальчика женщине, как будто ничего такого и не было, хмыкнул:

— И шо характерно, меня не так бабы любят, как собаки и дети! Слухай, а скоро ж внуки пойдут! Хочешь внуков? Такого маленького пацанчика, а? Я так жду не дождусь…

— Как ты сам догадываешься, я никак не могу влиять на этот процесс. Но старший сын на сей счёт уже постарался.

— Ну, и правильно… Жизнь продолжается! — как-то виновато проговорил Толя, будто что-то неосторожно задел.

А суденышко тем временем развернулось и, сходу набрав скорость, понеслось по реке, и успокоился народ, а тут и трансляция снова включилась, и полилось что-то русское и народное. И Толя под эту музыку то и дело толкал в плечо: «Смотри, смотри!» Берега, действительно, были великолепны, почти Швейцария, если бы не облик селений в тех местах, где скалистые берега Шилки обрывались и становились плоскими. И хоть тянулись они на километры, но вид имели такой бедный, что щемило сердце… Эх, на такой бы реке в Европе всё выглядело по-другому. По ней бы сновали катера, баржи, пароходы, а по берегам высились красивые дома, совсем маленькие, и большие роскошные виллы. А тут всё рушится, отмирает, вон на берегу стоит одинокая церковь и ни одного дома вокруг, даже развалин, а она стоит. Стоит!

И на виду этой церковки динамик на минуту примолк, а потом хрипловатый голос неожиданно вывел: «And now, the end is near, And so I face, the final curtain. My friends, I'll say it clear…» Длинная песня набрала силу и неслась и над бедной головой, и над рекой, и над всем белым светом… Она была так неуместна здесь, среди мешков, коробов, мата и подросткового визга. И майор рядом вторит: То say the things he truly feels and not the words of one who kneels…

Песня кончилась, а в голове продолжало звучать: Yes, it was my way… «Всё делал по-своему? Ты уверен?» А Толя, закинув руки за голову, будто что-то подытожив для себя, проговорил: «Май вэй — хайвэй!» И тогда, не удержавшись, он спросил: — А ты в каком объёме знаешь английский?

— В матерном. А там всего пять слов! Но ты не переживай, мэйдэй смог бы подать, диспетчеры бы поняли! — ухмыльнулся тот. Всё ему шуточки! Но ведь он слышал, как майор на долю секунды, но опережал Синатру.

А теплоход нёсся по реке, как заведённый, и хоть часто останавливался, но продвигался всё дальше и дальше на восток. И скоро в салоне осталось с десяток человек. Где-то по дороге высадились мужики с коробами, присмиревшие тетки, подростки, пришёл черед и женщины с ребёнком. Майор, само собой, донёс до выхода и сумки, и ребёнка, наверное, пошёл бы и дальше, но тут на берегу показался мотоцикл, и к воде сбежал бородатый парень и кинулся к женщине! Бог мой, как он обнял, как закружил, как стал целовать и её, и ребёнка! А Толя, глядя в окно на эту счастливую картину, лишь лукаво улыбался. Ну да, вызвал у девушки минутную слабость — и доволен. Да нет, не минутную! Улучив момент, женщина обернулась и помахала рукой. Пролетел мимо, махнул крылом и зацепил! Ну, перехватчик, ну, истребитель!

На место прибыли, когда солнце совсем низко опустилось у них за спинами и ещё играло бликами на воде. Теплоход лихо врезался в пологое место на берегу, высоко задрав переднюю часть суденышка. Оказалось, это были не Нижние Куларки, как рассчитывали компаньоны, а только Усть-Карск. И, когда выбрались на берег, Толя тут же подскочил к рубке: «Командир, может, слётаем вниз, а? Заплатим, скоко скажешь…»

Он ещё по дороге заверял, что на пристани найдут посудину и сплавятся вниз по течению хотя бы до Горбицы, и теперь вот старался. Но, кажется, напрасно…

— Да я с тобой слётаю, а меня по шее! Ходим токо до Кары, всё! Там ниже такой перекат, я днище сходу пропорю. Ты вон к этим обратись, — показал речник вправо, где у лодок кучковались мужики. — Они тебе и слётают.

И, надвинув затёртую капитанку, скрылся в глубине рубки. И майор, чертыхнувшись, двинулся к лодочникам, пришлось и беглецу тащиться за ним по мокрому песку. Оглянувшись, тот коротко бросил: жди тут! И припустил на длинных ногах, и скоро добрался до лодок, и вступил там в переговоры.

Пришлось терпеливо дожидаться, чем всё кончится. Но вот один из парней забрался в лодку, а Толя подбежал и схватил короб.

— До Горбицы не хотели, а до Куларок шо там ехать? Уговорил, дерут мужики безбожно, но оно ж того стоит. Давай, давай, быстренько!

И вот молодой лодочник, дождавшись, когда усядутся пассажиры, дёрнул тросик, и взревел мотор, и суденышко, описав дугу, мигом оказалось посредине реки. И понеслись по зелёному коридору, между стиснувших реку рыжих скал. Проскочили какое-то небольшое сельцо, потом большие Верхние Куларки, а дальше пошли берега всё безлюдней и неприступней, и могучий хвойник бархатной зубчатой стеной стоял по обе стороны реки. Стрелку при впадении Чёрной в Шилку осторожно прошли с правой стороны, хотя от бурного норова чёрной реки в том году мало что осталось. Вот и ветер свистел в ушах, задувая, как угли, надсадные мысли, сомнения, страх. Так бы лететь и лететь по этой бесконечной воде, под пламенеющим небом к спасительным берегам.

Полетать не удалось. На виду показавшихся тёмных избушек лодочник стал тормозить. «Горбица?» — привстал Толя. «Она самая!» — весело откликнулся парень и, заглушив мотор, стал ждать денег. Майор долго отсчитывал купюры и, показалось, делал это намеренно. Лодочник меж тем канючил: «Бензин дорогой… никто не хочет везти, а я вот повез», и прекратил стенания, когда Толя сунул ему в руки бумажки. Пока тот пересчитывал, компаньоны выбрались на берег.

— Э! А вы слыхали новость-то? — выкрикнул вдруг парень.

— Какую? — оглянулся майор, поправляя лямки короба.

— Как какую? Эту суку, ну, этого… беглого нашли!

— Иди ты! — изобразил приезжий удивление.

— Точно говорю. Передавали, нашли труп горелый, его, бухтят, захватили, а вскоростях и пожгли…

— Кто захватил? — сурово потребовал ответа майор.

— Кто, кто? Грят, американцы, а то кто ж ещё? Не смогли, грят, вывести, ну, и того… прикончили. У них, грят, вертолёт грохнулся, упал в Аргунь. Точно, точно… Пограничники видели! А вы, чего ж, и не знали?

— На кой он нам сдался, правда, Коля? — хохотнул, дразня компаньона, майор. А тот молчал, сосредоточенно оглядывая берег — никого, только в отдалении, почти рядом со скалами, кто-то жег костёр. И пришлось напомнить:

— Толя, солнце вот-вот зайдёт. Сумерки, как ты знаешь, длятся не более сорока пяти минут, за это время нам надо решить главный вопрос — транспортный! — И майор, соглашаясь, кивнул головой, но двинуться в деревню не торопился.

— А вы, что ж, за грибами сюда? — всё любопытствовал лодочник. — Так нет в этом годе ничего…

— Мы найдём! — заверил его Толя. — Так, может, ты нас и дальше повезешь, а?

— Нет, мне домой надо засветло попасть… А куда вам дальше?

— А в Часовинку…

— Так нет Часовинки! Никого уже там не осталось, никто не живёт, — парень принялся, было, рассказывать подробности нежизни неведомой Часовинки, но майор, уже не слушая, стал подниматься в горку. За его спиной заурчал мотор, и лодка, взвихрив воду, снарядом понеслась по чёрно-зелёной глади.

Сельцо тянулось вдоль Шилки и по берегам впадающей в неё какой-то мелкой речушки, и имело издали бесприютный вид, особенно сиротливо выглядела в вечернем свете заброшенная деревянная церквушка. Она возвышалась сторожевой башней и над речкой, и над селом, и вся была где-то там, в горних высях. Да живут ли здесь люди?

Оказалось, живут. Вот и в одной избе, и в другой занавесочки на окнах висят, валенки на кольях забора сохнут, только никаких сельчан поблизости не было.

— Куда это народ подевался? — начал беспокоиться Толя, оглядываясь по сторонам. Они прошли ещё с десяток метров, когда у ближнего дома показался полуголый парень с вилами в руках. И как ему не холодно, тут и в куртках уже пробирает.

И Толя кинулся к парню, как давнему знакомцу:

— Здорово! Есть у вас хоть какой-то транспорт?

— Как не быть, трактор есть. И мотоцикл у Димона, но он его ремонтирует. И джип ещё есть…

— О! Ну, если джип, тогда конечно… Ты гляди, как люди тут живут, а? А как джипера вашего найти?

— А это в конторе, у председателя. Он в Куларки подался, брат евонный заболел.

— Так у вас же берегом дороги нет.

— Как нет? По левому берегу и попёр. А вам машина зачем? — поинтересовался парень.

— Нам до трассы надо добраться…

— Дак вы дальше-то пройдите, там, у Мамоновых, бортовая есть. Может, он сам и повезет…

И точно: у одной из избушек с антенной на крыше стоял старый зилок. У капота возился мужичок в грязной голубой майке. Наискосок от машины у заборчика сидела старуха в ватнике и шерстяном платке на голове, на коленях старуха теребила красную тряпку. А маленький брюнет, заметив незнакомцев, поднял с земли большой гаечный ключ и выпрямился. Ещё бы, незнакомцы, особенно тот, что справа, были вдвое выше его.

— Тихо, тихо, мужик. Ты что такой неласковый? Я ж токо спросить хотел, — приостановился Толя.

— Ну, спрашивай! Чего хотели-то? — не расслаблялся хозяин машины.

— До трассы не подбросишь?

— А вы откуда? Штой-то я вас не знаю.

— Так друг звал на рыбалку, а сам не приехал, а тут позвонил, говорит, заболел. Ну, а мы тут мест не знаем, решили вернуться.

— Кто такой дружок-то ваш? — недоверчиво выспрашивал мужичок.

— А он такой же, неместный… Ну, так как?

— Сетями, чё ли, ловить стали бы?

— А ты шо, рыбий инспектор?

— Да какая разница?

— Вот и я говорю, — оглянувшись на старуху, понизил голос майор. — Кто волохается, а кто дразнится — эту разницу знаешь? Ты ж видишь, мы без рыбы, уехать надо, а ты допросы устраиваешь!

— Да я это… так поинтересовался, — пошёл на попятный мужичок.

— Ну, так шо, повезёшь?

— Не, на ночь не поеду. И не просите! И денег не надо! С утречка ещё ладно, а вечером не поеду. И не просите! — выкрикивал хозяин зилка.

— Э! Э! Остынь! Мы тебя про завтра и спрашиваем, — обошёл Толя машину и по привычке постучал по одному, второму колесу.

— Скоко ж годов твоей лайбе? И бегает?

— А куда ей деваться…

— Ну, значит, договорились?

— Пятьсот! — решился мужичок и замер в ожидании ответа. Майор с ухмылкой какое-то время рассматривал его, изображая раздумье.

— Двести!

— Двести пятьдесят!

— Ну, грабитель с большой дороги!

— А вы это… не вздумайте ночью шариться. Я машину во двор поставлю и собаку привяжу…

— Ты её в койку положи, так надёжней, — посоветовал повеселевший майор. — Так когда выезжаем?

Мужичок не успел ответить, как на крыльце появилась полуголая женщина с большим животом в коротких шортах и грязном лифчике. В одной руке она держала нож, в другой гриб, видно, чистила. И тут же капризным голосом стала наводить порядок.

— Генаша! Ты квасить, чё ли, собрался? Тебе утром ехать, а ты… обещался ведь…

— Никто и не предлагает. Это на завтра попутчики.

— Ходют всякие, — повела плечом хозяйка.

— Мадам, прикройтесь! А то у меня от такой красоты глаза повылазят! — вежливо попросил майор.

Женщина не сразу поняла смысл затейливого комплимента и, хмыкнув, скрылась за дверью. Но через минуту, прикрывшись цветастой шалью, вернулась и стала что-то там выговаривать то ли мужу, то ли посторонним.

— Так, когда подойти? — не обращая внимания на женщину, уточнял Толя.

— А как рассветёт, так и подходите. Но она такая, что может и того… Капризная машина… А вы у кого ночуете-то?

— Вот и пусти переночевать…

— Не знаю… — оглянулся он на жену.

— Ну, если только на сеновал, а в избу не пушу, — тут же отозвалась хозяйка сеновала. — И туда-то опасно. Вы, небось, курящие?

— Ага! Мы ещё и пьющие, мы ещё и… — с трудом придержал себя майор. — Токо к вам на сеновал мы и сами не пойдём. У вас там мыши бегают! — И, развернувшись, двинулся в обратную сторону, увлекая за собой компаньона.

— Какие мыши? Полёвки набегут, когда похолодает, — загорячился Генаша. Он ещё что-то говорил вслед приезжим, но Толя оборвал его, крикнув: «Готовь машину, завтра придём!»

Они уже отошли на приличное расстояние, когда беглец хмыкнув, попенял майору:

— А ты злой! Что ты так с женщиной?

— Я злой? Та я их всех люблю, но токо вымытых и стеснительных. Ну шо, пошли по хатам? — остановился Толя посреди улицы.

Нет, нет, стал возражать беглец, хватит с него чужого жилья! И потащил к реке, отчего-то хотелось туда, где горел костёр. И это было странное желание, ведь там мог сидеть кто угодно, да и пограничники такими кострами у реки как раз и интересуются. Но какая-то сила тянула его к огню, осталось только спуститься к воде. И так хотелось поскорей покинуть деревню, что неосторожно выдохнулось: «Господи, какая глушь!»

— Глушь? — отчего-то вдруг обиделся Толя. — Ты отъедь от Москвы километров на сто-двести — ото глушь! Я года четыре назад был там проездом. Хотел, дурак, сократить дорогу и свернул на трассу, слышал, есть такая — М9? Так ещё до поворота на Псков, где-то между Пустошкой и Опочкой, чувствую, шо заплутал, а дело к вечеру и погода такая, короче, полная заблудень. Представляешь, в декабре дождь мелкий такой, а вдоль дороги редко-редко так деревни, заборы поваленные, хатёнки скособоченые, трактора брошенные, как танки в войну. И всё чёрное. Веришь, не по себе стало! Пробираюсь я на своей фуре и думаю, хоть бы какая зараза показалась на глаза, спросить же надо — а никого, как вымерло!

И тут бачу, указатель какой-то, ну, думаю, деревня живая. И шо, ты думаешь, на том указателе обозначено? «Зажопино»! Не веришь? Это тебе зараз смешно, а я такой расстроенный: ну, думаю, шо на свете не бывает. Машину, значит, стопорю и в горячке по карте шукаю: нэма такого села! Зажогино есть, а Зажопина нету. И не пойму, шо ж оно такое? Присмотрелся, а это какой-то мудила палочку пририсовал, и из Зажогино получилось такая херовина. Так, ты думаешь, это всё? Токо я тронул машину, бачу, зажопинцы чимчикують, мужик и баба. У мужика на спине ружьё, и так они на машину зырятся, наче привидение побачилы. Я кабину открыл, кричу: «Где тут трасса?» А они ни слова, ни полслова, и боком так, боком от машины — и в лес! Ё, думаю, это ж они за подмогой кинулись, зараз и другие зажопинцы налетят, кагалом машину раскурочат, и меня, такого молодого и нежного, в этом лесочке и прикопают. И точно, токо я газку хотел прибавить, а на дороге фигура нарисовалась, и не поймешь: мужик или баба. Увидела машину и встала, як вкопанная, и молчит. Ну, думаю, это они её, немую, дозором выставили! Еду дальше, и тут бачу, в одной хате окна светятся — я туда! Может, думаю, там кто живой и на головку нормальный. Подъехал, а окна — раз! и почернели! Не слышно ни шороха, ни вороха, ни писка… Ну, думаю, это они свет выключили и сидят, затаились с вилами наготове, ждут, когда я из кабины выйду. Видел же американские ужастики: заброшенная ферма… хозяева-мутанты… заплутавшие путники… ну, типа «Техасской резни»…

— Выл ещё один — «Штормовое предупреждение».

— Во-во! А ты говоришь, глушь! Тут не стыдно глушью быть, а возле Москвы-столицы — это ж позоруха! И народ тут другой, лучше! Скажешь, нет?

— Я скажу — да! Особенно хороши у здешнего народа его отдельные представители, — хмыкнул беглец. — Но как же ты выбрался из псковской глуши?

— Как, как! Погнал машину оттуда — куры на крыши взлетали! — рассмеялся майор. — И километров через пять на трассу и выехал. Так шо и ты из своего Зажопино выберешься. От побачишь!

— Твоими бы устами…

— Не, не, меда не надо, мне чего покрепше и бабу помягше! А правда, не вечно ж те обезьяны на верху будут сидеть? Или сами соскочат, или кто палкой погонит…

— Я вряд ли этого дождусь! — пошёл к кромке воды беглец.

— Дождёшься! Пошли, пошли! Нас у костерка уже ждут.

В загустевшей вечерней синеве красный костёр горел весело и зазывно и там, у огня, обнаружился нестарый человечек в брезентовых рыбацких штанах. На ногах у него были огромные, за колено, резиновые сапоги, на плечах армейская куртка. Лицо в свете костра было оранжевым, раскосым и приветливым. Увидев незнакомцев, человек тут же поднялся.

— Подгребайте, подгребайте, у меня уж всё готово!

— Он за кого нас принимает? — удивился за спиной майора беглец.

— За кого? За людей! — успокоил тот, снимая со спины короб.

Над костром на гнущейся жердочке висел котелок, оттуда тянуло таким ароматом, что сам собой открывался рот, и рука искала ложку. И Толя, молча вынув две бутылки водки, аккуратно выставил у костра, а потом вывалил запасённую провизию, и на траву полетели пакетики, баночки и свертки, отдельным кирпичом вывалился хлеб. Рыбачок отнёсся к этому широкому жесту пришлого человека так, будто именно он посылал гонцов за харчами, ну, вот те и прибыли.

— Зря ты тут раскидался, в сторожку надо отнесть… Во! Хлеба-то как раз и не хватает. Завтра мужики подъедут, а сегодня — никого. А я привык, когда вокруг народ. Вот такой я! Хорошо, хлеба принесли, хорошо!

— А водка не нужна? — взял за горлышко бутылку майор.

— Да что ты, что ты! Но хлебушек! А то ведь и корки нету.

— Понял, понял! Анатолий! — представился вертолётчик. — А это — Николай, товарищ мой.

— Веня… Вениамин, стало быть! У костра посидим или в помещение пройдёте? — показал рыбачок на сторожку. Майор обернулся к товарищу Николаю: как?

— У костра, разумеется, — сходу определился тот.

— Да сидите, комары не лютуют. А сумки и продукты надо занесть, ночью росно. Ходите за мною, покажу место.

И, перебирая короткими ногами, Веня покатил к деревянной хибарке, и беглец, подхватив сумки, пошёл следом. Не успел рыбак отворить оббитую серой мешковиной дверь, как в нос ударил тяжёлый запах. Пахло рыбой и псиной, хотя никаких собак рядом не было. Рыбак включил большой жёлтый фонарь на столе, и теперь можно было рассмотреть и заваленные тряпьём нары вдоль стен, и железную печку у входа справа, и тусклое, будто слюдяное окошко в той же стороне, и большой стол напротив двери. Под столом стояла разнообразная посуда: закопчённые котелки, немытые стеклянные банки, пустые бутылки. Рыбак гостеприимно засуетился, что-то стал убирать со стола, а беглецу хотелось на воздух, к костру. Но тут в дверях появился Толя и сходу поинтересовался:

— Ну и амбре тут у вас? Прибраться не пробовали? — и поставил короб на ближний топчан.

— А на кой? Нормальный запашок, я так ничё такого и не чую, и вы привыкнете, — заверил рыбак. — Не хотите тут, пойдём на бережок. Пошли, пошли, ушица стынет! Вы как, хлеб сами нарежете?

Толя отказался от замызганной доски, что совал ему в руки Веня и, вернувшись к костру, нарезал хлеб большими ломтями на весу. Пока рыбак разливал в алюминиевые миски уху, уверяя: чистые, чистые, не сомневайтесь, вертолётчик кинулся в сторожку и вернулся с куртками. И, подняв с земли компаньона, распорядился: эту под себя кинь, а эту на себя! И беглец поверх своей натянул ещё и просторную куртку из дома Василия Матвеевича, и стало замечательно тепло. Вот только сесть, как майор — по-турецки, и не пытался, знал, не получится, просто лёг боком. И, приняв из рук рыбака миску, — тот варева не пожалел и в мисках возвышались здоровенные куски рыбы — поставил её, горячую, прямо на траву. А майор вскрыл бутылку с водкой и потребовал: «Ёмкости давай!» У рыбака и здесь было приготовлено, и водка полилась в разнокалиберные эмалированные кружки. Толя и рыбачок выпили, а беглец всё примеривался, не решаясь последовать за ними. Пить совершенно не хотелось, да и утренние ощущения конца здоровья ещё не выветрились.

— Ну, шо ты её греешь? Давай, пей! Не отделяйся от коллектива, — затеребил майор.

— Ты думаешь, посуда не мытая? — по-своему понял он раздумья компаньона. — А ты не бойся того, шо в рот, бойся того, шо изо рта!

И водка, на удивление, пошла хорошо, под неё съели по две миски ухи. Он и не помнил, когда ел нечто подобное. А ещё удивился своему аппетиту, надо же, по дороге отказывался от еды, что совал ему Толя, а тут, смотри-ка, съел, не глядя.

Но когда майор потянулся было плеснуть по второй порции спиртного, самому протестовать не понадобилось, первым заартачился рыбак. И Толя сдался: ну, как хотите, было бы предложено. Заканчивали трапезу, когда вокруг костра стало так темно, что не было видно ни берега, ни реки, ни неба. Слышался только шум воды, особенно сильный, когда у костра замолкали. Всё это время и Толя, и Вениамин говорили о видах на рыбалку в здешних краях. Рыбак рассказывал, как ловил ленка, хариуса, и особенно подробно, как поймал зашедшую в Шилку из Амура здоровенную рыбину — калугу. И вертолётчик преувеличенно удивлялся: не может быть! Из Амура сюда? А Веня горячился и доказывал:

— Дак её, рыбу-то, за хвост не привяжешь, чать, не корова, плавает, куды хочет! — И всё пытался втянуть в разговор и товарища Николая, а то трудно было рыбачку справиться с насмешливым майором. Но тот рассеянно и невпопад кивал, не понимая, что своим молчанием доставляет хозяину костра беспокойство: чем гость недоволен?

— Вы покушайте ещё ушицы-то. Тут её ещё во скоко! — суетился Веня.

— Спасибо, но я так наелся, что, кажется, рыбий хвост изо рта торчит, — стал объяснять молчаливый товарищ. И так виновато у него получилось, что Веня рассмеялся и отстал. А он всё подбрасывал хворост в костёр и, прикрываясь курткой, когда дым шел в его сторону, не отрываясь, смотрел на огонь. И огонь, и запах дыма, и близкие голоса вызвали забытое ощущение покоя. И уже было всё равно, забредёт ли на огонек абориген, или из речной воды, как подводная лодка, вынырнет катер с загорелыми ребятами. Но не было ни деревенских, ни катера, только сердито рокотала вечная река…

И вспомнился ресторанчик в Карловых Варах, что был у самой реки, как раз напротив раззолоченного здания тамошнего театра. По реке у ресторана плавали утки, серые такие, и только селезень был ярким, как тот петух в Улятуе. Какой селезень! В этом ресторане он ел какую-то вкусную рыбу и рассматривал дома по берегам узкой Теплы. Вычурные особняки выглядели картонными декорациями, казалось, за фасадами и нет ничего, но было, было. Потому многие из этих особняков принадлежат разнообразным персонажам из Москвы, вот и замком в старинном парке владеет российский газовый концерн. И он тогда и передумал покупать отель для компании, не хотелось становиться в тесный ряд тех господ. А вот квартиру в Праге надо было купить. Ему, помнится, предлагали уникальные апартаменты, расписанные самим Альфонсом Мухой. Он тогда и не знал, что это за Муха такой. А для чехов, оказывается, — художник номер один. Что теперь вспоминать! Это было так давно, что, казалось, неправдой. В последнее время он часто повторяет эту незамысловатую сентенцию…

— Ты шо, заснул? — услышал он над собой голос. — Ты это… брось спать на земле — спина ж больная! Вставай, вставай, а то яйки застудишь!

— Да, умеешь ты простым армейским способом вернуть к действительности.

— Не, ты чуешь, какой воздух, а? Пил бы! И где бы ты ещё посидел у костерка? Признайся, москвичок, ты хоть раз сидел от так с простым народом?

— Последнее время я только и делаю, что сижу с этим народом. И скажу честно — не понравилось.

— А мне вот такой костёрчик когда-то жизнь спас…

— И что за история? Рассказывай, рассказывай!

— А шо рассказывать? Весной девяносто четвёртого демобилизовался, хотел на родину ехать, на домик под Киевом, как планировал, грошей хватало, но стратегического запаса не было. Ну, думаю, полетаю на гражданке, подзаработаю, а там и переберёмся… Ну, лётал, ну, зарабатывал, но техника была на грани фантастики, на чём токо не летали, ё-моё, пальцев на руках не хватало, шоб все дырки затыкать… А пальчики мои многое умеют! Ломалось всё: машины, люди, жизни. А тут знакомый экипаж разбился. Вывозили они большого начальника с семьёй на материк и грохнулись. Долго их искали, а нашли, мама моя! Лежат они, битые, на снегу, а кругом деньги, деньги, деньги, как листовки кто разбросал. Оказывается, начальник с собою все припасы взял, ну, и мешочек развязался… От тут и я задумался: всех денег не заработаешь, надо закругляться, а то будешь ломанный-переломанный лежать, и зверьё всякое грызть будет… И, ты скажи, як нагадал! Попали мы в такую передрягу: и перегруз, и погода — срань сранью, видимость нулёвая, короче, грохнулся наш пепелац — полный рот земли! Второй пилот, он же и птица-говорун, радист который, сразу отошёл, командир где-то с час живой ещё был… А я, поверишь, токо глазами блымал, и ни рукою, ни ногою… Хорошо, мы умку в тот раз везли, ну, пацана без родителей, он меня и спас. Шустрый такой был, костёрчик жег, меня на брезент перетащил, воду нашёл…

— И? — пришлось подгонять примолкшего вертолётчика.

— И через сутки нашли… Слухай, а як оно там, за колючкой? — внезапно переменил тему майор. — Как ты там с ума не сошёл?

— Как не сошёл? А побег!

— Это не считается! Побег — это полёт!

«Ну, да! Полёт с крыши под зонтиком!»

— …Когда жизнь человека вбила как гвоздь в землю по самую шляпку, а он вырвался и взлетел… Не, я б тюрьмы не выдержал, спрыгнул бы с катушек…

— Выдержал, куда бы ты делся! Ничего не остается, как терпеть. Ты ведь сам и не такое переживал, разве нет?

— Ну, цугундер и стингер — две большие разницы! А годами на привязи… Там, в головке, наверно, шо то такое происходит, нет?

— Происходит, Толя, происходит. Человек меняется, и не в лучшую сторону. Понимаешь, для меня этот побег — спасение, передышка, я потом смогу ещё продержаться. У меня украли годы, я вернул себе эти несколько дней…

— А если бы ещё с женщинами пообщался, а? Кинул бы несколько палочек — и точно, дальше жить можно. Не, ты шо смеешься? И ничего смешного! Придумал тоже — терпеть! От нам с тобою за сорок, так? Самый золотой возраст от сорока до пятидесяти! В сорок лет токо полноценным мужиком становишься. Главное, шо в такие годы выжил, а если ещё и не скурвился! Столько пережил, перевидел, уже чётко понимаешь, где лево, а где право, а до горизонта ещё далеко! Понял главное — жизнь копейка! И задача человека — получить у этой жизни стольник на сдачу, — закинул руки за голову майор и потянулся.

— Это что, максима сенсея Абрикосова?

— А это мы с ним на пару! И правильно — надо жить на полную катушку! Нет, и после пятидесяти хорошо, и после шестидесяти, так особенно, если ещё что-то можешь. А лучше всего будет, когда поймешь: ничего не можется, а ничего и не хочется — полный баланс! — рассмеялся он. — Но в сорок! В сорок лет только высоту набрал, только полетать. А эти обезьяны по тебе из ракетной установки! Знаешь, есть такая дура — «Игла», две ракеты за раз пуляет… Эээх! Шоб у них, у тех обезьян, там всё поотсыхало…

— Что ты имеешь в виду? — не понял занятый костром беглец.

— Не, не руки, грабки нехай останутся, шоб морды закрывать. А всё остальное — под корень…

— Толя, что за ерунда! Нет, злости у меня было много. Но я скоро понял, что она, как кислота, мою душу разъедает, понимаешь, мою собственную!

— Ага! Ты на нет сошёл, а этот обмылок, шо тебя под винты бросил, сидит, ножки свесил, кайфует… Слухай, я не догоняю, а ты шо ж ушами хлопал? Ждал, пока главная обезьяна зубы наденет и кусать начнёт? И ты смотри: такая маленькая блоха и такая злоемучая! Она ж не просто ударит, а и нож в ране повернет. Компот ей в рот, пусть зальётся! А ты? Шо ж не уехал?

— Причин много было. И самая главная — репутационная…

— Какая, какая? А, ну да! Из принципа не уступлю дорогу «камазу», так? Знаешь, скоко таких, неуступчивых, по дорогам бьются!

— Если честно, я и не представлял, что со мной можно так просто расправиться…

— Думал, с верхней полки тебя не достать?

— Что-то вроде этого…

— Ну, ладно — ты! Тебя обезьяны по-крупному курочили, но они ж и мелочью не брезгуют. Емают народ по всякому, а народ молчит. Это как?

— А как в твоём любимом фильме говорится? Ну, в «Великолепной семёрке». Вспомнил или подсказать?

— Стой, стой… Если кто не хочет, чтоб его стригли, пусть не будет овцой. Так?

— Может, и не совсем те слова, но по смыслу верно. Хорошие фильмы мы с тобой, ровесник, в детстве смотрели!

— А я всё равно старше!

— Само собой, на целую войну и старше…

— Нашёл, чем мерить — войной! У каждого мужика она своя, а у твоей войны так и конца не видно. Слушай, а шо там у тебя в военном билете? Какая учётная специальность?

— Очень серьёзная, майор: специалист по взрывному делу.

— Ё! А как же это тебе терроризм не приписали?

— Оставили на десерт, когда других обвинений не останется.

— Не, надо было уезжать. Хоть на Украину! Добрались бы до Харькова, а там…

— Далеко бы я уехал — на Украину! Это, Толя, не мой случай. Нет, я примерял это на себя, искал страну, место… И было всё не то, всё не по мне!

— Ну, да! Зато тюрьма в самый раз!

— Как ты не понимаешь: уехать — признать свою вину! И потом людей из-за меня столько пострадало.

— Ну, не уехал, так теперь сильно жалкуешь?

— Вот в данную минуту — да, жалею. Но какое теперь это имеет значение?

— Зря ты так, на Украине дали б тебе… это… политическое убежище. И херушки там обезьяны бы достали.

— Дали бы! Потом догнали и ещё раз дали! А с учётом того, что российские спецслужбы в сопредельных странах как у себя дома, то на Украине… Я ведь не за прокуратурой, а за этими органами… А ты сам почему не едешь на родину? Что тебя здесь держит?

— Биография. Она держит. Но в последнее время стало шо-то душно… Был я тут с машинами на техосмотре, стоим с мужиками, ну, слово за слово, анекдот хохляцкий рассказал, мужики животы надорвали. А один молодой ни с того, ни сего вызверился и зашипел: ехай в свою Хохляндию, и там на мове ботай! И бачу, мужики токо шо ржали, а тут морды отвернули и молчат. Вроде как в белорусской деревне я на немецком заговорил! Веришь, стоял я тогда как оплёванный?

— Если насчёт оплёванности, ещё как верю. Вопрос крови и почвы — самый больной вопрос. Вот сколько бы я ни утверждал, что я русский…

— А ты не отпирайся! Так прямо и говори: русский сын русского еврейского народа. Ты лучше скажи, жена дождётся?

— Не знаю. Я ни в чём не уверен, а в этом меньше всего… In the arithmetic of love, one plus one equals everything, and two minus one equals nothing…

— Причём тут арифметика! Ты по-простому скажи.

— А куда проще! Когда один плюс один — это всё, а когда два минус один — это уже ничего, пустота… Я перед ней очень виноват, понимаешь? Успокаивал, говорил, это ненадолго, через год-два меня освободят, и она верила… А пытка всё длится и длится, и неизвестно, выйду ли я когда-нибудь. А у неё жизнь проходит… Если отобьюсь от обвинений в организации побега, то за эту большую прогулку обязательно впаяют ещё года три… Нельзя требовать от женщины невозможного. Она не должна похоронить себя ради того, кто так по-дурацки распорядился собственной судьбой. Преданность — это редчайшее качество, и ценится как ничто другое. Только непомерно дорого стоит и тому, кто предан, и тому, кто… А если это и не преданность вовсе? Что, если на неё давит так называемое общественное мнение? Разлука разъединяет людей, и с этим ничего не поделаешь. Я стал другим и она уже другая. Да, у нас общее прошлое, но разное настоящее и, боюсь, будущее.

— Значит, говоришь, ещё ждёт? — отозвался майор и бросил ветки в костёр. И тот, брызнув искрами, загудел и взвился пламенем. И Толя — оранжевый бог огня, сам загорелся и решил утешить по-своему:

— Но ждать с тюрьмы — это ещё не показатель, не, не показатель. Я тебе точно говорю! От когда сляжешь, тогда и узнаешь, шо у тебя за баба рядом была… После катастрофы я, само собой, в реанимацию попал. Лежу голый, весь в трубках, в проводах, на конец гондон натянули… Из меня ж всё самотеком выходило… А кто там будет стоять с уткой, ждать, когда мне приспичит… Даже когда в сознание пришёл, позвать никого не мог, ослабел так, шо муху согнать не мог. И запашок от меня шел, конечно, ещё тот! Жена ухаживать не приходила. В реанимацию, само собой, не пускают, но если женщина серьёзная, и не просто плакать приходит, а ещё за другими присмотрит, то врачи не против…

— Что же, не нашлось медсестрички ухаживать за тобой?

— Зачем медсестричка? Врач ухаживала, ночами дежурила, реакции проверяли, — рассмеялся майор. — Не сбивай меня с мысли, не сбивай! Короче, открываю я как-то глаза, и первое, шо я бачу, стоит моя законная жена, и лицо у неё такое… ну, вроде перед ней не я, дорогой и любимый, а раздавленная колесом жаба. Веришь, меня как бритвой по глазам полоснуло… А она побачила, шо моргаю, тут же платочек достала, вроде как плачет… Потом узнал, врачи её предупредили, шо не встану и в лучшем случае лежачим буду… Ну, жалко ей себя стало, она молодая, в самый цвет вошла, а тут мешок костей… У нас одного полковника после травмы жена до матери отправила, не хотела жить с бездействующим инвалидом, так он через полгода застрелился. Я б тоже с этим не затягивал, у меня и наградной есть… Ну, от с того случая у нас и началось! У неё свои претензии были… Не, не, по-чёрному я не блядовал, понятия имел, волю себе токо после госпиталя дал. Ну, держались кое-как, пока сын с дочкой не выросли… И, ты знаешь, и дом поделили, и вход у каждого отдельный, а не могу женщину в дом привести…

И майор тут же, то ли застеснявшись свой откровенности, то ли душа просила, раскинул руки и затянул:

Дывлюсь я на нэбо, тай думку гадаю,

Чому я нэ сокил, чому нэ литаю?

Чому мэни, божэ, ты крылэць нэ дав,

Я б зэмлю покынув, тай в нэбо злитав…

И пришлось потребовать: переведи!

— А шо тут переводить? Смотрит на небо мужик и удивляется, почему он не птица. Шо ж это боженька пожалел и крыльев ему не дал? А были бы крылья, бросил бы он всё к чёртовой матери и улетел далеко-далеко. Полетел бы?

— А то! Ещё как полетел бы…

— Сбитые мы с тобой лётчики! — вернул и себя и товарища с небес майор Саенко. — Но мы ж не в отставке, мы ещё в запасе… И обязательно ещё поживём! — поднялся он от костра и махнул рукой: айда до хаты!

— А, собственно, где наш гостеприимный хозяин?

— Он давно рыбу глушит. Обещал, принесёт самую большую. Ты за него не переживай. Хай рыбачить, а нам надо на боковую. Не забыл, завтра нас будет ждать Генаша…

Вот куда не хотелось, так это снова на убогие вонючие нары. Но Толя был настойчив и уже заливал костёр из кружки, и тот недовольно шипел, пуская белые пахучие клубы дыма. В сторожке включили большой фонарь на столе, и от его резкого света по щелястым стенам и потолку заметались их тени.

— А Вениамин вернется, где будет спать?

— Так рядом с тобою и ляжет, — бросил мимоходом майор и вдруг расхохотался. — Представляешь, рыбачок подвалит к тебе, а во сне и обнимет! А кого обнимет — и знать не будет. Не боись! Он до утра рыбу будет тягать. — И, заметив, что компаньон бестолково топчется у топчана, не решаясь лечь на грязные тряпки, строго попенял:

— Ты не брезгуй, не брезгуй, бери ватник — это под голову. А укрыться можно вот этим одеялком.

— От него так пахнет! Могли бы и у костра посидеть…

— Какой костёр! А запах нормальный, рыбкой и пахнет. Это ты зараз перебираешь, а ночью замёрзнешь, все тряпки на себя натянешь. Всё, спим! Фонарь выключать?

— Да, разумеется. Спокойной ночи!

— Как говорил мой дед — взаименно, — старательно выговорил Толя и щёлкнул кнопкой на фонаре. И сразу наступила кромешная темень, в этой темноте беглец ворочался на своём жёстком ложе и всё не мог найти положение, удобное больной спине. На это шуршание, на этот скрип рассохшихся досок майор никак не откликался. Заснул? Или выговорился и теперь переживает по этому поводу? Надо же, у победительного Толи своя история. Что это нас с ним так развезло, устроили вечер откровений. И не водка здесь виновата, он совершенно не чувствует опьянения. Но и сожалений по поводу слез, выпущенных на майорское плечо, не было. Плохо только, сон пропал. Вот человек — раз, и заснул, позавидовал он крепким нервам компаньона. Но Толя вдруг шумно вздохнул: «Ты шо там крутишься?»

— Да ведь и ты не спишь, — усмехнулся беглец, довольный тем, что майор заговорил первым. — Слушай, почему ты возишься со мной? Нет, в самом деле, почему?

Майор долго не отвечал, потом включив фонарь, сел на топчане и печальным голосом спросил:

— От шо такое секс?

— Это я тебе должен объяснить?

— Не перебивай! Так шо такое секс, я имею в виду нормальный процесс? Это одно и то же одним и тем же, правильно? И, шо характерно, такая зараза, шо никогда не надоедает! И жизнь — одно и то же, одно и то же, крутишься, как та белка в колесе, и так эта карусель остое… надоедает! А тут на горизонте ты! Понятно объясняю?

— Понятно. Ищешь приключений на свою голову…

— Да не в этом дело! На Северах, помню, была такая ситуация, зарплату не выдавали два месяца, и уже ходили слухи, что наша контора накроется медным тазом. Собрались тогда мужики, человек десять нас было, ну, и забурились к главному бухгалтеру в кабинет. Ввалились гуртом, ну и дым столбом, мат-перемат коромыслом… А мужичок этот, бухгалтер который, сидит, слушает и всё молчком… Ну, мы выдохлись, он встает, подбирает с пола окурок — бросил кто-то, относит к урночке, садится обратно в кресло и тихо так говорит: «Теперь, господа, я вас внимательно слушаю». Представляешь, чем он нас взял? Исключительно вежливостью! Оставили мы в кабинете двух самых спокойных, я в то число, как ты догадался, не входил, и вышли. Короче, вопрос решился, зарплату выдали…

— Так в чём пафос твоего спича?

— А в том, что ты для меня как тот бухгалтер. Понимаешь, другая порода…

— Ошибаешься. Чужих окурков я бы точно не поднимал.

— И не подымай! Я ж не про окурки!

— Знаешь, очень опасно сближаться с людьми, от которых чего-то ждешь. Люди разочаровывают, особенно когда видишь их вблизи…

— Так и я ж про это самое! Я ж тоже думал: «О, миллионэр!» А сняли с тебя золотой фантик, а шо под ним? Мужик как мужик, два уха и хвостик. Ничего интересного! И так я разочаровался, так разочаровался! — рассмеялся майор и выключил фонарь. — И шо у тебя за мода такая, как до подушки — так расспросы? Смотри, подниму рано…

Но утром его разбудил не Толя, а могучий храп. Рыбак Веня, устроившись на столе, под грудой тряпья, издавал такие рулады, и казалось, волнами колыхался не только застоявшийся воздух, но и сама избушка. Тусклый свет, лившийся из грязного оконца, извещал: пора вставать. Майор долго мычал, не хотел просыпаться, но, открыв глаза, тут же подскочил: проспали? И, только вглядевшись в экранчик телефона, выдохнул: ещё целых пятнадцать минут можно было кемарить!

По реке клочьями плыл туман, и вода была такой ледяной, что заломило пальцы. Зато после нескольких пригоршней воды остатки сна как рукой сняло. Подхватив свои сумки и оставив Вене и короб Василия Матвеевича, и его куртки, компаньоны осторожно двинулись в деревню. Видимость была в пределах тридцати метров, но они умудрялись натыкаться то на изгородь, то на рассохшуюся лодку, то деревянную колоду. Они прошли, кажется, всю улочку, но никакой машины в её пределах не было. Что за чёрт, куда зилок подевался, бормотал Толя. А беглец пытался бодриться:

— И что в таких случаях говаривал полковник Абрикосов?

— Полковник уже давно молчит. Застрелился! — хмуро обернулся майор.

— Как? Когда? — будто споткнулся беглец.

— А пять лет назад! Я ж тебе вчера рассказывал… ну, жена отправила к родителям, а он…

— Так это был Абрикосов? Что ж он так?

— Во-во, так и знал, шо ты расстроишься. Я и сам, как подумаю, скоко знакомых по могилкам лежат! А какие мужики были!

— Но как же Абрикосов? Учил, учил, а сам…

— А бросили б тебя на руки матери, а она бы через пять месяцев умерла, и остался бы ты один, инвалидом в коляске! Мы и сами узнали токо через полгода, когда поехали проведать… Всё, не будем об этом!

— Как мы туда попадём! — беглец ещё не мог смириться с тем, что и сегодня не сядет на поезд.

— Как говорил мой дед — абнаковенно! На пердячем пару! Сядем на одиннадцатый номер и поедем! Чух-чух-чух! — изобразил Толя движение поршней, но, увидев растерянное лицо компаньона, рассмеялся:

— Пешадралом, от как! И ежиками в тумане, ежиками… Ноги до колен сотрём, а до Могочи обязательно доберемся!

И, вдруг раскинув руки, майор заорал на всю округу:

И если трудно нам придётся,

Когда в тиски зажмёт судьба,

Железо может и согнётся,

Но вертолётчик никогда!

И что этот неугомонный делает? Ведь всё село всполошится! Как там село — неизвестно, но одна тёмная фигура из тумана показалась. Это была вчерашняя старуха, на ней были всё те же ватник, длинная юбка, мужские ботинки, красная тряпица оказалась фартуком, и ростом хозяйка этих чудных мест была почти вровень с майором. Они кинулись к ней, а старуха будто только и ждала компаньонов.

— Вы никак чегой-то ищете?

— Генка, сосед ваш, мамаша, где? Вчера обещал до трассы подбросить…

— А он с вечера наказал: как появятся два мужжчины, скажи им Моревна, уехал Геннадий, уехал!..

— Вот же гад, обманул! А как, мамаша, на дорогу выйти…

— Да так прямо и идите, держитесь речки. Идите, не пужайтесь…

И пошли. И майор прокладывал дорогу и предупреждал: осторожней… камень слева… куда ты, там яма… Ничего, ничего, дойдем, твердил себе беглец. И точно, не успели путники углубиться в лес, как их нагнал рокот мотора: неужели транспорт, откуда? Оттуда! Показавшаяся из белой пелены тумана машина и была потерянным зилком. Вчерашний Генаша, остановив машину, высунул весёлое лицо из кабины:

— А я вас ждал, ждал…

— Где ты ждал? Ждал он… Смотри, когда-нибудь сам себя перехитришь!

— А как вы хотели? Безопасность — прежде всего. Ну, чево встали? Ехать будете или пёхом пойдёте?

— Не, ты посмотри на этого мудозвона, он ещё и издевается…

— Чего лаешься, садитесь!

Компаньоны один за другим забрались в кабину и уселись, тесно прижавшись друг к другу, майору явно не хватало пространства, его колени доставали до приборной доски, а руку пришлось закинуть за спину Генаши. Тот опасливо скосил глаз, но делать нечего, сам пригласил, теперь придётся везти. По лесной дороге с большими валунами и камнями поменьше и человеку идти трудно, а машине достаётся ещё больше. Генаша рулил осторожно, стараясь объезжать возникавшие то и дело препятствия, но делал это не очень умело, и оттого зилок двигался нервно, рывками, с отдышкой.

— Ну, так мы до вечера не доедем, — сердился Толя.

— Вот будет у тебя своя, на ней и гоняй. Чего это мы до вечера не доедем? Да тут до трассы ехать всего ничего… тридцать пять километров. Всяко разно, а доберемся.

Но недлинный отрезок на карте основательно измотал, и когда они, наконец, добрались до трассы, все выдохнули с облегчением. И как-то не сразу обратили внимания, что машина везет их всё дальше и дальше.

— А ты сам куда едешь? — потребовал ясности майор.

— Кто, я? Я — в Могочу, — удивился шофёр.

— В Могочу? А что ж ты молчал? Не, ты точно мудило! И нам туда! — восторженно объявил пассажир.

— Так, кто тогда… Ты ж сам говорил — до трассы, до трассы. Сам ты… — шофёр не решился вернуть определение, только недовольно насупился. А майор, не обращая внимания на переживания Генаши, всё толкал компаньона в бок: вот, мол, подфартило. Подфартило ли, сомневался тот. И особой радости не выказывал, боясь спугнуть удачу. Нет, нет, загадывать не стоит, вот доедем, тогда…

А трасса пылила и гудела. Машины, что неслись навстречу, выглядели инвалидами. Бамперы, крыши, капоты машин были заклеены бумагой и картоном, а фары липкой лентой. Некоторые умудрялись заклеить не только левое боковое стекло, но и левую половину лобового.

— От так и едут, пока день, — объяснял компаньону Толя. — А ночью стоят, вся трасса замирает. Токо если сумасшедший какой попрёт… Этот в клифте с двумя разрезами, когда ещё дорогу открыл, ленточку разрезал… Прокатить бы его самого по этой дороге недоделанной да на развалюхе с самой жёсткой подвеской… Генка, ты как поедешь? Через Давенду? Там объезд хороший…

Роль пассажира была явно не для майорской натуры, и он не унимался, и всё донимал Гену замечаниями: «Шо ты по рядам елозишь?.. И давай обгоняй, обгоняй синюю пятерку, ты ж бачишь, её на галстуке тянут… И вправо возьми, вправо…»

Но, обогнав грузовик, что тянул на тросе жигулёнка, Генина машина еле уклонилась от лобового удара с фурой. Та с рёвом пронеслась мимо, вслед ей негодующе загудела вся дорожная братия. Тут уж майор не выдержал и потребовал не только остановить машину, но и передать ему руль. И перепуганный Гена безропотно уступил место. А майор, положив руки на баранку, успокоил и машину, и Генашу, и компаньона. Зилок сразу стал послушным, перестал дёргаться и полетел по дороге, полетел, полетел…

У Кудечи съехали с трассы и дальше двинулись наезженной грунтовкой, но на выезде из села пришлось сбросить скорость: посреди дороги валялось бревно. И, как только машина приблизилась, из кустов тут же выскочили разнокалиберные детки. Они прыгали и улюлюкали у капота, с шофёрской стороны подошёл остроглазый, с косой челкой парень:

— Дайте десять рублей, а то не пропустим…

— Это с какой радости? У меня, сынок, станок сломался, не успел напечатать, — кротко уведомил парня майор. Но не успел он по-военному разобраться, как Гена зачастил:

— Дай, дай, а то не отвяжутся… Они всегда тут стоят, а у меня денег вовсе нету… Дай, а то камень запулят!

— А не твоя это банда людей оббирает, а? — дразнил Толя.

— Какой моя! Я в Горбицу три дня назад ехал, сам платил этим оглоедам… О! Они счас иномарку пошваркают…

И точно! Малолетних попрошаек отвлекла какая-то легковушка, оттуда неосторожно стали уточнять дорогу. Они мигом переключились на новенького и облепили машину со всех сторон, один тут же стал взбираться на крышу. А Толя, сдав назад, разогнался и объехал бревно по кустам.

В Могочу они прибыли через полтора часа и расстались с Генашей вполне дружелюбно. Вот только майор остановил машину, не доезжая вокзала, так, на всякий случай, и на станцию пошли пешком. По дороге, оглядывая окрестности, Толя всё вздыхал: «Да, как была деревня, так и осталась…» А беглецу было не до пейзажей, всё внимание забирало высокое здание вокзала, три этажа его возвышались со стороны посёлка, два выходили на перрон. И, кажется, никаких патрулей вокруг. И внутри бетонного куба было пусто, пыльно, прохладно. Усадив компаньона на лавку, Толя пошёл к кассе и тут же вернулся с радостной вестью.

— Через час сорок будет дополнительный «Новосибирск — Владивосток». Куда брать, до конечной?

— Нет, нет, до Хабаровска. Но ты говорил, знакомая есть в Могоче, и она посадит на поезд, нет?

— Ты меня переоцениваешь! Подруг у меня много, но так, шоб на каждой станции… Это ж никакого здоровья не хватит. Значит, до Хабаровска?

— Разумеется, до Хабаровска. А что, и билеты есть?

— Для тебя всё есть. Какой брать: купе, плацкарту? В купе будешь под наблюдением, а в плацкарте народу до чёрта…

— Вот и хорошо, не так буду бросаться в глаза…

И, пока Толя стоял у кассы, всё казалось, те трое или четверо, что стояли впереди майора, купят последние билеты, и придётся ждать другого поезда, и торчать на вокзале… И, не сдержав нетерпения, он вскочил с места и стал нервно ходить вдоль большого окна. Ходил, не различая ничего вокруг, не воспринимая смысл каких-то объявлений. Его могла успокоить только простая маленькая бумажка — проездной документ. Когда он обернулся в очередной раз, Толя уже отходил от кассы и по лицу было видно: всё в порядке, билет есть! Но почему-то не отпустило, а ещё больше завело: что билет! Надо попасть в вагон! Но до поезда надо было ещё как-то жить…

Всё, что они потом делали на станции, всё было лихорадочно и бестолково. Сначала они решили привести себя в порядок, ведь со вчерашнего дня не мылись! Но туалет был закрыт, и гигиенические процедуры пришлось отложить. Тогда они кинулись к магазину, и там майор дал волю своей фантазии и стал набивать продуктами большой пакет. Пришлось запротестовать: не будет он пить пиво: «Ты представляешь, как пахнет пивом в закрытом пространстве?» Майор сделал вид, что обиделся: «Хорошо, скажи, шо жрать будешь?» и под диктовку купил две бутылки воды, орешков, сухарей и шоколада. Но тут к прилавку принесли поддон со свежими пирожками, и он потребовал упаковать пятнадцать, нет, двадцать штук.

Так, с пакетами, они и потащились к берёзам, где среди белых стволов возвышался памятник. Там, решил компаньон, можно и выпить, и закусить. И пришлось уговаривать: нет, что ты, возле памятника нельзя! Эту мысль поддержало и лицо, что выступало из бетона. Оно было таким свирепым, что никаких дополнительных аргументов не требовалось.

— Ты посмотри, шо они из военного человека сделали, а? Руки пообломать бы за такой памятник. Карикатура!

— Пусть стоит, какой есть! Фронтовики и такому рады.

— А где они теперь настоящие фронтовики? Я знаю одного, три месяца в конце войны на аэродроме прослужил за пять тысяч кэмэ от передовой. Теперь ветеран, теперь права качает…

— Всё равно! Это хоть какое-то напоминание… Представляешь, как далеко отсюда была война! Парней забирали, везли отсюда на фронт, но было ли у них чувство, что они защищают свой дом? Мой дед это точно знал, погиб под Москвой…

— Так ты памятник, наверное, поставил богатый, а не такой, как этот…

— Я бы и поставил, только он погиб в сорок первом и где похоронен — неизвестно, хорошо, если в братской могиле.

— А у меня без вести пропал, и два его брата тоже… Значит, этому мужику на памятнике мы с тобой не чужие! И он не будет против, если мы…

— Зато вот этим я лично точно чужой и враждебный, — кивнул беглец на подъехавшую милицейскую машину. — Давай поднимемся на перрон! — Почему-то казалось, там будет безопасней. А здесь, на привокзальной площади снует народ, подъезжают машины, теперь вот ещё и эта с синей полосой…

— Ну, айда! — согласился Толя и первым стал подниматься по бетонным ступенькам. На перроне было безлюдно, если не считать каких-то двух фигур вдалеке. Они прошлись туда-сюда по вымощенному серыми квадратными плитками перрону с жёлтой предупреждающей полосой у края платформы, но ничего подходящего, чтобы примоститься и посидеть, не было. Пришлось встать у бетонного парапета недалеко от лестницы, и пока Толя шуршал пакетами, беглец озирал окрестности, пытаясь зачем-то запомнить станцию.

С перрона хорошо были видны деревенские избы там, внизу, и серые пятиэтажки на другой стороне, за станцией. Но он в подробностях рассматривал ближнюю картинку: и блестящие рельсы, белые новые шпалы, и железные фермы, и замерший товарный состав, на красных вагонах чётко выделялись белые номера. И этот состав, эти шпалы, эти рельсы и сигналящий маневровый тепловоз, проехавший мимо и обдавший запахом нагретого железа, и даже мелкий мусор между шпал вызывали у него странное чувство умиления. Эта станция его приняла, выдала билет, разрешила: чёрт с тобой, езжай!

— А сколько отсюда до Читы?

— Всё считаешь? Могу точно сказать — 722 кэмэ. Я ж тут в Могоче служил…

— Ты? Здесь?

— Я, я! — не стал вдаваться в подробности майор. — Скоко я тут тяньзинки выпил, ну, водка такая китайская, «Аньт» называлась. Это зараз всякого пойла завались, а тогда… Была ещё «Массандра» — спирт разбавленный. А спирта у меня в подотчёте было богато… Ну, шо, давай выпьем? Это и будет последний кабак на заставе…

— А надо? — замялся он. Спиртное точно было не ко времени и не к месту.

— Ещё как надо! Шоб дорожка скатерью легла…

— И что, прямо здесь?

— А шо, никогда не пил на вокзале? Попробуй и это! Не боись, мы трошки, — достал Толя стаканчики, запечатанные фольгой. На фольге было выписано: «Водка».

— Бачишь, як зараз заботятся о нашем брате. Тут всего ничего — сто грамм.

И, вручив стаканчик, майор сунул в руки и пирожок: «Ну, приступим, благословясь?» Но не успели они сдёрнуть крышечки, как перед ними будто из асфальта выросла девчонка, за ней поднялась по лестнице другая, такая же. У обеих были крашенные иссиня-чёрные волосы и совсем юные мордашки. Первая, пританцовывая на месте, курносая и накрашенная, протянула руку и молча смотрела в упор, не мигая.

— Дяденьки, угостите и нас водкой.

— А ты шо ж это, доча, молочка от бешеной коровки перепила, а?

— Вам жалко, чё ли? — тянула девчонка. — Оставьте допить. А я могу с вами пройтись, хотите так и отминетить могу… Смотрите, я чистенькая! — И, расстегнув пуговицу замызганных джинсов, показала край белых трусов.

— Ё! Тебе ж скоко лет, пацанка? Счас возьму и выпорю!

— Ага! Знаю, как будете пороть! Ну, дайте опохмелиться, не жлобьтесь…

— Нет, ты слышал? И как с такой специалисткой разговаривать, а? Ей же всё божья роса, — растерянно повернулся майор к компаньону. Тот стоял отвернувшись, не хотел ни видеть, ни слышать, ни обсуждать.

— Брысь отсюда! Скажи спасибо, что я друга провожаю, а то… — протянул он шоколадку девчонке. Та, схватив её детскими руками, смеясь, отошла в сторонку. На смену ей двинулась вторая девица, эта ещё стеснялась и потому стояла, опустив глаза, ждала. Майор без назиданий протянул шоколадку и ей, девушка благодарно подняла глаза. Только лучше в такие глаза не заглядывать, сразу почувствуешь себя виноватым.

— Пирожок хочешь? Не хочешь? Тогда быстро до мамки! — И девчонки посыпались вниз по лестнице. — Вот же, соплячки, всё настроение перебили. Как представлю, шо собственная дочка вот так вот пристаёт к мужикам — убил бы!

Майор ещё сокрушался, когда рядом встала вполне зрелая женщина в чёрном коротком платье. Чёрные путаные волосы нимбом стояли над её белым лицом. Белыми были и тонкие ножки, прочерченные зелёными венами, они подгибались на высоких каблуках.

— Ну, а мне дадите? Неужели нет? Пропадаю, мальчики! — И женщина красивым когда-то лицом старательно изобразила страдание.

— Ё! Да скоко ж вас тут? Семейный подряд? — ещё спрашивал майор, но компаньон уже протянул даме свой стаканчик. — Этого хватит? — спросил Толя. И дама, просчитав момент, скорчила гримаску: ещё хочу. — На, токо отойди! — и в дрожащие худые руки перекочевала и вторая порция.

И женщина, держа добычу на отлёте, поспешила по лестнице вниз, где её ждали и девицы, и какой-то парень с запрокинутым лицом. Они обступили его, сползшего по стене на корточки, и стали, видно, лечить…

— Да, с тех времен, как я тут был, ничего не изменилось, — протянул майор.

— Что, здесь и тогда были такие малолетние девушки?

— А ты разве не знаешь, шо самые опасные места для человека — это базар, вокзал, милиция? Ты там, в Хабаровске, клювом не щёлкай, понял? И давай передислоцируемся до вокзалу, а то ещё какая-нибудь зараза прицепится, — подхватил Толя пакеты.

В гулком зале ожидания пассажиров не прибавилось. Были там только женщина с ребёнком, две старушки, что-то перебиравшие в своих сумках, и старичок с палочкой, бесцельно перемещавшийся из одного конца зала в другой. Они устроились возле приоткрытого окна, выходящего на перрон, оттуда из узкой щели тянуло ветерком. Компаньон подтащил ещё один ряд стульев, и получилась загородка, и можно было сесть друг напротив друга. И, постелив газетку, майор стал выкладывать еду.

И пока он так обустраивался, беглец решил переменить кроссовки. Теперь можно. Он пересел подальше и разулся: ногам сразу стало легко, он ведь не снимал обувь целые сутки. Только вот носков чистых не было, и в киоске на вокзале почему-то не продавались… И кроссовки были немного маловаты. Нет, нет, всё замечательно, потопал он новыми корочками по бетонному полу. И не успел оглянуться, как Толя подхватил его старые стоптанные башмаки и стал трясти перед носом:

— Говорил, фотографии, фотографии, а вот настоящий экспонат для музея!

Пришлось выхватить, бросить в урну и самому предложить: «Обмоем?»

— А як же! Обмоем! И билет, и ботиночки… — засуетился Толя. — Давай, я сбегаю, куплю, а то, шо тут пить? — показал он на два запечатанных стаканчика.

— Хватит и этого! Слушай, майор, ты мне билет отдашь?

— О! Хорошо, напомнил! — расстегнул Толя карман на рубашке, но доставать проездной документ не спешил. Что там ещё, какой сюрприз на сей раз?

— Понимаешь, такое дело… Билет я взял на свой паспорт. И не свети на меня так своими фарами, не свети… Да, на свой! — Вытащил он, наконец, бумаги. — Это всё ж лучше, чем Сашкин…

Майор забыл только сказать: подучилось всё случайно. В кассу он сунул паспорт, не глядя, и понял, что свой собственный, когда кассирша раскрыла документ. Но о своей оплошности он пожалел только в первую секунду, а потом не то что обрадовался, но особо и не огорчился. И, действительно, как он раньше до этого не додумался, удивился он сам себе.

— И не потеряй, а то я тебя знаю! — протянул он билет и паспорт в рыжей кожаной обложке.

— Ну, Толя! С тобой не соскучишься. Как я поеду с твоим паспортом?

— Поедешь как все! Это ты со своим родным — никуда, а с любым другим — запросто! Тебе ж токо в вагон зайти, а там кому ты будешь его предъявлять? Пассажирам?

— Но мы совершенно не похожи!

— На фотографии кто? Мужик? Мужик! Я белявый, ты седой — и вся разница. А если пристанут, скажешь: мол, фотка неудачная вышла… А очки? Так снял, когда фотался. Сойдет! Это ж на крайний случай! Новое имя, я думаю, не перепутаешь?

— А как ты? Тебе ведь надо брать билет.

— Ты за меня не переживай. У меня другой документ есть, — вытащил Толя маленькое красное удостоверение. — Или я не ветеран Вооружённых Сил? Давай, убирай документы… И не в тот карман суешь, лучше в этот, верхний. Ну, вот! Теперь тебя мелко не нарежешь! Теперь ты человек с билетом. Сядешь и поедешь, не клятый, не мятый. Тут ехать токо сегодня полдня, ночь, день, ещё ночь и в обед высадишься. А теперь решим ещё один вопрос! Финансовый! — достал Толя три розоватых бумажки.

— Что это? — не понял беглец.

— Это тоже билетики, казначейские. Будешь в Хабаровске предъявлять. Бачишь, на этой стороне мост хабаровский, на другой — хабаровский памятник… А ты шо, и правда, не видел таких грошей?

— Где бы их видел? В камере зарплату не выдают. И потом, ты забыл, что давал уже деньги. Всё, всё! Не возьму.

— Бери! А то обидюсь… Ну, обижусь!

— Да мне только доехать! А там — всё, никакие деньги не нужны.

— Та хиба ж цэ гроши? Цэ так, копиёчки! И я всегда говорил, шо ты реальной жизни не знаешь. Это ж дорога! Мы скоко сюда добирались, а? То-то и оно! Бери, бери, без разговоров.

И пришлось сдаться:

— Но ты ведь понимаешь, я не сразу верну…

— Так это ж кайфово! Это ж кому сказать, кто в должниках, а? — хихикнул майор. — Ты, главное, никуда не суйся, на станциях не выходи, а как проедешь Ерофея Павловича, знай, это уже другая область — Амурская, понял? Главное, из вагона — никуда! И не обижайся, шо так, с заминками получилось. Ты думаешь, я не переживал? Наобещал, а оно всё никак…

— Если переживал, то продиктуй свои адреса…

— Та на раз! Я тебе и харьковский и киевский дам.

— У меня в твоём родном городе родственники живут, вот только адрес я не помню…

— И ты молчал! Ну да, где тебе помнить харьковскую родню…

— Майор, ты будешь меня воспитывать или займёмся делом?

И оба стали искать, на чём записать, но ничего подходящего не было. Тогда развернули шоколадку, и Толя начал размашисто рисовать буквы и цифры. Пришлось, отобрав обёртку, самому мелко записывать всё остальное.

— Толя, звонить из изолятора не смогу, но обязательно напишу.

— А я обязательно дам ответ. Ну, давай, пей! На дорожку святое дело, — затеребил майор. Пришлось отпить, но водка, само собой, была теплой, и в горло не лезла, хорошо, пирожок оказался свежим, с капустной начинкой, и рука потянулась ещё за одним.

— Ну, Колюня, с Богом и так, шоб с попутным ветерком! Может, хоть зараз скажешь о своих планах, а? Ну, от приехал ты в Хабаровск и… — начал майор.

— И рассказывать нечего! Если доеду, найду знакомого журналиста или кого-нибудь из этой братии, потом — прокуратура. Вот и все планы.

— Прокуратура? Как прокуратура! — привстал Толя. — А на гада ж мы… Ты серьёзно?

— Не волнуйся, я о тебе ни слова не скажу.

— Говори хоть десять! Ну, шо они могут сделать? Пытать? Так я сам, если спросят, скажу — подвёз человека! Та забил я на их вопросы, понял? — усмехнулся майор и, поднявшись, он вдруг затряс руками и ногами, и так перекосил красивое лицо, что показалось: изо рта вот-вот потечёт слюна. Преображение было мгновенным и таким убедительным, что пришлось невольно отшатнуться. Ну, лицедей! А майор, вернувшись в себя, удовлетворённо хмыкнул: «Имел в виду я эту прокуратуру! Включу дурку и…» И тут же пошёл в новое наступление:

— Не, не, как-то у тебя не продумано! А говорили, ты умный!

— Мало ли что обо мне болтают! Нет у меня другого выхода, Толя, нет!

— Как нет? Как нет? Ёлы палы! — и майор в непередаваемых выражениях высказал всё, что он думает о намерениях неразумного товарища. А потом вдруг загорелся:

— Эх, был когда-то рейс из Хабаровска на Анкоридж… Теперь летают токо из Владивостока… А так долетели бы до Чукотки, туда бывший губернатор стоко техники нагнал, угнали б вертолёт. Не, не, до Фэрбенкса не дотянули бы, но там от острова Ратманова до Крузенштерна, токо две мили. А Крузенштерн — это уже Америка!

— Ну, раз ты знаешь всё о Чукотке, тогда скажи: кто первым нас собьёт — наши или американцы? Особенно будет жалко тебя, такого мечтательного…

— Но должны быть варианты, должны! Ну, встретишься ты со своим журналистом, а потом садись на поезд, лучше на харьковский — и езжай обратно!

— У тебя один вариант — харьковский поезд. Сам говорил, что это длинный маршрут, и за неделю пути многое может случиться, да ещё на запад. И потом ты забыл о границе!

— Так ты раньше спрыгнешь, ну, где-то в районе Белгорода! А ночью и переберёшься через линию фронта.

— Как переберусь?

— Абнаковенно! Ляжешь на брюхо и по-пластунски, по-пластунски… А как преодолеешь рубеж, встанешь, отряхнёшься и пойдёшь на Харьков!

— Ну, если в порядке бреда…

— Какой бред! Ты ж не дослушал! Как возьмёшь билет — звони, а я в Чите присоединюсь, ферштейн? Не, в натуре, так и пойдёшь в эту правиловку? На гада это надо?

— Надо, майор, надо! — выдохнул беглец. — Это я тебе как инженер инженеру говорю. — А Толя, ероша густые волосы, всё переживал:

— Не, не, варианты должны быть! Должны! Ты это… извини! Я б до самого Хабаровска с тобою, веришь? Но не получается, и не токо из-за документов…

«Он что, серьёзно поехал бы со мной дальше? Нет, зачем? Теперь сам доеду!»

— Ну да, как же я без тебя, майор?

— А шо такое? — тут же подался к нему Толя.

— Кто же меня кормить будет, нос вытирать, штаны застёгивать… — Он ещё не закончил, когда вдруг понял: майор шутку не принял. И помрачнел и, сцепив пальцы в замок, молча рассматривал его светлыми и теперь серьёзными глазами. И подумалось: «Сейчас выдаст!»

Но тут в глубине зала что-то переменилось, послышался громкий голос, и майор, подобравшись, оглянулся, и оба увидели, что в их сторону идёт человек в милицейской форме. «Вот тебе и Фэрбенкс! Вот и долетели!» — пронеслось в голове. А служивый ещё издали во весь голос начал отчитывать:

— Вы что не знаете, распитие спиртных напитков на вокзале запрещено.

— Товарищ капитан, — подхватился Толя и, прикрывая подопечного, шагнул навстречу. — Тут такое дело… Служили мы в Могоче… Вы ж знаете, тут вертолётная часть стояла.

— Когда это было! Теперь там пэвэошники.

— А ДОСы как, пустые, наверное?

— Зачем пустые, в некоторых живут.

— Да, хорошее было время. Грибов было! Отойдёшь на нескольких метров — и хоть косой коси! А сюда, на станцию, за колбасой и пивом к поездам ездили, — Толя протянул милиционеру удостоверение.

«Зачем он это делает? Милиционер ведь не спрашивал документы. А что я буду предъявлять?» — замельтешило в голове у беглеца. И сразу задеревенела спина, и пересохла глотка, и тёхнуло сердце. И теперь, как Толя две минуты назад, он сцепил дрожащие руки и сидел не шевелясь…

Я всё, мужики, понимаю, но вы осторожней, а то довспоминаетесь, пропустите свой состав… А какой ждёте?

— Да вот друг — новосибирский, а я до Читы…

— Заканчивайте, заканчивайте с этим делом и на перрон… Я думаю, вы, как офицеры, понятливые. Тут мероприятие сечас одно будет, а потом всё по графику. — Капитан что-то хотел сказать ещё, но забормотала рация, и, что-то коротко буркнув в ответ, милиционер вразвалочку пошёл к выходу. И тогда отпустило, и можно было продолжить разговор и задать вопросы:

— Ты действительно служил здесь? И как?

— Как? Было у чёрта три дачи: Чита, Могочи, Магдагачи — вот как! Ты вот думаешь — дыра. От Тахтамыгда — это дыра. Там ещё была взлётная полоса времен войны, знаешь, такие железные шестигранники, раздолбанная на нет! Нормально было! Молодость, надежды, вся жизнь была впереди. Тут же целая бригада базировалась — отдельная десантно-штурмовая бригада, а в ней наш отдельный вертолётный полк. Я с такими мировыми ребятами служил! Тут и с Сашком задружился. Скоко всякого было! На танцах с местными дрались, в Хабаровск лётали посидеть в ресторане, на губе скоко раз сидел! Ну, а из передряг выручал, как ты догадываешься, полковник Абрикосов.

— Да, повезло тебе с полковником, — усмехнулся беглец.

— Повезло! Так и тебе ворота откроет какой-нибудь полковник, от побачишь! — утешал напоследок майор. Полковник? Ну, да! Формально так и происходит, если учесть, что начальники изоляторов и колоний сплошь полковники. Только происходит с другими…

Майор ещё хотел бежать за добавкой, как металлический женский голос объявил: «Уважаемые пассажиры, агитационный поезд прибывает на первый путь… Просьба убрать с путей козу… Чья коза, граждане?.. Просьба убрать…»

Озадаченные компаньоны бросились к окну. На перроне явственно чувствовалось оживление, откуда-то вдруг взялись люди, но по виду это были не пассажиры, и не встречающие, а какая-то особая, мобилизованная публика, вот как стайка подростков в жёлтых майках с плакатами и надувными шариками. Толпа громко переговаривалась и давала советы двум мужикам в грязных оранжевых жилетах, тащивших с рельсов упирающуюся белую козочку. Животное из всех сил сопротивлялось, но послушалось цыганенка, что поманил самым простым способом — куском хлеба. А скоро после шуршания и неясных восклицаний из эфира полились звуки марша.

— Это шо, Ким Ир Сэн, или как там его, опять едет? — удивился Толя.

— Ты же слышал: поезд — агитационный, значит, если и какой-то Ир, то наш, собственный…

И, открыв окно, они вытянули шеи в ту сторону, откуда медленно въезжало на станцию нечто, похожее на длинный автобус. Белое полотнище на боку железнодорожной машины красными буквами извещало: «Программу партии „Единая Родина“ поддерживают железнодорожники Забайкальской магистрали!» Был там и портрет правителя с чернеными бровями.

— Красавец! — оценил портрет майор. — А шо за агитация, опять выборы?

— А это чтобы народ не забывал, кто рулит, — усмехнулся беглец.

— Ну, ляд с ними, давай допьём, пока они там базлают, пошли они лесом…

— Так интересно же.

— Какой интересно! Это ж дурдом!

— Именно этим, майор, именно этим!

А тут над станцией загромыхал голос: «На узловом планерном совещании нашего участка железной дороги было принято решение… Наш эстафетный поезд оправился со станции Хилок… Лучшие локомотивные бригады и передовики производства… На каждой станции нас встречают… Все поддерживают линию руководителей государства… На крупных станциях Забайкальской железной дороги открыты приёмные партии „Единая Родина“… Её руководитель неустанно… С каждым днём ширится…»

И вся эта свинцовая галиматья падала на головы, ещё не чугунные, и забивала уши, оседала в мозгах, душила мертвечиной. Господи, какой век на дворе? А он ещё хочет что-то доказать? Кому? Этим людям, согнанным с рабочих мест и покорно застывшим в молчании. Но им чужды и надрывающие лужёную глотку агитаторы, и какой-то там взятый за одно место богатей…

Мимо окна прошла женщина с сумками и тут же вернулась, и, вытирая круглое лицо, спросила:

— Не знаете, когда этого царя увезут? — махнула она в сторону поезда.

— Какой же это царь, мамаша! Это псарь! — ухмыльнулся майор.

— Да мне всё равно! — тонко, со слезой перебила его женщина. — Ой, так ехать надо, так надо, а они всё перекрыли. У нас ведь беда — племянник повесился! Завтра похороны, а поминки не готовлены, тесто не ставлено, и компот не варили. А тут не пойми чего! Восемнадцать годков всего и было… Вот и плакать уже нечем! — тужила женщина. — Теперь жди, когда этого уберут… Весной этого возили и тут, на тебе, опять привезли…

Теперь этого долго будут возить, и стая будет править вечно. Он никогда не получит свободу, никогда, стучало в висках под мегафонные крики. Да выберется ли он из этой Могочи!

— А что там с пассажирским, на сколько опаздывает? — всполошился беглец, забеспокоился и Толя. Они кинулись в службы вокзала, но обнаружили запертые двери, занавешенные окошки. И тогда майор, остановившись среди зала, зычно выкрикнул: «Эй! Кто-нибудь!» И тотчас из неприметной и бестабличной двери вышел пожилой мужчина:

— Чего безобразничаешь?.. Поезд у нас, ехать надо, а на перроне у вас… У нас всё по графику. Кому надо, все уедут… А новосибирский поезд сильно опаздывает?.. Да чуток задержится. А ты не хулигань, а то можешь и на поезд не попасть. Задержат — и все дела!.. И ты не пугай! Я давно пуганый и не такими, дядя, как ты… Ну, значит, должен соображать! Они быстро свернут, им дальше надо ехать…

И действительно, не успели они вернуться к окну, как всё действо закончилось, и Толя не преминул заметить: «Да понятное дело, там у них уже всё накрыто, всё нолито!» Автобус на рельсах медленно и торжественно скрылся под бравурный марш, и перрон в мгновение ока опустел, как ничего и не было. Будто несколько минут назад на станции замиражило, а потом морок развеялся, и пошла обыкновенная жизнь. А скоро женский голос известил о прибытии поезда из Новосибирска. Компаньоны вылетели на перрон, и дальше всё пошло впопыхах, в рваном ритме, в суматохе.

— Не обижайся, братка, если шо не так! Ну, такой я… Ну шо ты со мною сделаешь? — сбивчиво извинялся Толя.

— Это ты меня извини, если было… Спасибо, Толя! Без тебя… — Гул состава заглушил последние слова, замелькали вагоны, вагоны, и беглец дёрнулся и готов был бежать за седьмым вагоном, что проехал далеко вперед.

— Куда ты? Стоянка пятнадцать минут, успеешь! — придержал его майор. И на виду вышедшего к поезду милиционера они степенно двинулись вдоль состава.

— Ты до своего друга доберешься, дай знать!

— А як же, Толя, а як же! — пообещал он, отъезжающий.

— Я с тобой серьёзно, а ты…

— Ну, если что-то случится, ты об этом узнаешь сразу…

— Типун тебе на язык! Я не это имел у виду… Ну, шо у тебя всё нормально… Я ж это… беспокоиться буду.

— Хорошо, хорошо. Я позвоню, — рассеянно пробормотал беглец. Он уже вполуха слышал Толю и на подходе к вагону был озабочен одним: как унять дрожь нетерпения. Неужели он сядет в вагон и поедет, поедет, поедет на этот вожделенный восток. Нет, надо ещё пройти паспортный контроль… Он уже протянул документы пожилой проводнице, но та отвлеклась на свою товарку из соседнего вагона, стала что-то спрашивать.

А он видел только грязные ступеньки и женскую руку на отлёте. На пальцах этой большой, совсем не женской руки был перстень с красным камнем, как глазок прибора. Толя топтался рядом и шипел: успокойся, всё нормально. И уже начинали раздражать и майор, и проводница, и вся станция Могочи! Господи, он никогда не сядет в поезд! Но тут рука резко выхватила у него паспорт с билетом и тут же, не сверившись, вернула документ. И Толя сжал плечо: что я говорил? И подтолкнув его к вагону, стал взбираться по ступенькам: вот, мол, друга провожаю. Но его порыв тут же остудили предупреждением:

— Имейте в виду, стоянка сокращена! Стоим пять минут…

— Давай прощаться тут, в тамбуре. — Но там уже стояла молодая пара и, не обращая внимания на посторонних, так истово целовалась, что у девушки на спине треснула белая кофточка.

Тогда спустились на перрон, но тут зазвонил телефон, и майор стал кричать в телефон какому-то Ивану Павловичу: «Без меня ни шагу, я скоро буду! Скоро, сказал! Завтра с утра…»

Самое время вернуть паспорт, он всё это время держал его в руке. Ну да, паспорт теперь ему ни к чему… Или к чему? Ну, если только до Хабаровска, только до Хабаровска, а там он вышлет паспорт…

А тут объявили об отправке поезда, и уже поднялась в тамбур проводница, а за ней один за другим и курившие на перроне пассажиры. И майор, приобняв беглеца, стукнул его своей лобастой головой, но тут же, будто устыдившись своего порыва, отпрянул. Они ещё неловко, как подростки, потолкались, потом по-взрослому пожали друг другу руки, и Толя ещё успел пошутить:

— Не, ты шо такой хмурый? Где твоя улыбка, полная задора и огня? Кончай горевать, давай, братка, ехай! И пёрышко тебе…

— Я понял, понял про пёрышко. А дорога как — скатертью? — пряча улыбку, поднялся беглец по ступенькам.

— Токо так! Токо скатертью! Шоб ни складочки, ни морщинки! — кричал снизу майор. И он, отъезжающий — отъезжающий? — прошёл в вагон и остановился у окна напротив проводницкой, где за стеклом на перроне Толя стал что-то показывать длинными пальцами. Пришлось отвечать.

О! Искусству жестикуляции он выучился в судах, только так и можно было разговаривать с теми, кто приходил поддержать. Отвечать майору он отвечал, но с каждой секундой всё больше заводился оттого, что поезд никак не сдвинется с места. Да и диалог был однообразен: «Держись… всё, всё, иди… обязательно позвони… да-да, позвоню… всё будет хорошо… спасибо…» А его, как льдину от берега, уже отрывало от майора, и он был не здесь, не здесь…

И вдруг, вспомнив что-то, Толя показал жестом: «Выйди!» — и он кинулся в тамбур, но выход перегораживала девушка в разорванной кофточке и другая, квадратная, спина.

— Куда вы? — обернулась недовольным лицом проводница. — Сейчас отправляемся, идите, мужчина, на своё место, идите!

И пришлось вернуться к окну. Вернулся и, не дождавшись его у двери, Толя. Что он хотел сказать, о чём предупредить? И не успел он спросить через стекло, как поезд, лязгнув всеми своими составными частями, дёрнулся и медленно поплыл, поплыл, поплыл. Майор ещё какое-то время шел рядом с вагоном, а напоследок, уже отставая, щегольским жестом выбросил два пальца к виску.

Военная прокуратура Дальневосточного военного округа проводит проверку по факту аварии самолёта Су-24 ВВС РФ.

Как сообщалось ранее, 23 августа в Хабаровском крае в ходе выполнения планового учебного полёта на аэродроме Хурба потерпел аварию российский фронтовой самолёт Су-24, оба пилота катапультировались. На земле жертв и разрушений нет. Экипаж доставлен в лечебное заведение авиагарнизона Хурба. Состояние здоровья летчиков удовлетворительное. В Военно-воздушных силах России приостановлены полёты фронтовых бомбардировщиков Су-24 до выяснения причин аварии.

Как сообщают забайкальские информагенства, прокуратура края засекретила расследование по факту исчезновения нефтяного барона. Пресс-служба прокуратуры отказывается предоставлять журналистам данные о ходе расследования этого дела. Наотрез отказываются давать какие-либо комментарии и в читинских управлениях федеральных структур — службы исполнения наказаний и службы безопасности.

Во время рейда в Японском море экипаж патрульного судна «Маньчжур» задержал моторную лодку с двумя браконьерами, сообщили в пресс-службе Пограничного управления ФСБ в Приморье. У них изъяли более 50 кг лососевой икры. Браконьеры сеткой вылавливали рыбу и потрошили её. Себе оставляли только икру. По факту незаконного промысла проводится разбирательство. В этой связи хотелось бы знать, кто ловит тех, кто заготавливает икру тоннами и вывозит её пароходами и самолётами?

По сообщениям ряда зарубежных информагенств Москва полна слухами о расколе властного дуумвирата. Такие слухи время от времени возникали и ранее, но на этот раз, по мнению наблюдателей, обстановка в коридорах власти резко обострилась. Что стало причиной на этот раз: финансовый кризис, протесты населения, или обычная политическая борьба перед выборами, остается только гадать. Но, судя по всему, ставки в это борьбе высоки как никогда.

Завеса секретности над расследованием то ли побега, то ли похищения главного заключённого страны породила уже множество домыслов. Так, в СМИ Забайкалья регулярно поступают звонки о том, что миллиардера видели то в одном, то в другом месте. Один из таких информаторов уверял, что похожий человек пытался сесть в поезд на станции Шилка Забайкальской железной дороги. Но сделать этого не смог, его спугнул наряд ОМОНа, который патрулировал станцию.

Дальинформ. Новости и происшествия. 27 августа.

И вот уже проехали станцию, потом и посёлок скрылся из виду, а он всё стоял у окна, не решаясь из предбанника пройти в вагон. Там справа и слева были полки, полки, полки и свисающие простыни, и коричневые одеяла, и люди, люди… Он и забыл, когда ездил в таких вагонах, только в студенчестве, но тогда толчея ему даже нравилась. Теперь же после зоны и камер… Но там их всех держали вместе насильно. А вот почему свободные люди сами забиваются в эти тесные и душные отсеки? Но и стоять соляным столбом нельзя — мешает. Пассажиры снуют туда-сюда, вот и к ёмкости с кипятком подходят… Надо найти своё место, у него ведь есть своё место? Выбито девятнадцатое — это должно быть в середине вагона. Сейчас проверим.

Он двинулся по проходу, на него тотчас налетел парень, потом кто-то крикнул за спиной: «Осторожно!» Пришлось посторониться, и мимо пронесли дымящуюся кружку. И тут же толкнули в бок, и пришлось схватиться за ближнюю полку, где лежала совсем молоденькая девушка. «Извините» — пробормотал он, отшатнувшись от её испуганного лица, и кинулся дальше по вагону. И всё не мог понять, где искать обозначение посадочных мест. Оказалось, с краю, и когда глаз выхватил цифру 23, пришлось повернуть назад. Его нижняя полка была занята, там возились двое детей, один лет шести, другой был похож на трехлетнего. Рядом были молодая бабушка и юная мать этих славных деток. Та, что постарше, в красной блузке и белых бриджах, сразу предложила:

— Это, значит, ваше, нижнее? А вы не согласитесь поменяться на верхнюю полку, а то у нас дети…

— Хорошо, хорошо! — тут же согласился он. Но на верхних полках были хоть и пустые, но неубранные постели, пришлось откинуть матрац на той, что справа, и поставить туда сумку. Он уселся у прохода и, надвинув кепку, стал ждать, когда проводница принесёт бельё. И осторожно скользил взглядом по купе: хотелось понять, что за соседи. Да, в толпе можно затеряться, но в толпе надо ещё как-то и жить!

Нет, на зоне было проще, а здесь одни женщины и все так легкомысленно одеты. Прошла зрелая дама в развевающемся халате с разрезами и задела рукавом, носятся туда-сюда девушки, одна так и вовсе не стесняясь, переодевалась, стоя в проходе в лифчике и колготках. Он, ошарашенный, отвёл глаза, но прямо перед ним молодая мамаша, перебирала голыми ногами по простыне. Они что, все сговорились? Пришлось прикрыть глаза, может, так удастся отрешиться от гомона, резких запахов, вида полуобнажённых тел. А мозг сверлила мысль: слишком людно! Потом пришла другая, примирительная: не капризничай! Всё нормально! Он ведь едет! И третья, совсем трезвая: надо быстрее изолироваться! Забраться наверх, отвернуться к стене и вставать только ночью.

Чёрт возьми, где застряла эта проводница? Напомнить? Снова идти по вагону? Нет, нет, он подождёт. А тут и дети отвлекли. Притихшие было при появлении чужого человека, они быстро освоились и снова начали прыгать и галдеть. И приходилось поднимать с пола то карандаш, то книжку, то надгрызенное яблоко… Мама шаловливых ребятишек не отрывалась от телефона, а бабушка всё выговаривала и дочери, и внукам: «Ну, когда вы успокоитесь… Лера, нельзя же так баловать детей… Нет, я больше с вами никуда не поеду…» И перемежала эти ламентации просьбами: «Вы уж извините, извините».

Приходилось бормотать в ответ: ничего, ничего! Но тут старший мальчик успокоился, когда ему разрешили забраться на верхнюю полку, а малыш стал носиться за его спиной, и пришлось отодвинуться на самый край: пусть бегает. Но в какую-то минуту ребёнок, видно, устав, неожиданно лег ему на спину и замер там, положив ручки на плечи. И он боялся пошевельнуться, от маленького тельца шло такое тепло, что как больной зуб заломило сердце. Он уже и не помнит, когда так к нему прижимались его маленькие сыновья, не помнит, как брал на руки сразу двоих одинаковых… Только сейчас за спиной был чужой ребёнок, и ни приласкать, ни оторвать от себя было нельзя. Он, зачумлённый, не смеет трогать его руками.

Была надежда, что мать или бабушка заметят неловкость ситуации, но те оживленно щебетали о чём-то своём. Слава богу, малышу наскучило лежать, и он стал прыгать, больно толкая маленькими коленками в спину. Но и это ему скоро надоело и, придвинувшись, ребёнок стал рассматривать усатого-полосатого дядечку. Он дышал ему в лицо, и совсем близко были и светлые глаза, и маленький бледный рот с оранжевой полоской от сока над верхней губой, и спутанные светлые волосы на выпуклом лбу… Что там увидел в лице небритого незнакомца сам малыш — неизвестно, но, запустив руку в кармашек клетчатых шорт, он вытащил оттуда спичечную коробку.

— Вот, — тихо сказал мальчик и поднёс коробку к самому липу: мол, посмотри. Пришлось взять и осторожно открыть. Там на ватке недвижно лежал большой жук, его блестящая коричневая спинка была неподвижна, сбоку лежала оторванная лапка. Мёртвый жук — это первый трофей ребёнка, что он захочет иметь, когда вырастет? Один такой беленький мальчик, с нежным лицом и с таким же чистым дыханием, вырос и захотел посадить в коробку не жука — человека…

— Замечательный жук, — похвалил он. Малыш выхватил своё сокровище и стал тряски коробок, оттуда слышался сухой, еле слышный шорох. «Вот и я как этот жук, случайно выбравшийся наружу. Но совсем скоро его вернут в похожую коробочку, и хорошо, если переломают только руки-ноги…»

Занятый своими мыслями, он не сразу обратил внимание на выкрики проходившей мимо женщины в форме, сначала заметил только короткую синюю юбку и мелькавшие по проходу точенные ноги. А проводница быстро и монотонно извещала: «Есть свободные места в купе… Желающие могут пройти в соседний вагон… Есть свободные места в купе…» И как только понял смысл этих слов, тут же бросился вслед за маленькой железнодорожницей. Он ещё сомневался, правильно ли меняться: наверняка в купированном вагоне свои заморочки, ведь там пассажиры наперечёт, но оставаться среди этого многолюдья больше не мог. Захотелось в отдельную коробочку? И как только оказался в соседнем вагоне, не мешкая, протянул проводнице хабаровский билетик Женщина как-то деланно всплеснула руками:

— Ой, да где ж я вам сдачу-то найду…

— Не надо сдачи! Но вот если никто не будет мешать… Отоспаться нужно.

— Ну, это как получится, мужчина! Сами понимаете, всем ехать надо… А вы значит, ночью не спали? Что это вы, интересно, ночью делали? — рассматривала его женщина. Она была молодой, хорошенькой, с опытным железнодорожным взглядом. И надо было перевести ход её мыслей в юридическое русло:

— У меня в вашем вагоне никаких проблем не будет?

— Да всё нормально! Если вы беспокоитесь про контроль… Говорю ж, всё нормально будет. Занимайте своё девятое купе… Вот вам и постельное. Идите уж, спите! — сунула она ему в руки пакет. И прокричала вдогонку: «Чаю не хотите? Хороший чай!»

Пришлось сделать вид, что не слышит, а тут и трансляция включилась и загрохотала бравурная мелодия. По узкому коридору из открытого окна несло свежим воздухом, но, главное, в нем не было ни души. И купе в конце вагона, куда определила его бойкая проводница, было совершенно пустым, но надолго ли? Может, надо было дать больше денег? Но не рано ли он стал шиковать на Толины деньги? Обойдётся! И шевелись, шевелись! Пока никого нет, надо столько всего переделать — и сначала прибраться! Он сгреб бумажным носовым платком крошки со стола, потом достал катавшуюся под столиком пластиковую бутылку и кинул её в рундук, чтоб не раздражала, мельком отметив, что в бутылке есть вода. Теперь надо приготовить постель, потом помыться, переодеться и… Но последовательность действий надо изменить, срочно надо переодеться. В спортивных брюках, тишотке и шлёпанцах он будет похож на других пассажиров.

И первое, что увидел, открыв сумку, был торчавший из складок одежды серебристо-чёрный корпус Толиной бритвы. Ну, майор! Ну, спасибо! И когда только успел?

Он так лихорадочно стаскивал одежду, а потом натягивал другую, что пришлось притормозить самого себя: куда он так спешит? Всё! Спешить некуда, останется только ехать! И, стащив с багажной полки скатку из матраца и подушки, стал стелить простынь на верхней полке. Получалось плохо, пока не догадался стать ногами на нижние полки циркулем, и тогда дело пошло быстрее. Вот чему он научился в колонии, так это быстро заправлять постель. И совсем некстати вспомнил, как в виде наказания за какие-то провинности отрядник мог потребовать заправлять шконки по-белому. И тогда никто не смел не то что лечь, а просто сесть на краешек своей постели. И была своеобразная пытка: в спальных помещениях отряда ведь нет стульев, а красный уголок открыт только вечером. Нет, по правилам нельзя ложиться с шести до десяти, но послабления были. И тот, кто приболел, мог отлежаться. Ведь попасть в больничку — это такая долгая и муторная процедура! Вот и привыкают зэки: чуть что, садиться на корточки.

Это в следственном изоляторе лежать можно было сколько угодно, вот только днём спать не давали. В читинском централе это было своеобразным развлечением. Он закрывал глаза и ждал, когда лязгнет кормушка, и чей-то неприятный голос выкрикнет: «Не спать!» Обычно крик раздавался уже через минуту, и редко когда вертухаям требовалось большее время, только если отвлекались чем-то от монитора. А спать днём хотелось зверски, ночью не давали сомкнуть глаз сидельцы общих камер. Они, без пригляда отоспавшись днём, ночью вели свою неподцензурную жизнь. А он долго не мог засыпать под лязг тормозов, крики, стуки. Но ведь спят люди на вокзалах, в аэропортах, и он, хоть и с трудом, но научился тогда дремать урывками. В Матросской Тишине с этим было легче — держали в спецкорпусе, а там публика была другая, не такая беспокойная.

И сейчас он ляжет и не встанет с полки до самого Хабаровска, а потому ни есть, ни пить не будет, вот только приведёт себя в порядок. В туалете, что был рядом с купе, он сначала вымылся, потом стал сбривать щетину, и всё прислушивался: не собралась ли очередь там, снаружи, но всё было тихо. Тогда он и носки постирает. Как хорошо, что его никто не торопил, радовался он, собирая в пакет гигиенические причиндалы. Но когда открыл дверь, отшатнулся. За дверью стояла девушка с распущенными светлыми волосами, и это привело его в некоторое замешательство: он забрызгал водой там всё вокруг. И, только вернувшись в купе, вспомнил: забыл в туалете очки, зацепил их там дужкой за какую-то никелированную штуковину.

Пришлось, приоткрыв дверь, с нетерпением дожидаться, когда девица выйдет, и он сможет забрать свои окуляры. Но девушка словно застряла. Что там можно делать? Ей ведь не надо ни бриться, ни стирать носки. Хотя кто его знает! А тут ещё к туалету потянулись другие жители вагона: женщина с ребёнком, пожилой мужчина с полотенцем, лохматый парень. Нет, парень, кажется, пошёл курить в тамбур. А если соберётся очередь? А если очки упадут на пол, вон как качает! Прекратила его мелкие терзания тонкая рука, она протянула в купе очки: ваши?

— Мои… Спасибо! — запоздало выкрикнул он вслед, выглянув из купе. Девушка, не оборачиваясь, прокричала: пожалуйста, пожалуйста! И только тут беглец насторожился: как она узнала, что он находится именно в этом купе? Смотрите, какая розыскница! Девушка могла его хорошо рассмотреть и без очков, и без кепки. И запомнить! Чёрт, из-за такой вот ерунды… Да что она там могла разглядеть? Подслеповатого рассеянного дядечку? Но, если предположить, что память у неё обыкновенная, девичья, а не оперативно-розыскная, то всё это пустяшный эпизод и ничего более. А теперь спать!

Прежде чем забраться на полку, он опустил глухую штору, и в купе стало темно, как в коробочке, и пришлось включить свет. Наверху он пристроил очки на полочке, развесил мокрое полотенце, носки и, только вытянувшись, почувствовал, как устал, как болят ноги, как болит спина. Зато едет! И рад, что едет один! Нет, Толя хороший парень, но если честно, он немного устал от шумного майора, устал от его плотной опеки. К тому же где-то там, в подсознании посверкивала мысль: без этого случайного компаньона он, вполне возможно, уже был бы на той стороне… Это потом он будет корить себя за такие мысли, а тогда на пути от станции Могочи к станции Таптутары Читинского участка Забайкальской железной дороги именно так и думал. Но только определить роль майора в своей одиссее не успел. Укрывшись простыней с головой, он так быстро провалился в сон, что даже не успел удивиться этому обстоятельству.

А во сне, как в насмешку, ему привиделся всё тот же майор Саенко А. А. Там, во сне, были серебристые поезда, похожие на гигантских змей из-за сплющенных, как голова кобр, кабин машинистов, стеклянная крыша перрона, но что это был за вокзал — Паддингтонский в Лондоне или Северный в Париже? Нет, это был точно не Лондон, на экспрессе чётко читалось: Thalys. Такие поезда курсируют между Парижем и Брюсселем и идут именно с Северного вокзала. Но зачем здесь пограничный контроль? И почему пограничники — поляки? Только у польских офицеров бывают такие породистые лица, и только они умеют так щегольски носить мундир. Они почему-то долго не выпускали его за какой-то турникет. А за турникетом в голубых джинсах и в синей летной куртке стоял Толя, он был почему-то в белом свитере Антона. Майор повел рукой и показал на огромный мотоцикл Honda Gold Wing. Когда-то его уверяли, что Harley-Davidson и в подмётки не годится этой модификации «Хонды». Он был рад увидеть Толю, но ещё больше хотелось сесть за руль байка! И уже представлял, как руки сожмут ребристые ручки, как правая нога нажмёт на газ, мотор тотчас взревёт, и он понесётся по улицам, и упругий ветер будет холодить грудь и лицо… Чёрт с ним, пусть штрафуют, но он не станет надевать шлем…

Неизвестно, удалось бы ему промчаться по парижским улицам, но короткий и радостный сон оборвался на какой-то остановке. Грохнув дверью, в купе вошёл пассажир — солидный мужчина с портфелем. Он тотчас по-хозяйски поднял брезентовую штору на окне, откинул занавески, но так и не снял белой кепочки и за два часа не переменил позы, и, уставившись в одну точку, нервно барабанил пальцами по чёрному, набитому чем-то портфелю.

А он, лежал вниз лицом и делал вид, что спит, и боялся, что не выдержит и сбросит подушку на голову мелкого хулигана. Оставалось надеяться: барабанщик едет недалеко. И точно, на подъезде к какой-то станции пассажир поднялся, одёрнул серый пиджачок, взял в руки портфель и сразу сделался похожим на районного прокурора. И сейчас этот прокурор хлопнет его по плечу, и скажет: «Ну, вот и приехали! Собирайтесь! И быстро, быстро!». Но неизвестный ещё минут пять стоял перед закрытой дверью и строил рожицы перед зеркалом: супил брови, двигал челюстью, что-то бормотал. Готовился к процессу, репетировал обвинительную речь? Поезд ещё только снижал скорость, а человек с портфелем вдруг исчез, испарился, сгинул, не оставив после себя ничего прокурорского, разве только запах гуталина.

Больше ни вечером, ни ночью в купе никто не входил, никто не беспокоил. И он то впадал в сон, то внезапно просыпался и подскакивал от какого-то особенно громкого вагонного лязга, от всполохов света и грохота за окном. Ночью всё было фантасмагоричней, и встречные составы представлялись снарядами, проносившимися с таким космическим свистом и ревом, что, казалось, ещё немного, и взвихрённый воздух поднимет всё это железо — и понесёт друг на друга, и перемешает, и перекорёжит, и перемолотит… Но встречные проносились мимо, а вагон продолжало мотать из стороны в сторону, и казалось, в этой кромешной тьме поезд без всяких встречных сойдёт с рельсов и ухнет с откоса в пропасть. Пришлось прижаться спиной к перегородке, но и она не хотела защищать, сама холодно и мелко вибрировала, и было так одиноко и беспомощно, что хотелось плакать. От невыносимости ситуации, от бессмысленности затеи с побегом, от беспросветности будущего. Защиты от обезьян нет. Нет! И впереди ждёт полная катастрофа. Как там майор сказал: полный рот земли? Вот и ему рот забьют землей, превратят в прах…

На рассвете состав замедлил ход и, будто баюкая, только покачивал. Наверное, машинист пришёл в себя и передумал кончать жизнь самоубийством. Или в кабине теперь совсем другие, вменяемые люди. Дождётся ли он когда-нибудь смены обезьяньей бригады? На какой-то остановке его разбудили сначала станционное объявление, потом топот ног по проходу и весёлый мужской говор. За дверью молодой высокий голос продекламировал:

Что за станция такая,

Белогорск иль Завитая?

А с платформы мат отборный —

Значит, станция Свободный.

— Раньше тут, на перроне, от фуражек было не продохнуть, а теперь, смотри, кругом одни гражданские… Да ты вправо посмотри, видишь, целая рота идет?.. А космодром отсюда, с дороги, не видать?.. Ты чего, это же далеко отсюда…

«Свободный? А дальше какая станция?» — стал вспоминать беглец названия станций, даром что ли он, стоя у проводницкой, изучал последовательность и продолжительность остановок. Но вспомнить сейчас, что там будет дальше, не мог. Да не всё ли равно, Хабаровск будет только завтра. Значит, он в дороге уже сутки. Целые сутки!

Часа через два поезд снова остановился, и в дверь громко постучали, она тут же с лязгом отодвинулась, и в купе ввалился человек в камуфляже. Беглец не успел насторожиться, как незнакомец громким прокуренным голосом прокричал кому-то в коридор: «А чё, свободных больше нету? Тут какой-то мужик спит…» Услышав невнятный ответ, стал задвигать дверь, та почему-то не поддавалась, и пассажир всё дёргал и дёргал её.

А он на верхней полке, стащив с хромированной вешалки давно высохшее полотенце и прикрыв им голову, замер, готовый ко всему. Военный, справившись с дверью, бухнулся на нижнюю полку напротив.

— Здорово! Не разбудил?

— Нет, нет, — прикрывшись ещё и рукой, пробормотал он и всё пытался понять, что за пассажир и насколько он опасен. Человек в камуфляже, упитанный молодой мужчина, с круглым загорелым лицом и бритой головой невольно напоминал далекого Балмасова, собственно, теперь все большие люди в камуфляже будут ему напоминать рыжего спецназовца. А этот кто? Омоновец? Нет, погоны у него, кажется, общевойсковые. И по званию, насколько он понимает, прапорщик.

— Ну, зёма, давай знакомиться! Виктор! Для своих — Витёк. И ты зови — не обижусь.

Налитое лицо прапора было совсем рядом, из большого красного рта несло перегаром. И пришлось, замешкавшись — какое имя назвать? — хрипло выдавить уже ставшее привычным: Николай.

— Ты чё, не проснулся, че ли? — поднял голову Витёк. — А, понял, понял, с похмелюги, угадал?

— Скажите, а это была какая станция?

— Белогорск, земеля! — радостно сообщил военный. — Я с тобой до солнечного Биробиджана.

Он уже извлек из сумки сверток с одеждой и, быстро скинув камуфляж, принялся переодеваться и делал это так быстро, будто на спор. Оказавшись в шортах с большими карманами, прапорщик стал выкладывать из сумки банки, пакеты, бутылки и скоро заставил ими весь столик. Выгрузив припасы, военный стал внимательно осматриваться, и не успел беглец обеспокоиться причиной такого профессионального осмотра, как пассажир вытащил из сумки отвёртку, большую, полноценную, блестевшую хромом отвёртку. И, подняв её к носу лежащего на верхней полке пассажира, с радостной улыбкой пояснил: японская!

И с той же улыбкой там, внизу, стал откручивать откидную сетчатую полочку для газет. Полочка долго не поддавалась даже такому крепкому товарищу, каким был пассажир из Белогорска. И только минут через десять упала в его пухлые ручонки и тут же исчезла в объёмистой сумке. Он что, с ума сошёл, вот так на глазах скручивать, запоздало забеспокоился на своей полке беглец.

— Зачем вы это делаете? — дёрнуло его за язык.

— А чё такое? — поднял голову прапорщик. И что-то, видно, рассмотрев в лице верхнего пассажира, вдруг ощерился. — Ты это… кочу май, зёма! Кочу май!

Это выглядело бы прямой военной угрозой, если бы прапорщик, не переменив вдруг тон, счел нужным весело добавить:

— Нет же ничего приятней, бля, чем надыбать хорошую вещь по дишману!

— Это как? — не понял верхний пассажир.

— А по дешевке — во как! Но особое удовольствие — это сфиздить, — рассмеялся бойкий товарищ.

— Вы сойдёте с поезда, а меня спросят, куда она делась?

— Так ты из-за этого? — повернулся к нему прапорщик. — Ты чё, сам её присмотрел? Так и вторая ж есть, я снимать не буду — пользуйся. А насчёт спросят, так кто там спросит? Кто спросит? Чё, сам никогда ничего не скручивал? — И голос вояки стал насмешлив: мол, знаем, знаем, как тибрил чего-нибудь.

— Я тебе, земеля, так скажу: скоко от государства ни отломишь, а своего всё одно не вернешь. Ты понял? Давай слазь, харчиться будем. Я вижу, ты экономно едешь — на столе пусто, а у меня лишнее, так что присоединяйся! — От развёрнутой на столе еды, и правда, несло сытным духом, но вот чего он не мог, так это принять приглашение прапорщика. И уже хотел отвернуться, но тот не отступал:

— Давай, Коля, давай подсаживайся, подсаживайся. У меня тут на взвод наготовлено. И самогонка чистая, без балды!

— Извините, я не голоден, — не нашёл другого предлога для отказа верхний пассажир.

— Ты че, на диете? Какая у мужика может быть диета-муета? Я вот только от стола, и выпили, и закусили хорошо, но почему опять не закусить и не выпить? А ты часом не мусульманин? Нет? А то похожий… Тебе б это… как его… ну, этот платок намотать — вылитый чех.

— Нет, пока не мусульманин, — попытался пошутить верхний. Прапорщик шутки не принял.

— Что значит пока? Ты это брось! Я бы всех, кто переходит в мусульманство, всех, бля, сразу ставил к стенке, — пригвоздил прапорщик, наливая что-то в стакан. Выпив, он стал быстро поглощать свои припасы, сопя и мурлыча. А беглеца снова неразумно дёрнули за язык.

— А зачем вам, Виктор, полочка?

— Так в «Камаз»! — весело откликнулся снизу Витя. — В кабину прям один в один подойдёт, над спальником прикручу. У меня камазёнок собственный, сам и собрал. Я б и верхнюю полку тож скрутил, её можно в кузове приспособить. И там бы она опускалась и поднималась, опускалась и поднималась… Прикинь, а? Но тяжёлая, зараза — сам не допру.

«Он что, серьёзно? Хотел бы я посмотреть, как он эту полку выносил бы из вагона». А военный пассажир, сияя круглым лицом в ямочках, стал доверительно, как другу, рассказывать:

— Я, чтобы ты знал, зёма, много чего могу! Я ж это… в мотострелковой части служу, смекаешь? И этих камазиков у нас, кажись, штук шесть, а то, может, и восемь было. Так я свою машину собрал из трех, от одного мост, от другого двигатель… Нет, двигатель я с пожарной машины снял. Прикинь, вообще канолевая была, стояла на консервации, прям девочка ещё была — муха не сидела. И движок хороший, бензиновый, щас таких и не делают. Бензина, конечно, жрет много, но прет по трассе — крузаки шарахаются. А чё мне бензин? У меня топливо на халяву, тырю втихаря. Я и кузов с кунгом притырил. Ну, этот… с передвижного командного пункта. Не кунг — сказка! Печка автономная, места спальные! Четыре места, прикинь! Машина получилась — любо-дорого. Семью на ней во Владик вывожу. Вещей берем — почти полквартиры загружаем и — вперед к Японскому морю. Вот месяц назад ездили, на Шаморе встали — всё своё, и хорошо так отдохнули…

— А к Чёрному не пробовали? — зачем-то спросил верхний. Не молчать же в ответ на эти простодушные откровения.

— Да ты чё, зёма? Это ж куда переть! На кой мне, бля, то Чёрное море, это ж помойная яма. И люди там, скажу тебе, не люди, а людишки, все понтуются. Там же одни понтярщики! У нас здесь у самих всё есть, а с машиной — рай, живи — не тужи! Не, нам Россия без надобностей! Чё там ловить?

— А как же вы списали всё то, что… что взяли в части? — было любопытно, что ответит. Вопрос прапорщика нисколько не смутил, он только заговорщицки ухмыльнулся.

— Так война ж, земеля, была! Под неё знаешь, скоко всего списали?

— Какая война? — удивился верхний пассажир. И уже хотел переспросить: какая из войн, но Виктор готов был ответить и без уточнений.

— Не, ты, я вижу, совсем простой, не догоняешь! Обыкновенная война! Которая в Чечне была! Забыл? Собрались нас уже во вторую чеченскую отправлять туда, а с какой радости нам та Чечня? Где они, а где мы? Это ж куда, бля, переть, прикинь? Да у нас свои китайцы под боком! Так вот, говорю ж, собирались отправить, а не отправили! Не на чем было! — развел ручками прапорщик. — Техника — «камазы», «уралы» там — все не на ходу. Ну, из округа, само собой, понаехали, стали разбираться, подсудное ж дело!.. Но я тебе так, зёма, скажу, на войну никому не хочется — это раз, погоны терять — это два. Ну, и замяли всё! А как не замять? Да если б копать начали! О! Витёк последним бы присел по этому делу…

— А кунг? Это ведь не мотор, его не спрячешь?

— Так списанный он, давно списанный! Ты ж не догоняешь, кто учёт-то ведёт! Я ж сам и считаю! Я, земеля, завскладом! Вот хоть и прапорщик, а должность у меня офицерская, понял? И когда в командировку еду, всегда купейный беру. И ничего, оплачивают! А почему не оплачивать? Витёк много народу вокруг себя кормит…

— А вот склады с боеприпасами взрывались…

— Не, не! Это не мы, не мы… — горячо запротестовал прапорщик. — Это с такими звёздами, куда нам! А ребятки тогда подзаработали, и хорошо подзаработали. Особо на металлоломе, который в Китай гнали… А если про меня, так я не самый большой, кто чего тырил — и по мелочи, и по крупному, куда мне до некоторых полковников. Но и своего Витёк не упустит… Нет, конечно, в Чечню прошвырнуться, корочки ветерана заиметь — это крутеж! Но так, чтоб командировочка была на неделю, не больше. Так мы с командирами и съездили на пару дней, гуманитарку возили. Ну, покрутились маленько в Ханкале, в Северном — и корочки в кармане! Ты понял? Но вот скажи, почему это удостоверение я должен на базаре покупать, а? Да ещё у чеченцев, это как? Продают, бля, в открытую! Прикинь, на чём деньги штабисты делают! А с какими тетками летали! Безотказные, всё на раз делали, попросил — дали, не в настроении — не навязываются. Я бы с такими тетёхами и в Ирак прошвырнулся!

Доложив о своих жизненных успехах, Витя скинул с верха матрац с подушкой, споро расстелил постель и, уже лежа, мечтательно продолжил:

— Скоро в Хабару поеду, в госпиталь, устал — заработался, бля, подлечиться край надо. Там госпиталь хороший, и церкву красивую построили — от госпиталя недалеко… Веришь, полюбил я это дело, страсть как полюбил, — расплывался лицом по подушке прапорщик.

— Что полюбили? — не поспевал за извивами его мыслей верхний пассажир.

— Так это… церковь и полюбил. Заходишь, потолки высокие, голову поднимешь, а там, бля, картинки всякие — красота! А ещё чего хорошо — пляж близко. Обратно ж «Балтика» завод построила, пива завались! И город большой, женщину свободную найти не проблема. А как же! Перепехнин в обязательном порядке и два раза в сутки, тогда и лечение пойдёт на пользу. Ты понял? Кстати, о женщинах! Я вот никогда на верхней полке не ездию. И тебе не советую. Спросишь, почему? Я скажу! — И прапорщик, приподнявшись, показал круглой ручкой вверх:

— Смотри, там штука торчит, нет, не радио, а выше на потолке! Это ж датчик пожарный, понял? Так он же, бля, радиоактивный! Ты не знаешь, а я знаю — радиоактивный! Пару раз поспишь под ним и всё — пиндец котенку! Никакой женьшень не поможет! — делился военный сокровенным знанием.

— Он что же, прибор направленного действия, и ни на что другое не влияет? — посмеивался верхний. — Надо же, нейтронная бомба специального назначения.

— И я говорю, зараза, — зевая, подтвердил прапор. Через минуту уже захрапел, подложив под просторную щёку пухлую руку. Надо же, какой интересный психофизический экземпляр! Спит себе, как младенец, легкомысленная тишотка задралась, большой жёлтый живот выпал, колышется, набитый всякой всячиной, короткие ножки разбросаны, а на ножках зеленоватые офицерские носочки. Видно, запасся Витя этими носочками — на целую жизнь хватит. И ничего-то его, армейского Альхэна, не мучает. А что мучиться? Этот сторож и добытчик армейского имущества — стихийный пацифист, какую-никакую пользу принёс — спас несколько сотен парней от ужасов кавказской бойни.

Воздух в купе настоялся на чесноке, луке и загустел настолько, что стало трудно дышать. Пришлось соскользнуть вниз и приоткрыть дверь. Там в окна било солнце, и воздух был только чуть свежее, но можно было перевести дух. Пожевав шоколадку, отпив несколько глотков воды — больше нельзя, беглец снова запрыгнул на свою полку. И вскоре мерное покачивание вагона и спокойное похрапывание человека: мммффф, мммффф, мммффф и его усыпило.

Снился ему, само собой, просторный кунг в коврах, диванчиках и с буфетом, где звенела, билась хрусталем посуда. Было там и пианино, и большая женщина громко стучала по клавишам. Он близко видел обтянутую синим шелком широкую спину и ждал, когда женщина обернётся. И почему-то он был уверен, что увидит артистку из тех, кого называют народными. Вот только прапорщик не отстаёт, мешает слушать… Сидит на красном диване в офицерском кителе, хромовых сапогах, пенсне и всё сует ему в руки фужер.

— Ну, выпей, выпей! Самогонка-то своя! Мать, ты гляди, не хочет!

— Пей! — всем телом повернулась женщина. И оказалось, что никакая это не артистка, а писательница, рукодельница маленьких женских романов. Писательница, блестя очками, густым контральто приказала: «Пей, тебе говорят! На женьшене! Сама делала!»

А он отбивался и всё хотел узнать главное: кто за рулем этой мчавшейся на бешеной скорости машины. И где, собственно, Толя? Почему его нет рядом? А потом и сам не понял, каким образом оказался в кабине, но за рулем там был не майор, а лохматый, с кривой улыбкой парень, похожий на певца, что пел когда-то на одном из корпоративников. Он давно забыл фамилию этого фронтмена, но помнил, как тот, покачиваясь, мяукал, глядя с издевкой на публику. Кто ему доверил руль? И что они сделали с Толей…

Он вынырнул из сна и понял, кто-то трясет за плечо. И, повернувшись, увидел круглое лицо прапора, оно приятно, но раздражающе дышало кухней.

— Ты чё так стонал-то? Кошмары, чё ли, снились? Дай, думаю, толкану, а то может, мужику поплохело. Давай, слазь, пить будем, а то одному как-то не по-людски…

— Извините, Виктор, что-то нездоровится.

— Так полечишься же! Не хочешь? Ну, смотри, сам отказался. Потом не говори, мол, Витёк не предлагал! — обиделся прапорщик.

— Спасибо, спасибо, извините! — лепетал он, зарываясь в подушку.

— А ты куда едешь-то? — вдруг заинтересовался прапорщик. — Небось, до Владика?

— Да, — не стал спорить верхний. Но тут же прикинул: Биробиджан, где сойдёт прапор, до Хабаровска, или после? Кажется, до… конечно, до!

— За машиной, наверно? То-то смотрю — мужик шифруется! Жрать вместе не хочет, от выпивки отказывается, я сразу определил — этот за машиной, — заключил Виктор, довольный своей проницательностью. И как ни отбивался верхний пассажир: «Нет, нет, я по другим делам», сбить его с этой догадки было уже невозможно.

— Да ладно, чё ты! Не гони! Токо чего ж ты, дядя, так поздно собрался? Теперь машинки кусаются, и выбора нет. Ты, небось, по рублику складывал, теперь баксы в трусах везешь а? Накопил на марковник какой-нибудь? На краун ты не тянешь! Не, не тянешь! — по-доброму расхохотался прапорщик.

— Да ты не менжуйся! Я не выдам! Ты это… правильно, что никому не говоришь. Правильно! Люди ж разные бывают! Недавно менты в этом же поезде мужика пофакали, вез двести восемьдесят тысяч, так они пятьдесят за охрану взяли. Прикинь? Точно тебе говорю! Они, видно, этого мужика от самого Новосибирска пасли… Но если ты реально за машиной, то во Владик не езди, туда не надо, — авторитетно рубил Витя. — Там сейчас — голяк! На «Зелёном Углу» барыги совсем приборзели, одни конструкторы и топляки. Пробеги на хрен скручивают на сотку, много реально коцаных и убитых агрегатов из Сингапура. Да и какой теперь выбор? Если хочешь хорошую машину, выходи в Уссурийске, там варианты будут реальные и поторговаться можно… А то могу посоветовать одного моремана, он машины по старинке на себя гонял, у него и запас ещё есть. Машины реально в хорошем состоянии, ещё с японским бензином в баке. Ты, Коля, подумай, подумай!

— Да мне не надо, — вяло отмахивался Коля.

— Ты чё, хороший ведь вариант предлагаю! — не слушая, толковал о своём прапорщик. — Я у него для дочки в подарок на свадьбу паскуду брал! Нормальная машина. Да что зря гундеть, японки — классные машины! А вот бабы японческие — страшненькие. Главное, слышь, на календарях такие куколки, а в натуре не на что глянуть: сисек нет, ножки кривенькие… Против наших девок они не пляшут! Где ж они на календари красотулек берут?

«Витя, Витя, мог бы сам догадаться, что глянцевые девушки пешком по улицам, а тем более, по улицам портовых городов, не ходят», посмеивался верхний пассажир, а вслух зачем-то спросил:

— Я не понял, что вы дочери купили?

— А! Заинтересовался, а говоришь — не по этому делу! Не знаешь, что за зверь паскуда? Так это… как её?.. Судзуки, которая Эскудо! — вспомнил прапорщик. — А ты, значит, не за машиной, а так, погулять вышел? Ну, ладно, ладно, не хочешь, не говори. Я так думаю, ты и в карты играть не станешь. А то бы пулечку забацали, а? Точно, нет? И что за сосед попался! Придётся теперь по составу компашку искать. Ты это… присмотри тут, а я пройдусь! Да и отлить пора…

Прапорщик ушёл и пропал. Среди ночи беглец забеспокоился: а не случилось ли чего с воякой? Может, застали его за скручиванием какой-нибудь пригодной в хозяйстве вещицы? А если так, то в купе обязательно нагрянут милицейские, станут и его спрашивать, обязательно потребуют предъявить документ. Ну, прапор! И где тебя носит? Только бы явился живой, здоровый и не задержанный. Только бы явился…

Ни свет, ни заря он вскочил, будто кто толкнул в плечо. Нижняя полка по-прежнему пустовала, под столом сиротливо стояла развёрстая сумка вояки, звякали на столике склянки, пряно пахла-пропадала провизия. А прапорщика не было. Это точно добром не кончится! Может, от греха подальше выйти на ближайшей станции, да хоть на полустанке? Пока вагон спит, он приведёт себя в порядок и выйдет…

Вода была теплой, и он полоскался до тех пор, пока не залил ею весь пол туалета, пришлось грызком веника согнать воду к отверстию в полу и бросить ещё какую-то тряпку. Вернувшись в купе, он быстро переоделся, натянул чистые носки, каскетку, уложил в сумку вещи, собрал железнодорожные тряпочки, скатал матрац и забросил его в багажный отсек. Всё! Теперь его не застанут врасплох. Но минута шла за минутой, а за дверью было тихо, и поезд не собирался останавливаться…

Пришлось привалиться к перегородке и уставиться в окно, но и там ничего интересного не было, полоса отчуждения была однообразна и тягомотна, как и мысли о пропавшем прапорщике. Чёрт! Сообщить об исчезновении человека он не может, но и сойти на ближайшей станции — не выход. Если исчезнет ещё и он, то эти два события свяжут между собой и по паспортным данным разыщут майора Саенко! А тут ещё проводница наверняка запомнила его, вот и прикинут, и сопоставят, и вычислят. И поднимут на розыски весь Дальневосточный военный округ.

Войска в тот день поднимать не понадобилось, прапорщик вернулся на самом подъезде к Биробиджану. И беглец обрадовался ему как родному. И как на родного хотелось наброситься с кулаками: где же ты, сволочь, был, я тут всю ночь… Остановила от расспросов перемена в облике жовиального вояки. Вид у Виктора был озадаченным, потрёпанным и раздражённым. Проигрался, побили? А прапорщик, не замечая ничего вокруг, молча сгреб всё со стола в сумку, в комок стянул простыни, потом в мгновение ока натянул на себя камуфляжные брюки и зелёную футболку. И, закинув сумку на спину, шагнул в проём двери, но на пороге обернулся и, оскалившись, прокричал будто глухому:

— Береги трусы, земеля! — и с грохотом задвинул за собой дверь.

И он рассмеялся в голос, и смех снял напряжение, в котором всё это время держал его чёртов прапорщик. Но ведь и военному товарищу не повезло! Не узнал он в пассажире с верхней полки разыскиваемое лицо. А узнай, ходил бы гоголем, и уже никогда бы не возникал вопрос ни о канолевой пожарной машине, ни о кунге, ни о многом другом из опустошённого склада. И всё пересказывал бы одно и то же: «Гляжу я, мужик шифруется. Ага, думаю, что-то здесь не так. Присмотрелся, это тот самый беглый. Я ему и говорю: пойду, мол, пройдусь, а сам побежал к менту, крутился там один в поезде…»

Нет, нет, рассказ был бы другой, героический: «Присмотрелся, а это тот самый беглый, сидит, бля, как ни в чём не бывало. Прикинь, а? Ах ты, думаю, гад! Я так незаметно достаю из сумки ремешок и кричу ему: руки на стол! И этот жучара кладет, а куда ему деваться? А я так одним движением связываю ему ручонки: у меня не забалуешь! Это потом уже всё завертелось. Так отчего ж не завертеться? Я и в часть позвонил: так и так, задерживаюсь, показания буду давать. Надо же застолбить свой приоритет. А то, как поощрения или орденок какой, так всё, бля, мимо Вити, всё мимо…»

Беглец и сам удивился своей фантазии. С чего бы это? Он что, и в самом деле боялся прапора энского мотострелкового полка? Разумеется, боялся. Кого он только не боялся за эти дни! Но не рано ли обрадовался? Отчего это поезд так долго стоит станции? Может, Витя как раз узнал и, не рискуя, только теперь сообщил кому надо на станции? Нет, в самом деле, почему стоим? И, не выдержав, кинулся в коридор и приник к окну — нет, на перроне всё спокойно: пассажиры… берёзы… симпатичное здание вокзала… а вот какие-то военные идут по перрону…

Но тут поезд дёрнулся, лязгнул и медленно, очень медленно сдвинулся. Поехали? Поехали! Неужели через два часа поезд прибудет в Хабаровск? И эти два долгих часа он не мог спокойно сидеть на месте и скользил по полке то к окну, то к двери и, приоткрыв её, прислушивался к вагонной жизни, а она там, за дверью, ожила, задвигалась, залопотала. По проходу сновали пассажиры, носились дети, и время от времени две маленькие одинаковые девочки в нарядных платьицах останавливались возле его купе и долго, не мигая, рассматривали. Но, стоило улыбнуться крохам, как они срывались с места и неслись в другой конец вагона. Пробежала проводница, раскачиваясь, прошёл солдат, но тут же вернулся и, втиснувшись боком в купе, смущенно забасил:

— Батя, извини, есть чего-нибудь пошамать? Мы это… квасили целую ночь, такое гулялово было… А утром аппетит напал, а хавчика ни у кого нет, всё сожрали…

Он молча протянул парню пакет, где оставалась почти нетронутой припасённая майором еда.

— О! И колбаска! — шуршал пакетом солдат и отчего-то не уходил. И тогда он спросил:

— Тебя как зовут, боец?

— Димон… Дмитрий.

— Ну, как служба, Дима?

— А ништяк! Уже хорошо… А может, и тебе, бать, принесть чего? Так я мигом! Водка-то у нас осталась, и пиво есть… этим-то мы затарились!

— Нет, нет, ничего не надо.

— Ну, тогда пойду, а то меня там это… ждут.

Солдат Дима объявился через полчаса. Он был уже не совсем трезв, но, ведомый какой-то мыслью, чётко ориентировался в чужом вагоне. Плюхнувшись на полку, солдат поставил на стол захватанную руками коричневую бутылку.

— Вот, батя! Хорошее пиво… Ты пей, у нас его много! Я это… хотел спросить. Ты же старый, ну, в возрасте, опытный, должен знать… У пацанов спросить стрёмно, да они и… — парень, качнувшись, замолчал.

— Ты говори, говори, Дима! Если смогу — отвечу.

— Тут такое дело… Бывает это… беременность… там и было только один раз, даже полраза, — засмущался сам себя солдат.

— Бывает беременность и от поцелуев. А уж если полраза! — улыбнулся он солдатской наивности.

— Пиндишь, дед, нет? Ой, извини…те! Я понимаю, это шутка такая. Но мне надо точно знать, — заглядывал парень в глаза и всё не мог поверить. — Точно? А то пишет: беременная, беременная… А от кого? Может, у ней там, блин, как в бочке огурцов было?

— Я так понимаю, девушка тебе доверила стать отцом ребёнка… Сам должен понимать… — замялся вдруг консультант. Не объяснять же парню: отвечать за последствия — есть тяжкая обязанность мужчины. Но раз парень до сих пор этого не понял этого, то уже и не объяснишь.

— Ну, может, она разводит меня? Знаете ж, какие женщины бывают? С самой Читы еду и сам, блин, не свой, — парень всё говорил и говорил. А он рассматривал его веснушчатое лицо, хитрованские жёлтые глазки, руки в царапинах и будто видел всё, что произойдёт с этим мальчишкой дальше. И с девушкой поссорится, и ребёнка не признает, и вернется домой с другой, тоже беременной… Но лучше не вглядываться в чужое, своего хватает. Но, не выдержав, спросил безразличным тоном:

— Ты что же, в Чите побывал?

— Ну! Отпуск дали!

— А почему так далеко от дома служишь?

— Так я сам попросился, когда я ещё море увидел бы? Я ж в морской пехоте! А в Чите что? Вот знакомый пацан дома служит, часть в Каштаке стоит, так ничего ж хорошего! Рассказывал, посылали их недавно искать этого беглого, слышали, недавно сбежал. Даром, что ли, Чита зовется Чикагой: миллионы в банке воруют, миллионеры по улицам бегают… Ну, тот, шизанутый, подорвался на побег, а этих искать послали. Так, говорит, ни сухпайка, ни палаток, ничего, блин, не выдали… А тут как раз задождило. Хорошо деревня близко была, так они заборы ломали, костры жгли, курей ловили… Пришлось, говорит, ротному с местными разбираться.

— Они что же, сбежавшего и не искали?

— Так он и говорит, на кой им это да ещё под дождём! Кто-то зелень, блин, получил за побег, а им, значит, бесплатно искать?

На этих словах в купе заглянула проводница и предупредила: «Подъезжаем. Хабаровск».

— А я дальше еду, в Находку. У меня ещё пересадка на Угольной. Так, значит, это…

— Не сомневайся, Дима, всё бывает, — будто защищая неизвестную ему девушку, заверил его пассажир. Боец ещё потоптался у порога и исчез, бросив напоследок: «Ну, если так, тогда ладно…»

А скоро поезд загрохотал по мосту, и мост был такой длинный, и река была такой широкой, что невольно вызвала восхищение. Надо же, какая силища! И когда показались хибары пригорода, он уже стоял в тамбуре.

В городе было не то что жарко, а как-то душно, будто перед грозой. И хотя туч не было, но в отдалении слабо погромыхивало. И на широкой площади было неуютно, как на сквозняке. Да, это не Улятуй, не Сретенск и не Могоча! Большой город — это чужое и враждебное пространство, где опасность везде и нигде. И встречают его как нигде. Вот правители вышли на пару — висят, колыхаются на билборде, предупреждают: «Во дворе злая собака».

Согласно завету майора Саенко А. А, надо как можно скорее убраться с привокзальной площади, твердил он себе, стараясь идти медленно и не косить по сторонам. А вот и патруль! Как же без патруля! Так, не дёргайся, спокойно иди прямо к милиционерам.

— Ребята, скажите, как в центр попасть? — уперся он взглядом в служивого, что был справа.

— Идете прямо, выходите к рынку, а от него хоть вправо, хоть влево — это и будет центр. Можно и на трамвае…

Он поблагодарил и отошёл, но спиной ждал окрика, топота, свиста. Нашёл тоже у кого спрашивать дорогу, у милиционера! А что, надо было подойти и попросить: «Веди, сынок, к полковнику!»? Почему нет: парень приятный — лицо розовое, воротничок чистый, взгляд ясный. Только в отделении наверняка бы удивились: «Ну, и дурак! Мог бы ещё и погулять!» Значит, погуляем? Ну да, чем дальше, тем гулять, просто гулять, превращается в основную цель побега.

Нет, в самом деле, если до центра можно дойти пешком — это замечательно. И, не переспрашивая дорогу, скоро действительно вышел к шумному торжищу и, опустив кепку на глаза, вклинился в толпу. Какое-то время он бессмысленно бродил вдоль прилавков, но скоро от шума, от тряпичной пестроты, от мельканья лиц закружилась голова. Но быстро выбраться не получилось, запутался в бесконечных рядах и, беспомощно озираясь по сторонам, на ближнем прилавке глаз зацепил коряво выведенную на картонке надпись: «Всё 100 рубль». А тут и китаянка, большая и приветливая, поманила рукой. Он показал ей на рубашки и купил целых три, а потом и тишотку, и джинсы. И ещё носки, выторговав пять, а не четыре пары на оговорённую сумму, а потом зачем-то ещё одну, перетянутую резинкой, упаковку. Тут же, за занавеской из связки ярких платков, переоделся. Теперь на нем была рубашка с коротким рукавом и новые жёсткие джинсы, всё пахло как-то технически, и было в квадратных слежавшихся складках. Ну, и чёрт с ними: пропотеет, сами собой разгладятся.

Отходил он под весёлые выкрики уже нескольких женщин, они все что-то предлагали. «Нет, нет, ничего не нужно!» И так неловко отбивался от торговок, что чуть не сбил смуглого парня, что нес коробки с товаром, и шарахнулся от торговца и рассыпал обувь с хлипких полок на противоположной стороне торгового ряда. «Ну, смотреть же надо!» — стала зло выговаривать продавщица, и, не слушая извинений, вырвала из его рук подобранные ботинки: «Воровать не получится, всё выставлено на левую ногу, понял?»

Пришлось со всех ног броситься прочь, и остановился только у большого контейнера для мусора: вот куда надо выбросить заношенную одежду! И ещё не успел отойти, как тряпки выудила нестарая ещё женщина в красной куртке с капюшоном. И как ей не жарко! Дама сочувственно подмигнула и спокойно двинулась вдоль рядов. Собственно, почему и не подмигнуть ему, как собрату. Он ведь в том изгойском круге, где обитают такие, как эта странная женщина, как вот этот старик с протянутой рукой. И, может статься, придётся опуститься ещё ниже. А куда? Он и так уже бич, так, кажется, зовут в этих краях бывших интеллигентных человеков. Это ведь так просто! Выбросить паспорт, не мыться, а кончатся деньги, питаться из контейнера с мусором и ночевать в подвалах или коллекторах. Теперь он понимает таких людей, они просто устали бороться с жизнью, впрочем, как и те, кто идёт в монахи, возвращается в тюрьмы… В тех местах жизнь упрощается до предела. Вот и у него самого завод кончается…

Но прежде чем он кончится, надо разыскать парня, на чью помощь он так рассчитывает. Журналист вынырнул из гущи микрофонов и камер на какой-то пресс-конференции: «Корреспондент Первого канала… Дальневосточный корпункт… Всего несколько слов». Проговорили они тогда целых полчаса, обменялись визитками. Теперь номер телефона и не вспомнить, а имя: Воронов? Воробьев? Нет, нет, Воронов. Точно, Воронов! Последний раз он видел его репортаж сразу после ареста, а потом как-то не доводилось.

Только бы парень на месте, а то вдруг улетел в другие края. Журналисты склонны перемещаться по редакциям, как птицы и, как птицы, говорливы. Один из таких асов как-то, хохотнув, признался: «Да, мы такие, что в ухо влетело, то изо рта вылетело». Так ведь это и хорошо, разве ему не это нужно! Только бы засвидетельствовал, только бы не побоялся и выдал информацию!

Вопрос в том, как разыскать этого Владимира Воронова! Раньше было бы просто: подъехать к телецентру, назвать себя и… Нужен телефонный справочник, карта города, газеты. Вот в этом киоске он всё это купит, а ещё блокнот, ручку — своя куда-то задевалась, бумажные носовые платки, почтовые конверты. Но когда спросил о телефонном справочнике, киоскёрша покачала головой: нету.

Жаль, но есть ведь другие киоски, книжные магазины или что там ещё… Справа как раз была широкая тенистая улица с аллеей посредине: бульвар? Потом по карте он определить: да, Амурский бульвар, и, измерив шагами, узнает, какой он длинный. А пока всё сдерживал себя: не спеши, не спеши. Только идти прогулочным шагом не получалось, всё сбивался на рысь.

Он и не помнил, когда ходил пешком по городу, большому городу. Собственно, и до ареста он перестал ходить запросто по улицам, как ходят обычные люди, разве только за границей. Нет, и там получалось, что из лимузина в лимузин, и по Лондону, Пекину, Парижу в бешеном темпе, в темпе, в темпе… Насколько помнит, последний раз он ходил пешком в Нью-Йорке по Манхеттену. Сопровождающие предложили зайти в «Русский самовар», но, заговорившись, они не обратили внимания на выпирающий над тротуаром козырёк, на нем крупно и красно было написано название ресторана. А миновать его можно было запросто: непрезентабельный вход, сверху какой-то узенький балкончик… В самом заведении запомнились только неуютный вытянутый зальчик, клюквенная настойка, дым коромыслом, и в дыму ищущие глаза женщин. Как он потом жалел, что потратил на эту клюкву драгоценное время.

Вот и теперь рассматривая вывески он пытался определить, что за город, какие учреждения, банки, магазины… Вывеску «Библиотека» пропустил как сквозь сито: не пригодится. А вот на другой стороне бульвара знакомый логотип. Корпункт «Коммерсанта»? Это хорошо, очень хорошо. Где-то здесь должны быть и дипломатические миссии, хорошо заранее определить дислокацию консульства! Вот эти парни наверняка укажут направление. Мальчишки были продвинутыми, один держал в руках раскрытый лэптоп, второй, с прищепкой на ухе, вел будто сам с собой какой-то разговор.

— Ребята, не подскажете, как пройти к американскому консульству? — Парни переглянулись: — Ты знаешь, где это?.. Никогда не слышал. Может, вам нужен американский культурный центр?.. А он ещё работает? По-моему, там всё глухо… А вы спросите…

Пришлось ретироваться: спасибо, спасибо! Но показалось несколько странным, как это ребята не слышали о существовании американского консульства. Не стоило спрашивать у прохожих, точно, не стоило. Нужен справочник, там сконцентрирована вся жизнь города… А вот и киоск! Но и здесь концентрата не было, и на его настойчивые расспросы «А почему?», женщина за стеклом терпеливо пояснила: и не ищите, тираж давно распродан! Это было неприятным известием. Где же добывать информацию? А что, если снять квартиру с телефоном? Всего на сутки, на несколько часов… А почему нет? Надо посмотреть объявления… Только хорошо бы сначала поесть, а то организм всё настойчивей просит заправки. Да, да, надо заправиться, чтобы не отвлекаться на такие досадные мелочи.

В маленьком магазинчике был большой выбор всякой снеди, но вот подходящей, а значит, пустой лавочки всё не было. Пришлось присесть рядом с мамашей и детской коляской, юная особа читала книгу, ребёнок спал, и было так хорошо и мирно, вроде, и он причастен к этой благости. Только откуда тянет гарью? Где-то пожар? Почему где-то, это у него земля под ногами горит. Но пока он сам не превратился в дым, надо перекусить, потом пробежаться по газетам… Только жевать на лавке было неудобно, сразу видно — бездомный. Вот и женщина, осмотрев его, обложенного газетами, быстро снялась и покатила куда-то со своей коляской. Ну, что ж, благословясь, перекусим! А может, сначала газеты, а потом еда. Да, грандиозный план он обсуждает сам с собой — что сначала: съесть булку или прочитать газету?

Булочка оказалась свежей, и он пожалел, что взял только одну, но после бутылки кефира он почувствовал себя вполне сытым. Вытянув ноги и откинувшись на твёрдую спинку лавки, он посидел так несколько минут, рассматривая карту. Город на ней длинной полосой вытянут с севера на юг. Так, топография понятна! Он даже может определить, в какой части города он сидит в тени деревьев. Ну да, за рекой в тени деревьев, и река Амур была совсем близко. Теперь газеты! На первой полосе того самого «Коммерсанта» международные новости, но он так далек теперь от этих сфер и, что удивительно, не испытывает ни малейшей потребности знать, что там делается в мире. Материал о его персоне был на третьей полосе, в нём перетиралась тема международного заговора. Эх, если бы! Рядом полный текст заявления госдепартамента, где осторожно погрозили пальцем правителю: нехорошо, мол! В заключение этого сего документа американское правительство выражало надежду на то, что беглец скоро будет найден. Вот этого, господа, не надо! Сам найдусь.

Газета объявлений была объёмной, и напечатаны они были таким мелким шрифтом, что вскоре заломило глаза. Но главное он вычленил: за квартиру с телефоном требовалось заплатить за три месяца вперед и сразу. Нет, это не по карману. Были предложения о сдаче с почасовой оплатой, но только телефонов в таких квартирах не может быть по определению! Да, всё упирается в связь. Ну, не может он купить телефон на чужой паспорт, не может. Его физиономия и Толя в паспорте — более непохожих внешне людей просто нет. Да, он может сказать, что покупает телефон для друга, родственника, наконец… Жаль, не продаются у нас пока одноразовые телефоны, зашёл бы в супермаркет, купил такой аппарат, его и регистрировать не надо. А с регистрацией… Нет-нет, он рисковать не будет.

А вот это зря! Оформить телефон можно и без паспорта. Пришёл бы он в маленький частный магазинчик, что оказывает дилерские услуги большой телефонной компании, выбрал бы телефон, а когда девушка начала оформлять подключение, похлопал бы себя растерянно по карманам: «А я паспорт дома забыл. Что делать?» А девушка бы рассмеялась: «Ничего страшного, я сейчас вас подключу. А вы придёте домой и с нового телефона продиктуете свои данные…»

Так и не определившись, он оставил на лавочке газеты и пошёл дальше, и скоро вышел на площадь. Там были и церковь, и памятник. А за ними угадывалась всё та же могучая река, и хотелось выйти на набережную, побродить, посмотреть на знаменитые амурские волны. Нет, нет, когда-нибудь потом. Если потом будет. И тут взгляд уперся в вывеску: «Краевая научная библиотека». Интересно, что это библиотеки встают у него на пути? Да, он нашёл бы там разнообразную информацию, но и в библиотеке ещё на подступах к читальному залу нужно пройти контроль… Но зачем научная, ему бы библиотеку попроще, не с такими строгими правилами. Надо вернуться на бульвар, там ведь именно такая и была. Надо вернуться! В библиотеке должен быть справочник и обязательно есть телефон…

Удостоверение личности требовалось и здесь: хоть что-нибудь, пропуск, например, объясняла ему девушка. А он топтался у кафедры и бубнил: «Извините, нет ничего, так получилось…» — «Ну, хоть данные своего паспорта помните?» И тогда он назвался Анатолием Андреевичем Саенко и без запинки продиктовал читинский адрес майора. И всё боялся, что девушка скажет: «Ну, какой вы Анатолий Андреевич! Вовсе даже и не похожи на майора…»

Но девушка, замявшись, только предупредила: «Извините, но с иногородней пропиской обслуживаем только в читальном зале!» Господи, милая, да только это и нужно! Но только он собрался заикнуться о справочнике, будь он не ладен, как девушка снялась с места и упорхнула птичкой за стеллажи.

Придётся подождать. В просторном зале никаких читателей, только древний старичок у окна со стопкой книг. Он уселся у стеллажей с подшивками и тут же увидел журнал со своей физиономией. Фотография была старая, из тех победительных времен, что давно канули в лету. По левому краю обложки шла кричащая надпись: «Кто убил знаменитого узника?» И хотя у него давно нет ничего общего с гладким господином, надо убрать эту физиономию подальше. Несколько выпусков журнала были проткнуты в левом углу и сшиты обувным шнурком. Осталось только перекрутить шнурок, и теперь на виду было не лоснящееся лицо, а реклама кофе. Так-то лучше.

Листая для вида какой-то журнальчик, он всё стерёг момент, когда вернется библиотекарь. Вернулась! Но вместо светлых кудряшек над кафедрой теперь возвышалась замысловатая причёска. Всё остальное тоже было другим: вместо юного личика — смуглая женщина с холодным взглядом, она была похожа на постаревшую среди книжной пыли Кармен. Просить что-то у такой особы казалось безнадёжным делом.

— Извините, можно телефонную книгу?

— Телефонную не выдаём, — сухо отозвалась Кармен, перебирая тонкими пальцами карточки в каталожном ящичке. Он ещё растеряно топтался, когда Кармен, не поднимая головы, продолжила:

— Вот у нас культурное место, а знаете, какие бывают читатели? Вырвут страницу, и что тогда?

— Что? — переспросил он.

— Информативная ценность издания будет утрачена, вот что. Читатели совершенно…

— Но разве я попросил что-то ценное?

— Вот вы не понимаете, а мы отвечаем за сохранность фонда.

— Да, тяжёлая у вас работа.

— Нет, я справочник выдам. Но только вы за этим столом сядьте, чтобы я видела…

Пришлось согласиться: ну, хорошо, хорошо, он сядет за этот стол, но через минуту и пожалеть: зачем он ввязался в этот разговор, привлёк внимание. Сейчас Кармен вернется и будет стеречь его, а то он, такой-сякой, возьмёт и вырвет дивные страницы из раритетного справочника. И опознать его будет минутным делом, когда его фотографии здесь в разных изданиях. И ответ на вопрос журнала выйдет самый банальный. Сейчас его может убить профессиональная библиотекарская память, а то и какой-нибудь зоркий читатель! Вот тот дедушка с лупой у окна. Надо уходить и немедленно! Он уже поднялся, собираясь покинуть сие культурное место, но тут вернулась та первая, молоденькая, в руках у неё был толстый потрёпанный том. Справочник?

— А тот библиотекарь, что была только что? — с тревогой спросил он. Куда это она пропала? Узнала, пошла звонить?

— К Аиде Викторовне муж пришёл, — улыбнулась девушка. Ну да, у Кармен есть свой Хозе, ревнует, наверное, к библиотечному фонду. Нет, нельзя так, остановил он себя. Злиться зачем? Женщина-то в чём виновата…

— Это вы заказывали справочник?

— Да-да… Вы не волнуйтесь, я ничего с ним не сделаю.

— Ой, да что волноваться? Смотрите, не жалко…

Он быстро нашёл несколько телефонов, и тут же выписал в свежий блокнот, но телефона штатовского консульства не было. Секретный объект? И неожиданно для самого себя заискивающе попросил:

— Вы не разрешите, воспользоваться вашим телефоном? Я сделаю только один короткий звонок.

— Ну, если только… — девушка замялась, но подняла телефон наверх кафедры. — Если только не иногородний, хорошо?

— Нет, не иногородний! Понимаете, срочно нужно позвонить… в пределах города.

И не успел он набрать шесть цифр, и как грубоватый мужской голос заученно выдал: «Служба информации! Вас внимательно слушают и записывают». Он назвал фамилию журналиста, и голос, прорычав: «Давно нас покинул!», отключился. Вот тебе, бабушка, и юркни в дверь! Но это следовало ожидать. Он уже годы и годы, как выброшен из живого контекста и жизнь застыла и не менялась — у других она насыщена событиями и переменами. Не понимать этого мог только такой, зацикленный на себе субъект, как он.

И, пребывая в растерянности, всё твердил себе: надо уходить, надо уходить, но почему-то тянул время. Вот и подшивку зачем-то взял, и за стол вернулся, и стал листать. И в тишине зала газетные листы, переворачиваясь, издавали такой свистящий резкий звук, что пришлось замереть, вроде как читать. Буквы расплывались, разбегались в разные стороны и мысли в голове. И не было ни одной дельной: план, рассчитанный на журналиста, рухнул! А что он, собственно, паникует? Есть ведь и другие журналисты, а то и оппозиционные издания. И позицию редакций легко вычислить по публикациям, а телефон и адрес они сами сообщают…

Но чем его привлёк разговор у кафедры, так и не понял. За кафедру, оказывается, вернулась Кармен, рядом стояла немолодая женщина в соломенной шляпке. Сначала они говорили шепотом, но потом разошлись, и диалог пошёл в полный голос, в нем преобладали менторские интонации библиотекарши. Он невольно прислушался, и скоро понял: задержался в библиотеке не зря.

— …Вам к прокурору не надо было ходить, они там все с судьями заодно. Чай ведь вместе пьют. Вот если бы сразу пошли к Пустошину, то дело пошло бы быстрее… Это я понимаю, но думала, что он может? Он ведь не юрист… Не юрист, а какой шум поднял… Да, да, он запрос послал… Что запрос? Он же со статьёй выступил… Да, после статьи как раз все и зашевелились. Я зачем пришла-то? Сделайте мне копию. А то я дочке переслала, и ничего не осталось. У меня же теперь целая папка документов. Алексей Иванович говорит: всё собирайте, все какие есть бумажки. Как пришла, он всё выспросил, правда, кричал на меня: мол, не так рассказываю. Ох, и дотошный… Пустошин такой! Вы на него не обижайтесь, если накричит… Что вы, что вы, как можно, я бы без него…

И по какому уж там наитию, но он сразу понял: неизвестный Пустошин из правозащитников. И будто кто соломинку протянул! Может, и в самом деле рискнуть? Надо только помнить: эти люди всегда под контролем, да и разными они бывают. В своё время, уже на излете свободной жизни, учреждая общественную организацию, он обратился за консультацией к известным персонам от правозащиты, хотелось привлечь к руководству порядочную и сильную личность. И тогда удивило недоверие старых диссидентов к его затее: мол, зачем вам это? Но объективность так объективность, и ему на стол легла разнообразная информация о той среде, к ней относилась и насмешливая классификация писателя Войновича. Это он разделил защитников общечеловеческих ценностей на разные категории по степени искренности и чистоте помыслов.

Только писатель забыл о подвиде — правозащитник провинциальный. О тех кондовых правдоискателях, косноязычных мужчинах или громкоголосых женщинах. Они часто неприятны в общении, но уж если берутся кого-то защищать, то идут до конца. И ему нужен самый простой, самый рядовой правозащитник.

На одной либеральной тусовке он видел одного такого. Этот был настырный старичок из Курска, а, может, из Саратова, с оттопыренными карманами, из которых сыпались какие-то бумажки. Старик прорвался к нему, спешащему — а когда он не спешил? — прикрытому со всех сторон от нежелательных контактов, и стал многословно и горячо что-то рассказывать. А он, окружённый охраной, журналистами, камерами и микрофонами, не вслушиваясь, только кивал головой. Старика оттеснили, он ещё что-то кричал из-за спин, рядом кто-то даже покрутил пальцем у виска. И он тогда усмехнулся: что, мол, поделаешь, приходится и с такими людьми общаться. Было, было! А теперь самому приспичило, а идти некуда, только к таким людям. И хорошо бы, и Пустошин был в таком же в заношенном пиджаке, а под пиджачком была бы застиранная ковбойка, а под ней ещё и тельняшка…

Старушку он решил подождать на улице, и даже наметил план разговора, а то как бы не напугать пожилую даму. Но когда женщина вышла из библиотеки, кинулся к ней и без всякого плана стал молоть что-то путанное. И в сухом остатке получилось нечто жалостливое: вот, знаете ли, пострадал от произвола судебной машины, и теперь не знает, как восстановить справедливость, хотел бы обратиться к Пустошину. И можно ли?

Женщина ничему не удивилась, но была так словоохотлива, что пришлось выслушать длинную историю: и про обстоятельства ареста внука, безвинного мальчика, и про то, как его били в изоляторе, и били в присутствии назначенного адвоката, и как её жалобы только ухудшали положение внука… И он, слушая, кивал головой, поддакивал, выражал удивление и сочувствие, но его сочувствие было каким-то далеким и не вполне искренним. И дело не в очерствении, не только в очерствении, он в собственной беде, как в коконе, и потому не видит, не слышит, не понимает других. И, теряя терпение, боялся перебить и обидеть. Но вот старушка сама выдохлась и достала из сумки бутылочку с водой.

— Скажите, а Алексей Иванович принимает всё там же? — спросил он и выжидательно замолк.

— Ну да, ну да, семнадцатый дом, и подъезд крайний… Они раньше в центре сидели, а теперь далеко, остановка Индустриальная. Наверное, знаете, там ещё магазин такой большой.

— А офис на первом этаже?

— На первом, на первом, такая комнатка, рядом с подъездом дверочка такая. Вы садитесь сейчас на трамвай, первым номером и езжайте туда. Он с четырёх там бывает.

— А у Пустошина есть телефон, вы не могли бы продиктовать? — приготовился он запоминанию.

— Как же, как же, есть, записано где-то… Только я не помню! Да вы в библиотеке спросите, они знают.

«Нет, нет, хватит библиотеки, обойдётся».

— Извините, не сдаёте ли вы комнату… Хотя бы на сутки…

— Да что вы, что вы! У нас квартирка маленькая — полторы комнаты. Внук на кухне спит! Вы не обижайтесь, но пустить некуда. У нас ещё и мопед в прихожей стоит, не переступить. А что сделаешь? Некуда ставить… Я умру, Серёже квартирка достанется, одному-то жить будет хорошо. Ой, мы так с ним напереживались, так напереживались… Хорошо, разобрались, выпустили. А всё Алексей Иванович! Вы как у него будете, передавайте привет от мадам Руденко. Это он так меня называет! Вы извините, но в квартирке приткнуться негде, а тут ещё собаку подобрали. Я Серёже, внуку, говорю: ты ей хоть ноги помой, а то грязи тащит…

— Спасибо. Вы мне очень помогли, спасибо, — начал отступать он, самое время отправиться по указанному адресу. И, распрощавшись с доброй женщиной, понёсся к остановке, но там пришлось притормозить: синий трамвай только-только отъехал, придётся ждать следующего. И, застыв на краю остановки, он всё проворачивал мысли, и всё сомневался, сомневался… Скорее всего, этот неведомый Пустошин ничем помочь не сможет. Но ему только и нужно, что засвидетельствовать: он, беглый, собственными ногами пришёл в прокуратуру. Но захочет ли неведомый Пустошин стать таким свидетелем?

Одно дело — организовывать пикеты и совсем другое, когда беглый зэк встанет на пороге. В такой ситуации даже самый циничный и отвязный адвокат вот так, сходу, не возьмётся за его дело. Сколько их тогда, хороших и разных, отказались не только из-за бессмысленности защиты в таких условиях, но и убоясь угроз… Но он не собирается напрягать Пустошина, пусть только посоветует адвоката и журналиста, да-да, только это…

— Мужчина! Я к вам, к вам обращаюсь, — послышался близкий шепот. Он и не заметил, как рядом с ним встала женщина, она подошла так близко, что коснулась его голым налитым плечом. А он как онемел, не мог ни отойти, ни повернуть голову. И только искоса видел что-то большое и бело-розовое. И женщина, глядя в сторону, объяснила просто:

— Я денежку хочу попросить. Врать не буду, прошу не на булочку с кунжутом. На вино прошу!

Похвальная откровенность, усмехнулся он и вытащил деньги. Пусть только отойдёт! Но женщина, рассмотрев, сколько, не спеша сунула купюру в широкий карман и не отходила. Чем он привлёк к себе эту Брунгильду? Но не бегать же от неё вдоль рельсов?

Незнакомка, прикрытая тёмными очками, была трезвой, ухоженной, и потому просьба выглядела более чем экстравагантной. Кто она? Перетянутые бретельками сарафана белые плечи, присыпанные, как жёлтой пыльцой, веснушками, курносый нос и грива белокурых волос…

— А ты хороший мужик, — не поворачивая головы, вынесла женщина определение.

— Чем же я так хорош? — с трудом выговорил он, стараясь смотреть прямо перед собой.

— А то не знаешь? — шуршала она чем-то в своих карманах. — Другой бы десятку сунул — и всё. Так, может, прямо сейчас вместе и прокутим?

— К сожалению, — сглотнув комок в горле, только и смог выговорить щедрый товарищ. Где же этот чёртов трамвай? Трамвая не было, а женщина была так близко, от неё несло таким лёгким и сладким запахом пота… или это такие духи? И он не выдержал:

— А в гости к тебе можно?

— Почему нет? Я вон в том доме живу, — показала незнакомка на ближнюю девятиэтажку. — Второй подъезд, третий этаж, сразу от лестницы — направо. Живу одна! Ты только вина принеси, а то я водку не пью. Ну, заходи! — улыбнулась незнакомка и пошла по дорожке к красным домам. И, обернувшись так, что взметнулась пестрая юбка, напоследок крикнула: «Маргарита я! Ритааа!»

И тут подошёл трамвай, и пришлось зачем-то втискиваться в переполненный вагон, а там толкали, наступали на ноги, и он готов был выйти на первой же остановке и искать Риту-Маргариту… Такого с ним никогда не было! Нет, нет, было всё, но вот, чтобы так, ни с того, ни с сего воспылать прямо на трамвайной остановке. Оказывается, это только в камере он готов был поверить в самоотречение как эстетический идеал и следовать ему до конца оставшихся дней, и всё казалось таким простым и ясным, и совсем не трудным. Аскеза, ей-богу, совсем не тяготила. Ну-ну, рассказывай, рассказывай! Нет, в самом деле, было даже как-то возвышенно: мозги ясные, и мысли в облаках и высоких широтах…

Но вот здесь, на вольном просторе, под солнцем и ветром, плоть диктует своё и совершенно не хочет подчиняться мозгам. Нет, это ни в какие ворота! Он что, готов бежать за первой же юбкой, и за кем? За женщиной, что просит деньги на выпивку! Дожил! Стыдить он себя стыдил, но всё повторял и повторял про себя: второй подъезд, третий этаж… А номер дома?

Очнулся он, когда в вагоне вспыхнула какая-то перепалка. Чёрт! С этими эротическими переживаниями он пропустит остановку! Не пропустил! Кондукторша громко выкрикнула: «Кто тут спрашивал про Индустриальный?» Он выбрался наружу и перевел дух: надо взять себя в руки и вспомнить, зачем приехал на эту остановку. Вспомнил? Вот и хорошо! Первая примета адреса — торговый комплекс — была на виду и, миновав её, он быстро нашёл нужный дом: цифра семнадцать была ярко выведена на сером торце. И дверца нашлась без расспросов, только была она заперта. Он почему-то не ожидал такого поворота и постучал по железной обшивке и прислушался: изнутри никто не отозвался. Пришлось постучать ещё раз, сильнее.

— Что вы всё стучите? Если закрыто, то никого нет! Стучат и стучат, что за люди? — крикнул кто-то за спиной. Он обернулся: на три ступеньки ниже стояла молодая женщина с маленькой девочкой на руках.

— А вы не скажете, почему приёмная не работает?

— Приёмная? Мужчина сегодня какой-то с утра тут был, забежал на пять минут, а потом сел в машину и уехал.

Расстроенный неудачей, он обошёл дом один раз, другой, третий, но сколько можно ходить кругами? И торчать у дома нельзя. А тут ещё рядом беспрестанно хлопала дверь подъезда, то впуская, то выпуская жильцов, и подъезжали машины, и бегали дети. Он нашёл какую-то лавочку, только спокойно сидеть не мог, вернулся, дверь была по-прежнему заперта. Как же так? Ни часов приёма, никаких объявлений, даже самой простой бумажки… Нет, Пустошина сегодня не будет, понял он. И отступил. Но пошёл не к остановке, а вглубь квартала.

Вот-вот закончится рабочий день у конторских. Ещё немного, и такие учреждения, где нет жёсткой пропускной системы, и относительно много посетителей — строительные управления, поликлиники, жэки — закроются, и он не сможет попасть туда. Хорошо, лишняя вода выходит потом, но он так пропах, никакой дезодорант не помогает. И щетина отросла, а ведь брился всего несколько часов назад. Но щетина — ерунда, помыться бы!

Подходящую контору он увидел издалека, на вывеске двухэтажного здания значилось: Горзеленстрой. То, что надо! На входе имелась конторка с вахтёром, но женщина за стеклом читала газетку и не обратила на чужака никакого внимания. На первом этаже было полутемно и пусто, и свернул для начала направо и прошёл узкий, с ободранными стенами коридор до конца, санузла в этой половине не было. В левой части дверь с табличкой «Туалет» была закрыта, но сквозь фанеру слышался шум воды и какое-то шарканье. Скоро она распахнулась, и оттуда вышла молодая женщина и, не заметив постороннего, пошла по коридору, шаркая каблуками по цементному полу.

Проскользнув вовнутрь тесного, пропахшего мочой закутка, он накинул крючок на хлипкую и грязную дверь. И, сбросив жилетку и рубашку, стал мыться, прислушиваясь к звукам в коридоре. Когда громко постучали, он уже застёгивал пуговицы, но пришлось застыть и не шевелиться. Дверь подёргали, и хриплый, то ли мужской, то ли женский голос сказал: «Во, блин, как всегда — не работает!», и потом ещё долго слышались удаляющиеся шаги…

Он уже был готов выйти, когда снаружи послышались голоса, много голосов, сколько де их там за дверью: двое, трое, пятеро? Говорили громко, стучали требовательно, по-хозяйски, ещё немного, и её сорвут с петель. Что делать: окно в туалете, замазанное белой краской, не открывалось с прошлого века. Разбить стекло? Нет, он не может себе этого позволить, а то поймают, доставят в милицию, а там в протоколе запишут: «Задержанный из хулиганских побуждений нанёс ущерб…»

Придётся выходить к людям! И распахнул дверь, и увидел только лица бледными пятнами, но его «извините!» лишь на секунду парализовало раскрытые в гневе рты. И тут же в спину свистнули, и какой-то женский голос крикнул: «Ну, ты смотри, никакой совести у людей! Как к себе домой ссать ходят!» — «Да он мылся тут, а воды, а воды налил…» — провёл ревизию другой.

— «Я сколько раз говорила, течёт раковина, течёт…»

С горящим лицом он выскочил на улицу и в первую минуту не знал, в какую сторону бежать. И это только неполный день бездомной жизни! А что будет дальше? И под руку вспомнилось, как они с Антоном обнаружили бродягу в ресторанном туалете. Заросший по самые глаза, в дурно пахнущих обносках, он что-то спокойно стирал под краном, а на полу растеклась лужа и от стирки, и от резиновых сапог с комьями грязи. Это так диссонировало с белоснежными раковинами, бронзой и красными бархатными портьерами, и кто-то вызвал охрану, и человека выволокли — он не сопротивлялся. Но, проходя мимо, криво усмехнулся и подмигнул тёмным глазом.

Потом они за столом долго обсуждали, кто такой, как он попал в ресторан, тогда кто-то предположил, что это участник клошар-тура. Ведь простому бомжу ни за что не попасть в это закрытое для простых смертных заведение, и сейчас оборванец переоделся и спокойно ужинает в одном из ресторанных кабинетов. Кто-то стал горячиться и доказывать: такого рода развлечение — вид помешательства, и нормальный человек на это не пойдёт. А ему всё не давал покоя взгляд странного человека. Через полгода на одном из приёмов в Спасо-хаусе ему знакомо подмигнул проходивший мимо человек с бокалом в руках. И, что характерно, как говорит Толя, у них были похожие костюмы. Теперь он давно не в классическом прикиде от Zegna, и джинсы не зеньевской коллекции Casual, он и есть настоящий casual.

Да ещё бегает по городу с двумя паспортами, и один другого хуже: один — чужой, и другой — зачумленный. Нет, надо обязательно вернуть документ, позвонить Толе и отправить документ. И сегодня же. Нет, он не будет он искать почту в этом районе, а ну, как озеленители кинуться в погоню, предъявят счёт за воду, а то и за разбитую раковину! Он поедет в центр, найдёт почтамт, вот он обозначен на карте, там много переговорных кабинок и людей, там несложно затеряться…

Но на почте были пусто, за стойкой девушка-оператор сосредоточенно долбила по клавиатуре компьютера, и он попытался вспомнить, как всё делается, кажется, надо платить за минуты разговора. Всё оказалось куда проще: купи карту и звони куда угодно — это теперь называется универсальный таксофон. И городской номер так и вовсе можно набирать без кода. Замечательно! Остается надеяться, что девушка не очень удивилась его невежеству.

Закрывшись в кабинке, он не сразу набрал Толин номер, почему-то всё время путался в цифрах, а завершив все манипуляции с кнопками, он прижал трубку к уху и долго слушал звонки. «Возьми ты, наконец, его в руки!» — вспомнил он суровый голос Толиного мобильника, а тот всё не брал. «Ну, где ты там?» — терялся беглец. Ему непременно надо услышать майора, и когда раздалось далекое: «Алло! На проводе!», хрипло и радостно выпалил:

— Толя! Это я!

— Ё! — обрадовался в Чите майор Саенко. — Ну, и как оно?

— Пока — ничего!

— Значит, гуляешь? И правильно. А я до твоих дозвонился! Чуешь, дозвонился! — кричала трубка. Он не сразу понял, о чём это вертолётчик. А потом как горячей водой облили: неужели действительно звонил? Ну, майор! Какую гору с плеч снял! Но словами только и мог выдавить: «Спасибо!»

— Там всё нормально! — успокаивал Толя.

— А что ты сказал?

— Шо надо, то и сказал! Мы с твоей мамкой друг друга поняли, не сомневайся!

— Когда звонил?

— Сегодня с утра, из Улан-Удэ… Зараз в Читу еду.

— А это была она? — вдруг ни с того, ни с сего засомневался он в Хабаровске.

— Она, она, я переспросил, а то голосок был детский… А как твой знакомый?

— Понимаешь… Я попробую ещё один вариант.

— Если ты насчёт женщин, то шо там пробовать, они все одинаковые, — рассмеялся далёкий майор.

— Всё шутишь…

— Хочешь серьёзного? Бери билет — и давай назад! Документ у тебя есть, слышишь?

— Рано. Но если ничего не выйдет, обязательно так и сделаю…

Взбудораженный разговором, он ещё какое-то время сидел в тесной кабинке, и потом на шумной вечерней улице не сразу мог определиться, в какую сторону податься. Хорошо, хорошо, он пока придержит Толин паспорт, а там посмотрим…

Потом не мог и вспомнить, сколько бродил по чужому городу, стараясь идти дворами, минуя оживлённые улицы, шумные компании и мужчин, хоть чем-то похожих на милиционеров. Солнце зашло, набежали скорые сумерки, и всё чужее становились и улицы, и дома, маленькие и большие, и всё бесприютней на душе…

Где провести предстоящую ночь? Думай, думай! Когда-то не было ничего проще, чем отсидеться в ночном клубе или в бильярдной. Теперь же более нелепого задержания, чем в таком заведении, трудно было бы и придумать! И как смаковала бы пресса обстоятельства ареста! И заголовок искать не надо было, он сам просился на язык: «Конец игре!» А что если купить билет до какой-нибудь ближайшей станции и сидеть на вокзале? Нет, нет, ближайшие станции — маленькие, и ночные пассажиры там — раз-два и обчёлся. Патрульные и пересчитывают.

Пересекая улицы и переулки, он очутился в каком-то заросшем дворе с невысокими домами, окружёнными кирпичным забором. Внутри двора было тихо, и никаких лавочек у подъездов, но вход туда перегораживали не только запертые двери, но ещё и решётки. Решётки! Что ж удивляться? Каждый защищается от жизни, как может. Да, на окнах твоего дома не было решёток, но был трехметровый забор по периметру посёлка. Сам ведь и выстроил. Выстроил, выстроил! Забор-то стоит, жизнь сломалась…

А что, если устроиться здесь, в этом уютном дворике и пересидеть до рассвета? Он не сможет ходить всю ночь, у него болят ноги, ноет спина. У контейнеров для мусора он видел картонный ящик, совсем свежий, чистый, можно перетащить сюда, вот к этим кустам, и будет подстилка. Ящик был неподатлив, к тому же, складываясь, издавал глухой, но такой громкий звук, и казалось, его слышно там, за оранжево светящимися окнами. Жаль, нельзя и ложиться — рано, ещё не застыла дворовая жизнь, ещё слышны разнообразные звуки: музыка, голоса, рокотанье моторов. Придётся ждать ночи, а так хотелось опрокинуться на картон, свернуться калачиком и закрыть глаза.

Он и закрыл и, настороженный, чутко прислушивался, выхватывал, считывал звуки, боясь, что кто-то приблизится к кустам. И не зря! Скоро на той стороне зарослей послышалась какая-то возня. Показалось? Но тут громко и надрывно залаяла собака. Почуяла незнакомый запах? По силе лая он и определил: большая собака. Он уже хотел позвать пса, успокоить, у него были булка и кусок сыра… Но тут мужской голос недовольно позвал: «Рекс, Рекс, ко мне!» Только собачка, уже чуя добычу, рвалась сквозь кусты, и выжидать не имело смысла. Вскочив, он подхватил сумку и кинулся к забору, но сходу преодолеть высоту не получилось, боль в спине была такой острой, она и пришпилила к кирпичам. Теперь только собачьих клыков не хватало! Но он успел, успел тяжело соскользнуть вниз, стараясь как можно мягче приземлиться. И это удалось. Только подниматься с земли пришлось в три приёма. Ничего, ничего! Задницу он и на этот раз уберёг.

Хотя! Это был бы выход — травма! Рентген, перевязка, уколы от бешенства, то да сё, так и ночь прошла бы. Нет, у него и там спросили бы документ. Так он бы сказал: шел с работы, а тут псина напала, злая такая! И фамилию бы какую-нибудь назвал, но вот адрес, адрес… Он ведь не знал в этом городе ни одной улицы. А мог бы и запомнить! Ведь карту смотрел и столько, как собака, сегодня этих улиц оббежал. Жаль, что дельные мысли приходят с опозданием. А может, вернуться, попросить собаку: укуси, пожалуйста. Не хочется? Нет, нет: больно и в камере болячка будет совершенно не к месту — намаешься там с ней. Только-только на ноге затянулась.

Придётся переместиться в другой двор, а пока по улице, по улице, под этими деревьями, подальше от фонарей. Мимо сновали машины, работали магазины, но прохожих было мало. Возле синего киоска, шатаясь, стоял парень. Фонарь освещал плечи, обтянутые белой рубашкой, вихры на голове отливали медью. До перехода на другую сторону оставалось совсем немного, и он так и не понял, откуда взялись милиционеры. Наверное, отвлёкся на истошно сигналящую машину, а когда повернул голову, увидел, как двое служивых выкручивают парнишке руки. Тот извивался, бубнил: что я сделал, что я сделал…

— Мочился в неположенном месте! Кто делал, дядя, что ли? Административное нарушение, ты понял? Земля мокрая, ширинка не застёгнута, чья ширинка, твоя или дядина? — И милиционер для убедительности плеснул из бутылки воду на туфли парня и ткнул полосатой палкой в пах. Тот ойкнул и сложился пополам.

— Ты чего орёшь? Нет, ты чего это хватаешься за меня? Да мы тебе сопротивление вменим! И понятые будут! Гражданин, подойди-ка сюда! — И беглец замер: это ведь его, его зовет человек в форме! Ё!

— Эй, мужик! Ты, ты! А ну, стой! Стой, стрелять буду! — загоготал весёлый милиционер.

Пришлось развернуться и побежать. Ну, бегать нам не привыкать! Только бы не споткнуться, только бы… А тут ещё и сумка, как ненужный довесок, мешает, бьёт по рёбрам. Надо добежать до угла, свернуть за тот зелёный дом — там спасение. Он миновал и зелёный дом, и серый, а потом ещё жёлтый и остановился, когда не в силах был сделать и шагу.

И, отдышавшись и поправив очки, понял, что выскочил прямо на трамвайную остановку, на ту самую остановку. Днем он там разговаривал с женщиной, и выходит, весь вечер кружил вблизи этого места. Вот они, девятиэтажки, красные днем, а сейчас стоят тёмными свечками. Сверху вниз по ним бежали длинные цепочки из окон — кухни? Там сейчас на сковородках что-то жарят, и из кастрюль несет супом, и за столами сидят свободные люди, ну, если и не совсем свободные, то, во всяком случае, не беглые.

Но что, если и в самом деле пойти в гости? Нет, поздно — для визита время совсем не подходящее. И то, что женщина сама приглашала — ничего ещё не значит. И ничего не приглашала, он сам напросился. Дожил! Использовать женщину в корыстных целях? А если она не одна? А если там, там притон? И мало ли что она говорила!

Всё это он проговаривал себе, бродя среди полок с вином в ночном магазинчике. Хорошего вина не было. И он долго колебался, что купить, полусладкое или сухое. Купил то и другое, а ещё коробку конфет и одуряюще пахнущий переспелый ананас. Только у подъезда пришлось притормозить — закрыто, придётся ждать, когда кто-то откроет её с той или другой стороны. Ничего, подождёт, он ведь в гости идёт, и даже может назвать имя.

Называть не пришлось, за дверью послышался шум, через секунду она с грохотом распахнулась, из тёмного чрева подъезда показались двое мужчин, потом ещё женщины. И сразу потянуло духами, алкоголем, луком. Компания, обнимаясь и целуясь, прочно застряла в дверях. И, набрав решимости, как воздуха, он вклинился в весёлый клубок: извините… разрешите пройти… извините! И, выставив перед собой пакет с гостинцами, щучкой проскользнул в подъезд. «Третий этаж, направо от лестницы…» — повторял он, поднимаясь в полутьме, стараясь не касаться серых шершавых стен.

Дверь квартиры направо была новой, не успели даже заштукатурить повреждённый косяк. Это насторожило: женщина, просящая деньги на спиртное, и дорогая дверь. Да здесь ли живёт та самая Рита-Маргарита?

И, занеся руку над звонком, замер, раздумывая. Не будет ли этот визит тем необдуманным поступком, что завершит его побег непредсказуемым образом, нет, самым предсказуемым? Ещё не поздно повернуть назад! Но тут послышался какой-то механический звук, и он прислушался: те же голоса внизу и нарастающий трубный гул… Что это? Да лифт, обыкновенный лифт! Кабина остановилась как раз на третьем этаже, через долю секунды оттуда кто-то выйдет.

И он нажал на белую кнопку. Из квартиры послышался резкий звонок — и тишина: ни шагов, ни голосов. Только за спиной кто-то возился с замком в двери напротив. Он нажал на кнопку ещё раз! И уже начал жалеть, что по слабости — не смог выдержать и одной ночи на улице — явился в чужой дом, к совершенно незнакомой женщине, теперь стоит под дверью как дурак. Дурак с ананасом!

И хорошо, пусть не открывают, и превосходно. Он уже в подъезде, и сейчас поднимется на самый верх, там можно до утра и пересидеть. И если бы не человек за спиной, что так и возился с ключом, он точно рванул бы по лестнице. Но тут за дверью послышались шаги, дверь распахнулась на всю ширину, в проёме, покачиваясь, встала Маргарита. Босая, в оранжевых шортах и чёрной майке, она приглашающе махнула рукой, и он с облегчением шагнул в спасительную духоту квартиры…

— Что же ты не спрашиваешь: кто? — не удержался гость от поучений.

— А кого мне бояться? Тебя, что ли? — без улыбки проговорила женщина. — Я никого не жду, а с тобой мы договорились. — И Рита-Маргарита, щелкая замками, закрывала дверь, а он настороженно топтался, озираясь и прислушиваясь. Точно одна? Передняя была просторной, через коридор видны были двери, двери. У вешалки только женская обувь и в воздухе лёгкий запах табака. Кто-то курит дорогие сигареты? На притон квартира не похожа, но некоторый диссонанс был: дорогие обои, паркет, дизанейрские двери и песок, и сор на полу, и разбросанные туфельки, босоножки. Что, нужно снимать обувь?

— Да проходи же! Ты что, стесняешься? — удивилась женщина. — В твоём возрасте такие вещи должны быть отработаны… Это я должна стесняться, неодетая, нечесаная, а мне… — Тут у женщины, видно, было наготове крепкое словцо, но она тут же поправилась. — А мне всё равно, что ты подумаешь. — Маргарита что-то ещё говорила и говорила, подталкивая по коридорчику в кухню.

— Давай выкладывай, выкладывай! О, молодец, хорошее вино купил. Я в тебе не ошиблась! Ставь сюда! Знал бы ты, какие я вина пила, например, калифорнийское пробовал? А я на Гавайях целое лето прожила…

— Что ты говоришь? Завидую, вряд ли мне когда-нибудь удастся туда попасть.

— Само собой, это знаешь как дорого! — вскинула голову Рита, но тут же отвлеклась. — Слушай, а что ж колбаски-то не взял? У меня, чтоб знал, нет никакой закуси! Если и найдётся что поклевать, то совсем немного…

Гость растерянно мял пустой пакет в руках. Вот уж действительно не подумал, что нужно нести в дом к женщине. Да, квалификация потерял и, наверное, уже навсегда.

— Так, может, я схожу, принесу…

— Да ладно! Главное-то есть, а к вину у меня крекеры. Не с полным же брюхом этим заниматься.

Гость хотел, было, уточнить, чем этим, но вовремя остановился.

— Рита, мне нужен ночлег, ничего больше!

— Приезжий? Бабки экономишь?

— Что-то вроде того…

— Знаю я вас, мужиков! «Я не такой, я не такой», а потом приставать начнёшь. Что, не так? Ну, хорошо, давай по-деловому! Вот ты угощение принёс? Принёс! Я за это тебе дам, — усмехнулась женщина, — комнату, комнату! Ты насколько задержишься здесь… ну, в Хабаровске?

— Ещё не знаю, — совершенно искренне ответил гость.

— Вот за каждый день и будешь платить… ну, скажем, по пятьсот рублей плюс выпивка. Идет?

— Хорошо! — тут же согласился он.

Женщина достала недопитую бутылку и разлила остатки в чайные чашки.

— И что стоим? Садись! Ты что такой? Стеснительный, что ли? — приподняла рисованные бровки Рита.

Пришлось послушно присесть на табуретку. В доме напротив один за другим гасли окна.

— Ну, давай за знакомство!

Он поднёс чашку ко рту и почувствовал, как к запаху вина примешивается другой неприятный запах — посуда явно была не домыта, и с трудом отпил полчашки. А женщина, не спеша, смакуя, пила вино и с каким-то значением посматривая на ночного гостя. И того удивила перемена в женщине. От той дневной Риты-Маргариты не осталось и следа, будто к вечеру слетела вся позолота, и только грива кудрявых волос была хороша. Собственно, не осталось и пыла, с которым его внезапно потянуло к этой женщине. Могла бы ресницы накрасить, отвёл он глаза.

— Ну, что ждёшь? Хочешь, давай прямо сейчас! Ты как, готов? А не можешь или не хочешь, так и затевать нечего. Учти, я стимулировать не буду. Думаешь, мне это надо?

Замечательно, усмехнулся он, какой простор для отступления и по тем, и по этим основаниям. Девушка, конечно, безбашенная, но ему ли читать мораль? Ведь сразу было видно: она из тех не в меру раскованных, непредсказуемых, шумных, таких он всегда сторонился. Вот и не приходил бы и сторонился дальше! А то, видите ли, девушка не такая.

— Давай сначала познакомимся…

— А я что предлагала, разве не это? — усмехалась Рита. — Ты бери, бери, закусывай, — подвинула она вазочку с крекерами. Только почему-то не спрашивала у гостя имя. И замечательно!

— Рита, в доме есть телефонный справочник? — Звонить сейчас поздно, но, если придётся уйти, то хоть проверит, значится ли там Пустошин.

Женщина молча встала из-за стола и через минуту вернулась с большой книгой в руках. Справочник был совсем старым, но там были, как значилось на одной из страниц, квартирные абоненты. Так, вот она — буква «п»… Пастухов, Петелин, Полторанин, Пузырев… Пустошин А. И.! Тот самый? Собственно, здесь с такой фамилией только один человек. Номер телефона, сейчас, наверное, другой, но…

Рита подошла со спины так неожиданно, что он не успел убрать палец. — Кого ты там ищешь? — Пустошин? Пустошин, Пустошин… Знакомая фамилия! — и задумчиво протянула: — Не тот ли, что у прокуратуры пикеты устраивает? Его и по телевизору показывали… Точно он! Этого городского сумасшедшего все знают.

— Я ищу совсем другого человека, но здесь его нет, — захлопнул справочник гость.

— А кого тогда? Старую любовь? — хихикнула женщина. И он готов признать и это, и многое другое, но только пусть эта Рита-Маргарита забудет имя — Пустошин. Она уже сделала доброе дело — выдала человеку наилучшую характеристику — сумасшедший. Ну да, на взгляд обывателей, все, кто смеет протестовать — ненормальны…

— …Ты её теперь не найдёшь! А найдёшь, она дверь не откроет… Вот я открыла…

— Спасибо, — встал он из-за стола и оказался притиснутым женщиной к холодильнику. Она будто ждала решительных действий, но гость, как капризного ребёнка, погладил по волосам и попросил:

— Пойдём, Рита, покажешь комнату…

— Ну, пойдём! — усмехнулась женщина.

Из маленького коридора она вывела его в другой, побольше и подлиннее, и открыла дальнюю дверь. За ней была небольшая комната: тахта, стол, ещё гнутый маленький диванчик, зеркало, синего цвета шторы на окне — уютно. Он подошёл, отогнул штору, окно выходило во двор, только высоковато…

— А я никому не помешаю? Что, если родители или… — несколько запоздало озаботился гость. Рита рылась в шкафу и не сразу отозвалась.

— Вот! — швырнула она на диван упаковку с бельём. — Родители ещё двадцать лет назад покупали, шкаф забили. Тряпки целы, а родителей нет! И мужа нет. Никого нет! — Сев на диванчик, и вздёрнув подбородок, Рита с каким-то вызовом добавила: родители погибли, муж бросил!

— Извини, я не хотел… не знал…

— А что тут знать? Были на даче. В папку стреляли, у матери там же сердце прихватило. А через три дня и она умерла. А муж? Муж после похорон слинял…

— Да, это действительно тяжёлая потеря…

— Если ты о родителях, то — да! Представляешь, такое пережить! А что касаемо мужа, то — плевать. Вы же мужики — подлые. Вот, признайся, подлые? Сам, наверное, кого-то бросил.

И, опустив голову, гость вздохнул, вроде как покаялся: было дело. Но Риту мало интересовали подробности его прошлого, её понесло в другую сторону.

— А ты не грузин? — теперь весело спросила она. И он покачал головой: нет, не грузин.

— Я грузин люблю. Они, если и обманут, то не обидно. А давай выпьем? Хочешь, я сюда принесу? — И, не дожидаясь ответа, Рита выпорхнула из комнаты. А он устало сел на тахту: надо уходить, прямо сейчас! Не мог всего одну ночь провести на улице, слабак. Женщина в затяжной депрессии, но он ничем не может ей помочь. А известным способом и не хочется.

Рита на удивление скоро прикатила столик на колёсиках. На нем сверху стояла тарелка с помидором, разрезанным на четвертинки, рядом белели три ломтика сыра, вазочка с теми же крекерами, два синих фужера, открытая бутылка муската и половинка белой новогодней свечки. Эти атрибуты интимного ужина были так жалки, что выглядели не смешно, а печально.

И хозяйка стала какой-то притихшей, задумчиво тянула вино, смотрела мимо. И, успокоившись, он решил, что уйдет позже, немного посидит и уйдет. Откуда ему было знать, что в этой квартире гуляет переменный ветер. Рита налила по второму бокалу и выпила не раздумчиво, как первый, а залпом.

— Ну что ты? — подгоняла она гостя. — Выпил — и забалдел! Смотри, я вот весёлая, а ты хмурый, серьёзный. А ты, значит, не грузин? Жаль! Военный, угадала? — Гость неопределённо качнул головой: «Ну, да, самое время от грузинской темы перейти к военной». А Рита и в самом деле пошла в наступление. Она стянула с себя майку: извини, очень душно, и в доказательство стала обмахиваться салфеткой.

Пришлось старательно отводить глаза и от матовых плеч, и от большой груди в чёрном лифчике… Что, если она начнёт снимать и остальное? А собственно, чего он ожидал, когда поздним вечером шел к женщине? Он что, не знал куда идёт и зачем? Ещё полчаса назад стоял под дверью и скулил: «Только бы открыла, только бы…» Вот она — амбивалентность жизни!

— Я что, не нравлюсь тебе? — подвинулась к нему Рита. А гость совершенно не был готов к такому прямому вопросу.

— Ну, что ты, Рита… Понимаешь… — сбивчиво начал он, но справившись, с воодушевлением продолжил: — Ты чудная, замечательная! Извини, мне бы с дороги умыться, — не нашёл он лучшего предлога выйти из комнаты. Но ведь только и хотел, что переключить внимание. Нашёл тоже, чем переключать — водными процедурами! Хотя в такой ситуации, что ни скажи, всё будет выглядеть двусмысленно…

— Ну, идем, покажу, — повела Рита по коридору. В ванной комнате весь угол был забит постельным бельём, тряпки были розовые, голубые, белые. Стоял там и большой красный таз, оттуда тянуло резким неприятным запахом.

— Ой, я и забыла, у меня тут бельё замочено! У меня три дня назад месячные закончились, всё никак не постираю…

— Рита, не беспокойся, я руки могу помыть и на кухне, — не знал, куда деваться гость, тут же превращавшийся в беглеца.

— Правильно, посиди на кухне, посиди, я сейчас всё уберу! Все помою, и бельё прополощу… Там и дел-то всего на пять минут. Ты подожди, подожди, я сейчас… — женщина всё что-то говорила, говорила, её голос заглушал шум воды. А он кинулся в прихожую, сунул ноги в кроссовки, закинул сумку на плечо и уперся лбом в дверь: нет, так нельзя! Ну, не может он уйти скрытно. И, прислонившись к шкафу, стал ждать, когда Маргарита выйдет из ванной, откроет ему дверь, он попрощается и скажет…

Он ещё не придумал, что скажет, как вдруг сквозь журчание воды услышал стоны: ой! ой! оёёй! Что там: споткнулась, ударилась? Этого только не хватало! Но когда после паузы крик повторился, он отбросил сумку и открыл белую дверь: Рита сидела на кафельном полу и, обхватив голову руками, раскачивалась из стороны в сторону и стонала. Но, кажется, ничего серьёзного, во всяком случае, крови не видно…

— Что с тобой? — не скрывая досаду, наклонился над ней гость. Она что, притворяется?

— Голова кружится! Давление…

— Так, может, скорую вызвать? — выговорил он и прикусил язык: скорой ему только и не хватало.

— Подожди, дай отдышусь… Мне лечь надо… Помоги дойти, — протянула она руки. Он поднял её, не понимая, что в таких случаях нужно делать, и с тревогой всматривался: девушка была непредсказуема. Внезапное недомогание могло быть простейшей женской уловкой. Но зачем? А так, из любви к искусству! Он что, должен обхватить её за талию?..

Пока он раздумывал, Рита, пошатываясь и припадая к стене, двинулась по коридору. Пришлось пойти рядом, но когда взял женщину за плечи, она обмякла под его руками, и стала виновато объясняться: «Это я, наверное, резко наклонилась… всё из-за этого…»

В ближней спальне Рита выудила из разбросанных по комнате ярких тряпок зелёный махровый халат и, завернувшись в него, рухнула на всклоченную постель. И севшим голосом попросила гостя: «Прикрой меня чем-нибудь».

Чем-нибудь было только шелковое малиновое покрывало, но согреет ли оно. Женщину всю мелко трясло: что, в самом деле, так нехорошо?

— Есть хоть какие-то таблетки? — топтался он у кровати.

— Ничего не надо… Я отлежусь немного, и всё пройдёт… Дай руку!

Гость присел на корточки у кровати и взял маленькую белую рука в кольцах, она была вялой и холодной, и лицо с закрытыми глазами было бледным и безжизненным. Да дышит ли она, вгляделся он. Дышит, кажется, дышит…

— Рита! — позвал он. — Надо выпить хотя бы валидол.

— Зачем мне валидол? — не открывая глаз, стучала она зубами.

— Он просто успокоит, и ты заснёшь. — И только выговорив эти слова, понял, что женщина может истолковать их превратно. Но она через паузу попросила:

— На кухне коробка… там, в шкафу… принеси… и воды, воды!

Не зажигая света, он остановился у кухонного окна и всмотрелся в прошитую электрическим светом ночную темень: туда не хотелось, но и оставаться в чужой квартире наедине с такой непредсказуемой женщиной было не по себе.

Рита, постанывая, выпила какую-то таблетку, была она такой потухшей и несчастной, и он не удержался и погладил её по голове. Она никак не отозвалась на этот дружеский жест, хотя, нет, по лицу что-то там скатилось. Показалось? Да нет, шалой Маргарите и в самом деле плохо. И такое лабильное состояние может привести к чему угодно. Чёрт возьми, что же делать? И, усевшись на пол, он прислонился спиной к кровати и вытянул ноги: надо подождать, пока она успокоится и заснёт. А если уйдет сейчас, получится, оставит человека в опасности.

В Хабаровском крае наблюдается массовая гибель лососевых рыб охотоморского стада в заливе Счастья и побережья от реки Тывлинка до реки Иска. По оценкам специалистов, гибель горбуши составляет не менее 500 тонн только в заливе Счастья, не считая Сахалинского залива. Каких-либо субъективных факторов, повлиявших на гибель рыбы, нет. Погибшая рыба, вся без исключения, целая, не потрошённая, без признаков механического воздействия. По мнению специалистов, причина гибели — в сверхнормативном переполнении нерестовых рек.

В ОВД Центрального района Хабаровска обратилась женщина, являющаяся гражданкой Японии, с заявлением о том, что во время посещения одного из храмов города неизвестный похитил у неё сумочку. Потерпевшая смогла описать только камуфляжные брюки злоумышленника. В ходе оперативно-розыскных мероприятий сотрудники вневедомственной охраны задержали подозреваемого.

При личном досмотре у него был обнаружен паспорт, две банковские карточки, а также удостоверение специального корреспондента на имя одной из сотрудниц японской телекомпании. Задержанный объяснил милиционерам, что нашёл всё это в одном из городских мусорных баков. На место происшествия была вызвана следственно-оперативная группа. Злоумышленник водворен в ИВС по ст. 91 УПК РФ.

Сотрудники Управления ФСБ России по Хабаровскому краю и УБЭП краевого УВД задержали двух мужчин, пытавшихся сбыть почти 3,7 килограмма природного россыпного золота, сообщил в четверг представитель пресс-службы УФСБ края. По предварительной оценке, стоимость изъятого драгметалла — около 2,5 миллиона рублей. Оба задержанных — работники одного из крупнейших золотодобывающих предприятий Хабаровского края. Установлено, что золото было добыто на месторождении в Нанайском районе.

Как уже сообщалось ранее, в Москве в ходе проведения несанкционированного митинга в поддержку политзаключённых были задержаны более ста человек, среди них ряд лидеров общественных организаций.

Вчера у спецприёмника на Симферопольской набережной, где содержатся видные деятели оппозиции и активисты других организаций, состоялась крупнейшая за последние годы манифестация протеста. Участники этой акции требовали не только освободить всех задержанных, но и отставки правительства. Для разгона протестующих были привлечены не только спецподразделения, но и армейские части. По сведениям зарубежных корреспондентов, толпу «разрезали» грузовиками, водометами и слезоточивым газом.

Дальинформ. Новости и происшествия. 28 августа.

Среди ночи Маргарита коснулась его затылка холодными пальцами и сиплым голосом удивилась:

— Ты что, так и просидел здесь? Ну, ты даёшь!

Гость, очнувшись, промолчал. Сидеть-то он сидел, но, когда женщина заснула, вымылся, съел на кухне две половинки помидора, горстку крекеров — очень хотелось есть, и, подкрепившись, вернулся отбывать вахту. Маргарита спала беспокойно, что-то бормотала, стонала, ворочалась. Но вот проснулась, и голос, хоть и невнятный, но вполне живой.

— Ты-то как? — повернулся он к ней.

— Да нормально… Иди, ложись там… на диванчике…

— Нет, действительно всё в порядке? — тяжело поднялся он на ноги.

— Да говорю ж тебе, иди, поспи. И свет по дороге выключи, а то в глаза бьёт.

Путаясь в дверях, он добрался до отведённой ему комнаты, там часы на комоде показывали половину третьего ночи. И, скинув жилет, собрался было стянуть и рубашку, но одумался. Нет, раздеваться нельзя, если только носки, а то пол грязный. Теперь у него много новых носков, и ношенные можно просто выбрасывать. Ну, ещё ремень расстегнёт и очки снимет, и хорошо бы чем-нибудь загородить дверь. Подвинуть стул? А что? Наклонить и упереть его под дверную ручку, и тогда пусть кто попробует открыть. От кого он хочет отгородиться, от Риты? От гостей! Если он сам так легко попал в этот дом, то и другой может. Наверняка, у её приятелей и ключ от квартиры есть. Нет, нет, не выйдет! Подпирать дверь — это самоуправство. Надо просто подвинуть столик, посуда зазвенит, и он сразу проснётся…

Но, не приставив ни стула, ни столика, он откинул пакет с бельём к стене и улёгся на край дивана, подложил под голову одну из шелковых подушек. Чем бы укрыться? Ничего подходящего в комнате, кроме коврика с маленького диванчика, не было. Под ковриком было хорошо, но тут зашевелилась вялая мысль: надо подзарядить бритву, но вставать не хотелось, да и Маргарита, если ещё не заснула, бог знает, что подумает: вот, ходит по квартире, что-то ищет. Он немного поспит, совсем немного и уйдет, уйдет рано утром, закрыв глаза, наказывал он сам себе…

Разбудило его солнце, нашедшее прореху в плотных шторах, длинный теплый луч достал до самого дивана, до шелковой подушки, и стал щекотать лицо. Он ещё отмахивался рукой, когда понял: чёрт, опять проспал! И, подхватившись, кинулся к часам: сколько? Часики натикали целых девять часов! А как там Рита-Маргарита, прислушивался он. За дверью — ничего настораживающего, оттуда доносились неясные, но вполне мирные признаки жизни.

И не успел он выйти в коридорчик, как через распахнутую дверь соседней комнаты увидел Риту, она что-то там развешивала на лоджии. С утра стала наводить порядок? По правилам надо было подойти, поздороваться, но ноги сами несли его в ванную. Теперь и там было чисто, гудела стиральная машина, в красном тазу горкой высилось уже выстиранное бельё. Вот и ему надо заняться собой, подключил он бритву. И стал бриться так тщательно, будто в последний раз. Может, и в последний…

Когда он осторожно вышел из ванной, Рита сидела на кухне, там бормотал телевизор, шел какой-то старый чёрно-белый фильм.

— Доброе утро! — встал гость у двери. Женщина молча кивнула. Да Рита ли это? Мужская рубашка в чёрно-белую клетку, очки в чёрной оправе, аккуратно заколотые волосы. Серьёзная такая!

— Садись, садись, завтрак готов! — не отрываясь от действа на экране, как-то по-домашнему пригласила женщина. И стол был накрыт к торжественному завтраку. Были и скатерть, и красивая посуда, тонко нарезанный батон, и маслёнка с белым ровным куском масла, и синяя раковина с икрой. Не успел он осторожно присесть, как Рита придвинула в его сторону раззолоченную кофейную пару.

— Что у тебя такие глаза! Тебя что-то удивляет? Ну да, в магазин сбегала. А икра в холодильнике обнаружилась, один знакомый банку презентовал, а я про неё забыла. Ешь, икра классная, браконьерская, — улыбнулась женщина. — А это твой ананас, пожарила на сливочном масле. Пробуй, пробуй! — Показала она Рита на тарелку с жёлтыми, аппетитными кусочками.

Кофе был крепким и горячим, и он с трудом сделал несколько глотков. Надо было уходить, но он сидел, будто чем-то приклеенный. Чем-чем? Этикетом. Ведь не всё ещё выветрилось из башки, а правила диктуют: предложенную чашку надо выпить. Из уважения к хозяйке. Он и пил маленькими глотками, и поглядывал на изменившуюся Риту, было любопытно, как из вечерних забубённых особ утром получаются строгие девушки. И как скоро произойдёт обратный процесс?

Да нет, интереснее другое. Только такая, не думающая о своей репутации женщина, и могла впустить в квартиру незнакомца. А те, что зовутся порядочными, выгнали бы взашей. Но что тогда порядочность? Самовлюбленность, черствость, осторожность? Нет, зачем же! Порядочные девушки бывает милыми, они так любят маленьких собачек, но, один раз установив себе цену, держатся за неё изо всех сил…

— Так Буркова люблю, не могу! Но вот, сколько смотрю эту картину, всё удивляюсь, — повернулась к нему Рита. — Ну, украл он чемодан, зашёл в купе пересидеть — ладно! Но когда понял, что идут по следу, и надо на ходу прыгать, зачем потащил за собой этот чёртов баул? Деньги-то он уже нашёл, бутылку коньяка выставил, кофточку Шукшиной подарил. Не понимаю, зачем ему какие-то тряпки? Это же улика…

— Если бы он оставил чемодан, то дальше пошёл бы совсем другой сюжет. Этих славных людей могли бы обвинить в краже. А фильм не криминальная драма, он совсем про другое. Он о простодушии, доверчивости и непосредственности русского человека… Как здоровье, Рита?

— Да нормально, нормально… Ты извини меня за вчерашнее! Выпила много, — прикурив сигарету, Маргарита выпустила дым в сторону открытого окна. — Наверное, думаешь, совсем уж такая… Ну, такая! — вскинула она с вызовом подбородок.

— А, собственно, что вчера было такого, за что ты должна извиняться? Всё было нормально, по-человечески. Вот только с давлением не шутят.

— Жизнь такая, её никакое давление не выдержит!

— Да, жизнь — штука непростая, но стоит ли её усложнять? И осторожней надо быть, — выговорил гость и сам поморщился: никак не можешь обойтись без назиданий!

— Ты что же думаешь, я каждого приглашаю домой? — правильно поняла его Рита.

— Но тоска этим не лечится, ты ведь это и сама понимаешь.

— Не лечится, — согласилась женщина. — А что делать?

— Пережить, ничего другого не остается…

— Хорошо вам, мужикам, говорить: пережить! Как у вас всё легко! Особенно, когда близко не коснулось. А сам что такой нерадостный? Неприятности? Жена из дома выгнала? Ладно, ладно, молчу! А ты не в штаб округа приехал? Сейчас такие сокращения в армии, такие чистки…

— Да нет! Я совсем по другому ведомству, — усмехнулся гость. Хотя из того отряда, точнее, из того взвода, в котором он когда-то состоял, его действительно вычистили. И навсегда.

— Слушай, а ты ведь похож и очень даже… — задержала на нём взгляд Маргарита.

— Да, знаю, знаю, мне говорили, — небрежно махнул он рукой и поспешил шагнуть в сторону от опасной темы. — Рита, где у тебя телефон? Мне нужно позвонить…

Надо проверить, изменился ли телефон Пустошина. Вот сейчас он и проверит.

— Позвонить не получится, телефон отключён, давно не платила. И за сотовый тоже, и за квартиру! Думаешь, у меня денег нет? Только дойти до банкомата… А вот не хочу! И деньги я просила, ну, там, на остановке, скажем так, для прикола… Давай ещё чашечку налью, а?

— Спасибо, Рита, накормила! Извини, мне пора! — поднялся он. — Мы вчера договаривались, вот деньги.

Действительно, пора! Надо срочно менять дислокацию.

— Да не нужны мне деньги! Я и не помню, о чём мы там договаривались… Если что-то и говорила, то это так… Возьми, возьми, тебе пригодятся! — пошла за ним в прихожую Рита.

— Рита, обязательно подключи связь, сегодня же. В доме должен быть работающий телефон.

— Хорошо, хорошо, будет тебе телефон! — пообещала женщина, прислонившись к шкафчику. — Придёшь вечером? Я ужин приготовлю… Оленину любишь, я её в вине вымочу… Только приходи пораньше, хорошо?

Он уже приготовился сказать «Извини, наверное, не получится», но тут же отредактировал сам себя: «Буду стараться». И долго возился с кроссовками, и когда поднял голову, увидел ждущее Ритино лицо. Женщина ждала, наверное, каких-то слов, действий. Только слов не было, захотелось провести рукой по её роскошным волосам и остаться. Остаться и, как там говаривал майор Саенко, пожалеть. И его бы, наверное, пожалели.

Только какой смысл в этой случайной связи? А всегда ли он нужен? Он уже жил этим самым здравым смыслом, и жизнь не получилась. И пришлось признать: если бы женщина нравилась хоть чуточку больше, он не выдержал и остался бы на час, на день, на сутки. И пусть потом было бы и ненужно, и стыдно и бессмысленно. Но, если бы нравилась хоть чуточку больше… Да нет, не остался! Он сейчас как заколоченный гвоздями ящик: ни сам отдать ничего не может, ни принять от другого.

— Ты даже не представляешь, Рита, как я тебе благодарен, — напоследок выговорил он. Женщина в ответ только слабо улыбнулась и всё стояла у открытой двери, пока он спускался по лестнице. Хотела запомнить? Она и запомнила. И когда через неделю телевизор запестрел сообщениями, она в кои веки купила газету и долго изучала фотографию, а потом первой попавшейся ручкой старательно пририсовала усы, оправу очков, сделала клеточки на рубашке…

Усы получились зелёными и, может, поэтому женщина долго сомневалась: неужели этот, в газете, и тот, ночной гость — один и тот же человек. Как он ей сказал: Рита, вы чудная, вы замечательная… Нет, не так: ты чудная и замечательная. И ведь никто не поверит, и так все пальцем тычут, мол, Ритка совсем с катушек съехала…

Но это будет потом. А тем утром, открыв тяжёлую дверь подъезда, беглец оказался перед задним бортом мебельного фургона. Он ещё раздумывал: подождать, пока машина отъедет, или выбираться через заборчик по стриженой траве, как его остановили громкие голоса. Справа, за бетонной выгородкой подъезда, две женщины обсуждали третью, и он без труда понял, о ком речь.

— …И вот ты скажи, что за девка? Встретила меня на днях, руки в боки и говорит: что вы лезете в мою жизнь, какое ваше собачье дело, кто ко мне ходит… Так к ней и вчера мужик какой-то приходил. Я из лифта вышла, смотрю, стоит какой-то возле дверей. Стоит, отвернулся… А что вы хотите? Одинокая, муж бросил, кому она теперь нужна? Теперь ведь если бабе тридцать лет, так никто и не смотрит — старуха. Вот и принимает всяких… И я говорю, допрыгается, попадётся какой-нибудь уголовник, прирежет, и квартира неизвестно кому достанется. Вот и вчера открыла Ритка-то, а этот, который звонил, шасть так в квартиру, и дверь быстро закрыли. Но тихо было, я подходила, слушала… И вот, ты скажи, и отец прокурор, и мать прокурор, сама в прокуратуре работала, а тут, ну прямо прости господи… А вы думаете, если прокурор, так что? Да у них дети то наркоманы, то дебилы. Но Маргаритку-то они пороли, что зря говорить, пороли. Так-то она баба неплохая… Слушайте, в магазин горбушу камчатскую завезли, непотрошённую. Говорят, не успевают потрошить, так рыба прет, так прет. Но торговать будут только после обеда, видно, не знают, какую ей цену поставить. Вы как? А я пойду, займу очередь. Подходите, вместе постоим…

И на этих словах, он, не раздумывая, перескочил заборчик и по газону, по газону бросился прочь от подъезда. Силен бродяга! Надо же умудриться, где провести ночь — на прокурорском диванчике! Вот бы Толя порезвился! Да и сами прокурорские, узнай подробности его пребывания в Хабаровске, не преминули бы отметить: «действовал с особым цинизмом». Ну, они и без всяких подробностей отметят, не сомневайся, а сейчас надо срочно покинуть этот район. И во что бы то ни стало сегодня же разыскать Пустошина! Только ехать сейчас к офису бессмысленно, нужно ловить его по телефону. Придётся снова идти на почту…

В зальчике переговорного пункта, как и вчера, было безлюдно. Сколько здесь камер слежения — одна, две? Или в каждой кабинке? Хорошо, оператор — другая женщина, а то так недолго намозолить глаза не только камерам, но и людям. Плотно закрыв за собой дверь, он застыл у аппарата и всё слушал долгие гудки. Но когда с досадой был готов отключиться, звонкий детский голосок прокричал: алё, алё, алё! Кто этот ребёнок Алексею Ивановичу: сын, внук? Оказалось, мальчик был совсем посторонний, и никакого такого Пустошина знать не знал. Выходит, по этому адресу дядя больше не живёт.

Придётся звонить по редакциям, у него и телефоны разных газет выписаны. Правозащитник, если он правильно понял, публикуется, и, значит, там должны знать, как его найти. Кажется, такие сведения должны быть у ответственного секретаря… Но в редакциях всё так безалаберно, будут перебрасывать от одного к другому и каждому придётся объяснять… А если сразу позвонить в администрацию этого городка? Там есть соответствующая структура, что занимается связями с общественностью, а точнее — контролем над общественностью. Данных о сколько-нибудь заметных неформалах есть не только у спецслужб, но и в таких отделах, управлениях или как там ещё… И номер справочной службы не надо узнавать, в этой кабинке он обозначен на стеночке, в Хабаровске такой привычный — 09, платный — 009.

Нужный телефон оказался четвёртым из продиктованных разными женскими голосами, и вежливый бас на другом конце провода попросил: «Говорите, пожалуйста!» — «Подскажите, как разыскать Пустошина Алексея Ивановича?» — начал он и приготовился объясняться, зачем да почему. На другом конце провода повисла пауза, и тут же в микрофон донеслось: «…Да мудака этого Пустошина какой-то козёл спрашивает. Он в твоих списках?.. А мы им что, справочная?..» Дальше было невнятно, и он уже подумал, что связь без объяснений прервут, но нет, голос сердито выкрикнул шесть цифр и только потом бросил трубку. Цифры были новыми, но гудки снова такими же долгими и безответными. И где этого Пустошина носит?

Может, наплевать на всё и купить телефон, а? Сделать несколько звонков и выбросить. Нет, нет, нельзя! И с чужим паспортом ходить нельзя! Надо было вчера отправить его Толе. Почему не отправил? Почему, почему? Да потому! Греет его эта книжечка, будто майор всё ещё держит руку на его плече.

И ничего не остается, как снова ехать по официальному адресу Пустошина А. И., к дому номер семнадцать. В трамвае он пристроился на задней площадке, так, отвернувшись к окнам, он и будет ехать. И дверь рядом, не надо протискиваться между потными телами, и, если что, он сумеет быстро выскочить. Из открытой верхней створки окна дуло, когда трамвай, громыхая и позвякивая, ехал, и тут же обволакивало горячим воздухом, как только он замирал на остановках. Но одной из них трамвай и застрял, и почему-то сразу стало понятно: застрял надолго. За спиной заволновались, забеспокоились и другие пассажиры:

— А что случилось?.. Почему стоим?.. Откройте двери, дайте людям выйти!.. Нет, ну, каждый день электричество отключают, каждый день!

— А мы что, виноватые? Вот у вас, дама, есть билет, или так, бесплатно кричите? — попыталась взять верх над пассажирами пожилая кондукторша.

Но когда створки дверей сложились, пассажиры не спешили покидать разогретое трамвайное чрево и какое-то время ещё выжидали: может, вагончик постоит, постоит да и поедет. Потом стали выскакивать поодиночке, некоторые тут же возвращались.

— Забито всё впереди, три или четыре трамвая, — доложил один из вернувшихся — мужчина с рюкзаком. И теперь уже и самые терпеливые посыпались по ступенькам, и уже не такой плотной стеной стояли за спиной беглеца. Но тут кто-то постучал пальцем по плечу, и от неожиданности он дёрнулся, но, обернувшись, тотчас успокоился: нависшее над ним лицо никакой угрозы не представляло — во рту не хватало половины зубов.

— Ты посмотри, посмотри… — требовал высокий с перебитым носом человек, обдав многолетним перегаром. — Да не туда, мужик, смотришь! Ты зырь на тот жёлтый домик! — И, следуя указаниям незнакомца, беглец повернул голову вправо. На торцевой стене пятиэтажного здания висел огромный баннер, на нём красовались два маленьких правителя в демократичных таких курточках. Ничего, на первый взгляд, необычного там не было, нечто подобное он уже видел в городе. Но, присмотревшись, понял: гармонию парного портрета нарушала одна маленькая деталь. Старший держал конец цепочки, к ней за ногу был прикован тот, что помоложе. А этот, младшенький, всеми своими подробностями: и большими круглыми глазами, и маленьким тельцем с короткими ручками, и радостной улыбкой выражал готовность повиноваться. Лозунг «Вместе мы едины!» венчал эту композицию и пока никак не противоречил действительному положению вещей. Пока.

И, ведомый неясной мыслью, он спрыгнул со ступенек и пошёл вдоль трамвайной линии. Рядом шел зоркий трамвайный товарищ и всё повторял: «Ты гляди, чё делается, чё делается, а?» От мужичка удушливо несло запахом немытого тела, и уже хотелось прибавить шаг, но тут же притормозило: «А не этим бродяжим духом несло от тебя, когда ты вполз в улятуевскую баню?» Таким, таким, вспомнил он гримаску на лице Доры.

Так, вдвоем, они свернули к мостовой и стояли у бровки, выбирая момент, когда можно будет перебежать улицу — туда, к дому с баннером на боку. Зачем, беглец и сам не знал. Это было неразумное решение, там скоро появится милиция, и не только она… Трамвайный мужичок, видно, тоже что-то понял и, как только они перешли дорогу, вдруг засуетился, отступил и растворился. А он зачем лезет на рожон? Страх потерял? Только никакие доводы рассудка не помогали, и до зарезу хотелось посмотреть на лица людей, что собрались у дома и понять. Но, что понять понять, он и сам не знал.

Только стояли у дома зеваки: кто-то с безразличным видом, кто-то, усмехаясь, вполголоса переговаривался с соседом, никаких громких возгласов и комментариев. А что он хотел? Митинга? Пламенных антиправительственных речей? Да и те, кто пририсовывали цепь на новеньком белом полотнище, они разве, бунтовали? Скорей всего, это обычное хулиганство. Ну, с политическим подтекстом, и что? Впрочем, эти двое сами подставились.

— Да делов-то — только пририсовать! Пять минут — и готово, — услышал он позади юношеский голос и сдвинулся, и повернул голову: оказалось подростки. Потому-то и разговор вольный.

— …Так они с крыши по верёвке… Главное, слышь, только сейчас заметили!.. Да ерунда всё это! Висят себе чмошники и пусть висят, глаза мозолят… А мы на днях такую клёвую стенографию замутили: ширина — десять, высота — три, представляете три метра! Валёк, слышь, как разошёлся… А вот и ментура!.. Ду хает, ду хает!.. Ты всё сфотал?.. Отходим! У меня нычок не палёный есть…

И парни спокойно, вразвалочку двинулись по дорожке и, и вдруг резко свернув вбок, скрылись из виду. И беглецу пришлось отойти, когда показалась несущаяся прямо по тротуару чёрная бээмвэшка. Зашевелилась и другие, и стали растекаться в разные стороны. Лишь горстка задержалась и отступила к деревьям, и там застыла, выжидая, и он застыл вместе с ними: что дальше?

А дальше будут наводить порядок, сдёрнут полотнище, свернут осквернённое изображение сиятельных лиц в рулон, заведут дело по факту вандализма. Но если его задержат здесь на месте преступления, то зачем искать злоумышленника — вот он! Пусть попробуют! А он постоит и посмотрит, как это будет…

И тут на площадку у торца дома подъехала и аварийка, и автобус с тёмными окнами и ещё какие-то начальствующие машины. Посыпавшиеся из автобуса люди сходу выставили оцепление, и вот тут публика зароптала.

— Куда вы меня гоните-то? — закричала женщина с коляской. — Пустите! Я живу в этом доме. Мне ребёнка кормить надо. — Подошла и постарше с тяжёлыми сумками: — Нет, почему это я должна обходить? Вон мой подъезд — рядом…

— Ну, долбоёвы! Подъехали бы по-тихому с вышкой, сняли бы, никто бы и внимания не обратил! А это, смотри-ка, нагнали сколько, будто бомбу нашли, — мотал головой щуплый человек в комбинезоне с ящиком инструментов. — А теперь что, теперь весь город будет знать, — кивнул он головой на длинную цепь из трамвайных вагонов, что медленно проплывали мимо дома, что, движение восстановили? И в трамвайных окнах отдельными пятнами лица, лица, лица…

«Ну, эти люди вольные, и пока по окнам не стреляют, они могут смотреть. А тебе нельзя!» — опомнился беглец. Кто собирался сдаться на своих условиях? Этим намерениям бравада противопоказанна. Да какая там бравада, куда всё и подевалось! И вот осторожность насторожилась, и страх замутил песочком, и теперь там, внутри, что-то начинает подрагивать. Нет, никакого трамвая! Он пойдёт вдоль линии и доберётся пешком до остановки Индустриальная.

И минут через сорок он и в самом деле был на месте, у большого серого дома, только дверь по-прежнему была закрыта. И что теперь? Что, что? Во всяком случае, торчать у подъезда нельзя. Но и бегать бездомной собакой по округе не хочется. Оставить записку? Ага, ещё и подписаться! Хорошо Пустошин А. И. не знает, кто так настойчиво его добивается. А если б знал? Наверняка убежал бы в дальневосточную тайгу, говорят, леса здесь непроходимые. Но ему нужно совсем немного — пусть только порекомендует адвоката и журналиста — и все! Ну, если только и сам Пустошин как свидетель. Лишний человек не помешает. Лишний? Где у беглого лишние? Но если хабаровский защитник прав угнетенных откажет… Вот бы узнать это поскорее и не строить иллюзий. Узнаешь, узнаешь! А пока надо найти укромное место и попробовать составить текст заявления, такую небольшую съедобную рыбу?

Тихое местечко нашлось у решётчатого забора, за ним подростки в синих майках гоняли мяч. Там была изрезанная вдоль и поперёк лавочка, её надёжно прикрывали кусты, и детские крики совсем не мешали, совсем наоборот — придавали ощущение жизни. Если только не прислушиваться, а то ребятки изъясняются отнюдь не художественным матом. Он вытащил блокнот, щёлкнул ручкой, занёс над бумагой и остановился. С чего начать? «Настоящим заявляю…»? Заявить — это значит объяснить. Но кто бы ему самому растолковал, что там было у станции Оловянная?

— Слышь, мужик, курева не найдётся? — присел на лавку человек в белой кепочке. Белым и чистым на нём было и всё остальное: и рубашка, и брюки, и сандалии. Дышал незнакомец с трудом, куда ему курить, но если так хочется… И, вытащив нераспечатанную пачку сигарет, он протянул её страждущему.

— Да ты вытяни сигаретку-то, вытяни, а то мне самому никак, руки уже мелкую работу не делают. — И, не успев прикурить, человек долго откашливался, но, затянувшись, задышал ровно и уже весело известил:

— Вон видишь, самый высокий, ну, беленький который, — это мой! — с гордостью показывал человек рукой в россыпь мальчишек на поле. Ну да, только родной отец мог увидеть среди высоких и спортивных самого высокого… А он узнал бы сыновей среди других, вот так издали?

— Ты посмотри, какая обводка, а? А ноги, видишь, какие накачанные, настоящие футбольные ноги! А координация! И скорость, скорость! И не ленивый, нет, не ленивый! Веришь, может днями гонять! А бьёт как, что ты! Ты приходи завтра, они с колледжем будут играть, посмотришь, оценишь в игре! Ему и предложения уже были… Приходи, приходи, не пожалеешь…

«Он что, меня за футбольного селекционера принял? Ну да, на каждого найдётся свой селекционер!»

— Жена бывшая, слышь, не подходи к нему, говорит, а то, мол, в суд подам… А как не подходить? Я ж ещё живой… А она, гадина, не дождется, когда сдохну, — делился наболевшим отец футболиста. И, сняв кепочку — оказался лысым — стал обмахиваться: духота замучила!

И отчего-то стало жалко незнакомца: вот оделся в чистенькое, пришёл на сына посмотреть и тоже через забор, как через решётку.

— Да, с жёнами трудно, но и с детьми ведь тоже…

Так и сидели, мирно перекуривали, когда за спинами истеричный женский голос выкрикнул:

— Вот, я же говорила, сидят, высматривают! Здесь детское учреждение, посторонним здесь делать нечего!

Они разом повернули головы: дама в красной, как стоп-сигнал, кепочке стояла от них в пяти метрах и обличала на расстоянии. На подмогу ей спешила другая, в белой шляпе с собакой.

— Да у меня там сын! — стал оправдываться лысый.

— Знаем, какой сын! Детей высматриваете? На органы или для оргий? — взвизгивала дама с собакой. — А этот с блокнотиком, он что записывает, а?

Ё! Этого только не хватало! Надо же, сколько разнообразных предположений может вызвать простенький блокнот и такое же стило, подхватился с лавки беглец. За ним вскочил отец футболиста и тут же оскорбленно выматерился:

— Дуры, етимать вашу! Какие органы? Органы! Сейчас я вам покажу органы, — пошёл он в наступление. — Показать тебе орган? А то, смотри, достану! — И, пошарив в карманах, вытащил судейский свисток и зачем-то дунул в него. Трель несколько отрезвила женщин.

— Да я старшая по этому дому! — показывая на ближнюю высотку, сбавила тон голосистая дама. — Нам сказали, смотреть за порядком, сообщать обо всех подозрительных…

— А где ты видела подозрительных? Где? Вы бы лучше за своими дочками смотрели, а то скольких из кустов голыми вытаскивают, а? Что, не было? А ну, идём в опорный пункт, я там заяву на вас напишу. Вот и свидетель есть!

«Он что, всерьёз? Или только женщин пугает?»

— Да мы что? Нам сказали, мы и смотрим, — отступали по дорожке активистки, только собака продолжала беспокоиться и всё рвалась с поводка.

— Ну, профуры! — рассмеялся лысый. — Всё настроение испортили! Тут магазин недалеко, ты как, не против пивка?

— Я бы с удовольствием, только у меня перекур кончился…

— Жалко, а то бы… Так ты приходи завтра! — без надежды выкрикнул отец футболиста.

И пришлось развести руками, и как можно быстрее покинуть опасную территорию, хорошо, без видимых потерь. Но сколько ещё он будет попадать в такие ситуации! И сумка мешает, надо было её оставить в кустах. Ну да, оставить, а бдительные тетушки нашли бы и припомнили незнакомца с блокнотом, и составили бы фоторобот. Зачем составлять? Его физиономия, наверное, и так во всех отделениях. Но если и сбрасывать поклажу, то не здесь.

На остановке первым подошёл трамвай, шедший до самого вокзала. Он ещё подумал: а не оставить ли сумку в камере хранения, но на конечной остановке стоял под парами другой трамвай и он забрался туда и поехал от греха подальше в обратную сторону.

И правильно! В чужом городе трамвай — хоть какое-то, но укрытие. Там так хорошо думается, и если не спешить, то можно пролистать всю жизнь: и справа налево, и слева… Нет, зачем же, можно совсем и в другую сторону, а то и вверх…

Вот и у беглеца там, в Хабаровске, всё свелось тогда к трамваям и к дому номер семнадцать. Да-да, он немножко покатается, а потом вернётся к этому дому, должен ведь Пустошин А. И. когда-нибудь да появиться! «Когда-нибудь, когда-нибудь», стучали колеса набитого разнообразным народом трамвайчика. И беглец, держась за поручень, покачивался вместе с ним и, если чего и боялся, так только заснуть стоя. Но скоро рядом освободилось место, и он плюхнулся на жёсткое красное сиденье, и придвинулся к окну: с этой стороны была тень, и можно было прислонить голову к стеклу.

Трамвай ехал долго, и стало казаться, что это не трамвай вовсе, а поезд, и везет он его в другой город. И то правда, маршрут номер один в Хабаровске такой длинный, что пересекает его из конца в конец и поворачивает обратно, лишь достигнув южной его точки. А там уже и города нет, только окраина из частных домов, дачных шанхайчиков и заблудившихся одиноких высоток. Он хотел тут же вернуться обратно, но передумал: без дела катающийся человек обязательно привлечёт чьё-то внимание, да того же кондуктора. И трамвайчик, постояв в раздумье, развернулся и, забрав нетерпеливых пассажиров, медленно поплыл обратно.

А он остался и перешёл на другую сторону к павильончику на остановке, что был расписан разнообразными надписями. И глаз сразу выхватил рисунок на стене. И стоило только приглядеться, как тут же обозначились и стилизованная свастика, и надпись: «Держи кровь чистой». Пришлось переместиться на другой край, там была привычная матерщина, а этот вид народного творчества, если не родней, то всё-таки ближе.

Вот и он, как и многие из нас, брезгливо отодвинулся, будто от заразы, от блевотины тех, кто мнит себя чистокровными. Только вирус этот, как сибирскую язву, готовят не на улице, а в специальных местах, там и держат про запас…

Беглец докуривал сигарету, когда заметил маленькую блондинку с сумками, что шла на остановку. Была она немолода, но всё ещё хорошенькой, прибранной, в свежем голубом платье. Но только почему она носит такие тяжёлые сумки, они согнули её вдвое. Пришлось подняться: может, помочь? Но тут женщина вскинула голову и по невидящему взгляду стало понятно: лучше не подходить. Не выпуская из рук свою ношу, блондинка примостилась поодаль, а он уткнулся в газету. Она сидела, обмахивалась носовым платочком, что-то там поправляла на себе, как вдруг взяла и придвинулась к нему почти вплотную. Не понимая, чем были вызваны такие маневры, он сдвинулся, переместилась и незнакомка. И теперь он видит рядом жилистые загорелые ручки, дешёвые часики на запястье, чувствует запах не то духов, не то утюга…

И тут у павильона появилась ещё одна дама, эта была в красной нарядной кофточке и торжественной чёрной юбке. Поставив лакированную сумочку на лавку, она стала что-то сосредоточено перебирать там. Но вот, задёрнув молнию и поправив на шее бусы, повернулась к соседям: мол, не знаете, давно трамвая не было, и будто поперхнулась:

— Ой! Тайса, ты что ли? — всплеснула она руками.

— А то кто ж, какой год Таисья! — хмуро ответила блондинка, не оборачиваясь и делая вид, будто вместе с мужчиной читает газетку.

— Как переехала, так тебя совсем не видно. Как жизнь, как Виталик? Не женился ещё? — не обращая внимания на недовольство Таисии, расспрашивала дама в красной кофточке.

— Да уж полгода, как женили, — всё так же неохотно, вполоборота отвечала блондинка.

— А что это Петра Григорьевича не видно?

— Да зачем вам его видеть! Заведите своего мужа и рассматривайте его. — И, толкнув соседа локтем, Таисия показала гримаской: вот привязалась!

— Ну, как же! То всё бегал, бегал, и на нашу улицу к Осиповым часто заходил, а то раз — и нету. Всё на велосипеде да на велосипеде, а то и не видать нигде. Недавно сам Ерёменков-старший юбилей справлял, так хорошо посидели! И все спрашивали: а где ж это Петя?

— Да чего ходить, чего ходить? — вздёрнула подбородок Таисия. — Некогда нам ходить! Это кому делать нечего, везде ходют, а у нас дела!

— Да какие у нас, пенсионеров, дела, осталось только в гости ходить.

— У кого как, а у нас есть дела! Умер Пётр Григорьевич! Понятно вам? — повернулась Таисия к своей настырной знакомой. И теперь её в голосе послышалось торжество: вот, выкуси!

— Как? — несколько преувеличенно ахнула женщина в красной кофточке. — Да как же это? Да не может быть!

— Да как все, так и он! Завтра как раз девять дней будет, — с непонятным торжеством в голосе выговорила блондинка.

— А что ж нашу улицу не известили? Мы бы пришли, проводили. Надо же! Такой здоровый, всё на велосипеде, на велосипеде. И как жену похоронил, не спился, всё в огороде копался, всё в дом, всё в дом…

— А вот взял и умер! — хвасталась новоиспеченная вдова дальше: не всё же вам, и мы можем.

— Ой, надо же! И ведь не курил, не пил, всё на велосипеде, всё в дом. И не болел ведь!

— Да откуда вам знать, болел — не болел! И очень даже больной был. У него, чтоб вы знали, сердце было! Я с ним два года прожила, так он чуть что: ой, болит, ой, болит…

— Так чего же, инфаркт был?

— Инфаркт. Прям такой инфаркт, такой… — в голосе вдовы появилась слеза. — Врачи говорят: такое было изношенное, такое изношенное, в сосуды, говорят, нельзя было и иголку просунуть. Вот так шел, шел и упал…

— А где упал-то? — добивалась зачем-то подробностей та, другая.

— Так на дорожке и упал, вот… Я, значить, в дому была, а он от калитки шел, а я это… ужин, значить, готовлю. Рыбка такая хорошая попалась, с икрой, так я и икру зажарила, и картошечку отварила, и огурчики малосольные как раз поспели. Вы в этом годе много ли банок закрыли?

— Да всего двадцать, больше не получилось. Ну, шел, шел и… Что дальше-то? — не хотела отвлекаться на огурцы дотошная дама. Но Таисия отчего-то снова занервничала и всё поглядывала на соседа по лавочке, будто искала сочувствия. И тому показалось, что она хочет попросить сигаретку, но стесняется, и достал пачку.

— Ой, только в сторону курите, а то мне от дыма плохо делается! — раздраженно попросила вдова. — …А мы, значить, как стали катать, и такие соленья получились…

Но тут дама-дознаватель, не слушая, вдруг перебила хозяйственный мотив:

— А говорят, Петра Григорьевича убили!

О! Что что эти простые слова сделали с Таисией! Она оставила свои сумки и прижала руки к груди, будто хотела унять гневное клокотанье там, внутри. Лицо её побелело, глаза остановились и она, как задыхающаяся рыба, стала хватать накрашенным ртом воздух…

Нет, разве можно бросаться такими словам, удивился беглец. То всё с подходом, с подходом, а тут — раз! — и наотмашь. Не хватило терпения расспросить?

Но тут вдова, справившись с собой, тонко взвизгнула:

— Ну, что за люди! Кто убил, кто убил?! Да что вы такое говорите? Я ж рассказываю вам: он по дорожке шёл и упал… А я же… это… ни сном, ни духом!

— Да верю, верю, но людской роток, сама знаешь, не заткнёшь варежкой, с усмешкой наблюдала дознавательница за корчами вдовы Таисьи.

— Говорю же вам, рыбку жарила, картошку уже намяла, огурцы порезала, а тут, глядь, Виталя по дорожке идет, руками так махает и зовет: «Мама, мама!» Я в окно, значить, открыла и спрашиваю: «Чего случилось, Виталичек?» А он кричит: «Пётр Григорьевич, мама, у калитки лежит, надо в дом занесть!» Вот так было дело!

— А он что, с вами живёт, Виталик-то?

— Да нет, он теперь у жены своей обретается, у невестки нашей, у неё и квартира есть, родители справили, вот… Я же говорю вам, Виталик в гости зашёл и видит: Пётр Григорьевич у калитки лежит, плохо ему сделалось. Ну, занесли мы его в дом, еле дотащили, такой тяжёлый был. Мы его, значить, тащим, а он стонет и жалуется: сердце, Тая, прихватило, там жмёть, так жмёть… Ну, мы пока его укладывали, пока скорую вызывали… Я, значить, Виталику рыбки дала, а то ведь голодный… А Петю мы на кроватку положили, он любит на перине-то спать, бывшая приучила, а мне на перине жарко. Ну, и только мы к нему: как он там, а он, значить, уже и не дышит! Вот не дышит — и все! А скорая не едет, а мы не знаем, чего с ним и делать… Так нехорошо получилось — и не поужинал, взял и умер… Я ж говорю, больное сердце!

— А я слышала, врут, наверное, будто это Виталик Петра Григорьевича и пристукнул!

И пришлось беглецу вчуже забеспокоиться: что сейчас будет! И почувствовал, как замерла рядом с ним женщина, только чем она ответит: слезами, криком? Но вдова будто ничего особенного и не слышала, и отбивалась уже как-то совсем вяло.

— Так я ж рассказываю вам, приходит Виталик, а Пётр Григорьевич пьяный стоит у калитки с ремешком. А Виталик видит, что он ремешок крутит-то, и, главное, в калитку не пускает, ну, и это… отодвинул его и не очень чтобы… Так Пётр Григорьевич же пьяный был, на ногах не стоял, вот и упал, ну, на дорожку упал… Мы в прошлом годе её и бетонировали, Виталик ещё помогал, вот и ударился, а сердце-то больное. И не бил его Виталик, не бил! Это ваш Пётр Григорьевич, как что, так руки распускал. Чуть что не по нему, так сразу драться лез. А ревнучий какой был! Я и Виталика просила, чтоб приходил, оборонял…

— Никогда не поверю, чтоб Петя дрался, не было такого, они с покойницей Зиной душа в душу жили…

— Ну, и не верьте! А дрался, дрался, дрался! Я вся в синяках ходила. Невестка, Сонька, мне всяких кремов нанесла, пудры разной, а то ведь на улицу не выйти. Прям кошмар! А теперь получается, Виталик виноват! Теперь вот будет сидеть ни за что…

— Так он в тюрьме, что ли?

— Вот и чё ли! Вот передачку везу, разрешили.

— Говорят, его на вокзале задержали, он что же, уехать хотел?

— Да какой вокзал, какой вокзал! Вот народ! Напридумывают чего ни попадя! Из дому и забрали, и нас вместе с ним. Ой, как они нас с невесткой допрашивали, как допрашивали! Ну, как кино! Мы чуть ли не цельные сутки там просидели.

— А кто допрашивал-то?

— Так следователи в милиции этой, кто ж ещё? Там в кабинете их до чёрта было. Но до нас один так привязался, так привязался…

— А вас зачем? Вы, что ли, убили?

— Так мы вроде как свидетели! Как с утра начал, то Соньку, то меня вызовет, то Соньку, то меня! А сыночку мытарили в другом кабинете. А мы чего знаем? Мы же ничего и не видели! Сонька в другом месте пузо грела, я на кухне была, сковородка рыбы чуть не сгорела… Нас же с постелей подняли, голодных увезли, и невестка беременная, вот-вот должна родить… Мы прямо там на голых досках и спали, а с утра стали допрашивать. А как на обед ушли, нас с Сонькой в кабинете заперли, а ей, как на грех, приспичило… Я-то в горшок цветочный сходила, там у них геранька засохшая на окне стояла, а Соньке в угол пришлось поливать, у ней воды больше. Уже и обед прошёл, а мы всё сидим да сидим, с вечера не евши…

Женщины сами собой сдвинулись и теперь шептались как подружки: «А я думаю, кто это с тобою рядом сидит, вижу, мужчина молодой, а ну, как помешаю…» — «Да это так, присоседился, а я и знать не знаю, кто такой…»

Но, отвлекаясь на постороннее, они снова и снова возвращались к основной сюжетной линии. Изобличённая Таисия и сама вошла во вкус и рассказывала всё без утайки. Теперь что же? Теперь можно и в подробностях…

— …Сидим мы, значить, и сами не знаем, чего ждать. Может, думаем, и в тюрьму посадят, а тут Соньке ещё и по большому приспичило. Это ж беременная! Ей же то писать, то какать, то кушать хочется, то спать, а где там спать? Вот и скажите, чего делать? Постучали в дверь — никто не открывает. Ну, Сонька и не утерпела. Но она на газетку сходила, были у них там старые какие-то, всё аккуратно сделала, завернула. Хотела это добро на шкафчик положить, так я не дала. Ещё какими-то бумагами обернули, у них там много на столах лежало, и я в сумку себе положила.

— А как же вы не боялись? А вдруг бы… они ведь там, в милиции…

— Так куда ж дальше терпеть? Ну, справились, сидим, ждём. Приходят, значить, следователи, носом повели, мы-то сами принюхались, а им, видно, со свежего воздуха пованивает же, но ничего не спрашивают. Да у них у самих так накурено было, так накурено. Ну, и начали опять всё по новой: где были, чего делали, чего видели, чего знаете. Приставучие! Сидим, значить, Сонька за одним столом, я — за другим, разговариваем, и тут она как давай хохотать, как давай хохотать, прям заходится! Следователи эти ничего не поймут, злятся, а Сонька не унимается, а за ней и я начала. Как представила: сижу я, значить, как порядочная, а в сумке говно упаковано! Ну, выгнали нас в коридор, а Сонька и там заливается, ну, прям как дурочка… Я говорю, мол, живот лопнет, гляди, как колыхается. А тут выходит этот наш, который следователь: идите, мол, отседа, чтоб я вас не видел! И по-матерному, и по-матерному… И чего разозлился? Ещё спасибо должен сказать, мы ж говно не оставили, с собой взяли…

Женщина рассказывала и рассказывала и не только потрошившей её даме в красном, а всем заинтересованным лицам, что собрались к тому времени на остановке. А беглеца брала оторопь, но не от излишних подробностей, а от вдовьего смеха, весёлого и здорового. Надо же, какая смесь простодушия и душевной глухоты! И, уткнувшись в газету, неприязненно подумал: как же так? Ведь только что похоронила близкого человека, а тут никаких намёков на траур, и наряд в тон глазкам, и волосы завиты, и губы накрашены. Быстро же мы утешились! Как у женщин всё просто… И так отчего-то стало обидно за неведомого Петра Григорьевича. А может, за самого себя?

И казалось, ещё немного и все, что он давил в себе, охватит его, ослепит и заставит поверить, что за эти долгие годы и Айна, и она вот так же… С каким отвращением он дочитывал в камере Флобера. Нет, он понял, что такое французский роман, что такое настоящий роман как жанр, но… Но Флоберу с таким знанием женщин надо было идти в психиатры, а не в сочинители… А тут эти тётки жужжат над ухом:

— …Жалко парня-то! Вы бы рассказали там: бил, мол, Пётр Григорьевич и упал сам…

— Так мы и говорили: и я, и Виталя, и Сонька, невестка, только разное всё получалось. И следователь, такая зараза, смеется: сколько ж он у вас падал, мол, весь в синяках. И сосед, Самохин этот, ходит, рассказывает, как Петра Григорьевича пасынок бил у калитки. Ну, вот ты скажи, кто его за язык тянул?

— Молодой такой и жена беременная! А что же, ничего нельзя было сделать? — сочувствовала дознавательница. Сначала выпотрошила, теперь почему бы и не посочувствовать! А что, все подробности выведала, завтра ими весь околоток угощаться будет. А вдова меж тем выходила на коду.

— Ой, да что мы только не делали! И так, и этак перед следователем! Такой мужик отвратный, плюгавенький такой, а всё туда же, глазками своими… и за коленки хватал. Но хватать-то хватал, а толку никакого. Так Сонька к начальнику ходила, пузо на стол выложила: куда, мол, я с ним одна? Петру Григорьевичу, старому, уже ничем не поможешь, а мы, молодые, жить хотим. Но начальник пообещал: много не дадут, только пусть, мол, признается… Ой, да Виталик и там не пропадёт! Он у меня рукастый, будет телевизоры ремонтировать, он и другую работу умеет, и по слесарной части, замки там всякие… Говорят, там хорошо, кто специалист по зубам, вот тем хорошо. Помните Фишмана, ну, который на дому золотые зубы делал? Как посадили его, так он в лагере как король жил. Всему начальству зубы повставлял, и как суббота и воскресенье, так он дома. Жаль, Виталик по зубам не мастак…

И когда в струящемся мареве показался покачивающийся красной рыбиной трамвай, простая история, уложившаяся в двадцать минут, и закончилась. Но Таисия! Какой сеанс психотерапии! Действительно, зачем усложнять жизнь? И ничего, что она обманывается, и её Виталику вряд ли придётся на зоне ремонтировать телевизоры, там умельцев и без него хватает, особенно по замкам. Но женщина выговорилась, сама себя утешила и готова жить дальше.

А он не смог так смиренно принять всё то, что с ним случилось, не хотел сгинуть в тенетах, в трясине, в мороке. И продолжал трепыхаться даже тогда, когда понял: никогда и никому ничего не докажет. И не вынес! Да, не вынес и сорвался! Сорвался, сорвался! Но и побег только всё усложнил…

— Вам плохо? Сердце, да? — услышал он над собой голос и поднял глаза. Рядом стояла высокая молодая женщина с седыми волосами и, жалостливо заглядывая в глаза, что-то доставала из сумки. — Что принимаете? Нитроглицерин, нет? А валидол?

— Спасибо, ничего не надо! Спасибо! — поднялся он, уступая женщине место: мог бы сделать это и раньше. И как только трамвай остановился, выскочил наружу. Как трудно дышать! Всё, всё, перезагрузись! Рано подыхать, надо прежде встретиться с Пустошиным, а потом…

И скоро снова оказался в знакомом дворе. Там стало оживленней, откуда-то взялось много маленьких детей, а с ними и молодых женщин. Пришлось сделать крюк и обойти эти островки жизни, но голоса доставали и на расстоянии.

— Я кому сказала, отдай! Кому сказала! Не бросишь, придушу, блядёныш! — кричала совсем юная, с фарфоровым личиком женщина своему маленькому сыну, а тот прижал к груди чужую машинку и не хотел отдавать. Что же она так на ребёнка? Он ведь вырастет и ответит тем же. Ответят, все ответят. Все?

А вот железная дверь! Он изучил её как ни одну другую: подтеки серой краски, круглую коричневую ручку, приваренный крючок посредине, остатки клея и бумаги. Теперь он попробовал не просто дёрнуть за ручку, но и покрутить её… Круглая, нагретая солнцем, она легко поддалась, вертелась хоть вправо, хоть влево, но двери не открывала. И тут он растерялся. Недавней уверенности, что он обязательно сегодня встретится с Пустошиным, уже не было.

И помощи ждать неоткуда. Нет рядом Антона. Антону хорошо, у него есть брат. Он видел, как теплели его глаза, как размякал он, жёсткий и колючий, когда брат приходил на заседание суда. И сам Антон по-братски поддерживал его все эти годы. Но они были спаяны общей судьбой… А вот Толя! Он обращался с ним, как с недоумком, рохлей, размазнёй, он насмешничал, но и… В нём действительно было что-то от старшего брата. Но нет рядом майора Саенко. Остался в других краях. Толя — птица редкая, special jet, что сделан по особому заказу. И совсем не для него. Вот и Пустошин где-то в своих делах, зачем ему какой-то беглый товарищ…

Нет, в самом деле, сколько ему ещё царапаться в эту дверь? Наверняка намозолил кому-то глаза. И он как можно равнодушней обвёл взглядом окна. Так и есть! На втором этаже кто-то поправлял занавеску. Надо уходить! И, свернув за угол, он припустил вдоль длинного, стоявшего глазастой стеной дома. Интересно, насколько его хватит, если Пустошин не появится. А вдруг он, как и журналист, внезапно заболел, уехал в отпуск, умер, наконец? Нет, нет, только не это…

Дело шло к вечеру, и скоро со всей неотвратимостью встанет вопрос о ночлеге. Может, выйти на берег реки, по карте это не так далеко. На берегу лодки, сарайчики для лодок, прикидывал он, хорошо понимая, что никаких лодок, никакого берега не будет. И когда слева от себя увидел открытые двери подъезда, не раздумывая, кинулся в его тёмную глубину и птицей взлетел по лестницам.

Там, между девятым и техническим этажами, было серо, пыльно, пусто. Это ничего, он купит газет, расстелет, и можно будет лечь. Да, жизнь упростилась до предела, до того предела, когда будет всё равно, где спать, что есть… Ничего, ничего, это гораздо лучше, чем на улице под кустами. А что, здесь уютно, тихо, безопасно! Но не успел он обрадоваться укромному месту, как разглядел красную жестянку со свежими белыми окурками. Это уже не есть хорошо! Но почему? Сигареты одной марки, окурки одинаковые, может, курил один и тот же человек. И он придёт сюда вроде как курить, а спросят, скажет: живёт, мол, здесь, недавно переехал, и назовёт какую-нибудь квартиру с нижних этажей. А почему, если жилец, пришёл курить с сумкой? Почему, почему? С женой поссорился. Нет, зачем поссорился? Он поставит сумку сюда, в эту замечательную нишу, прикроет вот этой фанеркой — и все дела. Может, сейчас так и сделать и свободным поехать на почту и попытаться ещё раз позвонить. И потом надо заправиться, и хорошо бы чем-нибудь горячим, вот-вот, горяченьким… Да-да, нужно идти, а то газетный киоск закроется, и он останется и без постели, и без чтива. И без мороженого. Он обязательно купить большую такую порцию… Теперь кажется, не ел мороженого с самого детства. Хочешь подсластить пилюлю? Да, да! Но вот котомку он здесь не бросит, а то вдруг не сможет попасть в подъезд, и придётся искать другое место…

Никем не замеченный, он выбрался из подъезда, огляделся, запоминая приметы своего дома, и быстро пошёл к трамвайной остановке. Нет, он не будет подходить к дому номер семнадцать, он пройдёт мимо и даже не взглянет на эту чёртову маленькую железную дверь в стене. Но когда уже был готов завернуть за угол, не утерпел и обернулся. Обернулся и не поверил своим глазам: на пустошинской двери что-то белело. Не может быть! Час назад на двери ничего не было. Не было! Но вот она, серая, вот белый листок бумаги, и на нём синим фломастерам крупно выведено: «29 августа приёма не будет». А когда будет? И с досады стукнул по двери кулаком, и она вдруг неожиданно распахнулась, и на пороге стал человек, невысокий, жилистый и несколько лохматый, с синей папочкой руках.

— Вы ко мне? Ну, заходите, — недовольным голосом выговорил человек и попятился вглубь крошечной комнатушки.

— Вы Пустошин? Алексей Иванович? — выдохнул беглец. И тот кивнул головой. Ему было явно за шестьдесят, но задорный хохолок над загорелым, изрезанным морщинами лбом и чёрные широкие брови придавали ему боевой вид. Это то, что бросилось в глаза в первые минуты. А что он за человек, выяснится совсем скоро.

— Вы знаете, я был здесь полчаса назад, дверь была закрыта, — зачем-то ненужно попенял беглец.

— Да, да, вы меня случайно застали! Ну, я слушаю вас, — подгонял Пустошин. — Что у вас случилось? Что-то серьёзное? — Но визитёр нерешительно топтался у двери и молчал.

— Тут, понимаете, такое дело, у меня времени в обрез, вот и приём отменил, надо, знаете ли, съездить по срочному делу. Давайте так, если у вас что-то сложное, то перенесём этак дня на три? Согласны? — Пустошин замолк, но, увидев растерянное лицо человека, нехотя добавил:

— Да вы проходите, проходите! — и отступил в глубину комнаты. В ней, кроме стола и стульев вдоль стен, ничего не было, не считая старого календаря на одной пыльной стене и заштукатуренного дверного проёма на другой. Не было ни компьютера, ни окна, ни того, что хоть отдалённо напоминало офис. Нет, отчего же? Вот на столе лежит синяя папка, стоит странная в этой унылой обстановке маленькая настольная лампа под розовым абажуром, красный телефон и пустой зелёный стаканчик для карандашей. Только всё как-то…

Какой-то странный товарищ, разглядывал незнакомец Пустошин: кепка надвинута, мнется, озирается… Сейчас только не хватало выслушивать какую-нибудь ахинею о преследовании инопланетян.

— У меня не совсем обычное дело, — наконец, приступил к делу беглый человек и тут же почувствовал: сказал что-то не то. Как же, его дело по определению необычно, это у других — ерунда! А тут ещё этот правозащитник смотрит подозрительно! А как он должен смотреть? Ворвался какой-то неизвестный, но, внятно объяснить, зачем он здесь, не может. Но он попробует, попробует! Это и была та решающая минута, она и определила всё дальнейшее.

— Можно бумагу и ручку. Пожалуйста! — выдохнул он. Зачем попросил, и сам не понимал — и то, и другое было у него в сумке, но пауза была необходима. Пустошин достал из ящика белый лист, оттуда же вынул ручку и придвинул к посетителю. Он что, жалобу собрался писать? Эх, не вовремя, он точно опоздает на встречу!

А человек что-то коротко черкнул и, перевернув лист, придвинул его по столу к Пустошину, тот удивленно наклонился. И читал написанное так долго, что стало понятно: этот Алексей Иванович явно тянет время. Неужели имя, выведенное на бумаге, так напугало? А что, надо было, как у классика, предупредить вслух: «Спокойно… Я — Дубровский!»?

— Не может быть! — подал, наконец, голос Пустошин. — Это действительно вы? — И, озадаченный, откинулся на спинку стула, а потом неожиданно лег грудью на стол и стал всматриваться в лицо претендента на имя. — А вы, знаете ли, и не очень-то и похожи…

Ничего себе, опешил беглец, никогда не думал, что придётся доказывать, что он — это он. Когда его задержали в Новосибирске, паспорта не спрашивали, не спросили и в прокуратуре. Так спешили, что обошлись без обязательной процедуры установления личности. Только к концу заседания суда, перед самым оглашением постановления об аресте выяснилось, что у задержанного нет при себе документа. Адвокат с издевкой не преминул указать на это обстоятельство высокому суду. Тогда было забавно наблюдать, как всполошились судейские. И спросили, не будет ли он отрицать, что он — это он. И он отрицать не стал.

Теперь что же, он так не похож на себя, что Пустошин сомневается, действительно ли перед ним тот самый, не будем вслух произносить фамилию? Неужели усы, кепка и нелепые очки так его изменили? Но и Алексея Ивановича понять можно: как это беглецу удалось добраться до Хабаровска? Если он, конечно, тот, за кого себя выдаёт. Ведь беглого, уже, кажется, признали погибшим. Ну, похож, и что? Если так разобраться, то существует всего двадцать четыре типа человеческих физиономий, и потому люди так похожи друг на друга…

— А вы можете как-то… эээ… подтвердить, ну, вы понимаете? — растеряно спросил Пустошин. Подтвердить, так подтвердить! Даром, что ли, он носил на себе эту веригу. И беглец снял жилетку и вывернул наизнанку, и вытащил паспорт — нате!

Но опознавать, так опознавать, и заодно снял и каскетку, и очки, вот только усы так сразу не снимаются. Человек по другую сторону стола долго изучал удостоверение личности, время от времени, как пограничник на пропускном пункте, коротко вскидывая глаза на нежданного посетителя. И, просмотрев все страницы, прикрыл паспорт ладонью.

— А как он у вас оказался, у заключённого? — последнее слово Пустошин проговорил еле слышно.

— Случайно, — заверил беглец, покосившись на телефон.

— Ну да, ну да, у вас ведь всё не как у других… Вы извините, что сразу не признал. Но вы и меня поймите, ко мне приходят простые люди, совсем простые… И вдруг на пороге, будьте любезны, такой человек собственной персоной!

«Да какой такой! — досадовал беглец. — Такой же как все!»

— Давайте так! — начал Пустошин. — Вы где остановились? Тьфу! Извините! Вот, будьте любезны, заговариваться стал! — хмыкнул он и потёр переносицу: да, озадачил его беглый миллиардер, озадачил.

— Как вы понимаете, я на нелегальном положении…

— Да, да, понимаю, как не понять, — протянул Пустошин, будто взвешивая последствия этого понимания для себя лично.

— Извините, но пришлось вас побеспокоить… Но если это каким-то образом может вам навредить… — Беглец уже пожалел, что потратил столько времени на то, чтобы встретиться с этим… этим правозащитником. Но как из этой неловкой ситуации выбираться? Особенно после того, как обозначился, да ещё и паспорт предъявил.

— Да нет, вы меня неправильно поняли, — усмехнулся Пустошин. — Мою репутацию уже ничем не испортишь. И так все шарахаются, особенно в судах, в прокуратуре, в отделах… Я имею в виду милицейское начальство. Но как вы оказались в Хабаровске?

— Так получилось. Пробирался на восток и… — всё так же тихо выговарил беглец и снова задержал взгляд на красном телефоне. Он никогда уже, наверное, не преодолеет недоверие к этим устройствам, какую бы форму они ни принимали. Заметив, что нежданный гость то и дело косится в сторону аппарата, Пустошин успокоил: не подключён, так стоит. И в доказательство поднял телефонный шнур. Вот тогда и выяснилось, почему номер пустошинского телефона, внесённый в некие базы, не работал. И сколько бы пришлось добиваться этой встречи, если бы он не догадался дежурить у дверей…

— Я здесь недавно обретаюсь. Это же бывшая колясочная. Видите, вместо окна дверь сделали… Зимой, правда, холодно, а так ничего. А на старом месте, было дело, слушали нас. Нет, нет, вы не беспокойтесь, помещение мы тут с ребятами проверяли, ничего такого не нашли, жучков там всяких и прочее…

И Пустошин, видимо, приняв какое-то решение, поднялся со стула.

— Что ж мы сидим? Пошли отсюда!

Нет, зачем же? Никуда не надо идти! Пусть он только проконсультирует — и всё!

— Алексей Иванович, мы и здесь можем поговорить. И я вас не задержу…

— Да теперь что, теперь задерживайте, задерживайте! — хмыкнул Пустошин. И, вытащив мобильник, нажал кнопку, и скоро чей-то громкий голос прокричал: Лёшка, ты?.. Я, я, Евгений Васильевич! Тут ещё одно срочное дело образовалось. Архисрочное. Давайте переиграем, перенесём встречу, скажем, на послезавтра на то же время. Вы уже составили текст? Правите? Вот и хорошо, у вас будет время приготовить его набело. Договорились? Ну, бывай!

Отключив телефон, Пустошин, раздумывая, потёр переносицу:

— Давайте так, вы сейчас выйдите, поверните направо, дальше идите вдоль дома, я вас нагоню…

Беглец внимательно посмотрел ему в глаза. Теперь, когда он обозначил себя, такой порядок дальнейших действий был по меньшей мере не этичен, что ли. Нет, нет, у него и в мыслях нет, что Пустошин кинется докладывать о нём куда надо. Но всё же, всё же… Понял его сомнения и Алексей Иванович, и счёл нужным пояснить: меня окрестные жители знают, может, кто подойдёт, ну, вы понимаете?

Пришлось принять такое объяснение, а когда его, завернувшего за угол дома номер семнадцать, тут же нагнал Алексей Иванович, то и успокоиться.

— Поехали! В тихом месте что-нибудь да придумаем. Я сегодня, как назло, без машины, но мы и на трамвае доберемся. Только вы кепку наденьте, наденьте! Я до сих пор не могу поверить, что вы, такая знаменитость, и где? Надо же, живой! Живой! Замечательно, что вы добрались сюда, просто замечательно! — почти кричал Пустошин, и та самая знаменитость вздрагивала и невольно оглядывалась: не идет ли кто за ними.

Хорошо, в трамвае Алексей Иванович поутих, и всё старался подбодрить взглядом. Только уставший трамвай ехал так медленно, что в какой-то момент Пустошин не выдержал и потянул его к выходу.

— Тащится как инвалид! А мы отсюда наискосок прямо к дому и выйдем. Пошли, пошли! Нет, вы молодец, такой путь один преодолели! Это замечательно! Замечательно! — повторялся Пустошин и дёргал за руку будто проверяя, не картонный ли.

— Ну, что вы, сам бы я не смог это сделать, — отбивался беглец. Только вот беспокоила излишняя эмоциональность Пустошина. Это было так не похоже Толину манеру общения! Майору было всё равно, что тот миллиардер, что этот, подумаешь, большое дело! Да они тут один за другим бегают по дорогам, успевай только подбирать. Правда, успокаивало одно обстоятельство: он чётко улавливал — радость Пустошина была искренней. Только чему, собственно, этот человек радуется.

— Сейчас, сейчас, ещё немного — и мы будем дома! И не беспокойтесь, место надёжное…

— Нет, Алексей Иванович, домой к вам мне нельзя…

— У вас что, есть другие варианты? — удивился Пустошин. Но ответа не услышал. — О чём тогда речь? Вы не сомневайтесь, место надёжное, там вам никто не будет мешать.

И беглец усмехнулся: главное, он бы никому не помешал. Вот только семейные дома уже поперёк горла. Да и не нужно это! Надо было остаться в бывшей колясочной, там и на стульях можно спать. Хорошо, он потом попросит ключ, вот только бы эту каморку потом у Пустошина не отобрали. Чёрт, как всё сложно…

Замороченный своими мыслями, он не вслушивался в возбуждённый шепот Пустошина, пока тот не схватил его за локоть, будто потребовал ответа. Но нет, всего лишь остерёг, когда надо было переходить улицу. Он так и держал его за руку, пока проехали машины — а они шли бесконечным потоком — держал, когда переходили улицу, и только на той стороне разжал крепкие пальцы. И всё это время Пустошин говорил, говорил:

— В прессе бог знает что творится! Столько разных версий! Об интернете нечего и говорить! Ваши родные…

— Что с ними? — впился он взглядом в Пустошина: что-то случилось?

— Да все живы, живы! Но они же о вас ничего не знают… А вы правильно сделали, что пришли ко мне. Правильно! — всё повторял и повторял Пустошин, но в таком взвихрённом состоянии был и сам беглец. Он не помнил, как они шли, петляя по дворам, дворикам, пересекли ещё одну широкую улицу и оказались в тихом зелёном районе. И тут Алексей Иванович совсем другим, бытовым голосом попросил:

— Вы постойте тут. А я в магазин, хлеба надо купить. Я быстро…

— И с вами, — двинулся за ним беглец, будто боялся остаться один на улице.

Магазинчик был маленьким, но забит товаром до отказа. Пока Пустошин хлопотал насчёт хлеба и всё спрашивал, свежий ли, он двинулся к другой продавщице, переставлявшей на полке какие-то банки, и попросил: пожалуйста, кофе, чай и сахар, да, да, в пачке… и сыр… с вот это…

Но тут подбежал Пустошин и, не стесняясь, стал отговаривать:

— Не надо, не берите вы эту колбасу! Наверняка несвежая, лежит тут с незапамятных времен. Кто ж её будет брать — такую дорогую!

— Ой, что вы такое говорите? Не знаете, а говорите, — обиделась продавщица. — Весь товар качественный! Как в своём «Коммунисте» всякую гадость покупали, так тогда молчали! — Пустошин, хохотнув, стал громко пояснять:

— Это у нас в центре, на Муравьёва-Амурского, в советское время магазин был продовольственный. А напротив магазина как раз высшая партийная школа была, там сейчас академия управления… Так этот магазин был таким вонючим, что и прозвали его коммунистом…

— Алексей Иванович, давайте поверим девушке на слово, — принял он пакет от продавщицы. На что-то надо же употребить Толины деньги, а то при аресте изымут и когда ещё разрешат пользоваться. А Пустошин для порядка поворчал ещё немного:

— Зря вы это сделали, зачем-то потратились… Вы думаете, у меня дома еды нет, что ли? Я как раз домой заезжал, жена рыбки жареной завернула, котлет…

Но тема сама собой оборвалась, когда Алексей Иванович свернул в какой-то двор с невысокими домами: ну, вот и пришли!

Пристанище Пустошина было недалеко от бульвара, именуемого Уссурийским, в одном тех старых домов, что, казалось, должны помнить самого Хабарова. Это теперь, окружённый высотками, он доживал последние дни, а когда-то был рассчитан не на один век: первый этаж кирпичный, второй — бревенчатый, большие окна, один подъезд, разглядывал/оценивал убежище беглец. Вот только сомнительно, что оно безопасно.

Это у парней до поры до времени может быть непалёный нычок, у правозащитника надёжного пристанища нет по определению. И он сам, и его окружение давно просвечено. Рядом бульвар, скамейки, можно было и там поговорить. Но почему так беспечен Алексей Иванович, он ведь совсем не похож на вертолётчика.

А Пустошин, быстро справившись с замком, открыл дверь в квартиру, тут же сбросил сандалии, и пока гость возился со своей обувкой, всё торопил: «Давайте, давайте, не стесняйтесь, проходите в комнату!» Собственно, квартира и состояла из одной большой комнаты, и выглядела она по-холостяцки. Её не ремонтировали лет тридцать, мебель, казалось, была из позапрошлого века: и кровать за ширмой, и какие-то шкафчики, и старый письменный стол под зелёным сукном, и диван с высокой спинкой, накрытый ковром, и ещё один столик — маленький, круглый, и этажерка с безделушками, и люстра, обёрнутая марлей. И книги, книги, книги на столе, на подоконнике, на полу, на телевизоре, видно, его здесь не включают. И правильно делают. Всё это придавало квартире неповторимый уют старого нагретого жилья, а тут ещё солнце, клонившееся к закату, проложило на полу длинную золотую полосу…

И захотелось немедленно улечься на диванчик в дальнем затенённом углу, там, где на стене висела картина, изображавшая букет сирени, и так живописно, что казалось: фиолетовые цветы вот-вот вывалятся из рамы. Неужели он так психологически слаб, что снова не может отказаться от человеческого жилья. Всё так, но греет и мысль: он не один — есть свидетель.

Алексей Иванович побежал на кухню: поставлю чайник! Но тут же вернулся и стал собирать разбросанные вещи. Рубашки, брюки, полотенце он комом бросил в низ шкафа и приставил к не закрывавшейся дверце стул и, смущаясь, стал объяснять: вот, мол, гостей не ожидал, в квартире не прибрано, извините. А квартирка эта досталась ему по наследству от одинокой, в своё время репрессированной тётушки, точнее, репрессирован был её муж, журналист, а сама тётка год назад умерла. Теперь вот он сбегает иногда от семьи сюда, работает, но убираться некогда, а жена, знаете ли, тоже занята, помогает дочери с внуками. Представляете, дочь третьего ребёнка родила!

— Это замечательно! — счел нужным заметить гость.

— Да, замечательно-то оно замечательно, но хлопотно, знаете ли! Вот не поднимается рука выбросить тётушкины вещи, — показал Алексей Иванович на сумки в коридорчике. — Возил недавно в психиатрическую больницу, в таких учреждениях, знаете ли, бывает людей не во что одеть, но там выбрали одежду из хлопка. У них лекарства такие, что пациенты чешутся, когда одежда из синтетики. И в церкви отказались принять, сказали: берём только новые вещи… Такие вот дела! Вы уж извините за бедлам…

И пришлось уверять хозяина: что вы, что вы, квартира в полном порядке! Но тут Алексей Иванович заметил, что гость так и топчется на месте, не зная, куда себя деть, и пригласил сесть: нет, нет, вот сюда, здесь удобнее, показал он на тот самый диванчик, куда беглецу так захотелось. И он, старенький и бархатный, тут же отозвался писком пружин.

— Вот подушку возьмите. Нормально? — суетился Пустошин. — Ну, и как вам Хабаровск?

«Господи, о чём это он? К чему эти светские любезности?»

— Замечательный город. Вот только воздух тяжёлый…

— Да ведь леса горят! Как лето, так и горят. Только настоящего смога вы не застали, а то ведь совсем дышать было нечем… Да что Хабаровск! Вы разве не заметили, по всей стране серой тянет, — рассмеялся Пустошин и подхватился с диванчика.

— Давайте так. Я на кухню, а вы, если хотите, посмотрите книги. Хотя, вам, наверное, сейчас не до книг…

— Отчего же, с удовольствием… Я уже много дней не держал их в руках, — взял гость в руки томик, оказалось, Хайдеггер, рядом лежал фиолетовый Тойнби. Однако! — А вы что же, историей увлекаетесь?

— А я, знаете ли, эту самую историю и преподавал. Да, и потом, не современную же беллетристику читать? А с другой стороны — а ну её к чёрту, историю! История — это то, что случилось с вами, — Пустошин уже забыл о кухне и приготовился слушать гостя. Беглец понимал, что Алексею Ивановичу хочется знать подробности, но не был готов вот так сходу всё выложить.

— А почему на Дальний Восток подались? — видно, забыв, что уже спрашивал об этом, поинтересовался Пустошин.

— Сюда путь короче, — улыбнулся гость, будто оправдывался за выбранное направление.

— Ну да, ну да! Но шли-то вы с какой-то целью…

— Рассчитывал на помощь знакомого тележурналиста…

— Это кто ж такой, если не секрет? А он что, отказался помочь?

«Если бы отказался, ничего не оставалось, как идти прямиком в прокуратуру».

— Да нет, в редакции мне сказали, Владимир Воронов не там больше не работает…

— Воронов? Не знаю такого… А не Воропаев ли? Если Володька Воропаев, то он давно уехал! Говорят, теперь в Москве работает. Не знаю, как сейчас, а парень был хороший. Помню, его сильно избили, а кто, так и осталось неизвестным. Что ж вы хотите — журналист, он многим мешает. Ну, а как меня нашли?

— Случайно, в первый же день услышал ваше имя. И, как я понял, вы в городе известны. — И гость рассказал о библиотеке, о мадам Руденко, не забыл передать и привет. И Алексей Иванович закивал головой: знаю, знаю.

— А что вас удивляет? Я не подпольщик. Собственно, общественная работа априори публична. Но мне хотелось знать, что с вами произошло. И, как вы понимаете, не из любопытства! «Хотя из любопытства тоже…» — признался сам себе Пустошин.

— Да, разумеется, — согласился беглец. Ничего не поделаешь, придётся рассказывать. Но тут беспокойный хозяин снова спохватился:

— Вы ведь, наверное, голодный. Конечно, голодный! А я, как прокурор, начал допрашивать. Знаете что, садитесь-ка вы к компьютеру, и пока я, в рассуждении, чего бы нам покушать, соберу на стол, вы всё это изложите… Компьютер старый, но нормально функционирует, нормально! Только прошу, а я всех, кто ко мне обращается, описывать дело коротко, даты, место действия, суть произошедшего, но без эмоций. Договорились?

— Я постараюсь. Скажите, а выход в интернет…

— Есть, есть! Куда ж без этого. Вы прямо сейчас хотите выйти? А давайте-ка позже, вечером, знаете ли, тариф дешевле.

В первые минуты он просто сидел перед припылённым экраном, просто смотрел на светящееся окно. Потом пальцы стали осторожно выбирать буквы, и обнаружилось, что мышь отчего-то не слушается, да пальцы то и дело попадали не на те клавиши… Да, давненько я не брал в руки шашки! Но ничего, ничего, справится! И скоро он и в самом деле уже свободно писал и правил, сокращал и вносил забытые детали, убирал ненужные подробности.

Из кухни несло сытным духом, а он всё долбил и долбил по буковкам. Текст получился сжатым до предела, с точными географическими названиями, но без имён, без имён, без имён. Именно тогда, в Хабаровске, он и начал собственноручно записанные показания. Позже они разойдутся по миру с неизбежными искажениями, дополнениями и разнообразными комментариями.

А тогда они оба не могли дождаться, пока старенький принтер вытолкнет листы, заполненные убористым шрифтом. Алексей Иванович, водрузив на немалый нос очки, быстро просмотрел первую страницу, потом стал вчитываться, шепча себе под нос. И, дочитав до конца, вздохнул:

— Мда… Что-то подобное я и предполагал. Думаю, там, на верху, не знали, что с вами делать. Куда ни кинь, с вами везде клин. Неудобный вы человек, да и не человек вы вовсе, а одна большая такая проблема! Только вот скажите, как такое могло случиться? — постучал пальцем по экрану Пустошин. — Вас ведь охраняли так, как не одного заключённого, и…

— Я бы тоже хотел это знать… В таких случаях англичане говорят; The bag of tricks has no bottom — У мешка с трюками нет дна.

— Да, какой-то исторический детектив. Жаль только, разоблачений придётся ждать долго…

Не доживём мы с вами, Алексей Иванович, до этих публичных разоблачений.

— Вот вы пишете, что ехали в Хабаровск поездом. А как брали билет? Или другим макаром?

Пришлось достать из карманчика жилета и билет, и Толин паспорт. Показывать подложный документ не хотелось, но, только протянув его Пустошину, сообразил, что делать это и не обязательно. Или обязательно? Это был самый неловкий момент…

— Вы знаете, его и не смотрели! — пустился он в оправдания. Но Пустошин отнёсся к такому способу передвижения спокойно и, пролистав паспорт и мельком взглянув на мятый билет, вполне сочувственно спросил:

— Это что же, паспорт вашего знакомца? Ну да, ну да, а что ж делать в такой ситуации… Ведь живём как на оккупированной территории! Значит, приехали вчера, а где же вы ночевали?

— Понимаете… — замялся гость. Ему совершенно не хотелось упоминать о приютившей его прокурорской дочке. Хорошая девушка, но на чужой взгляд, да и на собственный вкус сюжет отдавал водевилем. Но тут Пустошин, будто что-то почувствовав, не стал допытываться.

— Это хорошо, что вы меня нашли. Хорошо!

— Алексей Иванович, если я не смогу сам заявить о случившемся, прошу вас от моего имени распространить этот текст…

Пустошин согласно кивнул головой, но тут же деловым тоном напомнил о правилах в такого рода делах:

— Нет, так не пойдёт! Сейчас вы своей рукой подпишете, тогда это и будет «от имени и по поручению». И адреса, адреса укажите, а мне потом нетрудно будет отправить! Но только всё это на крайний случай! Правильнее — рассказать самому. А текст мы переведём на дискеточку, и спрячем. И это положим в надёжное место! — потряс листами Пустошин, когда гость беглой скорописью написал что-то на обороте одного из них. — Ну, а сейчас мыть руки — и за стол! Перекусим, а уж после будем соображать, что да как делать дальше…

На кухоньке, заставленной шкафами и вазочками с искусственными цветами, уселись за большой круглый стол. Были на том столе и макароны с котлеткой, и жареная рыба, и какой-то салат…

— Вы рыбу, рыбу пробуйте… Она-то свежая, знаете ли, хороша. Не кижуч, конечно, и не нерка, но теперь что перебирать… Да, не стало на Дальнем Востоке рыбы, не стало… А какая раньше сима ловилась в Амуре! Китайцы рыбку-то потравили, да и мы сами тоже постарались, что уж тут говорить… А давайте-ка выпьем! Вы как насчёт спиртного? Не против? Ну, и хорошо! У меня коньячок есть, мы его с вами и употребим по маленькой… Вот и стопочки… Выпьем, а вы активней ешьте, активней, не стесняйтесь, а то вы исхудавший, знаете ли, совсем как мальчик.

— Да я ведь уже дед, — виновато улыбнулся гость.

— И что? Седина бобра не портит. А вы ещё тот бобёр! У вас, мой дорогой, всё ещё впереди, поверьте мне! Должно же это безумие когда-нибудь кончиться! Вот за это и выпьем!

И первым опрокинул в рот содержимое рюмочки. Потом стали закусывать, и гость время от времени повторял: «Вкусно, очень вкусно!» — «Вы ешьте, ешьте! Я передам жене, что вам понравилось!» И успокоил, когда гость поднял от тарелки внимательные глаза: «Не сейчас, конечно! Не сейчас».

— А что, Алексей Иванович, в городе есть протестные настроения, или это мне показалось? — И беглец рассказал об утреннем происшествии.

— Это молодые радикалы, только они и шевелят болото. А так всё заросло ряской! Выдохся, знаете ли, народ, выдохся…

— Вот вы упомянули о прослушке, насколько это было серьёзно? — захотелось прояснить и эту живую для него тему.

— Был такой факт. Дело-то как было? Приходит ко мне женщина, мать одной студентки, и жалуется, что дочь её задержали и в отделении милиции стали допрашивать. Да как допрашивали! Раздели догола, пальцы стаканами стали ломать… Представляете, молодую девчонку так унизить! Разумеется, делали они это не только для собственного удовольствия и куража. Был у девушки молодой человек, так вот он состоял в какой-то группировке, на него оперативники и требовали показаний… Ну, поиздевались и отпустили девушку, но мать возьми, да и пожалуйся в управление собственной безопасности. Нашла куда жаловаться! Правда, она и в прокуратуру ходила, да это один чёрт. Ну, само собой, ничего не добилась, ко мне пришла. Сидим мы, она рассказывает, я записываю… И представляете, когда дошло до описания примет милиционеров, зазвонил телефон. И некий товарищ просит: а пригласите к телефону даму, она, мол, как раз там у вас. Оказывается, этот товарищ приказал ей срочно явиться в управление. Ну, она, само собой, заторопилась, пообещала прийти на следующий день и не пришла…

— С ней что-то случилось?

— Со всеми нами случилось! Запугали её… Встретил тут как-то случайно, не обижайтесь, говорит, Алексей Иванович, но мне пригрозили, если буду дальше жаловаться, то, мол, дочку не увижу. Да больше того, попросили её написать другое заявление, а в нём выразить благодарность сотрудникам милиции. Каково? Очень она просила меня забыть об этом деле, не предавать гласности. За дочку боялась. Пришлось подчиниться. Так это и осталось безнаказанным. Да разве только это! А телефон мы так и не подключили…

Вот как! И это серьёзно. Только отключением телефона от контроля не избавиться. Остается надеяться, что до этой квартиры жучки ещё не добрались.

После чая Алексей Иванович приступил к главному вопросу.

— Чем я могу вам помочь? Вы понимаете, мои возможности ограничены. Предоставить вам кров — это, пожалуйста, здесь вы будете в безопасности. Об этой квартире практически никто не знает…

— Спасибо, Алексей Иванович! Мне действительно нужен ночлег, и только на сегодняшнюю ночь, дальше скрываться я не могу. Но прежде чем идти в прокуратуру, хотелось бы встретиться с журналистами. А ещё…

— Да, да, нужно обязательно подключить прессу! Эх, если бы можно было провести пресс-конференцию, но это нереально, — перебил его Пустошин.

Замечательно! Человек понимает важность публичности в такого рода ситуациях. Не надо долго объяснять мотивы, резоны, причины.

— Вот только журналисты поставлены в такие условия, что не позавидуешь. Надеюсь, в ваших краях есть и те, кто ещё не сдается…

— Да некоторым и условий особых не надо, рады служить кому угодно, — усмехнулся Пустошин и собрался было привести какие-то примеры, но тут же оборвал себя: да разве только журналисты прогибаются!

— А насчёт имён надо крепко подумать, это ведь как на нелегальную сходку звать.

— Это могла быть экстерриториальная площадка, какое-нибудь иностранное консульство, хорошо бы американское…

— Хотите получить политическое убежище?

— Что вы, Алексей Иванович, я могу рассчитывать только на гуманитарное укрытие. И хорошо, если предоставят его на час, на два. Этого вполне хватит. Я смог бы позвонить родным и сделать заявление для прессы. И если я попаду на территорию консульства… Насколько это реально?

— Да почему нет? Да только ближайшая штатовская дип-миссия находится в семистах километрах отсюда, во Владивостоке… А здесь только японские дипломаты, что-то вроде консульского отдела. Что, японцы не подходят?

— Во Владивостоке? — удивился беглец. — Вы знаете, в своё время я довольно детально интересовался социальным и, разумеется, экономическим положением регионов. И ещё многое помню из того, что касается промышленности, ресурсов, а вот сведения о таких структурах…

— Ну, до таких мелочей вы, я думаю, не снисходили, да и незачем было, — усмехнулся Пустошин. — Но этот пропуск легко можно было поправить, если бы не ваше положение…

— Да, теперь я знаю, что такое отсутствие обратной связи. Информационного вакуума я не чувствовал, с прессой проблем не было, но…

— Понимаю, понимаю… Особенно это непереносимо тому, кто был в центре мира, в гуще, так сказать, событий. Тогда что же, тогда надо ехать во Владивосток! — вскочил со стула Пустошин. — А что? И поедем!

— Но ведь это далеко!

— Да что вы! Для Дальнего Востока — это не расстояние. Надо, надо ехать! Это будет совсем другой уровень защиты. А что касается прессы, то у меня есть приморский друг — старый журналистский волк. Нет, нет, я не буду до поры до времени раскрывать ему всех карт…

Вот чего не ожидал беглец, так это готовности пожилого человека сходу пуститься в дорогу. И зачем? Пора заканчивать со всем этим здесь. Ему удалось оторваться, здесь обстановка вокруг его персоны не такая нервная, можно и сдаться. И, кажется, есть надёжный свидетель… А то, что предлагает Пустошин, слишком хорошо… Но что он говорит о поезде?

— …Есть ночной поезд на Владивосток, есть и утренний, — рисовал перспективы Пустошин. — И другой вариант — ехать машиной. Машина у меня есть, с этим нет вопросов. Да, рискованно! Но как-то вы эти тысячи километров преодолели ведь.

— Сам удивляюсь, не узнают, — усмехнулся гость.

— Ну да, ну да, такого знаменитого — и не узнают. Так это очень просто! Вас ведь по фотографиям, а какой вы в жизни, как двигаетесь, как говорите, мало кто знает. А тут ещё уверенность, что ваше исчезновение — это заговор, и поэтому беспризорно гулять вы никак не можете. Понимаете? Ну, так как, поезд или машина?

— Частная машина — это лучший вариант.

— Хорошо, поедем машиной, как-нибудь потихоньку доберемся. Скажите только, вы сами-то можете управлять?

— Да когда-то садился за руль.

— Но в связи с известными обстоятельствами навык, наверное, потеряли. Маленькая загвоздка в том, что машина у меня праворульная. Вы, наверное, никогда на такой и не ездили?

— Нет, не ездил, — признался гость.

— Ну, как-нибудь доберёмся. Доберемся ведь?

Но беглеца волновал не способ передвижения, а совсем другой вопрос, и он требовал определённости. И это нужно выяснить прямо сейчас, что называется, на этом берегу.

— Алексей Иванович, оказывая мне содействие… У вас как у правозащитника могут быть неприятности, — внимательно посмотрел он в глаза Пустошина. Понимает ли человек всю серьёзность ситуации? А тот усмехнулся и, как в каморке-приёмной, перегнулся через стол:

— Вы, наверное, в силу объективных обстоятельств имеете самое общее представление о правозащитниках. Не люблю этого слова — правозащитник! Слишком оно громкое. И те, кто себя так называет, они и есть так называемые правозащитники. А я — ходатай, лишь ходатай по гражданским делам. И мы помогаем любому, если есть основания предполагать, что в отношении индивидуума были нарушены права человека. Понимаете? И даже если вашему обидчику когда-нибудь дадут под зад коленкой… Хотя нет, тут я — пас! До таких степеней человеколюбия я ещё не дошёл, нет, не дошёл, — хмыкнул Алексей Иванович.

— Не забывайте, ваша помощь — это укрывательство преступника. Именно так квалифицирует эти действия Уголовный кодекс.

— Правильно! Статья 316. Заранее не обещанное укрывательство особо тяжких преступлений. Наказывается штрафом или арестом на срок от трех до шести месяцев, а то и лишением свободы на срок до двух лет, — без запинки процитировал Пустошин. — Эту статью любому комитету солдатских матерей можно вменить.

— Но беглый солдат только солдат. А я осуждённый…

— Так ведь у вас есть смягчающие вину обстоятельства. Как я понимаю, ваши действия были продиктованы опасением за свою жизнь, так? Я правильно толкую.

Правильно. Только неприятно, что Пустошин вычленил из его записки только один мотив побега — страх. Всё так, но когда это понимает другой человек!

— И потом, наверное, даже из-за решётки должно быть видно, что в стране идет война! Захватили средство управления массами — телевидение, теперь заводы, фабрики, землю! Для этого и вооружённые отряды мечутся по стране… Слыхали ведь, как сюда спецчасти перебрасывали для усмирения народа. Чем не война? А где война, там и пленные, и один из них — это вы! Ну, и как не помочь бежавшему из плена?

«Смелые у вас обобщения, Алексей Иванович!» — собрался возразить бежавший из плена, но остановился. Забавно, но и на сленге вертухаев заключённые действительно — пленные…

А Пустошин, заметив кривоватую усмешку на лице гостя, нашёл её снисходительной и высокомерной.

— Должен заметить, дорогой вы мой, я готов помогать вам не потому, что добрый дедушка. Да и вы, знаете ли, не такой уж невинный агнец! Отнюдь! Если честно, ко всем этим комсомольским функционерам, каким были и вы, отношусь без всякого уважения. Пошустрил этот передовой отряд молодежи в своё время изрядно. Вы просто из них не самый… — остановился Алексей Иванович, будто ждал подсказки. Но беглец помогать с определением не стал.

— … Не самый противный. Должен сказать, поначалу я относился к вашей истории без особого интереса. Давно убедился: дыма без огня не бывает. А разбираться в том, кто разжёг костёр и зачем, было недосуг. Да и о своих грехах вы лучше меня знаете. И даже, когда вас мытарил суд, а потом пытались ломать в колонии, не впечатляло, нет, не впечатляло. Ничего необычного в этом не было. Так поступают со всеми, кто попадает в эти жернова. Только о вас трубят, а о других… О других знают только родственники или такие, как я. А потом смотрю: держитесь, барахтаетесь, может, и правда, масло взобьёте, а?

«Это что же он имеет в виду? Лягушку, попавшую в кувшин с молоком? Только в кувшине было не молоко — помои».

— …И, знаете, мне не так вас, как матушку вашу жалко, и отца, разумеется, но матушку особенно. Вы ведь единственный сын? Может, как-то дать знать родителям? А что, если зайти на какой-то сайт… Хотя в интернете полно сообщений, что вас видели и там, и сям…

— Человек, который мне помогал, уже известил. Близкие знают, что я жив.

— Ну, и замечательно, и замечательно! Вы извините меня за резкость, но лучше сразу объясниться. Вы не обиделись?

— Обидчивые люди не занимаются бизнесом и, я думаю, общественной работой тоже. — Пустошин согласно закивал головой и спохватился.

— Вы хотели в интернет выйти? Действуйте!

— Спасибо. Но, с вашего разрешения, мне бы хотелось принять душ…

— Да-да, конечно! Извините, сразу не предложил. Я сейчас включу нагреватель, он быстро греет, десять минут — и готово. И полотенце приготовлю, должно же быть у меня чистое…

После ванны босой и без очков, гость выглядел таким беспомощным, что Алексею Ивановичу пришлось отвести глаза, будто подсмотрел то, что видеть нельзя. Вот таким же потерянным, вспомнил он, выглядел и директор завода Дубельский, когда того сняли с работы. Было в конце восьмидесятых такое поветрие — разбираться с руководством на собрании трудового коллектива. Коллектив директора с должности снял, да ещё под телевизионные камеры. И вот высокий, импозантный, громогласный мужик — всегда в шелковых японских галстуках — сразу превратился в развалину. Ходил потом по городу старичком, шаркал в стоптанных ботинках, а мужику только-только пятьдесят стукнуло. И ведь не самый плохой директор был! Но этот-то бобёр с такой высоты упал, куда там Дубельскому. Да не упал — скинули!

И теперь вот и голос совсем не начальственный, тихий, и руки не знает куда девать, а ведь ворочал такими делами, держал в подчинении тысячи людей. И ведь жёсткий был, писали, увольнял подчинённых без всякой жалости. Укатали сивку крутые горки, укатали! Да тот ли это человек, которого ищут, о ком трубит пресса? Ну, может у тебя на кухне сидеть магнат магнатыч? Не может. А в тюрьме? Иваныч, окстись, призвал сам себя Пустошин, ты же паспорт видел!

И когда гость снова сел за компьютер, предупредил: грузиться будет долго. А беглец, отстучав десять букв собственного имени, стал ждать, а потом как прорвало: список ссылок был бесконечным. Выбирал по заголовкам, но, открывая за файлом файл и читая по диагонали, скоро понял: и то, и другое, и пятое-десятое — такая лабуда! И, вспомнив Толино: дорвался Мартын до мыла, остановился: все, хватит! Вот только задержится на именном сайте, рассмотрит, что там и как.

Да, адвокаты держали его в курсе, но полного представления о контенте у него не было. Но лучше бы он туда не совался! Сайт выглядел мемориалом, всё было слишком! Масса каких-то его фотографий, где он во всяких ракурсах и разнообразных позах: то у машины, то с собакой, то с детьми, ещё маленькими, то с известными лицами. Так бывает, когда человек умирает, и тогда выкладывают весь архив. И пусть и снимки, и публикации ерундовые, но после смерти всё имеет значение.

А вот и тексты, его тексты. Ё! Неужели совсем недавно он был таким таким неадекватным? Что за высокопарные выражения! А это давнее письмецо, смотрите, как трогательно на тетрадном листочке в клеточку, и почерк какой-то школьный! Что у него и улучшилось за годы отсидки, так это почерк… Но неужели это писал он? Оказывается, он ещё и безграмотен, пропустил запятую или запятые? Зачем они всё это выложили?

Была во всём этом некая истеричность! Но ведь и он сам хотел выглядеть приглаженным, разве нет? Вспомни, как бестрепетно вносил правку в рукопись о самом себе. Девушка старается, пишет уже несколько лет его биографию, а он под видом исправления фактических ошибок исправляет, исправляет, будто заново жизнь переписывает. Собственно, все ответы на вопросы бесчисленных интервьюеров — это интерпретация, и ничего больше. Приписывание теперешних мыслей себе, тогдашнему…

Вот и ближний круг следит, и не дает никому усомниться в его высоких моральных качествах, и ни одного слова против шерсти здесь не допускалось. Но сколько ни понимай, что это всё сахарный сироп, и уже самого тошнит от себя, безупречного, но адекватное отношение отчего-то напрягает. И неизвестно, что хуже, удушающие объятья адептов или испепеляющая ненависть противников. В таком режиме трудно сохранить голову ясной… Все, все, выходим отсюда, выходим!

И одну за другой он смахивал с экрана раскрытые страницы… Нет, не будет он читать и иностранную прессу! Там ведь тоже только догадки, версии. Странно, но ни добрые слова в свой адрес, а с ним явно уже попрощались, ни сдержанные в такой ситуации, но по-прежнему злые инвективы не задевали. Уже не задевали. Всё это не имело к нему ни малейшего отношения. Одни пытались сделать из него монстра, он не дался. Теперь другие хотят зачислить в разряд не то борцов, не то жертв, но и в этом удобном статусе он пребывать не желает. Ему, ещё живому, хочется немного — остаться самим собой…

Алексей Иванович сновал туда-сюда по квартире, прибирался, стелил постели, заводил будильник, покашливал, надеясь привлечь внимание — ничего этого гость не замечал. И только выдув большую кружку чая, её под правую руку поставил добрый хозяин, понял, что тот давно стоит за спиной.

— Я понимаю, за столько лет добраться до интернета, понимаю! Но пора укладываться. Должен предупредить — простыней свежих у меня нету, так я вам постелил чистый пододеяльник, а укроетесь вот этим одеялом, оно чистое, чистое, жена на нём бельё гладит… И, знаете ли, пора ложиться. Завтра рано вставать, перед дорогой надо отдохнуть.

— Да-да, разумеется! Но если можно, я ещё немного повишу…

— Ну что ж, сидите, сидите. — «А говоришь, не испытывал информационного вакуума», — хмыкнул Пустошин. И отчего-то вдруг захотелось погладить чужого человека по седой голове.

А тот, решив прояснить для себя некую догадку, снова припал к экрану. И запросил у Яндекса: Происшествия Забайкальский край август. Тот выдал сначала всякую ерунду. Так, проехали, и всё не то, не то… А вот это интересно: «Вчера около 21 часа на 91 километре федеральной трассы… на большой скорости столкнулись Камаз и микроавтобус… Грузовик перевозил газовые баллоны, которые при столкновении взорвались…». Сообщение было коротким, но зацепила дата — 14 августа. Так, а теперь попробуем Гугля: «Забайкальский Столкновение Камаз микроавтобус взрыв газовых баллонов».

Так, одна ссылка, пятая, десятая, искомое было в четырнадцатой: «Нашему корреспонденту стали известны подробности происшествия на 91 километре федеральной трассы Чита-Забайкальск. Подробности эти весьма странны, и первая странность — это то, что УВД отказывается давать хоть какую-то информацию об этом деле… Один из сотрудников ГИБДД посетовал, что на место происшествия подъехала эмчээсовская машина, за ней бригада дюжих мужиков, которые собрали всё то, что осталось от тел, разорванных взрывом (фото), детали автобуса, при этом самые мелкие собирали странной штуковиной, напоминавшей пылесос. Очевидцы уверяют, что на месте аварии были найдены обрывки ткани, из которой изготавливают камуфляжную форму, женскую серьгу и ручку, предположительно „паркер“ (фото). Что именно пытаются скрыть наши спецслужбы? Не гибель ли в этой автокатастрофе заключённого № 1?»

В съезжавшей по экрану фотографии он увидел кисть мужской руки. Рука с мёртвыми жёлтыми пальцами была снята аккуратно и выглядела как муляж с красной каемкой по линии отрыва. Но возле большого пальца чётко виднелась татуировка — буквы ВВ и звёзды полукольцом. Балмасов? Вторую фотографию он открыл уже с волнением, руки, замершие над клавишами, заметно дрожали, и он опустил их на колени. Но на тёмном снимке была только пишущая ручка. Его ручка? Та, что умыкнул спецназовец? Она была приметна: объёмный тёмно-красный корпус, металлические накладки, логотип какой-то компании. Когда-то, зная о его пристрастии к хорошим перьям, их дарили в неимоверных количествах. И как-то он попросил стило с объёмным стержнем, и кто-то, мать или жена, привёз ему несколько штук… Они что, все погибли? И Братчиков, и Балмасов, и та женщина? И только сейчас, он вдруг понял, что она предупреждала его не садиться за руль. И будто наяву услышал над ухом шипение: несссзззарууу… Неужели группу устранили, и самым варварским способом? Да нет, судя по всему, — это обычная дорожная катастрофа. От неё никто не застрахован, даже те, кто такие аварии и устраивает. Но тогда авария многое объясняет…

Когда Алексей Иванович погасил свет, и беглец растянулся на диване, он всё перекатывал и перекатывал в мозгу одну и ту мысль мысль: почему его не увезли с собой, зачем его оставили в автобусе, какой в этом был смысл? Он считывал только верхний край информации и чётко понимал одно: второй акт этой пьесы был разыгран не по авторскому замыслу. Если он способен трезво оценить произошедшее…

Способен? Зачем тогда собрался во Владивосток? Захотелось лишний день побегать? А ведь и в самом деле хотелось. Хотелось просто ходить по улицам, хоть издали посмотреть на женщин и деревья, на детей и полное небо, на речную воду и дома, на трамваи и цветы, на на… на…

В комнате было светло от уличного фонаря, и бликовало зеркало трюмо, и шевелились кружевные тени на потолке, и ворочался на своей постели за ширмой Алексей Иванович.

— Вы хоть скажите, за что вас так возненавидели там, в Кремле? — зевая, спросил он с другого конца комнаты. — Я имею в виду самого главного… Что это он к вам так?

Вариации этого вопроса он слышал не раз и давно проехал эту тему. Но только приготовился отделаться вежливой фразой, как Пустошин стал отвечать сам. Судя по всему, и у него на этот счёт было своё твёрдое мнение.

— Я думаю, всё оттого, что вы всячески демонстрировали своё превосходство, ведь так? Спорили прилюдно, поучали… Что, скажете, не так? Вы слишком себя самостоятельно вели. Вы и в Китае, вы и в Америке чего-то затеваете, и в Европе вас знают, а он ещё никто, парвеню… А тут выборы, а перед ними, родимыми, как водится, принято затевать что-нибудь этакое. Только ещё одна война на Кавказе — было бы слишком, народ бы не понял… Это потом они позволили себе это маленькое развлечение. А тогда придумали: устроим-ка показательную борьбу с богатеями, восстановим, так и быть, социальную справедливость, обрадуем народ. А взять кого? Да самого приметного!

Правитель у нас, как известно, большой любитель диких зверей. Но как подобраться к тигру или белому медведю? При нём и методику отработали: специальные люди и укол сделают, и лапы свяжут, и тогда подходит Сам, храбрый-храбрый такой, и ошейник цепляет. Вот так и с вами сделали: сначала арестом обездвижили, потом приговором ошейник надели. То-то радость — спеленал редкого зверя! Теперь вот держит вас в клетке своего личного зоопарка… кхм… держал… А всё от зависти! Не может он терпеть в других независимость и вольность… Вы согласны?

— Сложный вопрос, — отозвался с диванчика гость. И ждал, что Пустошин тут же парирует: да что там сложного! А он бы тогда изложил свои резоны. Но с противоположного угла комнаты никаких замечаний не последовало, а скоро послышалось мерное похрапывание. Ну, Алексей Иванович! Зачем-то разворошил то, к чему он старался не касаться, разворошил и не ко времени, и не к месту. И в самом деле, для затеянного против него дела были тысячи причин, только сам он никогда не опускался объяснить всё банальной завистью одного лица. Лиц было слишком много. Хотя это простое объяснение он слышал ещё на свободе…

Травля тогда набирала обороты, уже начались аресты, обыски, выемки, вызовы в прокуратуру. И Антон месяц как был за решёткой, и все попытки вытащить его под залог были провальными. А тут надо было ехать в Сан-Вэлли. Почему-то этот горный курорт был выбран для неформальных встреч воротил бизнеса, чёрт его знает, но приглашение он принял ещё весной, вот и пришлось лететь. Потом и это лыко вставили в строку: мол, купил своё участие. А когда задержался на пару дней в Штатах для встречи с Чейни, тут же обвинили в готовности продать американцам компанию в обмен на поддержку. И это обвинение было из арсенала убойных и не опровергаемых. Он, может быть, и хотел такой поддержки, но речь тогда шла всего-навсего шла об обычной нефтяной сделке. Да и Чейнин, владелец Halliburton, интересен был сам по себе…

Он тогда продолжал заниматься делами и пытался изо всех сил демонстрировать спокойствие, уверенность и веру, нет, не в справедливость, а в рациональность. Но уже начинал понимать: всё призрачно, ненадёжно, зыбко. И по приезду он собрал всех в ресторане: надо было многое обсудить, в офисах прослушивали, уже не таясь. Под оперативным наблюдением был и его собственный дом, да разве только дом! Стоило куда-то переместиться, как поблизости останавливался фургон с антенной, эту вездесущую машину, видно, использовали не для прослушки, а как простое и доходчивое средство психологического давления.

Помнится, за столом тогда было несколько нервно, никакое вино не помогало расслабиться, и Лёдька ещё с кем-то поцапался. Вот тогда все и согласились: надо уезжать! И он чётко понимал: да, придётся всё бросить и уехать, но уедет он последним! И всё боялся сорваться и потащить семью в аэропорт. Вот и поехал по городам и весям и, выступая перед людьми с прекраснодушными лекциями, ждал вопросов о ситуации вокруг компании. Вопросы были, и он отвечал, отвечал тем, кто загонял его за флажки. Но только разозлил обезьянью стаю, и она не стала дождаться его возвращения в Москву…

Но это будет потом, а тогда в ресторане неподалёку веселилась актёрская компания, они что-то там отмечали. И скоро кто-то предложил объединить столы. Он был против общения с посторонними, но промолчал, всё и так шло вразнос. И команда и он сам чувствовали, как пустеет пространство вокруг них, многие, боясь, что и их заденет острой косой, разбегались, не дожидаясь финала. А лицедеи, весёлые и безоглядные, старались вовсю, пытаясь развеселить господ миллиардеров.

Только веселье у господ было каким-то лихорадочным и что-то там, видно, и на его лице отпечаталось. Это заметила одна из женщин, очень известная актриса, он знал её в лицо, вот только имя выветрилось. Она что-то спрашивала через стол, он кивал головой, старательно улыбался, и женщина вдруг подошла, села рядом: что, неприятности замучили? Да нет, нет, стал уверять он. Но актёры — особый народ, сами отменные эгоцентрики, они умеют считывать малейшие изменения в химическом составе другого человека. И, наклонившись к нему, актриса, как давнему знакомому, посоветовала: «Пошли ты всех на …уй!». Она опустила первую букву, и вышло так забавно, теперь он бы сказал — художественно, что впервые за весь вечер он рассмеялся. А женщина стала горячо объяснять: «Тебе ж завидуют, страшно завидуют, до белых глаз. Это же видно! У тебя же всё сверх нормы… Я про деньги не говорю — это фигня на постном масле! У тебя жена красавица, видела её как-то на приёме у этого… у Лайна, ну, Родерик Лайн, помнишь? Если честно, то жёнушка твоя дама надменная, а так, ничего не скажешь — хорошенькая. Говорят, и детей у тебя много». Он кивнул головой, а тут и Лёдька вклинился и показал на пальцах: целых три сына!

— Три сына? Вот видишь, и тут переплюнул! — всплеснула актриса руками. И всё смеялась, смеялась. А он ловил тёмный, совершенно трезвый взгляд с другого конца стола — там сидел актёр с подбритыми бровями — молодой бой-фрэнд актрисы. Этот фрэнд всё откидывал длинные волосы, всё играл бровями, показывая выразительным актёрским лицом готовность увести захмелевшую подругу. А он зачем-то делал вид, что не понимает намёков, и даже придвинулся поближе к женщине, и уже хотел было подать ей салфетку, показать: надо вытереть вот здесь на щеке, но вовремя остановил себя. Приходилось следить за собой, следить за каждым словом, за каждым жестом и держать на расстоянии. Подхватишь этот лёгкий тон и будто приблизишь человека к себе, ненужно приблизишь. Вот и тогда старался понять, сколько здесь наигрыша?

Но чувствовал только живое участие и, наверное, поэтому одну пуговицу всё-таки расстегнул. Ведь мог встать и, сославшись на дела, уйти, но сидел и слушал этот переливчатый голос, что всё говорил и говорил ненужные, но приятные слова. Приятно было видеть весёлые серые глаза, красивый рот с тугими, не накрашенными розовыми губами, блестящие фарфоровые зубы, на одном застрял зелёный листик салата. Женщина была красива и без грима, а это такая редкость…

Она сняла с него очки, надела на свой ровный носик: «Ничего не вижу! Как ты в них ходишь?.. Давай выпьем… Ты полней, полней наливай, вина, жалко что ли?.. Нет, мне это нельзя есть… Дай мне вот ту тарелочку… Слушай, приходи на премьеру, режиссёр — педрила, фильмец говённый, но я там ничего… Нет, ты понимаешь, понимаешь…» — придвинулась женщина к самому уху. А он вдруг озаботился: хорошо ли оно выбрито? Тогда занимало и это, особенно после того, как близко увидел заросшее мхом ухо известного политика. Но что он должен понимать, актриса рассказать так и не успела…

Приятные воспоминания были прерваны самым грубым образом. За стенкой кто-то громко заспорил, послышались крики, и стукнуло так, что встрепенулся хозяин и сонно, но чётко проговорил: «Что это у тебя всё из рук валится?» Он повернулся к нему и спросил: «У вас всегда так?» Но Алексей Иванович не ответил, снова затих. А он ещё долго ворочался с боку на бок и всё разглядывал причудливые тени на потолке, а воспоминания не оставляли, и всё возвращали в отлетевшую жизнь.

…Помнится, тогда принесли сложенный листок, кто-то постарался, решил: надо выручать. И он как очнулся: да-да, пора! Надо было ехать, дела были нескончаемы. На прощанье он поцеловал актрисе руку. Маленькая рука оказалась почему-то шершавой, может, поэтому женщина чуточку смутилась: не надо, зачем?

Снимается ли актриса сейчас? Он давно о ней ничего не слышал. А тогда она отколола номер. Неожиданно поднялась на стул — хорошо не на стол! — и на весь зал продекламировала: «Ничтожество на ничтожестве, вот они кто. Вы один стоите их всех, вместе взятых! Слышишь, великий Гетсби!» — и показала на него рукой. Он тогда растерялся и не смог отшутиться. А тут ещё все захлопали, и голос за спиной объяснил непонятливым: «Это Фицджеральд! Роман у него есть, так и называется „Великий Гетсби“». Никакого Фицжеральда Френсиса Скотта он тогда не знал, прочёл позже, когда у него начался особый тюремный просветительский курс. А в тот вечер только и смог, что парировать: «Актриса! Она знает столько текстов, может изобразить что угодно». Всё так! Но зачем-то запомнил цитату, зачем-то повторяет ее. Вот только закончить жизнь, как Гетсби, он не хотел бы, нет, не хотел…

Во Владивосток зачастили разного рода комиссии, что всегда бывает в период путины. Так, одна из комиссий проверяла, как ведутся работы по подготовке к саммиту АТЭС. По мнению комиссии, строительство объектов к саммиту АТЭС идет по графику, отстаёт только строительство гостиниц.

Ранее приморскими властями были подписаны договоры с Marriott International и с французской Accor Group, имеющими сети отелей по всему миру. Между тем, специалисты считают, что во избежание «постолимпийского синдрома» городу стоит возвести не более двух пятизвёздочных гостиниц, а для размещения остальных vip-гостей можно использовать круизные лайнеры.

Но власть решила сэкономить по-другому. Стало известно, что в мэрии Владивостока проведены переговоры с делегацией китайской провинции Суйфэньхэ во главе с первым секретарем горкома КПК этого региона. В ходе переговоров была достигнута договорённость о строительстве 5-звёздочного отеля в центре Владивостока исключительно за счёт средств китайской стороны. Как видим, богатый сосед весьма предусмотрителен.

В прошлую пятницу в хвостовой части самолёта Ил-62, вылетавшего чартерным рейсом Владивосток — Анкоридж — Сан-Франциско, пограничники нашли незаконный груз — технического работника аэропорта Виктора Б.

Водитель буксировщика Б. сидел в отсеке для одежды и багажа и прикинулся спящим. Когда его «разбудили» и спросили, куда он собрался лететь, Б. ответил: «Хочу в Киев». Когда ему объяснили, что самолёт летит в Америку, он и тогда не отказался от поездки в Украину, заявив, что согласен лететь в Киев через Сан-Франциско. Придерживался этой версии Б. и на допросах и после того, как его выпустили из ИВС. Дальневосточная транспортная прокуратура возбудила уголовное дело за попытку незаконного пересечения госграницы. Но прокурор, ведущий это дело, посетовал на «сложности» в расследовании: опровергнуть утверждение Б. о киевском маршруте в принципе невозможно.

Родину своего знаменитого предка в очередной раз посетили родственники знаменитого голливудского актёра Юла Бриннера. Как и в прошлые годы, сын Юла — Рок Бриннер и его племянник Алекс посетили бывший дом Бриннеров, где сейчас располагается Дальневосточное морское пароходство. Свидетелями жизни этого семейства являются также здание железнодорожного вокзала, которому более ста лет, и резиденция в бухте Сидими.

Сообщение об обнаружении в горах Китая подозрительных лиц, среди которых, как предполагают, находится исчезнувший из расположения Красноозёрской колонии российский миллиардер, взволновало зарубежные политические круги. Больше всего почему-то нервничают американские СМИ и депутаты бундестага. По сообщениям «Reuters», в Москву стягиваются подразделения внутренних войск из соседних регионов, приведены в боевую готовность спецподразделения на Дальнем Востоке. Но, как заявила пресс-служба краевого УВД, никакого приказа на усиленное несение службы подразделениям внутренних войск не отдавалось.

Дальинформ. Новости и происшествия. 29 августа.

Утром, пока Алексей Иванович готовил завтрак, беглец, наскоро приняв душ, снова припал к компьютеру. Но ничего свежего за ночь на новостных лентах не появилось. Это он весь в нетерпении, страхе, сомнениях, а весь мир занят другим, совершенно другим. И ему пришлось заняться практическими вещами и найти сведения о консульстве: улица, дом, телефон… А руку всё тянуло набрать адрес, недоступный как другая Вселенная. Если майор действительно позвонил — это замечательно, но дома ждут известий от него самого. Но с адреса Пустошина — нельзя! Вычислить город, провайдера, а потом адрес компьютера можно в считанные часы. Эх, знать бы прикуп, прикупил бы какой-нибудь анонимный прокси-сервер… А если сыну через океан? Остынь! Для электронной разведки и это не препятствие, почта и там под контролем. А он, проявившись и обозначившись, сам укажет место поисков.

И в утреннем полумраке — свет горел только на кухне — всё вдруг представилось безрассудным, невыполнимым и бессмысленным. Как-то они доберутся на машине? Ехать далеко, а на дорогах посты, посты, посты. Стоит ли длить агонию? Разумней остаться, а не тащиться за сотни километров, ведь в конце — всё равно камера. Так её предоставят и здесь, в Хабаровске. И не надо втягивать в эту авантюру немолодого человека. Отказаться от поездки? Но правильно ли поймет его Пустошин?

Что такого случилось за ночь, что он переменил планы? Было видение? Голос свыше? Был, был… Что, если Пустошин поставлен на сторожевой контроль и внесен в списки на милицейских постах, и все его передвижения за пределы региона фиксируются? Хотя, чёрт его знает, по какой там шкале государственная машина оценивает степень опасности гражданина для самоё себя. Вот членов молодёжных радикальных группировок, тех точно отслеживают. Господи, что он несет? Всесилие спецслужб — это только миф. Он и держит людей в страхе. А сам орган только и способен, что давить отдельного человека, а целый народ ему не по зубам. Вот только народ почему-то не догадывается об этом и боится. И он сам боится, и придумывает для себя разные страшилки…

Но если остаться в Хабаровске, то где встречаться с журналистами? Допустим, они согласятся явиться на рандеву неизвестно с кем, но куда? В лес, как на маёвку? А может, прямо у порога прокуратуры? Интересно, сколько у того парадного подъезда он смог бы продержаться? Минуту, две? Ну, снимет его камера, ну, выкрикнет он несколько слов, ну, что-то там запишут. Только в эфир всё равно не выдадут. И заявление не станут цитировать, даже если он успеет разбросать его как прокламацию. И всё это будет только жалким писком! И стоило ли тогда бежать так далеко?

Не поздоровится и самому Алексею Ивановичу. Здешние товарищи, вероятно, давно ищут повод, а тут такой случай! И это будет ещё одним грехом, лежащим на душе. Сколько уже людей поплатились только за то, что имели неосторожность оказаться рядом с ним! Получается, подтвердить его добровольную явку в прокуратуру смогут без всяких околичностей только иностранные дипломаты. Тогда и Алексей Иванович останется в стороне. Значит, все-таки — Владивосток? Ну, что ж, попробуем! Как же легко убедить самого себя!

Тут и Алексей Иванович, выглянув из кухни, он стал подгонять гостя.

— Всё уже готово… И завтракать, завтракать! — И за столом Пустошин всё суетился, придвигал тарелки: — Я уже отстрелялся, а вы налегайте на еду, ешьте основательно… — все суетился Алексей Иванович. Вот и кофе налил в большую белую кружку кофе.

И гость, отхлебнув из той кружки, из вежливости поинтересовался:

— Что за кофе у вас, Алексей Иванович? Давно не пил настоящий, а этот так здорово пахнет!

— А это южнокорейский, ароматизированный, сын привозит. Я ему уже звонил. Вот к нему и поедем. Так удачно совпало, он как раз списался на берег, жена вот-вот должна родить…

И эта информация о сыне, выданная между сведениями о кофе и тем, что кто-то должен родить ребёнка, не задержалась в не выспавшейся голове, там было одно — предстоящая дорога.

— А что с машиной? — осторожно спросил гость.

— Да я ведь говорил — никаких проблем. Вы вчера не обратили внимания, а во дворе гаражики стоят металлические, один из них — мой. И машина готова. Но должен предупредить: дорога долгая — часов двенадцать-четырнадцать, не меньше… Может, поехать на маршрутном такси?

— Во Владивосток на такси?

— А что вы удивляетесь? Обыкновенный микроавтобус, отходит от железнодорожного вокзала.

— Значит, и обычное автобусное сообщение есть?

— А как же! Под выходные народ выезжает во Владивосток развлечься. Знаете ли, портовый город, весёлая жизнь! Да и бывает и так, что живут здесь, а работают в Приморье или на Камчатке. Это те, кто ходит в море на торговых или на рыболовецких судах. Но вернемся к нашим с вами баранам. На маршрутке передвигаться будет проще всего: сел и спокойно едь себе, только в окошко поглядывай…

И по тому, как Пустошин ерошил волосы, нервно перебирал без надобности газеты, стало понятно: Алексей Иванович передумал ехать во Владивосток. И таким нехитрым образом подсказывает ему: «Выбирайтесь, дорогой вы мой, сами!» Всё правильно, зачем человеку лишняя головная боль. Пустошину ещё здесь жить, это он перекати-поле. Но теперь, когда он располагает информацией, он может справиться и сам. Ну, тогда что сидишь, поднимайся — и вперед! Время не ждет!

— А расписание? Как часто ходят маршрутки?

— Да никакого расписания. Одна за другой отходят. Так каково ваше мнение? Может, так будет лучше, а?

— Да-да, так будет лучше… Спасибо, кофе был превосходным. Алексей Иванович, вы мне очень помогли, но мне пора! — поднялся гость из-за стола. Так действительно будет лучше!

И стремительно вышел из кухни, и подхватил сумку и, привычно закинув её на плечо, попросил:

— Если можно, продиктуйте, пожалуйста, телефон вашего друга-журналиста…

— Я не понял, куда это вы? — выскочил в прихожую растерянный Пустошин.

— На вокзал! Надо выехать как можно раньше. По холодку! — улыбнулся гость.

— Да я смотрю, вы ничего не поняли! Или я чего-то не понял… Мы вместе едем, вместе! Да присядьте вы, присядьте! Я просто рассматривал варианты! Только не подумайте, что мне машины жалко…

— Ничего такого я не думаю. Но вам действительно не стоит ехать со мной!

— Вы что! Как не стоит! Я вас одного никуда не отпущу! Все, все, поедем на машине! — забегал по комнате Алексей Иванович. И достал со шкафа сумку, и стал что-то складывать туда, и всё повторял: сейчас, сейчас и поедем. Его решимость была такой деятельной, что пришлось сдаться. Недолго и сопротивлялся. И тут же, как Пустошин, засуетился:

— Если дело в бензине, то на бензин деньги есть, — полез он в карман.

— Да не в этом дело, дорогой вы мой! — с досадой оборвал его Пустошин. — Дорога дальняя, мало ли что случится, а вы давно за руль не садились, вот я и засомневался. Всё! Едем! Только вот что… Вы, если остановят для проверки, чужой паспорт не показывайте. Не надо! Назовите данные своего друга — это ведь можно проверить — и скажите: мол, приехали в Хабаровск и только здесь обнаружили пропажу документа. А потеряли вы его во Владивостоке, теперь, мол, туда и возвращаетесь, хотите заявление в милицию подать. А я всё подтвержу…

И Пустошин ещё минут пять объяснял, что говорить и как себя вести. Пришлось выслушать, даже кивнуть головой. Вот только если остановят и потребуют документ, на этом всё и кончится. Неужели Алексей Иванович этого не понимает? Но, если он сам знает всё наперёд, тогда за каким чёртом куда-то едет, зачем тащит за собой человека?

И пока хозяин заваривал чай и переливал его в большой расписной термос, строгал бутерброды, проверял, закрыты ли окна, закручены ли краны, звонил по телефону, искал старенький атлас автомобильных дорог, он бестолково топтался рядом. Топтался и твердил себе: надо пока не поздно отказаться от поездки, надо отказаться… Не отказался. А то вдруг Пустошин подумает: струсил беглый товарищ.

Машина Пустошина стояла прямо у подъезда. Это был большой, с длинным капотом «чайзер». Оказалось, Алексей Иванович, прежде чем разбудить гостя, вывел её из гаража, и теперь вот озаботился размещением.

— Давайте поклажу в салон, а то у меня багажник забит канистрами… Машина, как вы видите, старая, японцы такими американский рынок завоёвывали, а там дредноуты ценились… И вы знаете, она у меня лет пятнадцать, и никаких проблем с ней нет. Правда, имеется один недостаток — масло потребляет немеряно…

Они благополучно выехали из заставленного машинами двора и двинулись знакомым для беглеца маршрутом вдоль трамвайной линии. Несмотря на ранний час, машины катили одна за другой, а нетерпеливые так и вовсе со свистом шли на обгон. И куда спешат? Пустошин, державший руль двумя руками, был сосредоточен и молчалив, а беглец напоследок разглядывал город. Он его больше никогда не увидит, если только не привезут для следственного эксперимента. Да нет, сюда зачем, а вот на Оловянную — обязательно. Ещё шли городские кварталы, а улица Краснореченская уже стала называться Владивостокским шоссе, тут Пустошин и счёл нужным предупредить:

— Тут скоро очень серьёзный милицейский пост… Будем надеяться, наша старушка никого не заинтересует! И воспринимайте всё спокойно.

Беглец усмехнулся: я-то что, главное, у вас бы, Алексей Иванович, получилось. Скоро вся вереница машин сбавила скорость: дорога у поста была сужена бетонными надолбами, как на настоящем блок-посту, и тут уж не объедешь, не вырвешься, не уйдешь. И, если остановят, то о случайном соседстве Алексея Ивановича в машине с беглым преступником не может быть и речи. А тут ещё чужой документ в кармане! Эх, не надо было слушать майора! Теперь только и останется, что признаться: да, украл паспорт у неизвестного на вокзале. И этому сразу поверят! И чёрт с ним, лишь бы Толю не тронули…

— Алексей Иванович! Давайте договоримся: это я вас остановил и попросил подвезти, и в вашей машине я случайный пассажир.

— Да, да! Так и скажу: ехал мимо, вижу, на дороге человек валяется, ну, и поднял из любопытства, теперь везу сдавать в милицию. Так годится? — не оборачиваясь, отозвался Пустошин. — Да если и остановят, то, прежде всего, мои документы проверят, а они у меня в порядке. Вот, скажу, везу сына — ведь теоретически я могу быть вашим отцом, всё-таки разница лет восемнадцать-двадцать есть. И я бы не отказался! Но, уж извините, порол бы вас, дорогой вы мой, ох, и порол бы! Ну, а что касается проверки, то обычно документы смотрят только у шофёра, ну, а если привяжутся, пожалуюсь, мол, сын-оболтус, то есть вы, потерял документы по пьяной лавочке…

«Универсальное объяснение. Ну да, как же иначе теряют документы! Если так пойдёт и дальше, то звание заслуженного алкоголика мне обеспечено!» Нет, в самом деле, стоит ли заморачиваться? Выдёргивание водителей для проверки — это лотерея, ничего больше. Вот сейчас и проверим, выбрал он лимит на удачу или…

Автомобильная вереница, хоть и медленно, но двигалась, и по тому, как вели себя постовые, стало понятно, что служивых интересовали фуры и новые дорогие машины. Вот слева остановили ехавший на транзитах белоснежный седан с яркой светодиодной оптикой. Хмурый милиционер наклонился к открытому окну машины, и ствол его автомата застыл на уровне головы водителя.

«А ты всё переживал, не мог видеть человека с ружьём рядом с собой. Оказывается, и на воле так живут — под прицелом».

Ближний постовой только мазнул взглядом старенький «чайзер»: ни машина, ни они сами служивого не заинтересовали. Обернувшись, Алексей Иванович счел нужным лишний раз подбодрить: «Видите, обошлось! Дальше будут ещё посты, но уже помельче…» И беглец испытал некое разочарование: а он был готов грудью пойти на автомат. Смотри, какой храбрый портняжка…

Вот стела с надписью «Хабаровск», сейчас вырвемся на простор, обрадовался беглец. Но тут вдруг Алексей Иванович с досадой выкрикнул:

— Эх, что значит спешка! Знаете, что мы забыли? Фотоаппарат!

— Фотоаппарат?

— Ну, да! Сейчас бы я заснял вас на фоне этой надписи, вот и был бы документ о вашем пребывания в Хабаровске в такой-то день и такой-то час… Я вам говорил, что историю преподавал, нет? Надо вам сказать, фотография со временем становится неоспоримым историческим документом… Пришлось в своё время, знаете ли, поработать с разного рода материалом…

«Ну да, фотоаппарата только и не хватало! Специально позировать для истории? А то не позировал. Ещё как позировал! Вот только для какой истории?»

И не успел он разобраться с историей, как беспокойный Алексей Иванович зачем-то стал притормаживать машину.

— Знаете ли, мой дорогой, вам лучше пересесть на заднее сиденье. Мало ли что, а я ведь в некотором роде отвечаю за вашу безопасность… Вот говорят, мол, у иномарок аварийность выше — врут. Такой же процент аварий, как и у наших машин. Гоняют, конечно, мужики и бьются, само собой. Но количество жертв при всем при том на иномарках раза в три меньше… Машины безопаснее, понимаете? И самое безопасное место как раз справа, где сидит водитель. А за водителем — само собой! Так что пересаживайтесь, пересаживайтесь! К тому же для вас там привычнее, вы ведь раньше за спиной шофёра ездили? — не удержавшись, напомнил он.

Пассажир начал было протестовать: «Зачем, зачем?», только Алексей Иванович твердил своё: «Надо, надо!» и пришлось перебраться на заднее сидение.

— Вот теперь я спокоен, теперь потихоньку и поедем. Как только устану, вы сядете за руль. Знаете, приноровиться к правому рулю можно в полчаса. Вы как, не страдаете техническим кретинизмом, нет? Ну, вот и отлично! — И Пустошин, бодро выкрикнув «Ну, с богом!», вклинил свой «чайзер» в поток машин.

И дорога потекла дальше, рядом тянулась рельсами и другая магистраль — железная. Были на этой дороге спуски и подъёмы, были и крутые повороты, были мосты через речки, но большей частью она была ровной и всё мимо городков и посёлков, мимо заправок и мотелей. Движение на трассе было скоростным, и машина Пустошина, пристроившись за белой фурой, бодро перебирала километры.

— Ничего! Всё будет хорошо, поверьте мне! Доедем! Обязательно доедем! Я Владивосток вам покажу, вы ведь там не были?

— Нет, не был. Я во многих местах ещё не был.

— Наверстаете ещё! — пообещал Пустошин.

На отдельных участках машины разгонялись, и тогда и Алексею Ивановичу приходилось выжимать и девяносто, и сто километров, но скорости совсем не чувствовалось, машину лишь слегка покачивало, и, отчего-то тянуло в сон. И, привалившись к боковой стойке, пассажир уже прикрыл глаза, как тут что-то зазуммерило — это скорость чайзера подошла к опасной по японским меркам чёрте в сто пять километров. Жаль, на новых машинах такие сигналы давно уже не ставят.

Делать нечего, пришлось рассматривать незнакомые места, и они, места, напоминали Забайкалье, вдалеке синели такие же сопки, только здесь они были повыше и дорога была куда лучше. А бесконечный караван из белых, чёрных серебристых, ярко расписанных машин, летящих по ней, так и вовсе выглядел выставкой чужого автопрома, И вспомнилось, как в начале нулевых в одной богатой поволжской республике была создана свободная экономическая зона «Алабуга», там намеревались собирать пассажирские автобусы из комплектующих самой «Скании». Его заманивали туда льготным режимом налогообложения, и он приехал. Принимающие товарищи повели в цех, один автобус был почти готов, заканчивали внутреннюю отделку. И это стоило один раз увидеть! Рабочий, совсем молодой парнишка, из конца в конец салона тянул отделочную ленту по краю верхней багажной полки. Тянул и прижимал ее, клейкую, голыми руками, по всей длине оставляя следы грязных пальцев.

Он тогда не выдержал, и поинтересовался: нельзя ли выдать этому рабочему перчатки, а к перчаткам и какое-то приспособление в виде валика? Ему что-то ответили, но и без ответа он понял: автобусов, похожих на шведские, у нас никогда не будет. Интересно, что директором того производства был немец, но, видно, не Штольц, совсем не Штольц. А потом дошли слухи, что из затеи с выпуском «Скании» ничего не получилось, машина выходила дороже, чем в той же Турции…

— Эх, какие красавицы! — заметив интерес пассажира, счёл нужным отреагировать Алексей Иванович. — Вы знаете, когда в конце восьмидесятых разрешили морячкам ввозить подержанные иномарки, мужская часть населения как с ума сошла. Сухопутным поначалу они доставались большим трудом, за машину готовы были и квартиру отдать. Да, много присосавшихся к этому делу было, и криминала, само собой. Но постепенно всё цивилизовалось, образовался какой-никакой бизнес, так нет, надо было взять и все порубить! А здесь, поверьте, пол-России перебывало, и все исключительно за автомобилями. И тем, кто отдавал последние деньги, приходилось машину домой доставлять, что называется, самогоном. И что там они пригоняли в Красноярск, Омск или Челябинск по бездорожью можно только догадываться…

Ну, нет у нас нормальной дороги от Хабаровска! Обещали, обещали построить, да всё никак… И зачем только стройку затевали?

Так ведь затевали не для деликатных японских авто — для военных тягачей, а они-то пройдут, усмехнулся беглец. Собственно, для военных и БАМ строился, не для людей же! Да это Пустошин и сам знает. Но эта дорога крайне важна, а то Транссиб слишком близко к границам Китая.

— А вы сами как? Увлекались машинами, может, коллекционировали? — перешёл с глобальной темы на личную Алексей Иванович.

— У меня к ним было утилитарное отношение — использую… использовал строго по назначению.

— Да, конечно, вам было чем выделиться. Вы что ж, как Рокфеллер, ходили в потёртом костюмчике?

И здесь нечем было похвастаться: до нужной кондиции не успел протереть. А Пустошин уже бежал дальше и, судя по всему, у него было заготовлено много разнообразных вопросов:

— Нет, вы, действительно, намеревались стать президентом? А пост премьер-министра что, не подходил?

— Да как-то всё не мог определиться. Вот дали время на раздумье, много времени, — попытался отделаться иронией расспрашиваемый.

— Ну, будем ждать! Вы уж с решением не задерживайтесь, — с серьёзным видом попросил Пустошин, но, не выдержав, рассмеялся. — А я бы хвастался: сопровождал претендента на престол!

Претендент на шутку не отозвался, машина как раз проезжала очередной милицейский пост. Но и на этот раз остановили несколько машин только с левой половины дороги. Облегченно выдохнув, они миновали посёлок Вяземский, а скоро показалась очередная заправка, а рядом с ней городок Викин. И Пустошин, притормозив и въехав на площадку, встал очередь за красной машиной.

— Сейчас бензинчика зальём и покатим дальше…

Деньги Алексей Иванович принял без лишних слов и, заправившись, отъехал в сторону, где уже, как маленькое стадо, отдыхало несколько разноцветных автомобилей.

— А что, если нам тут и перекусить? Как вы на это смотрите? Я думаю, пора…

— Скажите, сколько мы проехали?

— Да больше двухсот! А что, хорошо ведь идем, а? — бодрился Пустошин. Он уже перебрался на заднее сидение и газетку расстелил, и пакеты с провизией достал, и бутерброды на салфеточку выложил.

— Вы знаете, я признаться, сомневался, но всё идет как по писаному. Тьфу, тьфу, не сглазить! Вы берите, берите помидоры… Знаете, белый хлеб с маслом и хороший спелый помидор — это очень даже ничего. Вот этот красно-синий — это наш, местный сорт… И колбаска ваша, смотрите-ка, оказалась вкусной…

И пришлось кивать головой: да, очень даже нечего! Но, в очередной раз подняв кружку, взгляд уперся в фотографию, там за столом плечом к плечу сидели два правящих лица… Мокрое донышко очертило, выделило их изображение на газете тёмным кругом. И здесь достали! Напоминают, как бы кто не забыл… И хоть Алексей Иванович старался, призывал: ешьте, ешьте, доедал он уже нехотя, через силу. Надо же, как серая мокрая газетная бумага может перебить вкус спелого дальневосточного помидора!

И когда прибрались, и сидели покуривали, и Пустошин с каким-то своим значением проговорил:

— Старик Белинский в своё время сказал: деньги — это солнце жизни… Вы как, разделяете его мнение?

— Белинский? — переспросил беглец и усмехнулся: зэковском языке белинский — это белый хлеб. — Ну, если сам Белинский! Наверное, классик был прав.

— Да я, собственно, не о Виссарионе Григорьевиче, а про то, действительно ли деньги и только деньги были вашей целью? Вы скажите: да кто не хочет! И будет те правы. Только люди, знаете ли, ведь в большинстве своём лицемерны. Все хотят быть богатыми, особенно, когда для этого ничего не надо делать. А вот, если получить наследство, найти клад, выиграть в рулетку — это с большим нашим удовольствием! А вы что на сей счёт думаете? Какое ваше мнение? — завершил пассаж Алексей Иванович.

Он что, должен отвечать за себя вчерашнего, которого давно нет? Да, он знал того человека, но давно распрощался с ним и оставил в прошлом, он теперь другой, совершенно другой. И потом, он столько раз отвечал на подобные вопросы! Но, кажется, отвечать придётся до скончания времен.

— Если вы о моих целях, то — да! имел такую слабость и я — хотел заработать на хлеб с маслом. — И вдруг с досадой, а Пустошину показалось, заносчиво, стал объяснять:

— Таковы правила в современном мире! Жизненный успех измеряется именно деньгами. Чем значимее научное открытие, ценнее живописное полотно, сильнее и красивее певческий голос, тем больше за него платят, ведь так? А разве организация эффективного производства, где десятки тысяч людей заняты осмысленной работой, не из того же ценностного ряда? Да, это ложная мера значимости человека! Но ничего другого пока не придумали. К сожалению…

— Да меня-то убеждать не надо. Всё так! Но вот ваши миллиарды — это фантастическое состояние, и одним непосильным трудом такое богатство не объяснишь.

— Да тогда фантастическим было всё: возможности, карьеры, состояния. Вот и я, грешный, не мог отказаться от соблазнов времени. Тогда важно было не только определить своё место в жизни, но и, как говорят, занять его первым, — хмыкнул беглец.

Что он мог ещё ответить? Эпоха перемен и в самом деле дает возможность человеку круто изменить свою жизнь, вырваться на простор. Он никогда не задумывался, кем бы он стал, если бы не началась в стране такая ломка. А путь, собственно, был очерчен. После института пошёл бы работать на завод и, уверен, был бы хорошим технологом. И потому мог получить назначение возглавить какую-нибудь захудалую фармацевтическую фабрику и что-то там на ней бы поднять… Но если бы предложили поработать на крупном производстве, не задумываясь уехал бы из Москвы в ту же Сибирь… Ну, выбился бы в директоры какого-нибудь комбината. И первое время пытался бы вводить новации, а раз-другой ударили бы по рукам, и он бы и присмирел. Стал бы толстеть, в Москву выбирался бы редко, и всё с каким-нибудь омулем, вяленой олениной и орехами. Каждую неделю ездил бы на рыбалку, а то стал бы от скуки пить и завёл бы женщину на стороне… А предложили бы какую-то должность в министерстве, он бы долго раздумывал, но семья настояла, и пришлось бы вернуться в Москву. И до пенсии протирал бы штаны в должности начальника управления или какого-то там отдела…

Как он, чёрт возьми, боялся в 91-м и 93-м, что всё вернется на круги своя. Так ведь и вернулось/повернулось чугунное колесо и придавило…

— Да, да, время и в самом деле было фантастическим! Но вы не ответили на мой вопрос, — вернул его в сегодняшний день голос Пустошина. И он с трудом вспомнил, что от него требует Алексей Иванович.

— Моё отношение к деньгам? Собственно, деньги — это лишь средство. К сожалению, только они обеспечивают независимость, настоящую независимость, не умозрительную. А независимость — это то, к чему стремятся не только страны, но и люди.

— Ну, кто же вам простит независимость! Это, собственно, нигде не прощают. «Особенно те ничтожества, что спаяли людей вокруг себя круговой порукой и манипулируют сознанием других. Они паразитируют на невежестве и мифах и уничтожают выбившихся из ряда» — процитировал Алексей Иванович.

— А вы что же, разделяете воззрения Айн Ренд?

— Считаю ли я капиталистов атлантами? Это сложный вопрос. Атланты-то они атланты, только такого разного калибра! Многие из них уверены, что бедные сами виноваты в своём положении. Ну, а люди именно этого и не прощают. Да ведь, и правда, разве богатство прирастает только талантом и трудом? Эх, если бы… Да, бедным быть стыдно, но богатым, говорят, — сложно. Так что такие, как вы, обречены на непонимание…

Пустошину, видно, хотелось серьёзного разговора, и он готов был ответить на вопросы любой сложности. Да только место и время для просветительской беседы было совсем не подходящим. Ну, вот доехали бы, тогда — пожалуйста! Теперь же его раздражало это бессмысленное стояние, это слишком людное место, и сама тема — для него заезженная до полной бессмыслицы. А до конца пути ещё ехать и ехать…

Но тут и Алексей Иванович, почувствовав его настроение, свернул разговор и стал собираться, предложив на дорожку по очереди отлучиться от машины. Пересекая пространство от машины до тыльной стороны стоянки, беглецу казалось, что все те, кто сидит в машинах, рассматривают его. И морской офицер, протиравший боковые стёкла чёрного внедорожника, и молодая женщина, закинувшая руки за голову на переднем сидении маленькой жёлтой «мазды», и тот парень в синем комбинезоне у колонки. И это беспокойство вспыхнуло в нём внезапно и, казалось, без всякой причины, на ровном месте. На ровном? Стоит только присмотреться, как рядом то петля, то камень. Все, все, успокойся! Теперь-то что мандражировать, он успел, передал Алексею Ивановичу записи…

У машины Пустошин встретил его предложением:

— А садитесь-ка вы за руль! Поменяемся, так сказать, местами. А то когда ещё в моей машине будет такой водитель… — не договорил Алексей Иванович.

— Ну, водитель-то как раз неумелый. Но я буду стараться! Вот только как быть с правами? — спросил водитель, усаживаясь за непривычный руль.

— Ну, если остановят — придётся платить штраф. Да вы не беспокойтесь, она проста в управлении, вот увидите!

И действительно, всё оказалось, как в обычной машине, только наоборот: рычажок указателей поворотов не слева, а справа, а управление дворниками, наоборот, не справа, а слева. Правда, в зеркало заднего вида смотреть было не совсем удобно, взгляд привычно искал его справа, а оно было в другой стороне. Но большой обшитый кожей руль и легко читаемые, хотя и устаревшие приборы, и приёмистый автомат — всё знакомо. И скоро пришла уверенность — должен справиться!

Первые полчаса он вел машину совершенно по-ученически, но Алексей Иванович, наблюдая за его осторожными действиями, то ли берег самолюбие, то ли ждал, когда водитель сам запросит совета. Но через десяток километров он почувствовал: машина и в самом деле поддаётся рукам, но вот очки, в которые обрядил его Толя, для вождения совсем не годились. Пришлось сменить на родные окуляры. В них всё виделось чётче, а потому и руль послушней. А позже, когда проехали местечко, обозначенное на указателе как Дальнегорск, всё пошло и вовсе прилично.

И захотелось прибавить скорость. Стрелка спидометра двинулась сначала к восьмидесяти, потом дело дошло и до ста километров, но Пустошин за спиной молчал, даже когда машина издала предостерегающий сигнал, он не проронил ни слова. Пришлось обернуться: что с ним? Оказывается, Алексей Иванович мирно спал, подложив под голову сумку. Вот и хорошо, пусть спит, а он готов ехать так до самого Владивостока. И ехал. Да отчего ж не ехать в общем потоке, этот поток и держит…

Только шофёрское счастье обманчиво, и на подъезде к какому-то селению, позже выяснилось, это был Лесозаводск, передняя «мазда» вдруг резко стала и он едва успел затормозить. Остановилась и другие. Задние машины ещё напирали, пытались объехать пробку по обочине, потом встала и обочина. И скоро выяснилось, где-то впереди случилась авария.

— Да, вот этого никогда не предусмотришь, — терзался у приоткрытой двери Пустошин. — Но ничего, ничего, немного постоим и поедем. Всё нормально! А я вижу, вы справляетесь. Так что, если прижмёт, сможете зарабатывать на жизнь, а? Хотя, что ж это выйдет? Микроскопом гвозди забивать — вот что выйдет!

Похоже, задержка в пути нисколько его не беспокоила.

— Да будет вам известно, в своё время я тоже пробирался в Приморье незаконным образом, — вдруг признался Алексей Иванович. Беглец удивлено поднял брови: вот как? И тут же понял: сейчас последует психотерапевтический сеанс для него, нелегала. И точно, Пустошин, усевшись на переднее сиденье и смущенно улыбаясь, будто решил сознаться в чём-то сомнительном с точки зрения морали, стал рассказывать свой случай из жизни.

— Да, да! Я сам ведь из Иркутска, там родственники до сих пор живут. И был у меня двоюродный брат, намного старше меня. Он один из нашей родни получил тогда высшее образование. Родителей брата уже не было на свете, и в отпуск он приезжал к нам, мой отец ему дядькой доводился. А приезды, как теперь бы сказали, походили на шоу: подарки, застолье, визиты к самым дальним родственникам. А я у него был за гида, помощника и просто младшего брата… Все знали, что он моряк, что ходит за границу, но письма мы ему слали в Комсомольск-на-Амуре. — Алексей Иванович ещё долго подбирался к сути и тонул в необязательных подробностях.

А он слушал вполуха, и всё ещё сжимал руль, настороженно посматривал по сторонам, сторожа малейшее движение вокруг. Всё боялся не успеть сдвинуть машину, когда поток тронется, но дорога, кажется, встала намертво.

— …И вот я, малолетний дурень, поссорившись с родителями, решил поехать к нему на Дальний Восток. А надо вам сказать, что парень я был своевольный, отцу пришлось со мной повоевать… Да я и сейчас не сахар, не сахар — признаю.

И Пустошин стал приводить разные случаи из своей далекой молодой жизни: и как он прыгал с моста, и как сидел ночью на кладбище, как рано начал курить…

А ему вдруг пришло в голову, что в юности он никаких безумств не совершал, слишком рано научился держать себя в узде. Нет, он попробовал в детстве курить, даже как-то перебрал портвейна, и его, как тряпичную куклу, парни приволокли домой. Хорошо, дома в тот час никого не было. Ему хватило этого единственного раза, когда с ним, невменяемым, можно было делать все, что угодно. И это было самым неприятным, а потому неприемлемым. Он не хотел зависеть ни от денег, ни от людей, ни от обстоятельств, этих ни был не один десяток. И одно время казалось, что он построил вокруг себя этот независимый мир…

— …И приезжаю я в Комсомольск, нахожу, значит, улицу — это оказывается общежитие судостроительного завода. И там мне ребята объяснили, что брат в командировке в Приморье, в посёлке Большой Камень, и что туда мне не попасть. Вы, наверное, не знаете, но в советское время это была закрытая зона…

Дальше пошли подробности об особенностях закрытых зон. Но проехали и это, дальше пошло интересней.

— … Ну, вы же понимаете, семнадцать-то лет, куражу и гонору много, вот и поехал во Владивосток. По дороге выяснил, что надо сойти на станции Угольная и дальше электричкой в направлении Шкотово, есть такая станция на линии Владивосток — Находка, а оттуда, как мне сказали, можно и в Большой Камень попасть. Весной дело было, холодно ещё, электричка вечерняя. Пока ждал, проголодался, но не в этом дело… Сажусь, значит, в поезд, а там народу битком, пристроился я с краю лавки, рядом старички, муж с женой… И скоро, слышу, понеслось по вагону: пограничники, проверка документов. А тогда, знаете ли, в тех местах наряды ходили, паспорта проверяли, выявляли тех, кто из других краев. Ну, и выдворяли за пределы, как сейчас иностранцев-нелегалов. Вижу, кое-кто заволновался, кто-то в тамбур нацелился. Видно, и я начал суетиться, и тут сосед мой спрашивает: что, не местный? Ну да, говорю, не местный, вот к брату в Большой Камень хочу попасть. Сказал и сижу, ни жив, ни мёртв, патруль всё ближе, а с ними и овчарка, и автоматы, и вот они рядом… И тут этот старик спокойно так говорит патрулю: это сынок мой, а паспорта, мол, у него ещё нет…

Вот на этом самом интересном месте к машине подбежала растрепанная женщина в длинном пестром платье и смазанным красным ртом выкрикнула:

— Вы мальчика не видели, не пробегал мальчик? И Пустошин всколыхнулся, заволновался.

— Нет, не было мальчика… Зачем же вы, дорогая моя, ребёнка из машины выпустили, — стал он выговаривать женщине. Но та, не слушая, побежала дальше, спрашивала у сидевших в передней машине. — Что ж она сама ищет? А папаша мальчика где? Вот бестолковая…

— Наверное, отец пошёл искать в другую сторону.

«Только, может, и отца никакого рядом нет» — спохватился беглец и открыл дверцу. Но Пустошин пресёк этот неразумный порыв.

— Куда вы? Сидите, сидите, ничем ведь не поможете! — и тут же стал сокрушаться: — Вот, поди ж ты, то тут, то там дети пропадают…

— Да ведь дети, женщины и солдаты пропадают в первую очередь, — со знанием дела выдал беглец. И тут же забилась, застучала мысль: а в безопасности ли его собственные дети, его сыновья? Теперь, когда он в бегах, его могут попытаться выкурить самым действенным способом — похитить детей. Хорошо, старший в безопасности… Только бы доехать, а завтра… Завтра и повода у стаи не будет. Не будет?

— Вы мальчика тут не видели? — снова появилась женщина. Теперь, близоруко щуря глаза, она заглядывала в машину со стороны беглеца. И тот, опустив голову, отбивался: нет, нет. Мельтешение женщины казалось ему каким-то неестественным. Как-то не совмещались все эти бесчисленные цепочки и кулончики на оголенной груди и зарёванное лицо. Будто вытащили её из-за праздничного стола и заставили мыть грязный пол.

— Вы нас уже спрашивали, — напомнил Пустошин. — К сожалению, не видели…

— Как же так, он в эту сторону пошёл… А сигаретки не найдётся? — неожиданно попросила женщина.

Пустошин завозился: сейчас, сейчас, но тут с другой стороны подошёл парень с монтировкой в руках.

— Ты… это… подруга, полосу не перепутала! Ты с той стороны кормишься, а не с этой!

— Господи, что вы такое говорите? Я сына ищу, а вы…

— Пошла, пошла отсюда! — наступал парень на женщину, и та, оскорблённая, сорвалась с места и исчезла между машинами.

— Зачем вы с ней так? Её пожалеть надо, она ребёнка потеряла, ищет, — Алексей Иванович насторожено рассматривал парня: что это он вооружился?

— О! Она бы вам показала, где у неё жалко! На этой трассе ухо надо востро держать… Тут такие сэкси на дороге работают, такие цирковые представления устраивают, а потом раздевают до нитки… А вы, я погляжу, не путанные ещё. Бабы вдоль трассы совсем приборзели. Я недавно джип перегонял в Ванино… Ну, еду себе, не помню, что за посёлок был, смотрю, через дорогу туда-сюда ребятня бегает, ну и, понятное дело, скорость сбросил и только я её сбросил, как один хрясь так по стеклу! И залепило все, и не пойми чем, кетчупом, что ли… И подбегает вот такая же борзая, волосы распустила, лица не видать… Кофточку сняла и стекло трет: извините, извините, ребёнок не хотел, я сейчас всё ототру, пятое-десятое… Ага, ототрёт она! И стоит возле машины почти голая, колышет… этими своими шарами… заманивает, значит! А я уже эти хитрости знаю! И гайцы с ними не хотят связываться, так наверное ж, и они в доле…

— Гайцы — это кто? — полюбопытствовал Пустошин.

— Ну, гаишники, кто ж ещё…

— Макс, ты где ходишь? — раздался чей-то нетрезвый голос. И парень с монтировкой отошёл, бросив напоследок: смотрите, мужики, в оба!

— Надо же, как его женщины напугали, — рассмеялся Пустошин и уже хотел рассказать что-то в тему. Но тут показалась процессия, и мимо машины торжественно пронесли мальчика, нес его высокий мужчина, рядом, вцепившись в его руку, семенила женщина в пестром платье. Теперь она выглядела королевой, переживший покушение на самое святое в её доме…

— Нашёлся! Ну, вот и замечательно! Помнится был случай…

Ещё один случай — это хорошо, но хотелось узнать, чем дело кончилось у самого Алексея Ивановича:

— Так вы добрались тогда до цели? Как это было?

— А очень просто. Сошёл вместе со стариками на каком-то полустанке, накормили они меня, спать уложили и, что примечательно, ни о чём не расспрашивали. А утром направление дали, как до Камня этого добраться. И я через сопочку одну, Другую пошёл, пошёл… Только за каждым кустом пограничник с ружьём мерещился. Но быстро так в посёлок добрался, помню, ещё подумал: и это закрытая территория? Потом оказалось, именно там достраивали подводные лодки. В Комсомольске, значит, корпус мастерили, а потом под видом обычного судна через Татарский пролив спускали на юг, и там, в Камне, доводили до ума. Зачем нужна была такая сложная схема, так до сих пор и не понимаю…

И пришлось возвращать Алексея Ивановича на исходные позиции: «А брата нашли?»

— Нашёл! Он так удивился. Я ведь сразу в гостиницу кинулся, знал, что он там проживал. А его, оказывается, за пьяный дебош оттуда выгнали, и жил он на съёмной квартире. Одна горничная и отвела меня туда. Он парень был холостой, с девчатами активно общался. Повез меня во Владивосток, так я от города, помню, обалдел: море, пароходы! Вот такая, будьте любезны, история! А домой меня отправил уже самолётом… Но к чему я это вам рассказываю? Человек всегда может пройти мимо любого патруля…

— …И перелезть через любой забор — это мне уже объяснили. Но, согласитесь, всё только случайность, и везение может закончиться в любой момент.

— Да кто ж спорит! Недаром Бальзак сказал: бог в жизни — случай.

Ну да, появление майора Саенко А. А. в его жизни можно объяснить случайностью, да и сам Алексей Иванович — библиотечная находка…

Он ещё не успел додумать такую важную для себя мысль, как передние машины вдруг разом зашевелись, загудели, сигналя зазевавшимся, и трасса пришла в движение. Алексей Иванович запросился за руль, и они сдвинулись вслед за другими. Скоро проехали и место аварии. Искорёженные машины — чёрный минивен и автобус стояли, уткнувшись друг в друга… Рядом человек с окровавленными руками… И два накрытых тела в стороне от дороги…

— Да! Вот она — жизнь! Стоит не уступить дорогу и… — вздохнул Пустошин. Беглец не откликнулся, он вывернув шею, всё не мог оторвать взгляд от накрытых простынями тел на обочине. Простыни были короткими и не закрывали ни ног, ни голов, и одна, с высоким бледным лбом и светлыми волосами выглядела такой живой. И казалось, владелец этой головы полежит, передохнет, а потом откинет окровавленную тряпку и выдохнет: рано вы меня хороните! И вспомнилась Приисковая и мёртвый парень в чёрных брюках, и женщина в красном платье над ним. И зачем-то рассказал Пустошину: вот, мол, то в одном месте, то в другом такие трагедии…

— Дорогой вы мой, проехать треть России и мёртвого не увидеть? — глухо отозвался Алексей Иванович и для себя добавил: «Скажи спасибо, сам ещё жив!» Но тут же прикусил язык: нашёл, старый дурень, чем успокаивать, и оглянулся: как там подопечный? А того не оставляло меланхолическое чувство, что охватывает всякого задумайся он на минуту о сложностях жизни. Вот и распростёртые на земле тела не давали забыться…

Нечто похожее он видел в свой первый приезд в Вену. Ему тогда пришлось ехать на концерт классической музыки, отказаться было невозможно, иначе… Бог его знает, что было бы иначе, но приглашающие были настойчивы: великий музыкант… интерпретатор музыки великих венцев… редко дает концерты… Моцарт, Гайдн, Шуберт… И была такая же авария, и два тела на асфальте… И помнится, как стало не по себе, но тогда он был другим, нервы были покрепче, и отношение к жизни другое. А может, отвлекла и всё смягчила музыка? Он до сих пор помнит не только игру, помнит имя этого пианиста — Брендель… Альфред Брендель. Именно под музыкальные звуки, что извлекал из крылатого инструмента этот Альфред, он и обдумывал ход очень серьёзного проекта…

Впереди по карте должен быть Спасск, и Пустошин предложил заехать в кафе и отобедать. Беглец отказался: до Владивостока было ещё далеко, а дело шло к вечеру, и хотелось попасть на место засветло, они и так потеряли минут сорок в пробке. Хорошо, хорошо, поехали, согласился Алексей Иванович. И понеслись дальше. Вот только машина вдруг стала вести себя странно, внутри неё что-то начало постукивать, и стук шел откуда-то снизу. Пустошин, чертыхаясь, снизил скорость и, досадуя, заметил: «Я даже не знаю, что там внутри и как… Ни разу, знаете ли, не ремонтировал».

— Доберёмся до города, а там, видно, придётся ночевать! — принял он решение. — Давайте попробуем поселиться в гостиницу? Снимем номер, оформляться буду я, мол, товарищ должен позже подъехать. Вот паспорт вашего друга и пригодиться…

— Я могу в машине переночевать…

— Да в машине-то как раз опаснее…

— Но в гостиницу мне нельзя, — досадовал беглец. Это уже будет совершенный перебор.

— Да, проблема! Но попробуем, как-нибудь доковыляем до места, — понадеялся Пустошин. И вот уже проехали Спасск, и машина, постукивая, ехала, все-таки ехала, и путешественники воспрянули духом. Но когда пересекли железнодорожный мост и посёлок под названием Сибирцево, из выхлопной трубы «чайзера» вдруг пошёл густой сизый дым. Машина нервно задёргалась, и не успел Пустошин остановить ее, как со страшным грохотом оборвался один из шатунов и, пробив клапанную головку, вышел наружу. И Алексей Иванович, выскочив из машины, открыл капот и в горячке стал зачем-то бить по железке, будто надеялся загнать её вовнутрь машины.

— Вот, полюбуйтесь на нее! А ведь бегала столько лет!

Сколько лет бегала машина Пустошина, лучше не спрашивать. Интересно, что в подобных случаях сказали бы два лихих офицера — майор Саенко и полковник Абрикосов? Он догадывается, что, но произнести даже про себя не решается, а в переводе с офицерского выражение теряло свою дивную остроту. Но поломка машины — это была та неприятность, которую надо было предвидеть. И ведь проехали больше шестисот километров, оставалось сделать последний рывок. Не повезло! Хорошо, Алексей Иванович успел съехать на обочину. А то обязательно появилась бы милиция, начали выяснять, что с машиной, потом потребовали бы очистить дорогу. И надо было бы вызывать аварийную машину…

— Вот, будьте любезны, ситуация! Чего-чего, а этого никак не ожидал! — всё повторял и повторял Пустошин, нарезая круги вокруг своего «чайзера». Беглец молчал: а что тут скажешь? Но оба крепко приуныли. А тут ещё расстроенный Алексей Иванович неосторожно заметил: надо, надо было другим транспортом ехать. И пришлось подхватить: да, да, это я виноват! Но Пустошин с досадой отмахнулся: «Да вы-то тут причём!» Да нет, очень даже причём! Это ведь он настоял ехать машиной, и, получается, сломалась она по его вине. Чёрт, ещё и за это отвечать!

Мимо по трассе проносился гудящий железный поток, а они, выбитые из общей колеи, не знали, что и предпринять. Сколько бы они так сидели — неизвестно, но в какой-то момент Пустошин встрепенулся: «Хорошо хоть заправка рядом. Пойду, поспрашиваю, может, кто на буксир возьмёт, а вы закройте двери и ждите». И скоро между машинами замелькал его вихрастая голова, он что-то убедительно говорил одному, потом с таким же напором убеждал другого, потом и вовсе скрылся за автобусом. И оставалось только ждать, чем закончатся эти переговоры.

Но тут подал голос забытый в машине телефон — старенький «сименс» Пустошина. Телефон звонил и звонил, подрагивая и возмущаясь, передавая нетерпение абонента. Пришлось накрыть аппарат рукой, и тот, будто подчиняясь, замолк. А зря! К машине уже несся довольный Алексей Иванович.

— Все! Договорился! Вон та зелёная бортовая подъедет, только просит дорого, но что делать, надо…

— Я заплачу! — не дал договорить беглец. — Вам какой-то Юра звонил, очень настойчиво звонил.

— А! Это сын, — взял в руки телефон Алексей Иванович, и тот как по команде снова затрезвонил.

— Что ты кричишь, не кричи… Нет, нет! Машина сломалась… Сломалась, говорю… Мы у заправки! Какой-какой? От Сибирцево отъехали километров сорок… А ты где?.. Не может быть!.. Ну, хорошо, ждём… Ждём, говорю! — и, отключив телефон, радостно выкрикнул:

— Вы представляете?! Сын навстречу выехал, уже на подъезде к Уссурийску, скоро здесь будет. Все! Пойду отменять буксировку, — ничего толком не объясняя, Пустошин снова кинулся к заправке. Известие о чудесным образом взявшемся сыне озадачило беглеца. Что значит под Уссурийском? Это, это… больше ста километров от Владивостока, водил он пальцем по длинной красной нитке в справочнике. Странная история! Но, судя по всему, Алексей Иванович и сам был удивлен этим обстоятельством. Вот только чужого сына нам и не хватало! Да, весело будет, очень весело… И, вернувшись от заправки, Пустошин по-своему истолковал его хмурый вид.

— Да не переживайте вы так! Юра вот-вот подъедет, а там всего-то дел — взять на буксир машину. К вечеру обязательно будем во Владивостоке. Всё будет хорошо, вот увидите!

Хорошо? Кому хорошо? Одно дело сам Пустошин и другое — его сын, он что, тоже занимается правозащитой? Для одной семьи — не многовато ли? Да откуда ему знать, как бывает в семьях этих людей: все вместе или поодиночке они занимаются человеческими правами? Что он знает о тех, кто в Москве и Чите устраивал акции в его поддержку, писал все эти годы письма… Зачем он им, чужой, далекий, непонятный? Но тогда близ города Спасска не так волновало отношение к нему народных масс, как хотелось понять человека, что был в ту минуту рядом.

— Скажите, Алексей Иванович, а ваш сын… он разделяет ваши взгляды?

— А разве я занимаюсь чем-то нехорошим? Юрка у меня человек понимающий, нет, не общественник, но и не балбес какой-нибудь! Вы не беспокойтесь, я даже имя ваше не назову. Да ему это и ни к чему! А что до остального, то вы сейчас мало похожи на себя. Я ведь вчера звонил ему, попросил снять нам квартиру на сутки. Это ведь сейчас не проблема, и снимет он её на своё имя, — успокаивал Алексей Иванович. И пришлось принять такое объяснение. Собственно, только и остается, что принимать или не принимать сложившуюся ситуацию. Или не просить помощи. Тот, кто попросил, уже не самостоятелен. Самостоятельно он когда-то уже действовал, посмотрим, как получится под руководством других.

— Нет, всё не так и плохо! — приободрился Пустошин. — Давайте-ка чайку ещё выпьем! Сейчас только двери закроем, а то ветер переменился, видите, пыль несет в нашу сторону.

Они допили теплым чай, потом Алексей Иванович стал звать подопечного продляться, размять ноги, но тот отказался и, оставшись один, принялся бездумно листать какой-то старый литературный журнал, что нашёлся в машине.

И ровно через полтора часа тёмно-синий «харриер», просигналив, лихо затормозил рядом с поникшим «чайзером». Из распахнутой двери сначала повеяло дорогим парфюмом, а потом появился молодой полноватый брюнет, совсем не похожий на Алексея Ивановича. Выглядел вполне стильно — лёгкие голубые брюки, в розовую полоску рубашка и вишнёвые итальянские сандалии на босу ногу.

— А я как раз друга в аэропорт отвозил, и дай, думаю, поеду навстречу… Как знал, что рыдван твой гикнется. Согласись, папа, это был только вопрос времени, давно надо было поменять машину… Сколько раз предлагал! — весело частил брюнет.

— Да что сразу менять? Надо сначала выяснить, что с ней, — не соглашался старший Пустошин.

— Ты что, не видишь, шатун уже вылез, как говорят механики: показал братскую руку. Папа, машина ремонту не подлежит! Ты забыл, какого она года? Ей почти тридцать лет, папа! Я её из Сиэтла когда привёз? На ней лет десять подростки в Штатах гоняли, и ты какой год уже катаешься. Ушатали старушку!

— На ней и дальше можно ездить. Только подремонтировать и… У меня же с ней не было проблем! — гнул своё Алексей Иванович.

— Да, согласен, двигатель у неё классный, но это — все! Понимаешь — все! Ей полный каюк! Отбегала своё!

— А если купить новый двигатель? — всё никак не мог поверить очевидному Алексей Иванович. — Ты посмотри, салон какой, велюр как новый…

— Проще на её документы подобрать конструктор… такой же «чайзер», только уже в сотом кузове. Но зачем? Надо купить другую машину, и я тебе столько раз предлагал. Предлагал?

— Нет у меня денег на машину, — вскинулся Алексей Иванович.

— Я тебе куплю, я. Или вот своего «хорька» отдам.

— Эту, что ли? Куда мне! Я же не смогу её содержать…

— Об этом поговорим потом, а сейчас некогда. Пересаживайтесь в машину и поедем, — подгонял младший Пустошин.

— А как же… — начал было Алексей Иванович.

— Твою оставим здесь! Потом как-нибудь разберешься с гаишниками, утилизацию оформишь, с регистрации снимешь… Правильно я говорю? — обернулся он к незнакомцу. Тот, улыбнувшись, развел руками: не ему решать.

— Так что, мы бросим её прямо здесь? — продолжал упрямиться Алексей Иванович.

— Да, прямо здесь, — терпеливо как ребёнку объяснял сын отцу. — Папа, ты меня удивляешь! Что ты за неё уцепился? Это только в советское время человек за всю жизнь имел одну машину, и то катафалк напоследок… Не переживай, экология не пострадает, на обратном пути заберешь.

Пустошин-младший только забыл добавить: если машину аборигены не разберут на части. Ведь в тех краях по обеим сторонам трассы такие брошенные машины были не редкость. И большинство из них были оставлены не после аварий, а вот так, застучало, заклинило, а ремонтировать нет резона, проще купить другую. Брошенная машина и трех дней не простоит, подъедут мужички, разберут в полчаса и всё — нет японочки — только её железный скелет останется лежать в кювете. О, сколько разнообразных автомобильных креслиц стоит там по окрестным домам… Правда, всё это было в те достославные времена, когда зависть к успехам соседней страны ещё не застила разум в иных головах.

Растерявшийся Алексей Иванович принялся, было, что-то перетаскивать из своей машины в «харриер» сына, но тот стал убеждать, что кроме фонаря, госномера и талона техосмотра ничего брать не надо. И тут же, достав отвёртку, стал свинчивать белую табличку. А отец всё суетился, приговаривая: да как же так, машина, мол, ещё вполне, вон какой салон чистый, велюр даже не потёрт, давай её на буксире переправим во Владивосток. Алексею Ивановичу было неловко за пристрастие к своему имуществу, да ещё при таком свидетеле, но взять и оставить машину, что два часа назад резво так бегала, было выше всяких сил.

— Все, папа, оставляем, слышишь? Только во Владике не хватало такого барахла, — садясь за руль, отрезал младший Пустошин. — Ну, вы садитесь, или как? Поехали, поехали, мужики!

Алексей Иванович ещё с минуту смотрел в окно, будто прощался со своей ласточкой, а потом, спохватившись, представил сына.

— Это, значит, Юра — сын…

— Не забудь добавить, Юрий Алексеевич. В честь Гагарина называли.

— Ну, Гагарин из тебя не получился! А это товарищ со мной издалека… у нас дело во Владивостоке…

— А звать-то товарища как? — улыбнулся в зеркало Юра.

— Эээ… — повернул голову к подопечному Пустошин: мол, как вас теперь называть? — Анатолий, Анатолием и звать! Вот! — И скосил глаз: правильно я сказал?

«Ну, Алексей Иванович! Вы же говорили: никаких имен…»

— Ты всё такой же, папа! — хмыкнул Юра.

— Какой такой? — вскинулся старший Пустошин.

— Неугомонный, неугомонный, вот какой! Всё-то тебе больше всех надо, всё-то ты, Алексей Иванович, хлопочешь… Как там мать, как Ленка, племянники мои? А зятёк? Всё нормально?

— С утра было нормально, но вот… — начал рассказывать Алексей Иванович, но Юра, не дослушав, уже отвлёкся.

— Нет, ты посмотри, что он делает! Ну, кто так ездит? Тащится, как телега! — показал он красную девятку. — А тут и обойти нельзя… Был тут недавно случай, знаешь же подъём в центре на Алеутскую, ну, та, что была 25-го Октября? Вот на углу там застрял жигулёнок, новый, стёкла тонированные, но поломался. А сзади как раз «Ленд Крузер» остановился, ждет, когда это корыто дорогу освободит. А у того мотор заглох напрочь! Тогда джипперы выскочили, подняли его и сдвинули на тротуар. Но в чём комедия? Как только крузак отъехал, из жигуля вылезли четыре амбала в омоновской форме. Говорят, и оружие у них было. И все такие растерянные-растерянные, не знали, что со своей колымагой делать. Народ, само собой, потешился…

— Что ж это они на такой машине ехали-то? Для прикрытия, что ли? У милиции ведь давно иномарки…

— Так этих же жжулей пригнали, предлагают задёшево. Вот, видно, и соблазнились ребята на подачку, а может, это омоновцы были прикомандированные… Им, говорят, машины и за так дарят, чтоб служили вернее. Кто же в здравом уме на такое железо позарится…

— Да бог с ними! Ты лучше скажи, как жена-то? Скоро рожать будет?

— Алка-то? Да сейчас успокоилась, а то замучила капризами, спишись, говорит, на берег — и всё тут! Другие рожают, а она не может, да у неё родни тут столько, что… Тёща вот переселилась, достают обе по полной программе… Извини, папа, но твою просьбу насчёт квартиры выполнить не успел… Я что встретить-то хотел? Давайте-ка отвезу вас на дачу, а то у нас не квартира, а медпункт. А утром заеду. Идет?

— Это даже лучше будет… Это даже очень хорошо, Юра! — обрадовался Алексей Иванович. И, обернувшись к товарищу Анатолию, стал пояснять:

— Дача совсем близко от Владивостока. — И уже к сыну: — А там никого нет? Ну, родственники Аллочки?

— Нет, нет, сейчас там пусто. А что вам родственники? Вам что, прятаться надо?

— Почему сразу прятаться? Поработать надо… с документами… с бумагами, — подбирал слова Алексей Иванович.

— Насколько намерены залечь? Мне-то можно будет приезжать?

— Да не собираемся мы залегать. Нам только переночевать…

— Скажите, Юра, а это удобно? Присутствие посторонних… — подал голос товарищ Анатолий.

— Если не навсегда, то, нет, не помешаете, — легко рассмеялся Юра.

— Да кому мы с вами можем помешать? Всего-то одна ночь, а там… — со своей стороны стал успокаивать Алексей Иванович, показывая глазами: ну, что вы, ей богу!

— Что-то ещё нужно? Говори, папа, сразу! — теребил отца Юра.

— Твоя задача была — обеспечить ночлегом — уже помог. Только завтра машина нужна, а с этим как, учитывая некоторые обстоятельства?

— Да и с этим проблем не будет, — стал что-то там объяснять про машину младший Пустошин.

Надо же, как всё замечательно! Так не бывает. Обязательно что-то пойдёт не так. Да и подключение ещё одного человека было явно лишним, выговаривал неизвестно кому беглец. Настораживала та непредсказуемость, с какой переменились обстоятельства. Но отчего-то никаких сигнальных лампочек не вспыхивало, и тревожность была в пределах нормы, только фоном… Да и как же без неё!

После Уссурийска машина набрала такую скорость, что пейзаж за окном понёсся одной смазанной цветной лентой. Отец и сын негромко обсуждали что-то своё, семейное, а беглец одиноким болванчиком покачивался позади, стараясь не вдаваться в подробности предстоящего. Но когда пошли живописные пригороды Владивостока, Пустошины наперебой стали давать пояснения: здесь то, здесь это… ещё совсем недавно… Пришлось изображать заинтересованность, хотя занимало только одно — окончание долгой дороги.

На место прибыли засветло, сумерки только-только приглушили краски, готовясь покрыть всё тем непередаваемым сиреневым цветом, за что и ценятся загородные вечера. Дачный посёлок, зажатый между заливом и трассой, выглядел таким уютным и смахивал не то на Николину Гору, не то на Стрельню. Вот только всё портила железная дорога, она, как и в других местах, разрезала его на части. Сама дача оказалась небольшим коттеджем с большой застеклённой террасой. Юра, открыв калитку, долго возился с замком входной двери, и Алексей Иванович нетерпеливо давал какие-то советы. Беглец не вслушивался, осматривал большой, с вековыми деревьями и глухим забором, участок. Надо же как везет! Здесь ещё укромнее, чем в Шиванде.

Оторвал его от созерцания и сопоставления младший Пустошин. Распахнув двери, Юра улыбчиво пригласил:

— Входите и будьте как дома, но не забывайте, что в гостях.

— Хорошо же ты принимаешь людей, — почти всерьёз обиделся Алексей Иванович. И Юра тут же приобнял отца за плечи и как-то там отшутился.

И гость, стараясь держаться поодаль от хозяев, не сразу поднялся по выложенным плиткой ступенькам на просторную террасу. Туда выходили два больших окна дома, видно, терраску пристраивали много позже. Был там и большой гостевой стол и какие-то шкафчики, и длинный, во всю стену диван. И, бросив сумку на пол, беглец устало сел на краешек. Не хотелось идти в дом, мешать, пока сын будет инструктировать отца, показывая, что где стоит и лежит. Меж тем в доме зажгли свет и, переходя из комнаты в комнату, громко переговаривались…

И неожиданно над головой и из ближней форточки послышался укоризненный пустошинский тенорок: «Ну, и что вы сидите там один, как бедный родственник!» — И сам рассмеявшись своему определению, позвал: заходите в дом, заходите!

Пришлось подчиниться и переступить порог затейливо убранного дома. На полу были нежного цвета циновки с цветами и птицами, по стенам календари с нарядными куколками в кимоно — привет прапору! — какие-то пледы, светильники, модели парусников, этажерки, диванчики, раритетный телевизор — тумбочкой, вот стоит, светится синим, только звук приглушён. И сразу видно — дом человека, не один раз побывавшего за границей. Заметив, как гость водит глазами по стенам, Алексей Иванович подтвердил:

— Отец Аллочки, невестки нашей, капитаном был — это его дача. Вот недавно умер, не дождался внуков.

— Проходите, не стесняйтесь, — приглашал Юра. — Папа, ты можешь здесь, на диване, лечь, а гость вот здесь, — распахнул он лакированную дверь. Гостю было всё равно, где и как он будет спать. Дом был очень симпатичен, а всё остальное — неважно. Комната, куда определил его Юра, была с тахтой и телевизором, и окно выходило то ли в сад, то ли в лес. Изнутри окно можно было закрыть маленькими аккуратными ставенками. Замечательно, как шкатулка, определил гость. Теперь всё ограниченное пространство он мерил шкатулками, коробками или камерами.

Юра начал было объяснять: вот здесь, мол, плед, а на этой полке простыни, как вдруг кинулся к дивану. Там, на большом металлическом подносе стояла бутылка коньяка, две маленькие зелёные рюмки, была и коробка конфет, и подсохшая веточка винограда. Встрепенулся отчего-то и старший Пустошин.

— А это что такое? — строго спросил он сына. И тот, оставив поднос, замельтешил, стал закрывать ставни.

— Ну, что молчишь? — допытывался Алексей Иванович.

Надо выйти: пусть поговорят без него. Только и на террасе голоса доставали через открытую форточку, пришлось спуститься по ступенькам в сад. И вовремя. А то чужой семейный разговор мог и расстроить.

Алексей Иванович забегал по комнате и стал совсем не ко времени уличать сына:

— Что-то не похоже, что ты тут с Аллочкой был!

— Не выдумывай, отец! Кроме Алки и тещи тут никто не бывает… Да что это я отчитываюсь? Папа, я давно не курсант, мне четвёртый десяток…

— Юрка, Юрка! У тебя жена на сносях, а ты кобелируешь…

— Ну, это все-таки лучше, чем водить домой то уголовников, то каких-то ненормальных. Вот и сюда неизвестно кого привёз. Папа, ты хоть знаешь этого мужика?

— Знаю, знаю, в том-то и дело, что хорошо знаю. — Алексея Ивановича так и подмывало назвать имя. — Надо, Юра, помочь человеку, надо…

— Ну, это я слышал много раз! Только кто тебе поможет, если что… Помнишь, как писал кому-то там, в Москву, и что? Помогли тебе братья-демократы?

— Ну, писал… Да, не надо было писать! Если заварил кашу, то расхлёбывать должен был сам. Так ведь и расхлебал…

— Ладно, отец, проехали, извини! Слышишь, извини… И давай зови человека…

А человек старался отвлечься дачным видом. На газоне стояли качели с навесом, у беседки валялась лейка, пахло скошенной травой, откуда-то тянуло сытным дымком, несло музыкой. И воздух был таким плотным — не надышаться! Если бы не напряжение там, в доме. Что-то серьёзное?

— Куда это гость наш убежал? Пора ужинать, — услышал он весёлый молодой голос за спиной. Отец и сын вышли на крыльцо и стали наперебой звать в дом и делали это, как показалось гостю, с преувеличенной заботливостью.

— А мы думаем, куда это вы подевались… И правда, что это вы? Идите в дом, не стесняйтесь, проходите!.. Давайте вот сюда, здесь удобнее…

И когда расселись за столом на террасе, Юра приступил к подробностям.

— Вам когда надо быть в городе?

— Постарайся пораньше приехать! Вот, не бросили бы машину, так и сами справились. А теперь будешь за шофёра, — пенял отец сыну.

— Ты думаешь, не справлюсь? — хохотнул Юра.

— Да не в этом дело! Ты там дома привет передавай и от меня, и от матери, от всех наших. Так получилось, я в этот раз без подарков…

— А ты что же, не заедешь на квартиру?

— Там видно будет. Скажешь: мол, Алексей Иванович не стал беспокоить на ночь глядя, мол, дела у него в городе. Постараюсь, конечно, навестить… Аллочке-то не до меня, но сватья может и обидеться. Скажи, приедет, мол, Алексей Иванович как освободиться!

— Ну, тогда что же, тогда мне пора, а вы хозяйничайте! Правда, в холодильнике еды немного, но на ужин хватит. И вот ещё что! Там кнопка на переборке у двери слева, нет, справа — это ревун. Если вдруг что, нажимайте! Только не злоупотребляйте, папа, а то всю округу на ноги поднимете.

— А что, хунхузы шалят? — сделал удивлённое лицо Алексей Иванович.

— Хунхузы потом придут, а пока свои чистят. Народ без дела остался, вот по дачам и промышляют. Душ в доме, извините, не работает, но есть другой, за беседкой, вода греется электричеством… И гальюн там рядом. Если куда-то будете уходить, закрывайте за собой все двери, договорились? Главное, не забывайте гасить свет! Ну, погнал я! А то телефон надрывается!

— Ты езжай, езжай, мы разберемся! Только осторожней, Юра! А то ты вечно носишься. И приветы не забудь передать, — напутствовал Алексей Иванович сына.

Ужинали на террасе, здесь было прохладно, к тому же и электричество зажигать не надо. Светило из окон дома и от соседнего участка, там был такой мощный прожектор, его хватало и другим дачникам. Проголодавшийся беглец старался сдерживать себя, не набрасываться на еду. И корил себя: по дороге не догадался купить еды.

— Хорошо здесь, на Подмосковье похоже, — расслабился он, когда Алексей Иванович разлил чай.

— Ну что вы, здесь лучше! Бывал я в ваших краях, лес-то в Подмосковье ерундовый. А здесь отъедь только на двадцать-тридцать километров — и уссурийская тайга, а в тайге только кленов, будьте любезны, больше десяти видов… А бархатное дерево! А ильм! Да что вы, природа здесь исключительно замечательная! Знали б вы, какая здесь осень! Везде дожди, слякоть, а здесь деревья в золоте и солнце, солнце… Переезжайте сюда! А что? Тут для вас дело найдётся.

— На меня дело всегда найдётся!

— Да это когда вся катавасия закончится, когда освободитесь… Освободят вас, должны освободить. А на Москве ведь свет клином не сошёлся, так ведь?

«На Москве-то как раз всё и сошлось» — усмехнулся беглец, но вслух заметил:

— Если бы меня хотели освободить, давно бы это сделали…

— Да, тут вы правы! Это я, знаете ли, размечтался, — и Алексей Иванович, щёлкнув зажигалкой, прикурил сигарету. — Будете? — двинул он по столу пачку. — И давайте уточним наши действия на завтрашний день, — с деловым видом начал он. — В консульство на разведку пойду я…

— Да нет, Алексей Иванович, никакой разведки. И вступать в контакт нужно мне самому. Легенда такая: нужна экспресс-виза! Да, процедура подачи документов, само собой, за эти годы изменилась, но никаких других мотивов для посещения этого учреждения нет.

— А если консула не будет на месте?

— Да зачем консул! Для начала нужен обычный консульский офицер, понимаете? Только попасть в дипломатическое представительство вот так с улицы — проблематично. И одна из проблем: как миновать охрану. Я имею в виду не морских пехотинцев, а наших милиционеров…

— Так и я о том же. Давайте так: виза нужна мне, а вы вроде как сопровождающий. Я подойду, скажу: нужно срочно в Штаты, попрошу пригласить этого офицера и передам ваше письмо. А как у вас с английским?

— На короткую записку моих знаний хватит…

— Вот если бы можно было связаться с кем-то из посольских по телефону…

— А вы помните, как там было у Солженицына, в «В круге первом»? И дело не в том, что вычислят быстрее, просто консульство станет совершенно недоступным, сами американцы на сей счёт постараются. А вот передать записку…

— Так ведь я предлагаю: пойдём вдвоем, я отвлеку нашего, а вы с морским пехотинцем поговорите.

— Это уравнение со многими неизвестными, и действовать придётся по обстановке. Главное, переступить порог, а там всё будет по процедуре. Модус операнди в таких случаях отработан до мелочей… Американцы будут разбираться со мной в максимально открытом режиме, а это как раз то, что нужно.

— А если туда сразу и прессу пригласить? Тут вся надежда на дружка моего — Кирилла Михайловича. Я ведь ему дозвонился вчера, да, дозвонился! Он на месте, завтра встретимся. Кирилл наверняка знаком с кем-то из пресс-службы консульства.

— Нет, это всё потом, потом. И вот ещё что, мне крайне важно вернуть паспорт до того, как… Надо будет заехать на почту.

— Да с этим-то какие проблемы! Само собой, заедем. Слушайте, а что если спецслужбы штурмом возьмут это посольство… чёрт, консульство и силой увезут вас и без адвоката, и без журналистов?

— Да нет, штурмовать никто не станет — это все-таки клочок американской территории. Но я и могу рассчитывать только на какой-то минимум. Жаль, раньше не изучил юридические тонкости таких процедур…

— Ну, вот видите, сколько нового вам предстоит ещё узнать, — посмотрел Пустошин на часы. — А вот и новости подоспели! — И стремительно кинулся в дом.

Через окно было видно, как он возился у телевизора, там, на экране, вспыхивая, то и дело менялась картинка, потом будто ниоткуда появились женщина и мужчина, оба попеременно стали беззвучно открывать рты. И, обернувшись, Алексей Иванович махнул рукой: идите быстрее!

Когда он присел на краешек дивана, на экране как раз началась официальная хроника. Правитель с напряжённым лицом зачитывал что-то, изредка отрываясь от бумажки, исписанной крупным почерком. Почему он так раздражен, буквы, что ли, не читаются? Ну да, а надеть очки для такого сорта людей — это как признаться в некоей неполноценности, той, что сродни мужской слабости. Вот и приходится скрывать возрастную дальнозоркость.

А тут ещё скучные обязанности, вся эта рутина: дурацкие заседания, обязательные поездки, все эти встречи с надоедливым народом. Всё это так раздражает, так мешает торжеству и довольству. А правитель переполнен торжеством и это прорывается то скабрёзной репликой: а вот вам! То как бы случайной откровенностью: и это съедите!

Вот и министры, застыв истуканами, смотрят в стол, гадают, кто сегодня получит свою порцию разноса. Иногда человека предупреждают: ввиду, так сказать, политической целесообразности порка будет публичной. Вот правитель вперил в кого-то взгляд и, казалось, сейчас свистящим голосом назовёт имя, припечатает, заклеймит. Но нет, камера скользнула по его белому лицу с синеватыми подглазьями, по скошенному подбородку, уткнулась в подрагивающие листочки, тут сюжет и кончился.

— Что-то этот товарищ в последнее время стал нервничать. Кажется, взял, что хотел, а счастья нет, наверное, в три горла не лезет… Вот и биографию стал подчищает. Теперь оказывается, он не вербовкой осведомителей занимался, а добывал военных секреты на Западе. То-то, думаю, чего это он всё живчиком прыгает: то он на корабле, то в самолёте, то на мотоцикле? Оказывается, он Джеймса Бонда играет! Вот так, будьте любезны! А тут вдруг на всех углах стал кричать: я тут ни при чём, так суд решил, суд… Это он за вас так оправдывается! — тыкал пальцем в экран Пустошин. — Надо же, сколько злости — и всё в одном человеке!

«Да что злость! Дело в другом, совершенно в другом. У правителя давно нет родителей и будто никогда не было семьи — ни жены, ни детей. Он просто не знает, что это такое — угасающие по ту сторону решётки отец и мать, и сыновья при живом отце растут сиротами…»

И так захотелось на воздух, там, за порогом, пахнет так йодом. Море так близко? Но не успел он подхватиться, с дивана, как молодая женщина чётким голосом принялась зачитывать официальный документ: «Специальные меры по розыску беглого преступника дали свои результаты… На территории одной из северо-восточных провинций Китая… Власти этой страны, в свою очередь, оказывают всемерную поддержку поиску и задержанию… В район поисков направлены подразделения воинских частей Народно-освободительной армии Китая… Над территорией, где предположительно скрываются преступник и его пособники, барражируют десятки вертолётов… Поиск затруднён из-за лесных пожаров, бушующих в предгорьях Большого Хингана…»

— Вот, как хотите, а не пойму я: они сознательно дезинформируют народ или сами себя под наркозом держат? Ну, замечательно, раз они отвлеклись, то и нам свободнее будет, — хмыкнул Алексей Иванович.

Но беглец не разделял веселости Пустошина. «Нет, нет, сообщение более чем странное. Кто же дает авансы до завершения операции? Интересно, как они будут завтра объяснять его перемещения от Хингана к Тихому океану? Да не беспокойся, не моргнув глазом, придумают что-нибудь… Этих башен кривая стрелка изобразить все, что угодно».

Но тут в новостях дошла очередь и до подправителя. А как ещё назвать, если не совсем поручик, не совсем полковник, не совсем правитель… Это был очередной брифинг после подписания какого-то постановления или указа. Что-то там, захлёбываясь, тараторил репортёр, потом настала очередь синхрона, и подправитель выдал несколько фраз о значении документа и, улыбнувшись в камеру, повернулся к ней спиной. А та, бесстрастно уставившись, показала, как он совершенно дамским движением провёл двумя ручками по фалдочкам, видно, проверял, в порядке ли пиджачок там, сзади. И так много было в этом жесте! И легко представилось, как державный парень прихорашивается у зеркала, как учится держать узенькую грудь колесом, как примеряет разнообразные улыбки и тренирует значительность на лице. Ему ещё так трудно сидеть спокойно в кресле, и так хочется всплеснуть руками, радостно рассмеяться совсем без повода, просто от неожиданного счастья, а надо изображать взрослого, зрелого мужа, чеканить речь, хмурить бровки…

И на этого человека он надеялся! Да ведь показалось, будто тот руку протянул, но потом — раз! — и спрятал за спину. Хорошо хоть невиновную женщину отпустил… Но, если надеялся, значит, он сам был глуп, если повёлся на молодого, образованного, приятного. А молодой властитель ничего не может, сам зажат в железные тиски. Тиски? Но разве он не знал о тех железках, когда его подводили к трону? Они там на виду лежат. Не знал, как старшие товарищи бдят, глаз не спускают, и не позволят, как когда-то Горбачеву, свернуть в сторону? Так может, этому парню никуда в сторону и не хочется…

И вот уже внутри волнами поднималось раздражение, но что раздражало, он и сам не понимал: то ли мельтешение взбудораженного Пустошина, то ли злость на самого себя. Он так нагрузил собой людей! Была, была в его притязаниях и просьбах какая-то неадекватность: непременно журналисты, консулы! Надо было заказать ещё и лимузин, а то как же он доедет до дверей приморской прокуратуры.

И сам Алексей Иванович всё не успокоится: «Нет, вы смотрите, что делается, а?» — «Да ничего особенного, если знать те нравы! Ведь не Гавелы у власти, а юристы. Особого рода юристы — интерпретаторы в пользу не права, а прихоти». И тут Пустошин, будто запнувшись, наконец, остановился.

— Но вот что я хочу вам сказать! Прежде чем идти, как говорится, сдаваться, подумайте: может, есть другой выход?

«Ну, вот и Алексей Иванович, как майор, хочет каких-то вариантов! Да какие там варианты и выходы!»

— Выход всегда есть, — поднял он голову. — Только какой? Уйти в подполье? Жить в землянке, на чердаке, а нагрянет спецназ, отстреливаться?

— Ну, зачем на чердаке? И зачем так уж сразу — отстреливаться? Да, будьте любезны, ситуация! Не дай бог, не дай бог! Но вы представляете, что вас ждет? — повысил вдруг голос Пустошин. И будто только сейчас осознав действительную тяжесть ситуации, выпалил:

— Да с вами могут сделать все, что угодно! Припишут такое! Вы ведь давно вне закона, а теперь и подавно!

И для себя продолжил: «Неужели, и правда, затевалось помилование? А теперь какое к чёрту помилование… Теперь только зиндан — и ничего больше! И какая же сволочь подвела человека под монастырь, а? Монастырь, монастырь…»

— Вы знаете, для меня явка с повинной будет, действительно, болезненной процедурой, но теперь, думаю, всё будет не так фатально.

— Нет, нет, что-то надо делать, — Пустошин ерошил волосы, хмыкал и, ударив кулаком по спинке стула, вдруг предложил:

— Тут недалеко монастырь мужской есть, то есть не то, чтобы близко, но мы бы завтра… — И, увидев скептическую улыбку на лице подопечного, наклонился и заговорщицки выпалил:

— Нет, это не так абсурдно, как вам кажется! В монастыре вы сможете укрыться на какое-то время, а когда ситуация успокоится, то и объявитесь! Ведь события вокруг вашего дела вышли на международный уровень… А монастырь? Нет, в этом что-то есть, — вернулся на исходные позиции Алексей Иванович. — Вы подумайте!

— То, что вы предлагаете, невозможно по определению. Церковь ведь не самостоятельна, а когда дело касается таких случаев, то и подавно! Я тут же буду выдан…

— А что же это у вас за неверие в церковь как социальный институт? Писали, будто вы ударились в религию. Неужели решили присоединиться к тем лицемерам, что почётными гостями стоят на клиросе со свечками в мозолистых руках? И у некоторых эти мозоли от упражнений с удавкой.

— Ну, обо мне много чего пишут, но тут всё верно, действительно, интересуюсь вопросами религии. Христианство — одна из немногих философских доктрин, что пережили века, и только поэтому заслуживает уважение…

— Вот-вот, христианству как мифу никогда не дадут угаснуть! Столько людей кормится и окормляется этим мифом. Но вы сами-то, сами, уверовали или…

— У меня отношения с богом просты: он испытывает меня на слабость, а я всё ещё сомневаюсь в его могуществе…

— В бореньях протекали дни его, — усмехнулся Пустошин. — А вы никак пытаетесь понять, за что это вас Бог разлюбил? Собственно, этим вопросом хоть раз в жизни, но задаётся каждый. А он, Бог-то, не особенно и милосерден, не особенно-то и разбирается, кто прав, кто виноват. И те, кто творит произвол, вряд ли будут наказаны, и не надейтесь! Разве история двадцатого века вас в этом не убедила? И хорошо, квартирка всевышнего неизвестна, а то бы люди выбивали ему все окна, разнесли бы дом по кирпичику… Хотя бывают и чудеса, вот как с Николаем Вторым. Сначала всем миром поносили, да так, что не жалко было убить и его, и детей его, а потом, будьте любезны, произвели в святые…

— Да разве дело в наказании, дело в справедливости. А она есть! Должна быть. Вот в этом и вся вера!

— Взыскуете, стало быть, правды? Дорогой вы мой, в семидесятые годы многие крестились, кто в знак протеста, кто и в самом деле пытался найти истину в религии. Тогда казалось, воцерковление решит все духовные проблемы. Да ведь не решило, нет, не решило! Теперь многие из них диссиденствуют, создают какие-то религиозные общества, ищут, чем бы ещё прельститься. Да ведь и бог — всего лишь иллюзия. Читали Ричарда Докинза?

— Но человек не может жить без иллюзий!

— Вот и власть так считает. Но для неё религия — это средство манипулирования людьми… А вам зачем иллюзии?

— Для утешения, Алексей Иванович, для утешения. И потом хочется понять, для чего сама жизнь, какой в ней смысл? Ведь согласитесь, есть что-то намного большее, чем то, что мы можем знать…

— Так ведь тут всё просто! Не может человек смириться с тем, что тело только корм для червей. Жалко человеку своих мозгов, особенно, если их не съел, прости господи, какой-нибудь Альцгеймер вместе со своим товарищем Паркинсоном. А ведь могла бы природа и предусмотреть хранение мозгов как кассет, дискет.

— Ну, альцгеймер как раз избавляет от таких мучительных мыслей. А что касается не тронутых ржавчиной мозгов, то ведь самый совершенный компьютер со временем превращается в бесполезное железо. Да и всё ли достойно вечного хранения? А то, что достойно — всё в книгах. Там хранится и коллективная, и индивидуальная память…

— А я вот, знаете ли, атеист, да-да! По нынешним временам это такая крамола, но есть, есть такой недостаток, хотя в младенчестве и был крещен… Социокультурная среда, разумеется, предъявляет свои требования. И, как вошёл в сознательный возраст, так и предложили подписать некий договор из десяти пунктов, его ведь всем предлагают. Ну, я подумал, подумал и попросил ужать документ до шести самых практичных заповедей — и подписал! Теперь вот стараюсь соблюдать…

— И как, получается? — вскинул гость любопытный взгляд.

— С пятой по десятую — вполне! Но, что касается «не сотвори себе кумира», здесь труднее… А давайте мы это дело перекурим? Одну горечь перебьём другой, — предложил Алексей Иванович.

Да, самое время выйти на крылечко, посидеть там в одиночестве, подышать там острым, свежим воздухом, оживился было гость, но тут же и одёрнул себя. Завтра это одиночество ему и обеспечат. Сначала многочасовой допрос в прокуратуре, а потом… Потом — одиночная камера в застенке, и застенок, скорее всего, будет гэбэшный. Ну и ладно, скорей бы…

И выключив телевизор и свет в комнате, они вернулись на террасу. И там, в полумраке дымили сигаретами, и молчали. Не долго молчали.

— Эх, дорогой вы мой, что ж вы допустили до такого? — выкрикнул вдруг Алексей Иванович. — Вы же не станете утверждать, что все обвинения против вас ложны? Погодите! Я не говорю, что вас надо держать в тюрьме. Не надо! Не надо и многих других! Но я не о других, я — о вас. Как же так получилось, что всё в вашей жизни пошло прахом? А тут ещё новый срок! Слушайте, а вы никак сознательно шли в тюрьму?

— Да что вы, Алексей Иванович! Я совсем не герой… По зоновской классификации, я — обычный терпила в прямом смысле этого слова. И ничего больше!

— Ну да, потерпевший! Но и обвинитель! Обвинитель! Ну, хорошо, сначала вы и не предполагали, чем дело обернётся — обернулось большим сроком. Но потом-то почему не захотели просить помилования? Принять на себя муки, знаете ли, один из ключевых принципов христианства!

— Ну, тогда четверть тех, кто сидит в тюрьмах, следуют этому принципу…

— У всех, дорогой вы мой, не было таких возможностей избежать участи. Так, может, завтра вам не пресс-конференцию в консульстве собирать, а попросить у американцев политического убежища, а? А то ведь ещё годы на цепи, и никакой надежды на перемену. Эти в Кремле вечны, безжалостны и беспощадны, сбились в стаю и готовы горло перегрызть любому, кто посмеет усомниться в их праве повелевать и властвовать.

— Никакое иностранное правительство в здравом уме и твёрдой памяти не может дать убежища такому, как я. Меня суд признал преступником, понимаете?

— Да они разве не знают, что у нас за суд? Ну, удалось вам выскользнуть на пару недель, так ведь ещё срок припаяют. Вот, будьте любезны, ситуация! А ведь вы в своей книжке когда ещё всё это предсказали!

— В книжке?.. — зашевелился на своём стуле беглец. — Вы что же, читали «Человека с рублем»?

— Вот-вот, в этом «Человеке…» всё и описано. Вряд ли вы со своим товарищем сами писали весь текст. Кто-то же подыскивал вам цитаты, подбирал статистические данные, но, если исходить из особенностей книги, то авторами действительно были вы. Есть там, знаете ли, в интонации молодой капиталистический задор…

Возражать не имело смысла. Они тогда с Лёдькой и в самом деле надумали просветить народ. Они были тогда напористы, веселы и победительны. А уж самоуверенны были до безобразия! Такой и книга получилась — менторской: мол, смотрите, мы смогли, а что же вы зеваете? Сейчас это заурядная пропагандистская поделка — ничего больше. Вот только не оттуда ли весь этот зуд просветительства, что начал тогда овладевать им? И эта жажда не давала ему отбывать срок в молчании. Всё писал, всё давал советы! А что касается самой книги, то никаких особенных откровений там не было. Да и что они там такого могли предсказать?

— …И про маленьких вождей писали, и про возможный арест…

— Большое дело догадаться, что могут в любой момент в тюрьму упечь? Какое там предсказание — это и история, и, к сожалению, наша повседневность!

— Всё так! Но там можно было многое почерпнуть о самих авторах! Да и без этого было кому докладывать и доносить… Наверное, и бойкий товарищ, что начинал карьеру под вашим руководством, постарался, идеологически обосновал затеянное против вас дело. Так ведь?

Вот за что он не ответчик, так это за мысли бывшего подчинённого. Да и тот теперь специалист особого рода, что обслуживает не столько хозяев, сколько самого себя. И подбирается уже к тем высотам мастерства, когда самому кажется: вот-вот, и сдвинет деланных правителей в сторону. А тогда он был только исполнитель…

— …Вы и компанию строили как секту, когда сотрудники как преданные адепты, — шелестел рядом Пустошин.

— Люди были преданы делу! Знаете, Алексей Иванович, за эти годы я разочаровался в тех, с кем ел за одним столом, и восхищаюсь теми, на чью стойкость и не рассчитывал. Вы даже представить не можете, что перенёс в тюрьме Алиханян. Это было неприкрытое зверство, это… — пытался подобрать он слова.

— Да отчего же не могу представить? Сам не сидел, каюсь! Но чтобы представить, как чувствует себя курица в бульоне, там не обязательно самому вариться, ведь так? Вы что ж думаете, это единичный случай, когда тяжелобольного не выпускают из-под стражи? Таких заключённых, дорогой вы мой, тысячи, их до последнего не актируют! Только в терминальной стадии заболевания ещё могут сжалиться… Но если такого заключённого на воле никто не ждет, и жить ему негде, а он туберкулёзник или там вичник, то умереть должны в тюрьме! Этих держат до самой смерти, такая вот негласная установка. И даже если родственники умоляют отпустить сидельца, нет, не отпускают. Мы тут за одного такого хлопотали и добились, выпустили его, а он взял, да у дверей больницы и умер, прямо так, с узелком, присел на ступеньках и отошёл. Молодой совсем был…

Помолчали. И казалось, на этом разговор и закончился. Но не для того Пустошин затеял беседу, чтобы отпустить гостя, не высказав ему, именитому, с последней прямотой некоторых истин. Да и кто бы ни высказал, случись такому человеку волей обстоятельств попасть на нашу/вашу веранду.

— А сидели вы все-таки не на общих основаниях! Тюремщики вас и пальцем тронули! А то, что на вас напал солагерник — не считается, это там бывает сплошь и рядом. Но вы вольны были писать, давать интервью…

И пришлось согласиться: «Да, в отношении меня соблюдались какие-то стандарты». Не рассказывать же, как заключённого и стандартами могут четвертовать.

— Но, знаете ли, поначалу в ваших интервью так явственно чувствовалось и смятение, и растерянность. Полагаю, вы не сразу освоились в тюрьме…

— Да уж к чему и не готовился, так это к тюрьме… И потому метался, искал, знаете ли, пятый угол…

— Но при вас всегда были ваши мысли, и лишить вас мыслительного процесса не мог никто, так ведь? А это главное!

— Да, мысли отобрать у человека, пока он жив, нельзя! И мысли можно наматывать километрами, обернуть вокруг экватора, протянуть в космос — и что? И что? — взорвался вдруг беглец и сам закружил по террасе. — Понимаете, за мыслями должно идти действие! Хоть какое-то! А нет никакого действия! И потому все умственные построения — бесплодны, совершенно бесплодны! И разрушительны и для сознания, и для психики, и для…

На этих словах на соседнем участке погас прожектор, и стало темно, и кричать стало и смешно, и стыдно. И что прорвало?

— Это нам сигнализируют: надо заканчивать! — виновато проговорил невидимый в темноте Пустошин. — Да-да, пора спать. Вы уж извините меня, заговорил я вас. Вы стойте там, я сейчас, сейчас выключатель найду. Где он тут… у двери должен быть… Ага, а вот он! — нажал Пустошин клавишу, и электричество на миг ослепило и его, и беглеца…

— Ну, что, гость дорогой? Нужду справим — и на боковую?

— Да, пожалуй, — согласился гость, и они сошли с крыльца сначала туда, где большой прямоугольник света ложился на траву, потом за его пределы, в темноту. И отошли подальше от дома, и устроились по разные стороны высокого куста.

— Вот, будьте любезны, на одном гектаре да не с кем-нибудь, а на пару с миллиардером, — хихикнул Алексей Иванович. Миллиардер не отозвался, просто не знал, что ответить. Не отвечать же так, как просилось на язык: «Рад, что доставил вам удовольствие!» Это было бы ещё пошлее, да и Алексей Иванович — не майор. Только Пустошин и сам почувствовал себя неловко.

— Я надеюсь, вы на меня не в обиде, а? Терпите! Вы много ещё чего о себе услышите, вот и я свои три копейки прибавил!

— Того, что вы имеете в виду, я наслушался на всю оставшуюся жизнь…

— Ну, тогда что же, тогда, значит, без обид?

— Да не заморачивайтесь, Алексей Иванович, насчёт меня. Всё нормально.

— Интересно вы сказали — не заморачивайтесь. Значит, не обиделись, да?

И пришлось снова заверить: нет, нет, что вы! Он и не думал лукавить. Пустошин был ему понятнее, чем майор Саенко. Алексей Иванович, помогает ему из принципиальных соображений и делает это вне зависимости от симпатий или антипатий. Другое дело Толя! Он так до конца и не поверил в романтичность его побуждений. Так не бывает! Он всегда помнил, что за словами, поступками есть второй план, совсем не тот, что обозначен словами, и часто убеждался в этом…

И точно знал, сам не смог бы вот так, бросив всё, погрузиться в проблемы другого, незнакомого, человека. Нет, не смог! И нашёл бы этому оправдание: мол, дает работу сотням, да что там сотням — тысячам людей. И потом одна минута его рабочего времени стоила таких денег! А скольким он отказывал в этих деньгах: заработайте! И швырял телефонную трубку, когда досаждали просьбами.

Нет, Толька — это укор! Может, потому он так раздражал. Раздражал иррациональностью поведения, таким чувственным восприятием мира. Его уму, холодному и расчётливому, как говорят некоторые, такой способ жизни был совершенно неведом. Но было что-то ещё, что не рассчитаешь ни на каком калькуляторе. Какая-то странная приязнь другого человека. Майор, сообразно своим взглядам, лечил его как лечат человека, не понимающего, что горькие пилюли — самые действенные. Нет, с ним определённо что-то произошло за те забайкальские дни, и вот уже хватает того вольного воздуха, а значит, вертолётного майора. А может, он просто привык, что за ним всегда кто-то ходил: то мама с папой, то референты с бодигардами, то конвоиры с адвокатами. И все последние годы рядом был Антон…

Он улёгся на узкий диванчик и, натянув простыню до самого подбородка, лежал на спине и ждал, когда сознание в предчувствии сна начнёт затуманиваться. Но спокойно лежать не получилось: заныла спина, и пришлось ворочаться — приспособить спину к диванчику, а может, диванчик к спине. Но голова была ясной, только мысли в ней вились бесконечной чехардой. Нет, он не думал о том, что будет завтра и как там всё пройдёт в консульстве, а потом в прокуратуре. Нет, волновали не эти мелкие технические подробности, а одна звенящая нота: все, отбегался!

И стремительный рывок на восток — его последнее путешествие в жизни. Когда-то страна простиралась перед ним со всеми горами и реками, мостами и скважинами, и он считал себя благодетелем этого государства. Может, он действительно не знал жизни, чего-то не понимал? Может быть! Но теперь-то, теперь он готов отказаться от многого, от всего лишнего, только жить на воле. Но завтра сам, собственными руками обменяет свободу на публичную демонстрацию своей законопослушности. И это тут же объявят трусостью. «Преступник понял всю бесперспективность дальнейших попыток скрыться от правоохранительных органов и, трясясь от страха, выполз из своей норы». Но жизнь перезагрузке не подлежит, и ничего не исправишь, если только детали…

«Ничего себе деталь! Когда он был здесь в последний раз?» — разглядывал он огромный сверкающий зал. Он узнал этот ресторан по мраморным колоннам, по свисающим, как сталактиты, хрустальным люстрам, мозаике на полу, узнал и человека, что сидел с ним за одним столом. Это жёсткое лицо с капризной нижней губой, этот блуждающий взгляд длинных светлых глаз, эти беспокойные руки. Перед ним сидел друг правителя в ранге посланника, и время от времени вскидывая рыжеватую голову от тарелки, всё спрашивал: и это их хваленая кухня?

А у него болело горло, и шея была обёрнута длинным серым шарфом, и отвечать не хотелось. Он попросил подогреть «Gevrey-Chambertin» — наверное, это было неправильно, его больной глотке подошёл бы обычный глинтвейн, но что теперь… Теперь он кутался в шарф и пил тягучее, красно колыхавшееся в бокале вино, и ждал, когда попросивший о встрече посланец Родины, перейдёт к делу.

Но тот будто не замечал и его нетерпения, и его досады. Ловко орудуя ножом и вилкой, посланец без конца подливал себе в бокал из пузатой бутылки «Laphroaig». И каждый раз отчётливо было видно, как напрягалось горло, стянутое галстуком, и невидяще соловели глаза, и подумалось: так он этот «Лефрой» и прикончит в один присест, потом возись с ним. Но нет, крепкий виски оказывал на посланца действие не большее, чем вода из-под крана. Он пил, ел, успевал прикладывать к уху телефон, и не какой-нибудь там «Vertu», a «Gresso», «Gresso Individual». Закончив с едой, друг правителя долго готовил сигару, а, раскурив ее, длинную и чёрную, уже не сводил жёсткого, немигающего взгляда.

— Ну что, поговорим? Я рассчитываю… мы все рассчитываем на твоё понимание. Если поймешь, всё у тебя сложится, а нет, так…

Чёрт! Пришлось поднять руку, чтобы ослабить шарф, горло сдавило так, что невозможно было дышать.

— Ты хоть понимаешь, против кого ты попёр? Думаешь, это вождь твой враг? Ну, есть у него к тебе вопросы… Помнишь, в девяносто шестом году ты уже со своими вышками был, а у него чемоданчик с долларами на даче сгорел, лимон, говорят, был. Выходит, пока он стоял на страже государства, ты всё сгреб под себя. А потом ещё стал выделываться, поучать… Вот пришлось тобою исправлять положение… И теперь у него ярды, и не один десяток. А кто помог наварить? Мы и помогли. И потому он делает только то, что ему скажут. Он послушный… Ты ещё не понял, кто на самом деле рулит? Русский бизнес и рулит, и потому больше никогда в России еврей не будет самым богатым, это понятно? Да я скоро куплю эту Амзрыку с потрохами. Я уже здесь! На 42 улице, в этом ресторане. Слышь, как называется эта столовка? — Столовка была одним из ресторанов Cipriani, но какое это имело значение для распаленного могуществом господина? Его дела были не так хороши, как прежде, но это тоже не имело значения. Он не пропадёт, он отработает, он заслужит…

— Ну, что сипишь? Ты должен быть благодарен нам — могли и трупешников на тебя навесить! — разверзся в смехе большой рот, обнажая и влажно блестевшие зубы с какими-то металлическими крючками, и ярко-розовые десны.

— Да против тебя столько людей работало! Ты хоть знаешь, сколько мероприятий, активных мероприятий мы против тебя задействовали, сколько денег на тебя угрохано! Да ведь перебили мы вашу сраную пропаганду, перебили. А ты не понимаешь, до сих пор дёргаешься… Не захотел стать скитальцем, а зря! Тебе фору давали, тебе направление указали — запасной аэродром Хитровка! И встречали бы с Лондонским симфоническим оркестром! Я бы сам денег не пожалел, нанял бы скрипочек с барабанчиками…

Ему хотелось ответить, зло и определённо, но приходилось ждать: пусть выговорится. Только вот шарф на горле стягивался всё туже и туже. А посланец всё говорит и говорит, его красный рот двигался как у англоязычных, и он уже не понимает, о чём талдычит этот человек.

— …А раз не захотел, значит, все суды и сроки только на твоей совести. И тебе никто не поможет, никакие юстасы, никакие лойеры, никакой Роберт Шапиро! Но ты только подпиши бумаги: претензий не имею, число, подпись — и все! Все! Поставь закорючку — и пулей вылетишь на волю! И будешь себе жить, как эти… мантье… рантье, во-во, рантье! Чем плохо? Вот так, пардонь муа и шер ами в придачу! — налил очередную рюмку посланец.

— Нет, ты что это, блин, молчишь? Понятное дело, тебе всё это — серпом и молотом… Но ведь жизнь, она дороже, чем эти самые… Ты не молчи! Ты ответь, ответь! Не хочешь? Смотри, не пожалей!

И тут же на крик из-за колонны показалось лицо не то охранника, не то официанта. И тут же у стола возник метрдотель. За его спиной маячили ещё двое в чёрном.

— Gentlemen, you all right? — наклонился чёрный человек, его белая, пингвинья грудь тяжело дышала. Астматик? И пришлось ответить:

— Yes, yes? I have everything in order…

— Чего ты, блин, йескаешь, чего йескаешь, по-русски говорить разучился? Всё в порядке, ребята, что вы всполошились? — развернулся на стуле посланец. И вдруг, с улыбкой глядя пингвинам в глаза, весело выкрикнул: — Halt die Fotze! Fick dich!

И глаза у молодых, крепких мужчин тотчас вспыхнули, один так и вовсе дёрнулся: точно служил в Германии, да на той же штатовской авиабазе в Рамштайне. Но метрдотель придержал рукой: «Не связывайтесь!» и все развернулись и исчезли, растворились за колоннами. Чем и ставят людей в тупик и правитель, и его свора, так это изречённой бесстыжестью. Особенно приспешники стараются, вот этот немецкий мат освоил, перенял, видно, брутальные навыки у патрона.

— Вот и пиндосы на и цирлах! — глядя вслед ресторанной обслуге, удовлетворённо заключил посланец. И, развернувшись, с задушевной интонацией поинтересовался:

— Как семья? Мама, папа, наследники, красотуля твоя? Как я понимаю, ты их не очень-то и жалеешь, а то бы остерегся бодаться.

— Если с ними что-то случится… — прохрипел он.

— Ой, напугал! Что ты теперь можешь? Ни-че-во! Слушай, а чего это ты так вырядился, шарфик зачем-то нацепил. Под интеллектуала косишь? — сыто рассмеялся визави. И, поднявшись, встал рядом. — А шарфик хороший, никак от Чезаре Фокальди, а? Давай поправлю! Да не бойся, не бойся! Ну, как? Что, больно? Неужели больно? — заглядывая в глаза, тянул концы шарфа в разные стороны посланец Родины…

Так, задыхаясь, он и проснулся: вокруг горла была намотана простыня. И он не сразу смог размотать жёсткую ткань, а, выбравшись будто из петли, хватал воздух сдавленной глоткой. В закупоренной ставнями комнате нечем было дышать. Спотыкаясь, на ошупь он пробрался к входной двери. Чужой замок на удивление легко поддался его пальцам, и он выбрался на террасу, а потом и на крыльцо, потом дальше, в тёмный сад. Он был так разгорячен, что не сразу почувствовал холод последней августовской ночи…

И споткнувшись о качели, сел там, пережидая смятение, как приступ тошноты. Откуда такие сюжеты? Да всё от нее, от тревоги, от безысходности и наступающей тьмы. Он никогда не увидит семью, никогда. Какое беспощадное слово — никогда… Личная жизнь давно кончилась. Жена превратилась в далекую и уже малознакомую женщину. Через двойное стекло на свиданиях, её лицо виделось размытым пятном, да и в голосе он различал чужие нотки. И пыткой была видеть её в суде, где нельзя было перемолвится ни единым словом словом, только взглядом. А что скажешь взглядом, да ещё при свидетелях!

Казалось, они стоят по разным берегам реки, и реку эту ни перейти, ни переехать, ни переплыть. Мосты взорваны, лодки сожжены, к воде не пускает ставшая стеной стража. И вот уже непереносимость становится привычной, с ней свыкаешься, с ней живешь… Женщине в такой ситуации много хуже — она не то соломенная вдова, не то…

Соломенная, соломенная… Однажды за городом отец показал ему скошенное поле и повел его, босого, по торчавшим щёточкой остаткам стеблей. «Колется? — спросил отец. — Это стерня! А там вон, видишь — это скирды соломы, из неё раньше делали крыши в селах на Украине». Отец побывал во многих местах, многое видел и любил просвещать сына. И до самого института был для него авторитетом, потом постепенно стал отставать от него, быстрого молодого волка. И не потому, что сдавало зрение, что стал глохнуть, отец просто не поспевал за жизнью. А однажды он увидел слезы на его лице.

Это потрясло тогда, и ему самому захотелось плакать. Так, без причины, только потому, что плачет родной человек. Он и прослезился, когда неожиданно заплакала мать. Сколько ему было? Лет двенадцать. Тогда он отвернулся к окну, пережидая приступ удушливой, щемящей тревоги, но она заметила его слезы и долго ещё говорила знакомым: «Сын у нас такой чувствительный, такой добрый…» Нет, это была не доброта, это был голос крови…

Мать всегда гордилась им, и любила появляться с ним на людях и ловить взгляды прохожих, а уж если встречались знакомые! Он видел, как она ждала комплиментов: мол, какой у вас сын, Мария Федоровна, и часто что-то подобное слышала. А его это всегда напрягало, но приходилось молча сносить эти сеансы. И однажды не выдержал и на вопрос какого-то дальнего знакомца матери: «Маша, откуда у тебя такой парнище?», вдруг выпалил: «Да вот родители дихлофосом поливали, потому такой и получился».

Мать потом ещё долго выговаривала ему: не умеешь вести себя! Ей хотелось видеть в нём одну безупречность, образцовость во всём. И потому заботила заботила каждая мелочь, относящаяся к её обожаемому сыну. Только однажды, как бы между делом, она, тщательно подбирая слова, завела непростой разговор: «Ты можешь не поступить в институт… такая фамилия… должен понимать… вот будет рабочий стаж, тогда… а сейчас должен засесть за учебники…»

И он помнит, как ему стало неловко. Так бывает, когда узнают о какой-то стыдной, долго скрываемой родными болезни, да нет, не болезни, она может и пройти, а особенности, о которой будут всю жизнь напоминать, напоминать, напоминать. Нет, он слышал в школе всякие дразнилки, ну, там: жид, жид, по верёвочке бежит, но не относил это к себе. А тут со всей определённостью и отнеслось…

Мать тогда и не догадывалась, а эти слов разрубили его пополам. Но человек не может жить, разделённым надвое. Полукровке непременно надо определиться и доказать, что одна его половина — это и есть целое. Может, весь его стихийный перфекционизм оттуда?

Больше тема еврейства в семье никогда не обсуждалась. Почему он не поговорил тогда с отцом? Сам сторонился той отцовской особенности? А разве нет? Наверное, поэтому в паспорте у него стоит — русский. Да, он волен был выбирать национальность: по матери или по отцу… Он выбрал по матери. Он так и не знает, что на самом деле чувствовал и переживал близкий человек. Оказывается, ничего не имело значения при определении наш — не наш. Ни гибель на фронте отца, ни нищие, как у всех, детство и юность, ни честная жизнь на зарплату инженера. А уж каким не нашим стал потом он сам!

Перед арестом ему прислали фотографию. На ней за длинным ресторанным, ещё не разорённым столом сидели рядом четверо, все с фамилиями на — ский. Крайний справа — владелец независимой телекомпании, и у сидящего рядом тоже был свой канал и много чего другого. А крайним слева был известный банкир, теперь, говорят, балуется сочинительством. Все трое к тому времени были за границей. И он между ними, ещё черноволосый, усатый и упитанный. Ещё несколько лет — и он стал бы таким же напыщенным и самодовольным, подумал он тогда, разглядывая знакомые физиономии, не понимая, кто и зачем прислал этот старый случайный снимок. И, только сдвинув фотографию по экрану, увидел надпись: «Ты следующий!»

И до сих пор не понимает, чем он так разозлил обезьянью стаю. Знает только, перед кем виноват, и больше всех перед матерью. Её главное разочарование — сын не стал ученым. Но теперь она была бы счастлива, если бы он просто мыл лабораторные колбы, ничего более. Только не занятие бизнесом! Иногда у неё проскальзывало: «Нет, раньше жизнь была спокойней. А эту я совершенно не понимаю». Но ведь и он помнил ту жизнь. Помнит, как мать, вздыхая, говорила иногда: «Ах, если бы немного денег…» Помнит смрадную коммуналку, где ей приходилось постоянно чистить, мыть, убирать за соседями, кто-то из них был не то сифилитиком, не то турбекулёзником… О! Этот запах хлорки в местах общего пользования! Всё ранее детство прошло под материнский рефрен: «Ни к чему не прикасайся в ванной. Ради бога, не прикасайся и хорошо мой руки!» И помнит, каких трудов стоило родителям выбраться из той клоаки…

Так получалось, он всё делал поперёк желаниям и надеждам матери. Как она умоляла его не начинать тюремных голодовок! А он не мог внять её просьбе, не мог. И ей снова и снова приходилось смиряться. Но когда уже он попросил её не выступать в суде там, в Чите, она как отрезала: нет, приеду и скажу! Ей казалось, слова могут что-то решить, и сына отпустят, обязательно отпустят условно-досрочно, она так в это верила. И тогда пришлось уступить ему…

Он никогда не забудет тот подлый суд. В тесном зальчике тогда было всего несколько сопереживающих светлых лиц, и несравненно больше любопытствующих. Просить освобождения на виду равнодушных конвоиров, глазеющей публики, скучающих журналистов и суетящегося специальных дел полковника — это он, а не судья дирижировал процессом, — всё было так поперёк сердца, что лучше не вспоминать. Видеть мать, просящей милости — и у кого? — было мучительно…

Не дай бог, если что-то случится с кем-то из близких! Семья — самое дорогое, что у него было, самое необходимое из оставшегося. Он знал в жизни столько заботы, нежности и любви, да, любви! И именно это, и только это, а не осознание собственной правоты и не упрямство, принимаемое за силу воли, держит его до сих пор в этой жизни.

У мыса Басаргина, в трех километрах от Владивостока, снят с мели танкер «Механик Руденко». Танкер сел на мель на выходе из Уссурийского залива в пролив Босфор Восточный в ночь на 28 августа. На борту судна находились б членов экипажа и 109 тонн мазута.

К месту происшествия прибыли рейдовый буксир с боковыми заграждениями и спасательные буксиры «Могучий» и «Лазурит». Топливо с танкера перекачали на два сборщика льяльных вод. В полдень при помощи буксиров судно было снято с мели, отбуксировано на безопасное от мелководья расстояние и встало на якорь. Как выяснилось, сменный капитан севшего на мель танкера, по предварительным данным, уснул во время вахты, что и стало причиной аварии.

На следующей неделе во Владивосток прибудет отряд боевых кораблей США. Флагманский корабль Седьмого флота США «Блю Ридж» уже в пятый раз посетит порт Владивосток. В этот раз американцы намерены обсудить проблему борьбы с терроризмом и другие вопросы военного сотрудничества. А ещё порадовать горожан выступлением своих прославленных оркестров «Фар Ист Эдишн» и «Шонан Брасс».

Неформальные встречи с жителями города начинаются вечером на набережной Спортивной гавани. Сами американские моряки любят местное пиво, но ещё больше наших девушек, а это не нравится нашим парням. Поэтому порядок в такие дни охраняют усиленные наряды милиции. За моряками «Блю Ридж» будет следить американская военная полиция с чёрными повязками на рукавах.

В Москве так и не состоялись намеченные на сегодня акции оппозиции. Протестующие намерены были провести митинг в Новопушкинском сквере, а также выставить одиночные пикеты у Госдумы, Генпрокуратуры и у Белого дома на Горбатом мосту. Пикетчики, не успев развернуть плакаты, тут же были арестованы. Митинг был запрещён, вход в сквер перекрыт. Всего было задержано около сорока человек. Все акции были организованы в связи с похищением беглого миллиардера.

На КПП «Пограничный-автодорожный» при осмотре автобуса, выезжающего в Китай, пограничники под входом обнаружили тайник. В нём находилось 224 кг сушёного трепанга. Незаконный груз был изъят и передан по акту представителям таможни. Стоимость сушёного деликатеса, по официальным расчётам, составила порядка полутора миллионов рублей, но в КНР цена на него значительно выше. Пока не уточняется, кто именно пытался вывезти деликатес.

Суд над зачинщиками ряда акций у краевой администрации, УВД и таможни назначен на 7 сентября. Родственники арестованных ещё в июне автомобилистов обратились с письмом в ООН, требуя от этой организации оказать помощь в защите их интересов.

Несмотря на жёсткое давление со стороны власти, постоянно действующий стачечный комитет Приморья сообщил о намерении провести очередную акцию протеста. К этой акции намерены присоединиться и сторонники бесследно исчезнувшего миллиардера. Во избежание провокаций комитет будет согласовывать тексты лозунгов разных политических сил.

Дальинформ. Новости и происшествия. 31 августа.

Только, когда в небе за соснами появилась палевая полоса, беглец, продрогнув, вернулся в дом. В комнате он осторожно открыл сначала ставни, потом окно, и лёг на подоконник, и долго смотрел на неподвижные тяжёлые ветви, там среди тёмной листвы краснели яблоки. Он сорвал одно, небольшое и твёрдое и долго грел его в руках, и яблоко запахло тонко и нежно. Так и лежал с ним в руках, спать уже не мог, осталось терпеливо ждать, когда наступит утро, и оно наступило, когда за дверью послышались острожные шаги Алексея Ивановича. Но не поднялся, не дал знать: вот, мол, и я не сплю. Вставать не хотелось. Ничего не хотелось.

И когда Пустошин постучал в дверь и крикнул «Подъём!», то и вовсе захотелось натянуть тяжёлый, пахнущий женскими духами плед, зарыться головой в подушку и крикнуть: «Меня нет!» А тут ещё головная боль, чёрт бы её побрал, давила мозги. Но пришлось встать, выйти, изображать бодрость, готовность, нетерпение: скорее в консульство, в консульство!

— Ну, как спалось на новом месте? Давайте, давайте в душ! Вода уже согрелась! Сын наладил — электромеханик все-таки, и греет, знаете ли, воду отлично, — подгонял Алексей Иванович. Сам он был свеж, выбрит, причёсан на пробор. В светлых брюках и голубой отглаженной рубашке Пустошин и являл собой чистоту правозащиты. Но зачем так торжественно? Ах, да! Приём в американском посольстве! Правда, потом сразу будет кутузка, но чего не сделаешь ради паблисити, злился беглец. А Пустошин, приготовив для гостя и большое жёлтое полотенце, и белое мыло, всё подгонял:

— Быстренько, быстренько, мойтесь, брейтесь! Дуги там, за рябиной…

Ну да, помыться, побриться и застрелиться! Но бритва не включалась — аккумулятор сел? — и где-то запропастился шнур. Ну, и ладно, и не надо, будет со щетиной! Но Алексей Иванович был предусмотрителен и тут же вручил одноразовый станок…

Душевая кабинка была затейливой формы и окраски, её полупрозрачные бока были нежно-зелёного цвета, и внутри этого стакана под струёй почти горячей воды всё перламутрово переливалось. Вода лилась и лилась, стекала на белый поддон, уходила куда-то в сад, и казалось, что… А ничего! Просто почудилось, что он сейчас выйдет на залитую солнцем террасу, за ней будет пустой пляж и неважно — с галькой или песком… Ага, будет и море, будет и пляж! Потом он долго брился и неверной рукой умудрился порезать шею. И, приложив к ранке какой-то листик, побрел к дому.

Там на террасе уже исходил паром красный чайник, красными были и помидоры, и икра, господи, и чашки тоже! Или это снова красный туман в глазах? Но нет, Алексей Иванович был нормального вида и цвета. Заметив красный след на шее подопечного, Пустошин ахнул, будто тот получил боевое ранение, и стал искать пластырь, но нашёлся только бинт. Придерживая тампон, беглец кое-как переоделся, последняя чистая рубашка, купленная в Хабаровске, оказалась с длинным рукавом, и это хорошо: на улице было прохладно. А потом всё боялся испачкать ворот, и всё промокал бинтом порез. И давился едой, и невпопад кивал, когда требовалось что-то отвечать, и Алексей Иванович, вздыхая, неодобрительно посматривал на него.

— Знаю, знаю, про себя думаете — убил бы! — попытался улыбнуться гость. — Мой отец такой же!

— Да уж! — недовольно бросил Пустошин, он хоть и был моложе, действительно напоминал ему отца. Тот придавал такой же сакральный смысл еде. И вот такими же большими, как у Алексея Ивановича, становились глаза, когда отец надевал очки. Сколько он помнил, отец был всегда деятельным, только с годами стал по-стариковски суетлив, и всё искал способа быть хоть чем-нибудь полезным своему отпрыску. И если Алексей Иванович ещё покрикивал на сына, то отец во всем соглашался с ним, считая все его поступки правильными, только иногда как бы невзначай просил: ты уж поосторожней! И было непонятно, к чему относился этот призыв, то ли к езде на машине, то ли к самой жизни. А бывало, ловил на себе удивлённый отцовский взгляд: «Да мой ли это ребёнок?» Для отца детство сына было самым счастливым временем в жизни, да и он тогда чувствовал себя под надёжной защитой…

Вот и сейчас он казался себе тем мальчиком, что хочет сказаться больным и не идти в школу: там контрольная, а он совершенно к ней не готов. Только он давно не мальчик. Но и ему, взрослому дяде, никуда не хочется ехать, вот и ищет способы оттянуть время и зачем-то придумал консульство. Но так не хочется больше ни стальных наручников, ни изматывающих допросов, ни вонючих камер в спецпродолах, ни свойских парней-соглядатаев! Не хочется больше забавлять прокуроров, судей, конвоиров и досужую публику. Не хочет! Но это Толя поднял бы его пинками, а Алексей Иванович только вздыхает.

— Да уж! — повторил Пустошин и замолк, и он почувствовал, и Алексей Иванович только с виду такой бодрый, но и его что-то тревожит. А то не знаешь, что! Не нужно человеку светиться рядом с ним, одиозным и по всем статьям неправильным.

Сколько бы они так сидели за столом — неизвестно, но тут за забором засигналила машина, и на веранду молодым свежим ветром ворвался Юра.

— А кто это говорил: приезжай пораньше, приезжай пораньше! Папа, вы ехать-то собираетесь? Что это вы такие хмурые? Не все мировые проблемы успели решить, а? Даю пять минут на сборы!

— Да вот, Юра, наш гость порезался, — нашёл оправдание Алексей Иванович. Будто мелкий порез и есть причина их несобранности. — У тебя в аптечке нет пластыря?

— Обижаете! Как нет, всё есть! — И Юра легко сбежал с крыльца к машине за воротами и, вернувшись с каким-то дамским несессером, жестом фокусника достал оттуда полоску пластыря: вот! Когда улеглась суета, Юра, откинувшись на спинку стула, весело изложил свой план:

— Сейчас, папа, везу вас в город, а сам вынужден отлучиться по делам…

Присутствие Юры его здорово напрягало, парень был вне плана и даже не догадывается, насколько. Надо же, такой взрослый и большой называет отца папой.

— Что вы молчите, мужики? Пап, ты понял, машина в вашем распоряжении! Алкина машина… Мы подумали и решили: что она стоять будет? Ты присмотрись, если понравится, на ней и вернешься домой.

— Лучше было бы мою не бросать, — недовольно пробурчал Алексей Иванович. — Пиши теперь доверенность!

— Да пожалуйста! Я и денег дам, а то мало ли что… Милиция найдёт к чему придраться! — предупредил Юра, удаляясь в комнаты. Вернулся с бумагой, и Алексей Иванович, аккуратно сложив, засунул её в карман своей синей курточки. А Юра поторапливал:

— Ну что, готовы? Тогда по коням! И — вперёд! — и увидев, как гость закинул на плечо за сумку, тут же поинтересовался:

— А вы что же, на дачу не вернетесь?

— Нет, нет! — заверил тот. — Спасибо. У вас чудесный дом.

— Мы сегодня все дела свои решим, — пообещал сыну и Алексей Иванович. И пока Пустошины закрывали ставни, потом одну за другой двери в доме, беглец бесцельно ходил по дорожке. Никаких особенных мыслей не было, только зачем-то хотелось запомнить и эти сосны, и красные и зелёные крыши, и запах травы, и эти белые и фиолетовые цветы. Как они зовутся? Кажется, астры… Астры, арест, расстрел… Ну, что ж! Раз надо, значит, надо!

Только смирения хватило ненадолго. Забравшись в маленькую, похожую на золотистого жука машину, он не отрывал взгляд от окна. Но вовсе не потому, что его интересовала дорога на Владивосток, впрочем, оказавшаяся близкой. Он не замечал ни окраинных пейзажей, ни улиц, домов, машин, людей на тротуарах. Шуршанье шин, лязг трамваев, нависший красной махиной автобус, остановившийся рядом на светофоре, всё мимо сознания. Внутри тонко зудело: надо достойно доиграть спектакль «Побег миллиардера». Но сколько ни перебирал варианты своего поведения в предполагаемых обстоятельствах, по всему выходило: не он, другие будут руководить этими обстоятельствами.

Если даже он каким-то образом окажется на штатовской территории, то это ничего не будет значить. Ровным счётом ничего! Его сначала выслушает один, потом откуда-то с этажей спустится другой, потом третий, и так, окружив то ли для того, чтобы оттеснить к выходу, то ли закрыть от лишних глаз и ушей, будут дотошно выяснять цель визита. И физиономии дипломатов будут бесстрастны даже тогда, когда он сунет им свой настоящий паспорт. Даром что ли их учат в самом прямом смысле слова держать лицо? И вся процедура: опознание, консультации с Вашингтоном, принятие решения — будет долгой, муторной и болезненной. Для него болезненной! Сможет ли он справиться и с лицом, и с руками, и со спиной, там, в консульстве? И потом, в прокуратуре?

Очнулся он от саднящих мыслей, когда Юра громко заговорил по телефону и стал выяснять, где стоит какой-то пароход: на рейде или уже поставили к причалу? На очереди? А к какому причалу планируете? Неизвестно? Ну, сколько он ещё на рейде простоит? Вот чёрт! — А потом стал пояснять отцу:

— Третий день жду, когда пароход пришвартуют, надо вещи забрать. Думал, списываюсь на один рейс, а теперь Алка настаивает: останься, да останься… А тут ребята звонили, говорят, в Находку могут пароход отогнать… Американцев ждут, эсминец скоро подойдёт, видно, хотят рейд зачистить… А вам куда надо подъехать? Вы учтите, в городе приткнуться сложно…

— Да останови где-нибудь в центре, — буркнул Алексей Иванович.

— Что ты всё шифруешься, папа? Можешь толком объяснить, куда надо?

— Да нам по нескольким адресам. Сначала почтамт нужен…

— Что, штурмом брать будете?

— Юра, что за шутки? — сердился Алексей Иванович.

— Ну, если без шуток, свернем сейчас вправо, и Партизанским проспектом — вы ведь партизаны? — потом выедем на Морскую… Но мы тут задерживаться не будем… не будем, а лучше проедем на Тигровую, — комментировал передвижения Юра и, уже обращаясь не только к отцу, но и к пассажиру за спиной, предупредил:

— Извините, но у почты машину поставить негде, и по центру вам придётся ходить ножками… Вот у этого магазина и встанем! — Магазинчик назывался «Отвёрткин», и жук ловко втиснулся в просвет меж других машин.

— Я побежал, а вы по Бестужева так и выйдете к почте… Ключи — вот они, доверенность не забыл? Ну, тогда… тогда успехов вам в ваших подпольных делах! — хмыкнул Юра. — Папа, как проводишь гостя — сразу звони. Здесь и встретимся! Ну, пока! — И через минуту скрылся за спинами прохожих.

— Ну, что ж, и нам пора! — обернулся к подопечному Алексей Иванович. — Здесь всё близко.

Беглец взялся, было, за сумку, но вдруг подумал: идти с сумкой в консульство не стоит. Её будут тщательно обыскивать, сканировать, а там заношенные пожитки. Он возьмет с собой только несессер, блокноты — и все! Нужен пластиковый пакет… Нет, и пакет не годится! Сколько раз он вынужден был являться с такими пакетами то в прокуратуру, то в суд… А ты хотел, чтобы за тобой кейс носили с бумагами, а ещё и лептоп? А вот так, как обычный зэк с узелком, значит, не хочешь? Да, никаких бритв и дезодорантов, вот только носки прихватит и упаковку носовых платков — слезы вытирать, и, пожалуй, ещё блокнот, ручку. Всё это поместится в карманах жилета! Так, а Толин паспорт? Документ был на месте. Всё, пора!

— Алексей Иванович, разрешите оставить сумку в машине. Собственно, её надо было выбросить по дороге…

— Да пожалуйста, оставляйте! Но что это за страсть такая у вас, молодых, все разбрасывать! Это когда вы ещё получите посылку из дома! И сумку мы переставим в багажник, она ещё пригодится… А то сразу викиньштейн, понимаешь, устраиваете!

— И вот ещё что, возьмите деньги!

— Зачем? Не надо, не надо! Они вам и самому в тюрьме пригодятся! Там без денег нельзя.

— Не последнее отдаю. И потом на первых порах мне обязательно запретят ларёк… Да и не до него будет!

— Понимаю, понимаю… Ну, вы как, готовы? Ну, тогда что же? Тогда пошли!

И скоро Пустошин вывел подопечного на многоголосую площадь, и остановил в тени какого-то памятника. Ниже всё пространство было запружено машинами, между ними робко пробирался жёлтый трамвай, рядом небольшая группка азиатов, кажется, японцев, толпилась у красного автобуса.

— Вот вам и вокзал! — показал Пустошин прямо перед собой на затейливое здание. — Говорят, похож на Ярославский, там, у вас в Москве. Когда Юра учился, я сюда часто приезжал. А там, левее, переход на морской вокзал. Видите?

Но в указанной стороне ничего, кроме жёлтых мачт портовых кранов и высоток вдалеке, не проглядывалось. Да и зачем ему вокзалы? Нет, почему же? Он может взять билет на Толин паспорт, да, взять билет на какой-нибудь ночной поезд с недлинным маршрутом, ну, там до Красноярска, и сойти где-то под Читой, а там встретит Толя… А что, если бы они, и вправду, угнали вертолёт? Да, не долетели, но ведь полетали бы…

Нет, это уже диагноз! Самый натуральный синдром бродяжничества. Как там майор сказал? Он сказал просто: «Надо было тебе не осколок из пятки вытаскивать, а шило из задницы…» Но Толи рядом нет, есть Алексей Иванович, и надо всеми силами поддерживать разговор:

— А порт большой? Насколько знаю, в советское время иностранные корабли заходили не сюда, а в Находку.

— Ещё какой большой! Девятнадцать причалов! Тянутся на километры. Вы только не путайте корабль и пароход, особенно здесь. Корабль — это всегда военная машина. И назвать кораблём торговое или пассажирское судно может только человек глубоко сухопутный, ну, а если это мужчина, то точно не местный, — просвещал Алексей Иванович.

«Да, назвать правильно, а лучше правильно поступить — большое дело».

А Пустошин тоном экскурсовода вел дальше:

— А это, как вы догадались, памятник Ленину, — хлопнул он по серому постаменту. — Это, доложу я вам, самое известное место в городе. Теперь-то у каждого мобильники, а раньше, куда бежал моряк или рыбак, если у него не было в этом городе дома? На почту, на переговорный пункт! Ох, и очереди, помню, тогда были. Сначала переговоры, а потом уже кто куда — кто в ресторан, кто к знакомой женщине, а кто обратно на пароход, корабль, сейнер, плавбазу… Вахту ведь кому-то надо стоять! Именно стоять, а не нести! — поднял Алексей Иванович просветительский палец.

— А где же почта? — потерял терпение беглец. Он уже приготовился, и держал в руках конверт с паспортом.

— Да вот она, ваша почта, — показал Пустошин направо. И точно: совсем рядом было большое серое здание, осталось только спуститься с пригорка. Они уже подошли к ступенькам, но тут Пустошин, неожиданно вытянув руку, преградил дорогу. А он теперь и сам увидел: у дверей почтамта в тени козырька стояли несколько омоновцев, в сторонке ещё и военный патруль, все служивые были с автоматами, с рациями…

— В честь чего это такое усиление? — забеспокоился Алексей Иванович. — Идёмте, идёмте отсюда! — И быстро двинулся в противоположную сторону.

— Мне все-таки надо отправить документ! Это важно… Надо найти другую почту!

— Да что вы переживаете? Я и сам могу отправить. Куда скажете, туда и отошлю, — не останавливаясь, вдалбливал Пустошин и потребовал: — Давайте конверт, давайте!

Хорошо, хорошо, пусть отправит! Он Толин адрес ещё в Хабаровске написал, только обратного не было, тогда уж пусть Алексей Иванович свой проставит.

— Да-да, адрес укажу свой, — засовывая конверт в карман своей курточки, заверил тот. — И не надо нам этот почтамт, зачем на такие пустяки время тратить! Сейчас только девять, стало быть, консульство для посетителей ещё закрыто. Да никуда оно не денется! Давайте-ка лучше город посмотрим!

— Но я ведь не турист! — Неужели это надо ещё напоминать, стал раздражаться беглец.

— Я вам интересный памятник покажу… Это недалеко… Хороший памятник, — будто не слыша, уговаривал Пустошин: ведь не на своих двоих, машина повезет. А потом взорвался:

— Да погуляйте вы ещё немного! Куда, чёрт возьми, вы так торопитесь?

И в самом деле, куда? Туда он всегда успеет! Только и затягивать с этим нельзя, нет, нельзя. И в руки себя надо взять! А то башка раскалывается, и нервы сдают…

— Знаете, я как-то сопровождал парнишку — сбежал солдатик из части, — начал Пустошин, когда они сели в машину. — Так вот, сопровождал я его в военную прокуратуру, и так это муторно было! И, вы знаете, там отнеслись к парню нормально. Да, понимаю, это они так свидетелях… Но я потом узнавал, всё у парня наладилось, в другую часть перевели. Так ведь то солдатик! А вы — другое дело! Это как собственными руками отправить на казнь!

— Ну, что вы, Алексей Иванович! Какая казнь, даст бог, ещё поживём, — усмехнулся беглец, вроде как успокаивая. Только кого, Пустошина? Да нет, себя!

Немного поплутав по улицам, Алексей Иванович притормозил у какого-то сквера, и там по одной из аллей они вышли к памятнику. Фигура на маленьком постаменте, втиснутая в длинное несуразное пальто, стояла, высокомерно вздёрнув подбородок. Мандельштам?

— Он, он! Вот только пальто ему зачем-то помяли… Но здесь ему хорошо! А то ведь, когда установили памятник на Второй Речке, у пересылки, так без конца уродовали. Он сначала, знаете ли, железобетонный был, вот руку ему и сломали. Потом из чугуна сделали, в другое место перенесли — там краской облили. А это университетские, молодцы, постарались, может, хоть здесь Осипа Эмильевича оставят в покое.

— Ну, поэт сейчас высоко и далеко, его уже никому не достать. А вот что чувствовал скульптор, когда его творение… когда то, что создал своими руками…

— Да, создателю тяжело, — искоса взглянул Пустошин. — Но вы не думайте, тут и кресты ломают. Вот, рассказывают, на Орлиной сопке казаки не успеют поставить, как тут же новый надо сооружать! Я же говорил вам — война! И с людьми, и с природой, и с памятниками… Нет, тут поэту хорошо, тихо, спокойно…

— Нам пора, Алексей Иванович! — отступил беглец от памятника. И через несколько шагов оглянулся: чугунный человек был еле виден сквозь жёлтую листву. Действительно, укромно, только очень одиноко…

На обратной дороге мысли успокоились, отяжелели и уже не будоражили сознание. И вот он уже замечает и отдельные дома, и вывески — «Жемчужина приграничного туризма — Хунь Чунь», «Китайские строители самые надёжные строители…» Засмотрелся и на девушку в красных брючках на переходе. И вспомнилось, как когда-то шел за Линой, а она, не замечая его, цокала себе каблучками, и её белые туфельки, казалось, не касались асфальта. О! Далеко не каждая женщина может ходить на каблуках! И ждал, что она вот-вот обернётся, и слова приготовил: вот, случайно оказался в этом районе…

Но Лина не оборачивалась, и он всё шёл за ней и во все глаза рассматривал. Ему нравилось в ней всё: и лёгкая походка, и отставленный локоточек, и загорелые ножки того необыкновенного медового цвета… Вот с этой яркой картинки и сбил его выкрик Пустошина: «Видите, видите крест!» Он вывел машину на какую-то горбатую улицу и, сбавив скорость, принялся просвещать:

— Это могила Муравьева-Амурского! Его из Парижа перевезли сюда в начале девяностых. Это ведь он подписывал Айгуньский договор, по нему Россия и вернула себе Приморье. А сейчас мы только раздаём свои земли. Вот кому памятник должен стоять в самом лучше месте Владивостока, так это графу. Это в Хабаровске он замечательно стоит, на набережной, Амур рядом! Эх, не тех людей мы поднимаем вверх…

Неужели, Алексей Иванович, вас это ещё удивляет, подумал беглец, но в рассуждения, как Пустошин, входить не стал. А тот, проехав зданьице с надписью поверху — «Фуникулер», остановился у заграждения. И стало понятно: наступила очередь обзорной экскурсии. Отсюда, с верхней улицы, вид и впрямь был хорош — весь центр портового города как на ладони. А бухта совсем небольшая, и вряд ли весь флот мира, как убеждают, может здесь укрыться. Да его одного этот город не сможет укрыть!

— А это, видите, опоры для развязки будущего моста, что пойдёт на остров Русский, — пояснял рядом голос Пустошина.

Алексей Иванович, Алексей Иванович, зачем мост, не надо моста! И ехать придётся не на остров, а совсем в другую сторону.

— Скажите, а улица Фонтанная далеко отсюда?

— Фонтанная? Вы о прокуратуре? Да рядом, рядом она! Мы когда ехали, наверное, заметили вывеску «Хэндэ» — это корейская гостиница, вот поблизости от того места и прокуратура. А, собственно, зачем вам и знать, где эта контора находится? Они за вами сами приедут! Вас туда, мой дорогой, на машине с почётом доставят! — вздохнул Пустошин и вернулся к главному:

— Я думаю, к консульству на машине не стоит ехать, так ведь?

И пришлось старательно кивать головой: да-да, не стоит.

— Мы оставим её здесь и спустимся прямо к дому, ну, не к самим, конечно, дверям… Вон, видите, внизу справа стоит желтое такое здание — это и есть консульство, — показывал куда-то вниз Пустошин. Но внизу было много разных зданий, да и что рассматривать?

— Значит, сумку оставляете? Ну, что ж, тогда пошли!

И, взглянув в последний раз зеленоватую воду бухты, на на серые военные кораблики, беглец оторвал руки от железного поручня.

— Фуникулер игрушечный, конечно, но зато спустимся быстро. Раз — и мы внизу! — бодро пообещал Алексей Иванович, когда они двинулись к стеклянным дверям станции. Только двери по техническим причинам оказались закрытыми наглухо.

— Жаль, очень жаль! Есть тут и лестница, но такая, что чёрт ногу сломит. Придётся действовать по-другому, на машине.

Они съехали вниз по неширокой уютной улочке и остановились, уткнувшись в другую, поперечную, гудящую машинами.

— На Светланскую выезжать не будем, отсюда до Пушкинской три шага… Может, здесь и стоять нельзя, но ничего, мы быстро… Авось не оштрафуют, — бормотал будто про себя Пустошин. И беглецу пришлось перебить:

— Алексей Иванович, продиктуйте ваш телефон. — И Пустошин с готовностью откликнулся, и удивился: а что, записывать не будете? Да, нет, зачем? Он и Толины адреса прочёл и запомнил, а обёртку от шоколада ещё из поезда выпустил на свободу.

Помолчали. Алексей Иванович сидел, маялся: подбадривающих слов не находилось, а чем ещё отвлечь человека, он не знал. И когда пауза затянулась, достал из своей сумки папочку и с преувеличенным старанием стал шуршать какими-то бумажками.

И у него никаких особенных мыслей, вроде последние минуты на свободе или другой лабуды, не было. Да и сколько же можно думать о том, как это будет? Совсем скоро он воочию увидит, как! Остается только преодолеть последние сто, двести или сколько там метров и… И, не выдержав, нажал на ручку двери: пора! Тут и Алексей Иванович оживился, видно, ждал, когда подопечный сам будет готов к решительному шагу. Но зачем-то предложил:

— А может, Корабельную набережную посмотрим, а? Там народ митинговал, последний раз совсем недавно. Нет? Значит, прямо сейчас… эээ… и пойдём в консульство?

— Да, да! — заверил беглец и первым двинулся вниз по улице, будто боялся, что его решимости хватит ненадолго. Но когда, миновав здание с угловыми балконами, и он собрался завернуть направо, Пустошин остановил: не туда, нам в другую сторону.

— Интересная, скажу вам, эта улица Пушкинская! Здесь и представительство Министерства иностранных дел, и университет — бывший Восточный институт… Знавал я одного репрессированного, так его обвиняли в шпионаже — статья пятьдесят восьмая, пункт шесть. А вся вина — знал китайский и японский, изучал в этом самом институте… — И Алексей Иванович что-то рассказывал, рассказывал, пришлось делать заинтересованное лицо, кивать головой, а то и удивленно приподымать брови: вот как?

Наверное, поэтому они и не заметили жёлтых конусов поперёк въезда на улицу Пушкинская и некой пустоты вокруг. Но тут улица резко свернула, и глаз сразу выхватил высокое рыжеватое здание по правой стороне: консульство? Надо же, как близко! Но что консульство! Впереди, поперёк поднимавшейся вверх улицы медленно двигалась милицейская машина и, встав посредине, перегородила дорогу.

Пустошин в пылу краеведческого азарта ещё показывал на ближний дом из тёмного красного кирпича: «А вот это и есть университет! Видите львов у входа? Это китайцы подарили! Представьте, и мне довелось читать здесь лекции, два семестр. Работал бы и дальше, но жена не захотела сюда переезж…» Но тут же что-то почувствовал, повернул голову и замолк на полуслове.

А беглец ещё собирал глазами разрозненные детали: автобусы с синими шторками… чёрные машины у тротуаров… не меньше полуроты спецназа… Ах, Алексей Иванович, Алексей Иванович! Да кто же ещё! Но как зубы заговаривал, памятники показывал… И когда успел? Да в Хабаровске, когда же ещё? А он слезу пустил: папеньку напоминает… Значит, никаких иностранцев, значит, решим всё узким семейным кругом? Только зачем так рано себя обнаруживать? У самого консульства и выступили бы из тени: а вот и мы! У них и фабула, наверное, заготовлена: «Спецслужбы пресекли попытку беглого преступника укрыться на территории иностранного представительства. За его стенами он намеревался пересидеть там до захода во Владивосток какого-нибудь иностранного военного корабля…» Но он тоже хорош, умудрился заявиться во Владивосток накануне визита американского эсминца! Жаль, никто заранее не предупредил.

— Куда вас несёт? Вы что, не видите? — шипел сзади Пустошин. А беглец дёрнулся: снова нарушил чьи-то планы? Или задерживать назначено не здесь? И, нагнув голову, прибавил шагу.

— Не останавливаемся! — скомандовал он и, обернувшись, насмешливо выкрикнул: — А вы чего боитесь?!

И сам припустил мимо двухэтажных домов у подпорных стенок, мимо какого-то особнячка, потом ещё одного, вычурного, на фоне его светлой стены темнела какая-то скрюченная фигурка. И через дорогу, по диагонали уже хорошо виден унылый шестиэтажный дом, пристроенный к другому, зелёненькому, вытянутому в длину. Вот американский флаг свисает пестрой тряпочкой, и будка охраны, и забор, и вдоль забора люди в камуфляже… Нет, нет, что-то здесь не так! Они уже должны окружить его, но позади пыхтит только этот… правозащитник, так называемый правозащитник.

И, только миновав автобус, он увидел толпу молодых людей в жёлтых майках как раз напротив консульства, и прикрывавший её частокол из голубых милицейских спин. Над толпой плясали плакаты, один из юных протестантов крутанул в руках древко и картонка повернулась, на ней чёрным по белому «USA — фашистская страна». Ё! Так это что, пикет? Пикет — и ничего больше! А он, выходит, никому и не нужен? Замечательно!

Но тогда почему столько милиционеров? Ведь по правилам — на семь демонстрантов один страж порядка, а тут вдвое больше… Да ведь у них всё по одному стандарту, стандарту войсковой операции. И где-то рядом должны быть и спецслужбы! Наверное, вот эта группка гражданских справа и несколько человек слева… Собственно, дипмиссии всегда под круглосуточным наблюдением и людей в штатском, и видеокамер… Странно, но он только сейчас об этом вспомнил. Пионер!

И, уже понимая, что ни в какое посольство, консульство, представительство сегодня не попадёт, он продолжал зачем-то двигаться в сторону людей, определённо ему враждебных. Зачем же так сразу — враждебных? Вот появились люди с телевизионными камерами… высокий парень… девушка… что она держит в руках… микрофон? Так, может, прямо сейчас и выйти? А почему нет? Телекамеры и микрофоны приготовлены… Разве не этого хотелось — выйти под фанфары? Ну, давай, давай, выходи!

Театрального выхода не получилось, помешал Алексей Иванович. Догнав стремительно идущего подопечного, он с силой дёрнул за руку: «Куда вас, чёрт возьми, несет? Вы что ослепли?» А тот, не отвечая, ещё продолжал идти, когда из-за машины вышел милиционер, такой молодой, рыхлый, при исполнении. Брюки у юного стража были спущены, рубашка на животе расстегнулась, и в прорехе виднелся молочно-белый живот с чёрной полоской растительности. И он двинулся прямо на милиционера, и тот оторопело срывающимся голосом выкрикнул:

— Назад, мужики! Движение перекрыто!

— Как закрыто? Почему это закрыто?

— Вам сказано — мероприятие идёт!

— Плевать на мероприятие! Мне в консульство надо, визу получить!

— Да, да! Нам в консульство надо! — заискивающе подтвердил и Пустошин.

— Вам сколько можно объяснять? Закрыто ваше консульство, закрыто! В понедельник придёте! Они к тому времени и штаны отстирают…

Все! Надо было отходить, но его будто кто-то подзуживал.

— Извините, у вас… — не договорил он, но милиционер и без того оказался понятливым. Ощупав рукой проблемную зону, парень отвернулся и стал приводить себя в порядок. А тут и Пустошин вцепился мёртвой хваткой и, держа за край жилета, дрожащим тенорком принялся успокаивать:

— Вот видите памятник — это Пушкин! Ну, я вам о нём рассказывал… Хороший памятник, только маленький… А дом рядом — это Пушкинский театр, там Высоцкий выступал…

— Что, вместе с Пушкиным? — хмыкнул беглец. И снова сделал шаг вперед, пытаясь рассмотреть: что, эта понурая фигурка — и есть Пушкин? Нет, вы посмотрите, как хотят, так и уродуют поэтов. Почему у него такие длинные руки, и что он там держит у самых колен?

И неожиданно сам для себя рассмеялся, и тут же краем глаза заметил, как насторожилась ближняя камуфляжная группа и повернула одинаковые в шлемах головы, и кто-то из них уже сделал шаг в его сторону. А рядом встревоженный Пустошин шипит: «Вы с ума сошли!» Возможно, и сошёл. Он уже и сам боялся собственных, уже слабо контролируемых реакций…

— Пошли, пошли! Придём в понедельник! — громко, на публику известил Алексей Иванович, и всё тянул, тянул его назад. И пришлось повернуться, и двинуться вниз по улице, повторяя про себя: «Только не спеши, не спеши!» А Пустошин шел рядом и всё подгонял: «Быстрей, быстрей!» И чем дальше они уходили от места, где по планам должна была закончиться временно вольная жизнь, тем больше саднила мысль: «И что теперь? Фонтанная?» Но на улицу Фонтанную не хотелось. Чёрт, как болит голова!

Они уже отошли на приличное расстояние, когда там, позади, послышался топот, и оба, не оборачиваясь, прибавили шагу. Сейчас, сейчас улица кончится, осталось только завернуть за угол, а там… Но на углу их догнал крик: «Лёшка! Лёшка, погоди!» И, обернувшись, Пустошин довольно хмыкнул: «На ловца и зверь бежит! Вот вам и журналист собственной персоной!»

«Какой журналист? Зачем сейчас журналист? К чёрту журналистов!»

— Вот ключи! Садитесь в машину, садитесь и не бойтесь, он не кусается, но владеет информацией! — втолковывал Алексей Иванович. И, развернувшись, с преувеличенной радостью выкрикнул:

— Кирилл, ты, что ли?

— А кто же ещё? Смотрю, неужто мой друг Пустошин! А может, и не Пустошин чешет от меня как молодой…

Пока Алексей Иванович заговаривал друга Кирилла, он уселся в машину, оттуда и рассмотрел журналиста: человек как человек, рыжий, в жилетке, в них любят обряжаться фотокоры, сама камера, видно, была в кофре, висевшем на плече. «Нет, нет, только не сейчас! Никаких журналистов, — надвинул он на брови каскетку. „Смотри, какой капризный! То нужна пресса, то для прессы рано. Никак на тебя не угодишь“».

— Ты что же не перезвонил, Иваныч! Запросто ведь разминулись бы!

— Да вот решил в кои веки заглянуть в консульство, а там всё перекрыто! Садись, Кирилл Михайлович, в машине и поговорим!

— Ты не один? — увидел журналист незнакомца.

— Добрый день, — вежливо поздоровался тот.

— Здрасте, здрасте… Если ты о пикете, то эка невидаль! Они и вчера стояли, а сегодня флаг американский собираются жечь. Через час и начнут, у них всё по плану.

— А по какому поводу-то весь сыр-бор? — живо так расспрашивал Алексей Иванович.

— Да повод всегда найдётся! Народ бастует, а власть не знает, на кого валить… Команду дали, вот и пригнали под империалистические окна…

— И у нас, в Хабаровске, народ бузит, только совсем другой народ, противоположный…

— Где, что, когда, выкладывай!

— Да нарисовали, вроде один другого водит на цепочке как дрессированного!

— Э! Я думал, что серьёзное. Вот у нас на днях растяжку кто-то повесил: «Беспутная жизнь лучше путной!» Вот это — да! Вроде и нет ничего крамольного, а сколько смысла! Теперь пусть попробуют дело пришить! Ведь до чего дошло, не за действия — за слова судят! Ты сам-то, Иваныч, что, такие мероприятия уже не проводишь?

— Обижаешь, Кирилл! Недавно пикет в память погибших журналистов провели. Звали и твоих коллег, и, ты думаешь, они нас поддержали? Прибежали, понюхали, а потом, будьте любезны, так откомментировали, что… И всё с такой, понимаешь, интонацией подавалось, с такой…

— Понимаю! С блядской интонацией и подавалось. А что ты хотел? Матросовых среди нас мало. Я сам уже давно на амбразуру не кидаюсь. Хватит! Да и с кем бодаться? Ты смотри, как власть измельчала! Десять лет назад правил один и большой, а сейчас два, но маленьких. И политика мелкая: насолить, ущучить, отмстить…

— Да-да, как-то мелкотравчато всё, — поддержал Пустошин.

— Есть старый морской анекдот в тему. Приходит лесовоз в порт, а к четвёртому механику, значит, жена с материка прилетела. Ну, понятное дело, заперлись они в каюте и, дело молодое, увлеклись. А третий механик только-только лег перед вахтой отдохнуть, только заснуть не может, слышно через переборку, как четвёртый с женой кувыркаются, и всё друга спрашивают: «Ой, попочка! Чья же это попочка? А это чья, такая розовая?» и так без конца. Слушал, слушал третий, не выдержал, да как стукнет по переборке кулаком: «Мать вашу, когда вы там, наконец, разберётесь, где чья задница?»

— И к чему это ты его рассказал? — На взгляд Алексея Ивановича анекдот был совершенно легкомысленным и не соответствовал серьёзности момента. Но у журналиста были свои соображения.

— Скоро, попомни моё слово, драчка у них начнётся, будут выяснять, чья задница главнее. А нам только и останется, что посмеиваться. И над собой, какими мы были наивными, и над этими… прости господи, властителями. А писать про это — уволь!

— Так уходить из профессии надо! — стал закипать Алексей Иванович.

— А ты что злой такой, а? Тебе не дали пройти в консульство, и ты рассвирепел! Лёшка, скажи, тебе что, уже была назначена встреча? Ну, назначили день для интервью, или как?

— Или как! Просто хотел прийти, узнать, какие бумаги нужны…

— Ну, и кто ты после этого? Тебя бы охрана послала далеко-далеко. Они сейчас как работают? Запрос только по интернету, по телефону уже ни с кем не разговаривают! О встрече с консульскими надо заранее договариваться, чудак ты этакий! Коллега с Сахалина недавно хлопотала о визе, ей и день собеседования назначили, она и прилетела, только её даже на порог не пустили. И никаких объяснений! А человек чёрт знает откуда добирался!

— А что так? Раньше-то всё проще было!

— То раньше! Да, не повезло тебе. Во-первых — пятница, дальше два выходных… А первого сентября — это в понедельник, у них свой праздник… забыл, как называется…

— День труда, если не ошибаюсь! — подал из своего угла голос человек с газеткой.

— Вот-вот! И у них свой мир, труд, сентябрь… Моряк? — обернулся Кирилл Михайлович к незнакомцу.

— Моряк, моряк… — пришёл на помощь Алексей Иванович. А беглец чертыхнулся: опять он со своим комплексом отличника не справился. Молчал бы в тряпочку, нет, надо свою осведомлённость показать!

— Ну, информируй, Кирилл, информируй…

— Да что информировать? Посольские-то не работают и в наши праздники, а уж в свои и подавно! Они запуганные какие-то, американцы-то. Журналистов позовут, так дольше физиономии изучают и сумки проверяют, чем сам брифинг длится! Консул, говорят, пока домой доедет, меняет несколько машин. Понять их, конечно, можно! Тут, кроме политики, происшествий хватает. Слышал же, прежний консул с пьяных глаз чуть парня не задавил? Ну, и теперь, видно, боятся, что специально будут под колёса дипломатической машины бросаться, а потом деньги требовать! А жаждущих американской помощи и без этого хватает. То ненормальный захватит автобус и потребует везти его к американцам на Пушкинскую, то корейцы чуть ли не в окна к ним сигают.

— Как в окна? — изобразил удивление Алексей Иванович. Историю он эту знал, пусть и другие послушают.

— Да очень просто! Забрался такой чёрт на крышу, видел же — там впритык жилой дом стоит? Так он по крыше, по крыше, а потом по лестнице пожарной. На лестнице его и схватили! А корейцы же боятся, что их назад выдадут! Слыхал же, семейная пара с моста прыгнула, когда их той стороне передавали… Да, жизнь у американцев здесь нервная. У них несколько лет назад морского пехотинца из консульской охраны чуть не расстреляли…

— На посту, что ли? — не поверил Пустошин.

— Ну, что ты! До этого пока не дошло. В ночном клубе дело было, но парню повезло, живой остался…

— Что ж это они где попало шляются?

— Ну, не за забором же им прозябать, когда такой город шумит под окнами!

— А где сами-то посольские живут? — выспрашивал Алексей Иванович.

— Да кто где? Есть которые и за городом, на Санаторной. Там один мотельчик, в нём всё на американский лад устроено. И теннисный корт есть, и пляж рядом…

— Это где военный санаторий, что ли? Где Брежнев Форда принимал?

— Вот-вот. Народ до сих пор помнит, как им заборы тогда покрасили.

— А у тебя там, в штатовской пресс-службе, нет знакомых?

— Да есть там один мистер Твистер…

— И что? Можно позвонить и встретиться…

— Как ты себе это представляешь: звоню я в амбасаду и что, зову этого Джеймса пива попить? Я же тебе толкую, контакты у них ограничены, налево ходят только по разрешению… А уж под каким контролем наших служб все эти, ты догадываешься…

— Ну, бог с ними, с американцами! Ты скажи, газетный волк, что там ещё в мире делается? Что нового по делу беглого миллиардера?

— А что нового? Во всем, как известно, виновата заграница… Контора брифинг собрала, досталось там и цэрэушникам, и англичанам, присобачили зачем-то и украинскую службу безопасности. Знаешь, как она у хохлов называется? Служба бэспэкы!

— Так что насчёт сбежавшего?

— А ты что, сам интернет не смотришь?

— Так я в дороге был!

— Ну, ты не переживай, ещё не поймали!

— Как же так, писали, то труп нашли, то в Китае засекли какую-то группу. Так что с китайской версией?

— Горы в Китае высокие, а беглец маленький такой! Да он что, дурак в горы забираться! Да, профукали они его, профукали…

— Не повезло мужику, не повезло…

— Почему не повезло! Ну, посидел миллиардер немного, и что? Так, заметь, ведь успел и сладко поесть, и сладко поспать, и погулять погулял! Нам с тобой точно так не жить! А побег этот, видно, готовили давно, и хорошо готовили. Ведь, смотри, спецслужбы на ушах стоят, армейские части подняли, а он как в воду канул!

— Ты что, всерьёз веришь в заговор? Как себе это представляешь?

— Да нашлись, видно, люди! Даром, что ли, он самый дорогой заключённый всех времен и народов? И лечится он давно где-нибудь на островах! Брось ты переживать, Лёшка! Брось! Все деятели, за которых ты в своё время горло драл, не стоили того! Ты дневники Твардовского почитай, он там хорошо об этом пишет: мол, не стоят вожди наших переживаний! Помню, как ты за Ельцина с Гайдаром заступался, теперь вот Каспарова на щит поднимаешь!

— Гарика не трогай! — насупился Алексей Иванович.

— Не трогаю! Вот Гарика не трогаю, — шутливо поднял руки Кирилл Михайлович. — А за беглого что беспокоиться? Беспокоиться не надо! У таких, как он, всё будет в порядке, вот увидишь! Тебе кто угодно это скажет, вот и товарищ подтвердит. Правильно я говорю? — развернулся журналист к товарищу, и тот с готовностью кивнул головой. А Пустошин, еле сдерживаясь, хмыкнул в кулачок. Надо же, и Алексея Ивановича забавляет ситуация. Да он и сам готов посмеяться, но не над потешностью ситуации, совсем нет! А над своей детской затеей с консульством…

— …Скажешь, я не прав? В Москве либералы рыдают, а остальной России он не нужен! Тоже мне, нашли светоча прогресса и демократии! — Тут Алексей Иванович не выдержал и рассмеялся.

— Вот и я думаю, какой он светоч! — разгорячился Кирилл Михайлович. — Ты посмотри, что кругом делается, как всех нагнули! Порты простаивают, заводы вот-вот рухнут, народ бежит, кто куда, а ты нашёл, о ком печалиться! Все, все, проехали! Ты лучше расскажи, как твои дела? Где остановился, у сына? Как он? Всё нормально? — Пустошин кивнул головой. — Лёш, надо бы посидеть, поговорить, ты подъезжай вечерком, адрес не забыл? А сейчас, извини, бежать надо! Темка тут одна наклёвывается — закачаешься. Да! Ты ведь мне обещал что-то горячее подкинуть! Только давай договоримся, тема должна касаться дальневосточных дел, а то не возьмусь!

— Потерпи, Кирилл, потерпи! Ты, значит, всё власть местную бодаешь? А вот насчёт беглого ты не прав, совсем не прав! Не ты ли за Гришу Хасько заступался, и за этого… океанолога…

— Ну, ты, Лёшка, и сравнил! То ж простые мужики, кто ж и вступится, как не наш брат. Ученые до сих пор сидят ни за что! Это как? А твой миллионщик… Извини за прямоту, но скажу как мужик мужику: не сравнивай хер с пальцем!

— А кто хер-то? — хихикнул Пустошин.

— Ты и есть старый хрен! Ты чего это ржешь? Что это с тобой? Нервное? — начал сердиться Кирилл Михайлович. — Не расстраивайся! Не работают американцы, иди в канадское консульство. Тут и германское, австралийское есть, и англичане имеются. Мы тут недавно с сэром-консулом на одном фуршете мартини укушались. И сидит он недалеко, в «Версале». Правда, всё это почётные консульства, только у штатников генеральное… Слушай, а тебя никак снова прижали, а? Ты что, политическое убежище собрался просить?

— Ещё не решил, — усмехнулся Пустошин.

— Не решил он! Не забывай, у тебя сын в загранку ходит.

— Да теперь-то не прежние времена…

— Не прежние! Вернулись времена, вернулись, разве не заметил? Скоро, говорят, политруки, или как там, на флоте — помполиты на судах будут, сплошь члены партии, сам знаешь, какой. Визу Юрке могут закрыть в два счёта, а с работой, сам знаешь, сейчас туго. Ты думай все-таки!

— Я подумаю. И без твоего совета и шагу не сделаю. Ты мне адвоката хорошего не порекомендуешь? Есть тут приличные?

— А у тебя что, деньги лишние завелись, или дело горящее?

— Дело, Кирилл, дело…

— Ну, тогда держи, есть у меня одна визиточка, — порылся в карманах Кирилл Михайлович и вытащил карточку. — Человек солидный, серьёзный, а потому занятой. Ну, Алексей Иванович, не прощаюсь! Жду, приходи пораньше, Ирина моя рада будет. На дачу ко мне съездим, заночуем там, покажу, какой у меня женьшень растёт! За баней целых два рядка, и такой ядрёный! Ну, всё! Побежал я, а то на встречу опоздаю. Да и материал надо сдать!

— Ты в штате работаешь?

— Стрингером пришлось на старости лет заделаться. И, скажу тебе, испытываю большой душевный подъем… А что за дело у тебя, что-то серьёзное?

— Серьёзней некуда, Кирилл, — заверил Пустошин. И вдруг ни с того ни сего снова рассмеялся.

— А ну тебя к чёрту! — открыл дверцу машины журналист, но, обернувшись к незнакомцу, наставительно проговорил:

— Вы понаблюдайте за старшим товарищем и, если что, сообщите сыну: чудит, мол, папаша!

— Хорошо, хорошо, — пообещал человек за газеткой.

Алексей Иванович вслед за приятелем выбрался из машины, но, распрощавшись с ним, нагнулся и тихо спросил: «Вернуть?» Беглец покачал головой: не надо! Он и сам не знал, что надо, а что нет. Он додумает потом, не сейчас. Сейчас башка раскалывается…

А Пустошин, усевшись за руль, добродушно хмыкал.

— Ну, старый! Совсем нюх потерял. Такая сенсация за спиной сидела, а он, как глухарь, токует о своём, ничего не замечает. А вы на его слова не обращайте внимания!

— Ну, почему же! Имеет полное право, — поспешил заверить беглец. Ему ли обижаться? Он и сам скор на определения, ещё как скор…

— А вы говорите, не узнают, мол, вас… А всё почему? Да собой все заняты! Эх, Кирилл Михайлович, Кирилл Михайлович, уем я тебя по полной программе и очень скоро. А может, и правда, съездим к сэру консулу? До гостиницы «Версаль» рукой подать…

— Игра не стоит не только свеч, но и бензина…

— Да почему же? Не всё ли равно — генеральное или почётное?

— Ваш товарищ как раз и отметил эту разницу.

— А! Ну, эту разницу и я понимаю, — усмехнулся Пустошин. — Значит, подождём до вторника? — и, помолчав, вдруг развернувшись, предложил: — Слушайте! А давайте сгоняем на Санаторную! В самом деле, что мы теряем? Ничего не теряем, — вроде как сам себя убеждал Пустошин.

— Можно и съездить, — нехотя отозвался беглец. Ему было всё равно, куда ехать, только бы покинуть этот город. Вспыхнувшая в нём готовность сдаться исчезла, истаяла, испарилась. Осталась только больная, ничего не соображающая голова. Вот в голове прояснится, тогда он и решит, что дальше… Собственно, идея с иностранным консульством была задумана в каком-то помрачении. Всё кончилось бы у будки охраны, Но даже, если бы он каким-то образом попал на территорию иностранного государства… В дипломатической работе свои ограничения. По правилам, они сами должны сообщить властям страны пребывания о появлении нежелательного лица, а то консульских могли бы запросто обвинить в злоупотреблении дипломатическим иммунитетом…

Это когда-то таких, как он, относили к категории лучших из лучших, и разрешение на въезд в Штаты эти лучшие получали в самый короткий срок. Но сейчас он был персоной нон грата в самом категоричном смысле этого понятия. И госдепартамент может сколько угодно принимать резолюций, делать любые заявления по его поводу, все эти инвективы в адрес нынешней власти — только фигуры речи, не более того. Не будут из-за тебя американцы портить отношения с этим режимом. Не пойдут они на такой демарш! Сочувствие государства гражданину другой страны имеет свои пределы. И человек должен чётко осознавать эти пределы. И потом у правителей разных стран своя солидарность, и они хорошо понимают трудности друг друга. У каждого имеются и свои критики, свои несогласные, и по пустякам они не будут ссориться друг с другом. И дело какого-то там заключённого не стоит никаких политических разменов. Надо же, он что-то ещё соображает! Тогда какого чёрта тебя понесло на эту Пушкинскую! И если бы не пикет… Выходит, эти молодые шовинисты избавили его от конфуза, а дипломатов, от лишних хлопот. Забавно!

— А вы меня сегодня удивили! — рассмеялся вдруг Пустошин. — Слушайте, от кого, от кого, но от вас такого не ожидал. Зачем вы на рожон полезли? Ну, думаю, сейчас кинется, выхватит автомат — и веером, веером!

— Это что, так со стороны выглядело? — удивился беглец.

— Именно так и выглядело. У вас был такой вид… Я когда служил, а это конец шестидесятых, послали нас искать беглого солдата, из соседней части бежал. Не успел тот солдатик далеко уйти, окружили его, а он подпустил ловцов поближе, вырвал у зазевавшегося автомат и застрелился! Я долго тогда сам не свой был, всё не мог понять, что его заставило, ведь молодой парень, жить бы и жить… Вот и вы напугали: «Немедленно пропустите меня!» Что это вы так?

И он пожал плечами: бог его знает? Он, собственно, плохо помнит подробности той сцены, а то, что помнит, не расскажешь. Вот-вот, про то, как заподозрил Алексея Ивановича в провокаторстве. И как не сорвалось с языка? А всё от страха за свою драгоценную жизнь…

А Пустошин уже другим тоном принялся утешать:

— Вы что же, сильно расстроились? Да бросьте! Давайте-ка, и правда, съездим к этому мотелю, а? Может, в неформальной обстановке с ними легче контактировать?

О чём это Алексей Иванович? Неужели он не понимает, что никаких неформальных контактов с дипломатами не получится! Только отговаривать не было сил, пусть сам в этом убедится. Но не успел Пустошин тронуть машину с места, как его затребовали по телефону, и в машине был хорошо слышен Юрин громкий голос.

— Папа, а вы где? Мы же договаривались… Я сейчас на Тигровой, а тебя нет! Пап, ну что там с вашими делами?

— А пока никак, — ответил Пустошин, и поспешил выбраться из машины.

— Имей в виду! Дома ждут, обед готовят… А что, Анатолий не уехал? Папа, извини, но давай отвезём твоего товарища на дачу, если по-другому нельзя. И честно скажи, его можно оставить там одного? Он пьющий, или как?.. Ну, что ты молчишь? Отвезём на дачу и…

— Юра, не надо решать за меня, хорошо?

— Но и ты меня не пугай! Я что-то не пойму… Вы где сейчас?..

— Стоим на Лазо, но…

— Вот и стойте. Я сейчас подъеду!

Присутствие сына было совсем некстати. Алексей Иванович хотел, было, перезвонить, отговорить: не надо, не приезжай, не до тебя… Но пока он раздумывал, рядом притормозило такси, и оттуда выскочил Юра. Забравшись в машину — она тотчас просела под его весом — он сходу весёлым голосом стал расспрашивать отца: «Ну, как тебе Алкин автомат?» — «Да ничего, но ещё не по руке», — сердито отвечал Алексей Иванович.

— А как ваши секретные дела? Что-то не получилось?

— Понимаешь, Юра, какая штука, нам до вторника надо ждать. Не помешаем?

— Пап, не начинай! Надо — ждите! Но дела делами, а пора обедать, а, мужики? Давайте, поедем к нам. Вы как, не против? — обернулся он к гостю.

Воспитанный парень. И ждёт, что приезжий товарищ будет не менее воспитанным и откажется от приглашения. Откажется, откажется, пусть не сомневается.

— Спасибо за приглашение, но, к сожалению…

— Ты там дома извинись, скажи: Алексей Иванович, мол, никак сегодня не может, — втолковывал сыну Пустошин.

— Вот сам звони и объясняй, а то они бог знает, что могут подумать… А давайте я вас на дачу и отвезу! — И на отцовское «нет, нет!», развернувшись, с обидой спросил:

— Ну что вы всё шифруетесь? Вы что, по злачным местам наладились?

— Что за шутки, Юра? Нос не дорос со старшими так разговаривать. У нас серьёзное дело, нам с этими… документами надо поработать…

— Алексей Иванович, ну, зачем усложнять? С документами я могу и один поработать, — подал голос из своего угла гость.

— Ну, вот видишь, пап, как всё хорошо. Товарищ твой начнёт, а ты на час заедешь, покажешься, только покажешься, а потом вернешься и тоже… поработаешь.

По городу ехали молча, и всё указывало на то, что Алексей Иванович и сам бросил идею с мотелем. Но когда пошли пригороды, он вдруг всполошился:

— Нам тут надо заехать в одно место… Где-то здесь поблизости должен быть мотель. Знаешь такой?

— Надеюсь, вы там не надолго, — легко отнёсся к новому препятствию Юра.

Да и что напрягаться! Санаторная была по пути, и находилась в двадцати минутах от центра Владивостока. Туда вели две дороги — железнодорожная и автомобильная, и мотель «Влад Мотор Инн» был как раз между ними. И от шоссе до мотеля, невысокого, в два этажа, неопределённой архитектуры здания, было всего метров двести-триста. Недалеко от указателя, что направлял путников вглубь парка, Юра и остановил машину.

— Так я не понял, для чего мы сюда приехали. Вы что, хотите в мотель перебраться? — потребовал он ясности.

— И переберёмся! — не замедлил с ответом отец. — А пока… В этой гостинице американцы живут, так надо разузнать, можно ли с ними законтачить.

— Ну, вы даёте! Петицию хотите передать? А в представительство зайти не пробовали?

— Закрыто оно сегодня… Так ты сходи, узнай, как устроиться в этот мотель… Нам лишний раз глаза мозолить ни к чему…

— Значит, разузнать, есть ли свободные номера?

— И окрестности посмотри, что там и как, — ставил задачу Алексей Иванович.

— Понял, понял! На разведку посылаешь? — усмехнулся Юра, но и сам вдруг загорелся. Да и какой же молодой человек не захочет поиграть в следопыта. Только вот долго не мог перейти шоссе — машины шли сплошным потоком. И они с Алексеем Ивановичем облегченно выдохнули, когда образовался просвет, и Юра, благополучно перебравшись на другую сторону, скрылся за деревьями.

— Не стоило вовлекать во всё это ещё и вашего сына! — качнулся к Пустошину беглец. Неужели Алексей Иванович не понимает, что подставляет сына…

— Вы Юру не опасайтесь, он надёжный. Да и не понял он ничего, он думает, это мне американцы нужны.

— А тогда я с вами зачем?

— Ну, скажем, дело у нас к американцам обоюдное… Что-то я себя всё больше и больше каким-то шпионом чувствую! — хмыкнул Пустошин.

— У меня похожее чувство. Мне только теперь и не хватает, что обвинений в шпионаже. За тайные контакты с иностранцами.

— А давайте мы это дело перекурим, а? — открыл Алексей Иванович правую дверцу машины. Нехотя выкурив по сигарете, они сидели, перебрасывались пустыми репликами. Ожидание затянулось, и с каждой стремительно утекавшей минутой приходило понимание: хочется или не хочется, но со всем этим пора заканчивать. Ничего другого не остается…

— Не стоило сюда приезжать, — по складам то ли себе, то ли Пустошину выговаривал беглец. И, сняв тесную каскетку — головная боль к полудню только усилилась, стал растирать виски.

— Да подождите вы! Вон и Юра идет, — показал рукой на дорогу Алексей Иванович. На этот раз разведчик перебрался через дорогу быстрее и, запыхавшийся, ввалился в машину.

— Ну, вы и дали мне задание… Вы хоть знаете, что это дипломатическая территория? Там столько охраны… Короче, американцы точно живут в мотеле, но у них отдельный блок, и туда, само собой, никого не пускают. На пляже никого нет, прохладно, а на корте кто-то стучит ракеткой, национальность не определил… — замолк Юра на полуслове.

И, если бы беглец не прикрыл глаза, пережидая приступ боли, то заметил бы, как Юра пристально рассматривает его в зеркальце…

— Ну, что замолчал? Рассказывай, рассказывай, — подгонял Алексей Иванович сына…

— А что рассказывать? Национальность, говорю, не определил… На рецепшне там американский канал какой-то включён… У них такая спутниковая антенна на крыше… А давайте, мужики, я вас покормлю. А то, смотрю, вы оба такие хмурые, наверно, голодные, а тут недалеко ресторан рыбный.

— Какой ресторан, Юра! И потом, ты, кажется, приглашал на обед домой!

— А я передумал! — беспечно признался Юра. — Зачем вас разделять, а? Не надо разделять. Поехали, развею вас!

И Алексей Иванович почему-то не стал возражать, тогда беглецу пришлось самому напомнить: как же, мол, работа с документами? И Пустошин заверил: мы ненадолго, пообедаем — и сразу на дачу, сразу за документы. И стал зачем-то жаловаться сыну: вот, мол, гость утром ничего не ел. И гостю пришлось уверять: он не голоден, совершенно не голоден…

Но тут машина остановилось — приехали! И не прошло и пяти минут, как они уже сидели за большим столом на открытой веранде рыбной харчевни. Место было уютным, и с залива несло, как и положено, прохладой и йодом, и посетителей в ресторане не было, и столики друг от друга отделяла рыбацкая сеть. Юра выбрал еду по своему вкусу, и скоро весь стол был уставлен маленькими и большими плошками с едой.

— Предупреждаю сразу — угощаю я! — поднял он руку.

— Ты по какому такому поводу шикуешь? — удивился Алексей Иванович.

— А почему бы и нет? Отец приехал — раз, я в отпуске — два, есть ещё третья причина, но и этих двух хватит. На квартиру вы ехать не хотите, капризничаете, что же с вами делать? Чебуреками на вокзале кормить? Все, мужики, давайте, приступайте к разгрому! Не стесняйтесь, — улыбнулся товарищу Анатолию, что продолжал держать руки на коленях.

— И то правда, давайте, закусывайте! — отчего-то взбодрился Алексей Иванович. Да ведь и повод был — хоть этим отвлечь именитого гостя. И всё угощал: вы это попробуйте… И кальмарчика, кальмарчика обязательно… И салатику, салатику… После того, как они перепробовали закуски, и вот-вот должны были принести запечённую рыбу, Юра, совсем как отец, придвинувшись, налёг на стол.

— Так вот, про американский канал… Спутниковое телевидение там в мотеле…

— Ну, ты уже говорил! — нетерпеливо перебил его отец. — Что там с телевизором? Какое-то сообщение было, что-то показывали?

— Показали, показали… Вас показывали! — глядя в глаза приезжему товарищу, выпалил Юра. — Я не прав?

— Ты что несешь! — свистящим шепотом Алексей Иванович пытался приказать сыну замолчать. — Ты… ты хоть понимаешь! — Ему было так неловко перед человеком, он ведь заверял его: сын ничего и не поймет! И Юрка, стервец, ведёт себя неправильно, мог бы и промолчать или не так в лоб преподносить. Не понимает, дурачок, во что втягивается! А он сам? Понадеялся, что миллиардера теперь трудно узнать…

— Вы правы, Юра, — выдержав паузу, выговорил беглец. Что же теперь отпираться? Этого, собственно, следовало ожидать. И, повернув голову к Алексею Ивановичу, успокоил: всё нормально! Только какое, к чёрту, нормально! Неловкость продолжала висеть над столом, только Юра, будто ничего не замечая, радостно скалился и отцу, и гостю. Вот принялся вино разливать, тарелки двигать: вы ешьте, ешьте, зря я, что ли, заказывал…

— А я думаю, про кого это американцы долдонят, а человек у меня в машине сидит. Вот радость, так радость! Ну, что, давайте за встречу! — поднял он свой бокал. Но, отпив глоток, тут же отставил бокал. Больше никто к вину не притронулся.

— Ты понимаешь, что это не шутки! — разозлился Алексей Иванович. — Ты хоть немножко-то соображай! Давай так, мы сейчас едем на дачу, а ты отсюда сам выберешься… Ничего, доедешь на маршрутке! — отодвинулся от стола Алексей Иванович. — Нет, я и не предполагал, что ты такой!

— Какой такой? Да весь в тебя! Успокойся, папа! А вы сами? Что вы собирались ловить в консульстве, а? Они сами как мыши сидят, бояться лишний раз высунуться… А хотите, вам помогут переправиться в Гонконг или Вьетнам? — уставился он в гостя. — Или в другое место, например, на Филиппины или в Малайзию…

— Тише ты! Какая Малайзия! — с новой силой вспыхнул старший Пустошин.

— Папа, спокойно! Делается это просто. Я сейчас позвоню своему знакомому вьетнамцу в Сайгон, он вышлет приглашение, а визу вам оформят на границе. Мы давно так на отдых ездим. Никаких туристических фирм, всё на личных контактах…

— Юра, меня удивляет твоё легкомыслие. Наш гость не турист! У него нет заграничного паспорта, — вдалбливал сыну Алексей Иванович.

— За предложение спасибо. Когда-нибудь я им воспользуюсь, — улыбнулся беглец.

— Когда-нибудь? Когда-нибудь вам это не понадобится. Папа, не маши руками! Вы и забудете, как нас с отцом зовут.

— К сожалению, я не в том положении, чтобы убеждать вас в обратном.

— Но без обид? Меня, да и отца, особенно отца, жизнь уже учила…

— Юра, о чём ты? — покраснел Алексей Иванович. — Ты что, решил предъявить счёт совершенно непричастному человеку? Я уже жалею, что попросил у тебя помощи. Давай так: ты едешь домой и всё забываешь, напрочь забываешь! — встал из-за стола Пустошин. — Извините, — повернулся Алексей Иванович к гостю. — Это я виноват…

— Пап, ну что ты, ей богу! Ну, смолол чепуху, так и ситуация такая, что хоть стой, хоть падай… Можно подумать, что вы по-умному действовали! Что, скажете, не так? Надо было…

Изложить свой план Юра не успел, к столу подошёл официант с подносом. И, выгрузив тарелки, спросил: «Что-нибудь ещё?» — «Нет! Счёт, пожалуйста!» А тут ещё за соседним столиком появилась компания, и сразу стало шумно. Посетители долго переставляли стулья, громко смеялись, особенно дамы. А у них за столом повисла тишина.

— Вы ешьте, ешьте. Рыбу здесь готовят замечательно, — спохватился Юра и начал рассказывать об особенностях приморской рыбалки. Алексей Иванович демонстративно не откликался, когда тот спрашивал: правда, пап?… помнишь, как?… но вот два года назад…

И только, когда пошли к машине, старший Пустошин раздраженно выпалил:

— Езжай, Юра, домой, мы сами разберемся!

— Вы садитесь, садитесь, там и поговорим, — открыл дверцы Юра.

И уже в машине, развернувшись, строго и серьёзно заявил:

— Как я понимаю, вы и сами не знаете, что дальше делать. Вот поэтому я и тебя папа, и нашего гостя одних не оставлю! Так получается, он и мой гость. Дорогой гость.

— У вас могут быть большие неприятности… — попытался погасить молодой пыл дорогой гость. — У вас, Юра, беременная жена! — напомнил он об обстоятельства непреодолимой силы. Неужели это не отрезвит?

— Ты хоть это понимаешь? — поддержал его Алексей Иванович.

— Ну, жены, они такие, отчего-то периодически беременеют. Так теперь что же, лётчикам не летать, морякам не плавать? Нет, в самом деле, что вы собираетесь делать? Ведь я от вас не отстану! Хочется понять, как скоро мне придётся передачки носить.

— Ничего не будем делать! — тяжело вздохнул Алексей Иванович. — Ничего! Будем ждать до вторника, потом попробуем снова обратиться в посольство или как там его…

— Нет, нет, ждать до вторника не имеет смысла! — возразил беглец. — Надо связаться с адвокатом… За последние несколько дней для меня несколько прояснилась ситуация. Я как-то чётче стал понимать, что происходит во внешнем мире и что, собственно, произошло со мной две недели назад. Вот выбирал место, где сдаться, хотел пройти процедуру с наркозом — не получилось. И потому выжидать дальше не имеет смысла.

— Не понимаю, какое такое вы сделали сегодня открытие?! — взорвался вдруг Пустошин. — Ведь ничего особенного и не случилось! Этим фашистам команду дадут, они и уберутся. На следующей неделе там никого не будет…

— Знаете, Алексей Иванович, это была негодная идея. И дело не в пикете, совсем не в этом. Извините, и вас втянул…

— Да господь с вами! Так, может, все-таки позвонить Кириллу? Нет, к нему мы не поедем, позовём на дачу, у него и камера профессиональная есть. Там, в спокойной обстановке, он и запишет интервью. А потом решим, как переправить в Москву, да в то же консульство.

— Нет, Алексей Иванович, давайте всё упростим. Сегодня договоримся с адвокатом. Надеюсь, он сможет с утра подойти к прокуратуре… Ну, и Кириллу Михайловичу сообщите… если он захочет этим заниматься, — усмехнулся беглец.

— Ну, да! Завтра ведь выходной день, — напомнил Юра.

— Суббота субботой, а есть дежурный прокурор! Да по такому случаю они в полном составе сбегутся, — хмурился Алексей Иванович.

— А вот я, лично я, думаю, не надо никакой прокуратуры! Стоило добираться сюда, чтобы здесь сдаваться. Вы просто не знаете, а про наших синих такое в газетах пишут, а ещё больше говорят…

— Ничего не поделаешь! Других прокуроров для меня нет.

— Нет, ну, в самом деле! Вас в прокуратуре тут же поставят буковкой! Поставят буквой зю — и все дела. Вам это надо? — стал горячиться и Юра.

— Да уж догадываюсь…

— А вот я не понял, что за буква зю, — переводил взгляд с одного на другого Алексей Иванович. Юра расхохотался, не смог сдержать улыбки и беглец.

— Вот и видно, папа, что ты не проходил флотскую комиссию. Придёшь в кабинет хирурга, а он просит стать к нему спиной и наклониться, и ты, как дурак, это делаешь. А доктор без предупреждения с размаху свой палец и…

— Куда? — всё не понимал Алексей Иванович.

— Куда, куда… Кто в первый раз на комиссии, на того эта процедура производит неизгладимое впечатление!

— Как же так можно! Зачем? Что, других способов медосмотра нет?

— Да, папа, нарушение прав человека стопроцентное, но всё с вазелином. У хирурга такая большая-большая банка! А у вас, — обернулся Юра к гостю, — всё будет и без наркоза, и без вазелина… — И тут же, закинув руки за голову, мечтательно продолжил:

— Эх, вывезти бы вас куда-нибудь контрабандой на пароходе! В ту же Японию! Но на пароходе невозможно! Суда погранцы досматривают, и ещё как досматривают! Могут и провокацию устроить. Залезет какой-нибудь чёрт под брезент в шлюпку и, если члены экипажа, ответственные за этот участок, его не обнаружат, то могут и визы лишить… Раньше, рассказывают, не дай бог, если заваляется на судне какая-нибудь городская или районная газетка, им за границу никак было нельзя. А погранцы что тогда, говорят, делали? Клали «Правду» на видном месте — ее-то можно было вывозить, она там, за бугром, продавалась, а вовнутрь пихали какой-нибудь «Находкинский рабочий» или «Тихоокеанский моряк». Ну, и наблюдали, развернет кто газетку или нет. Вот как бдительность воспитывали! А что, если в районе Находки выйти на лодочке в нейтральные воды…

— А лодка какая, подводная или какой-нибудь прогулочный ялик? — без улыбки спросил беглец.

— Да хоть и ялик… В нейтральных водах кто-нибудь да подберёт…

— Юра, что-то тебя не туда несет! Что за фантазии?

— А это не фантазия, что человек, про которого весь мир шумит, целый и невредимый, и заметь, сидит с нами рядом! Знаете, что бы я сделал на вашем месте? Сколько мог, столько бы ещё и побегал! — решительно заявил младший Пустошин. То-то, что — младший, и потому фантазирует без удержу.

— Я третью неделю только и этим занимаюсь, — досадовал беглец.

— А что же вы в нашу сторону пошли? Надо было двигать на Москву…

— Посмотрел бы на тебя, куда бы ты побежал, если бы сам в такой ситуации оказался, — стал на защиту Алексей Иванович. — Да, проблема! Вот если бы раньше, то можно было подрядиться и поехать с перегонщиками. А теперь какие перегоны? Да и далековато машиной, далеко, по дороге всякое может случиться…

— А может, поездом, только не пассажирским, а? Есть один вариант! Только паспорт нужен! — выпрямился в кресле Юра.

— Есть паспорт, — не утерпев, выдал тайну Алексей Иванович.

Они что, всерьёз это обсуждают? Ну, Юра — это понятно, но Алексей Иванович туда же! Нет, нет, это невозможно! Он столько добирался до востока, на запад точно не получится…

— А что за вариант? — стал теребить сына Пустошин.

Но Юра, преисполненный значимости момента, не ответил, только предупреждающе поднял руку: подождите, потом. И в раздумье, полистав записную книжку, набрал какой-то номер. Потом звонил ещё и ещё, перебрасывался с кем-то короткими фразами, спрашивал, уточнял. Переговоры всё длились и длились, пока, наконец, Алексей Иванович раздражённо не спросил:

— Мы с места когда-нибудь двинемся? Или ты со всем Владивостоком собираешься говорить?

— А ты куда-то спешишь? Вот сейчас отзвонюсь, и поедем… Алло, Игорь! Ну, как вы там? Все, окай?.. Нет, не родила… Съездим, съездим… Слушай, а где сейчас Ромка? Дозвониться не могу, ни один телефон не отвечает. Переехал? А куда? Ага, понял! Понял, говорю, да знаю, что забронзовел… Извини, некогда, давай диктуй телефон! Записываю… не спеши… ещё раз повтори… Ну, пока!

Последний звонок был самым коротким.

— Рома! Надо встретиться! — Выслушав ответ, Юра убрал телефон и, ничего не объясняя, стал выруливать на дорогу. Ехали долго, и его молчание стало беспокоить не только беглеца, но и Алексея Ивановича.

— Ну, и куда едем? — не вытерпел он.

— Всё тебе, папа, так сразу доложи! Поедем смотреть машину… Тебе же Алкина, вижу, не понравилась, так?

— Почему не понравилась? А ты куда, на рынок, что ли? Так уже поздно!

— На «Зелёный угол», никогда не поздно, только мы едем в более цивилизованное место. Ромку помнишь? Ну, Агеева Ромку? Ты мне всё в пример его ставил… Вспомнил? Вот к нему и едем!

И Пустошин, обернувшись, стал успокаивать: «Всё будет нормально! Вот увидите!» — «Да нет, Алексей Иванович, ничего нормального уже не будет», — маялся за спинами спасателей беглец. Круг опознавших людей всё ширится и ширится, и вот за Алексеем Ивановичем потянулся Юра, а за ним неизбежно Аллочка с не родившимся ребёнком, теперь ещё какой-то Роман…

«Сколько можно повторять: ты попросил помощи, но сам неволен определять её способы и размеры. Просить не надо!»

— Давайте так, я сначала домой заеду, только покажусь, а потом… — начал Юра, но перебил телефонный звонок.

— Легка на помине! Аллочка! — пояснил он и совершенно другим голосом заговорил с женой.

— Да всё в порядке! Как ты? Извини, задержусь, приеду попозже… Алла, Алла, ну, не начинай! Не веришь, отца спроси, он тут рядом со мной. Дать трубку? — Пустошин замахал руками: нет, нет. — Он тебе привет передаёт! Хорошо, я постараюсь. Всё, всё! Целую! — отключился Юра. — Вот приходится отчитываться каждую минуту, но теперь не надо заезжать.

— Ну, ты несправедлив, Юра. За всё время — это первый звонок от Аллы!

— А эсэмэски? Вас жена тоже контролировала? — повернулся к гостю младший Пустошин.

— Юра! — укоризненно попенял сыну Алексей Иванович. Тут ещё не прошла неловкость за неуместное опознание, а он совсем язык развязал! И не заметил, как беглец, улыбнувшись, кивнул головой: да, контролировали. И ещё помнит, как на воле досадовал на такие неурочные звонки. Но теперь дорого бы дал за такую подконтрольную жизнь!

А машина меж тем въехала в большой двор, уставленный дорогими машинами, и встала недалеко у входа в какое-то двухэтажное здание.

— Иди один! Мы тут в машине посидим, — постановил Алексей Иванович.

— Хорошо, хорошо, пойду один, — доставая телефон, ответил Юра. — Рома, привет! Мы уже во дворе. Куда дальше? Куда?

— Да здесь я, здесь! — высокий брюнет в полосатой рубашке и серых брюках с телефонной гарнитурой на щеке постучал в ветровое стекло машины. И что оставалось, оставалось только слушать чужие, полные жизни разговоры.

— О, дядь Лёша, какими судьбами! Юрка, а ты заматерел, заматерел… Зато ты, говорят, однокурсников не узнаёшь… Брешут! Я недавно из Гонконга приехал, сам никого не видел… Из Гонгонга? Что ты там делал?.. Работал! Ты сам-то куда пропал? Что, действительно хочешь купить машину через мою контору? Сам не можешь привезти или в моря уже не ходишь?.. Да вот списался, жена должна родить. А тут срочно надо не пафосную, надёжную для отца. А что, не советуешь? Барахло продаёшь?.. Ты всё такой же, Пустоша! Давайте поднимемся ко мне, там и поговорим. Только отгони машину вон в тот угол, а то здесь один крутой офис правит, машина будет мешать… С нами ещё товарищ… Так пусть и товарищ зайдёт, не будет же он в машине сидеть, а то секьюрити привяжутся, они здесь секут каждого, кто во двор въезжает…

— Роман, а мы не помешаем? Сотрудники, клиенты…

— Помощники на выезде, я один. Ну, давайте, быстренько за мной! — И первым двинулся к входным дверям.

— Придётся идти, — виновато развернулся к подопечному Алексей Иванович. — Вы только кепочку не снимайте, — предупредил он и внимательно всмотрелся: можно ли узнать? При желании можно, даже вот такого худого, даже с усами. Но милиционер ведь не догадался, кто это на него наскакивал — тоже мне страж! — будем надеяться, не догадается и Роман. Эх, как-то всё на авось. Но что делать, что делать! — подгонял Пустошин, поднимаясь по лестнице.

Так друг за другом они и поднялись на второй этаж. В большой комнате, перегороженной надвое чёрными кожаными диваном и креслами, действительно никого не было, лишь кто-то негромко и сладко пел по-испански. Иглесиас? Были там и компьютеры, два у диванов, ещё один в дальнем углу, все три светились синими экранами.

— Вы садитесь, садитесь, — гостеприимно махнул рукой хозяин вставшим на пороге гостям. — Сейчас кофе сварим!

Юра вольно прошёл на середину комнаты и стал оглядывать: жёлтые стены, по стенам яркие постеры, дорогая мебель — а ничего! Старший Пустошин примостился на диване, подопечный устроился в кресле у ближнего компьютера, и оба настороженно ждали, что получится из этого визита. «Ничего, ничего… Мы здесь ненадолго… Минут десять — и поедем обратно» — успокаивал Алексей Иванович. А беглец, отметив идеально чистую клавиатуру, бездумно уставился в монитор. Перед глазами на экране мелькали в разных ракурсах автомобили, за спиной шел какой-то непонятный разговор, только музыкальные звуки растворяли слова до полной аннигиляции. Ну, и хорошо! Он сейчас на минутку зайдёт на один сайт, зайдёт на «Грани», с этих граней ему доставляли самые острые статьи. А сегодня он сам посмотрит, что там выдало едкое перо того же Пионтковского. Только зайти не получилось, компьютер вдруг беспомощно сообщил: «Невозможно отобразить страницу». Он ещё недоумевал: что, сайт заблокирован? Но невольно отвлёкся на разговор — Роман и Юра переместились и стали хорошо слышны.

— Ромка, что это такое старьё слушаешь? — смеялся младший Пустошин.

— Ничего, Юран, ты не понимаешь! Это ведь раритетная запись! Слышишь, какой классный звук? А писалось с эфира в море! У отца знакомый радист был, вот он в семидесятые годы и писал. Искал радиостанции и делал классные записи, ну, и приторговывал, само собой, кассетами. Тогда же Высоцкого нельзя было вывозить, а этого Хулио — ввозить, вот маркони и занимался музыкальной контрабандой. Кстати, с аппаратурой работал только в белых перчатках! Вот были времена! Сейчас на судах никаких радистов и связь другая, и никакой тебе романтики…

Роман включил кофеварку и стал расставлять на столике в клиентском уголке чашки, сахарницу, тут же появились и бутылка виски, и рюмки, и минералочка. И Алексей Иванович счел нужным предупредить не так хозяина, как собственного сына:

— Ты не хлопочи, Рома, мы только что от стола, да и ненадолго. Дела, дела!

— Алексей Иванович, вы в гостях, или как? Столько не виделись, неужели не отметим встречу! И потом, вы что, хотите выбрать машину за пять минут? Ну, давайте посмотрим, что у нас там, на аукционах, — развернулся Роман к компьютеру. — По каким параметрам искать будем? Давай, Юр, смотри!

И скоро, листая файлы, оба углубились в технические подробности и минут десять что-то обсуждали.

— Ну, как тебе эта? — задержал Роман картинку с белой машиной.

— Надо подумать, — рассеянно протянул Юра.

— Думай, думай, только не долго, — отъехал от монитора к кофеварке Роман. — Я ведь сваливаю, Пустоша, за бугор. В Окленде уже и домик присмотрел. Вот отработаю последние заказы и отчалю!

— Ну, ты даёшь! Что, насовсем?

— Пока года на два, а там посмотрим…

— А что так, Роман? Это ведь за тридевять земель, в той Зеландии и русских нет, наверное, — забеспокоился о судьбе дилера старший Пустошин.

— Да, что вы, дядь Лёш! Там наших полно, но главное — жизнь нормальная. Понимаете, нормальная! А здесь? Здесь сплошной факинг: и фак ю, и фак оф! Власть без мозгов, всё делает не только народу, но и себе в убыток. Терминалы пустые, паромы пустые, таможня пустая! Только-только паром пассажирский пустили — когда это в Япию пассажир ходил! Так нет — всё под корень!

— А это не по просьбе Китая, нет? Они ведь свои машины хотят продвигать…

— Ну-ну, свои! А кто в Китай контрабандой «тойоты» возил? Мы и возили. А пустынном берегу, кто встречал? Доблестные китайские пограничники и встречали. Там ведь тоже могут отличить дерьмо от конфетки. Так что в этом этом вопросе у трех народов полное взаимопонимание. Ничто так не объединяет мужчин, как любовь к машине! Да, было время!

Ведь когда только разрешили ввозить машины, мореманам пришлось по свалкам лазить. Да и как пройти мимо, когда такая красавица стоит да на ходу, да ещё каком ходу! И японцы тогда быстро сообразили и пошёл у них свой бизнес: прямо к пароходу подвозили и стиралки и мокики, и холодильники. А как готовили к продаже машины! Помню у моей первой подголовники с белыми кружевными чехлами были… А теперь вот постановили в Приморье автомобили выпускать! Ну да, флот угробили, теперь корыта будем клепать. И так надоело удивляться этому мудаковскому руководству! С вечера не знаешь, что они придумают к утру. А ведь все двадцать лет щипали, пошлинами душили, но всё мало, мало… Народ, само собой, изворачивался, придумывал всякие хитрости и уловки, но сколько можно?

— Значит, не надеешься, что здесь наладится? Твои коллеги вот пытаются бороться, митингуют… А ты, стало быть, не хочешь бороться? — строго спрашивал Алексей Иванович.

— Нет, не хочу! Поеду туда, где не борются — живут. Ну, вот митингуют мужики, и что? Как там в советское время говорилось: протестуй не протестуй, всё равно получишь… что? Нет, эта тьма надолго! Кончилась, дядь Лёша, эпоха! Кончилась лафа с японками! Вот было время, есть что вспомнить. Поеду туда, где королева правит — классная бабулька, а не эти попрыгунчики.

— А чем там заниматься будешь? — не отставал Пустошин.

— Яхтами, дядь Лёша, яхтами, — рассмеялся Роман.

— А на флот не хочешь?

— Да нет там своего флота, они суда фрахтуют. Так я и отсюда мог бы пойти под какой-нибудь флаг, но не хочу… Это в двадцать лет — моря-океаны, а теперь на берегу лежать хочется…

— Значит, советуешь поторопиться? — глядя на экран, где медленно вертелась чёрная «мазда», вернулся к исходной теме Юра. — А ты как заказы принимаешь?

— По всякому, в основном по интернету.

— И как отправляешь машины?

— Поездом в сетке или в контейнере. А у тебя что за интерес?

— Да тут такое дело… Тебе сопровождающий не нужен? — пошёл напрямик Юра.

— Сопровождающие всегда нужны. Это публика одноразовая… Прикинь, недавно тут пришлось отправлять в сетке хорошую тачку, свежий ипсум девятого года, аукцион с оценкой четыре с половиной, салон супер, полный фарш, три камеры… Отличный минивен! Не джип, но есть любители таких машин. Вот клиент и настоял на сопровождении. Это и понятно, на каждой остановке кто-нибудь да что-нибудь отвернуть может, разбить стекло, поцарапать. Нашли мы мужика — и что вы думаете? Где-то в Новосибирске этот хмырь свинчивает всю оптику и идет продавать, видно, пропил все, что ему дали на дорогу, а до Москвы-то ещё пилить и пилить… Ну, ушел и пропал! Но прикол в том, что он за эту оптику ничего не сможет выручить. Кому она нужна, если такие машины на рынке в единичном экземпляре! И владельцы таких тачек, люди не бедные, заказывают запчасти цивилизованно, в интернете. А теперь представьте, какой хай поднял заказчик этого ипсума! Пришлось самому идти в Япию, доставать всю эту херовину. Прикиньте, на какие бабки я попал!

— И что, нашли сопровождающего? — спросил кто-то из Пустошиных.

— Пока нет, прячется! Ребята караулят, появится, отверну голову на раз… А ты что, кого-то предложить хочешь?.. Вроде того! А за сколько в сетке до Москвы доходит машина?.. По-разному бывает, но, как правило, за две недели… Ты толком скажи, кого хочешь отправить, не тешу ли?.. Её отправь, хулиганы по всему Транссибу завоют… Свирепая тётка?.. Не то слово! Понимаешь, Ромыч, человеку край надо в Москву, на билет денег нет, а приспичило… Мировой мужик! И поверь, все твои тачки будут в целости и сохранности…

И Пустошины замерли, насторожился и беглец: что ответит дилер? Есть ли машины для сопровождения на поезде, в грузовом составе или как там эти поезда называются? Ну, ну!

— Так дайте этому знакомому денег взаймы, пусть купит билет на самолёт и летит, как белый человек. В сетке две недели пилить — то ещё удовольствие!

— Ну, не хочет он брать в долг! Ну, отдавать не с чего, понимаешь, он в полном прогаре!

— Слушайте, а зачем этому вашему мировому мужику поездом? У меня лучше предложение есть! Вояки из Питера заказали три машины, они две недели как паромом пришли, стоят растаможенные, а самолёта всё нет и нет. Клиент, само собой, платит за хранение, но и мне отвлекаться на них уже обрыдло… А вот и кофе готов! Дядя Лёша, давайте, разливайте, не стесняйтесь. Коньяк, виски?

Со спиртным замялись, ухватились за кофе. Беглец пил маленькими глотками, смаковал и уже не слушал ни Романа, ни Юру. Пусть говорят, а он попробует выйти ещё на один сайт…

— Ну, так что я хочу предложить! Ваш знакомый может сопровождать эти машины до Питера на самолёте. Ну, как? Борт будет военный. Во всяком случае, мне об этом талдычат по телефону уже месяц. Но оказии пока всё нет и нет. Ну, как?

— На самолёте? — не поверил Алексей Иванович, а Юра многозначительно улыбнулся: что я говорил? А то: в прокуратуру, в прокуратуру!

Нет, какой самолёт? Что за ерунда? Это слишком хорошо, так не бывает, разочарованно подумал беглец. Вроде не вертолётчики, а ты смотри, туда же — летать! Да что с них взять — дети широких просторов! Нет, нет, это совершенно нереально. Всё не более чем обычный мужской трёп! Да и кто поверит в возможность вот так, сходу, сесть на военный самолёт! А особенно тот, кто никогда не жил на Дальнем Востоке.

— Только как это будет на военном самолёте? Это как же гражданский на нём сможет полететь? — стал выяснять подробности Алексей Иванович. — Раньше знаю — было, но теперь вроде как навели порядок, нет?

— Где это вы видели у нас порядок? Как возили вояки коммерческие грузы, так и возят. И сопровождающие там без лычек и звёзд. Я сам, дядь Лёш, было дело, взлетал с военного аэродрома… Давно это, правда, было и удовольствия было мало, но ввиду финансовых трудностей на чём не полетишь! — И Роман, видно, вспомнив что-то, рассмеялся.

— Слушайте, у вас же военный аэродром в самом центре Хабаровска, ну, сразу после поворота с Карла Маркса на посёлок… чёрт, забыл, как он называется…

— Ну, знаю, посёлок Горького, — подвинулся поближе Алексей Иванович.

— Вот-вот. Там щит ещё стоит: зона ответственности ВВС. Мне тогда надо было срочно в Москву, а у друга знакомый старлей служил на этом аэродроме. Старлей документы и выправил. Тогда как оформляли? Да просто: прапорщик, следующий в расположение части или убывающий в отпуск. Главное, чтобы был военный билет! А если он белый, то могут оформить на жену. Тетки с высшим образованием, они же военнообязанные, юристы там, медички… А ты типа при ней, сопровождаешь до места следования. Так вот, этот старлей ждал нас у шлагбаума на прадике, ну, на «Ленд-Крузере Прадо», не хило, а? И повез нас к самолёту. Подъезжаем, а там толпа — и ни одного военного, все гражданские, за деньги. Говорили, команды в Чечню так и сидели неделями на полосе, не могли до войны добраться… Дядь Лёша, ну, что, так и не выпьем? Давайте, давайте, по пятьдесят грамм! — стал разливать виски Роман. Пришлось выпить. Что теперь чиниться, когда уже разлито.

— …Короче, думал, посадят на какой-нибудь бомбардировщик или грузовой ильюшин, а подрулила обычная тушка с надписью «Аэрофлот». Набилось нас как ивасей в банку. Расклад был такой: на три кресла — четыре человека. Самолёт, помню, долго разгонялся, перегруз был явный, но взлетели свечкой, мастерство ведь не пропьёшь! Самолёт, да, гражданский, но летчики-то военные. Взлетели, как учили: именно на взлёте самолёт и уязвим для вражеских зениток. Когда в Братске на дозаправку упали, там самолёт уже штурмом брали, народу набилось как в автобусе, стояли в проходе. Прикиньте, стоя летели! В Красноярске полсамолёта вышли, но ещё больше народу зашло. Те, кто в кресла угнездился, боялись встать, даже в туалет. Возле меня тётка лет двадцати стояла, на колени садиться постеснялась, ну, я ей место и уступил, потом она уступила — пришлось жениться. А полгода назад развелись. Такой вот был нелегальный полёт. Кстати, официально самолёт числился порожним…

— А где окончательная посадка была?

— Не помню, как аэродром назывался, но у самой Москвы. И народ быстро, быстро так и рассосался. Да если бы кто и захотел задержаться, охрана бы вытолкала автоматами…

— Так ты что, Рома, в самом деле, можешь человека отправить самолётом? — не верилось Алексею Ивановичу. А как не верилось беглецу!

— Сказал же, есть такая возможность. А он… это? — щёлкнул Роман по горлу.

— Не пьёт, не пьёт. Да и в самолёте он что, из иллюминатора выпадет?

— Ну, люков в транспортнике столько, что выпасть не проблема. Но самолёт ведь и приземляться будет! Так что за человек-то?.. Это вы, что ли? — повернулся к товарищу у монитора Роман. Пустошины закивали головами: он, он.

— И паспорт при себе имеется? — перешёл на деловой тон дилер.

— Есть, есть, — хором ответили Пустошины. Зашевелился, наконец, и сам беглец. И Алексей Иванович сунул ему конверт с паспортом в руки. Но как предъявлять чужой документ, да ещё прилюдно? Приятно, конечно, побыть немножко Толей Саенко, но почему-то неудобно перед Юрой и Алексеем Ивановичем! А тут ещё паспорт никак не выуживается из конверта. Конверт потёрся, уголки были примяты, но паспорт вот он, цел и невредим. Роман, приняв документ, наскоро пролистал страницы.

— Так, Анатолий Андреевич… В Чите, значит, живёте? А зачем в Москву? Посадка ведь может быть и в родном городе.

— Хорошо бы в столицу попасть, — коротко ответил Анатолий Андреевичу зачем-то старательно разглаживая мятые уголки конверта.

— Ну, хорошо, давайте сниму копию паспорта. Мне ведь надо на вас бумаги приготовить. Но только с условием! Если вдруг передумаете и не сможете лететь, звоните сразу! У меня ведь есть кандидат — студент, учится в Москве, поэтому кадр надёжный. Но раз очень надо, то парнишка перебьётся, но и вы не подведите! Юран, с тебя спрос!

Пустошины тут же принялись горячо уверять: что ты, что ты, обязательно полетим. Пришлось и кандидату в сопровождающие кивнуть головой: ему ли передумывать!

— А сколько лететь, если на транспортнике? — выспрашивал подробности Алексей Иванович.

— Это как полетят. Если в присядку, и присядок будет много, то долго. Можно и трое суток лететь, а можно и неделю! У таких самолётов ресурс небольшой, дозаправка нужна, а в аэропортах как заправят. Да и по другой причине всякие задержки случаются…

— А что хоть за машины будут? — отвлёкся на ерунду Юра.

— Да хорошие тачки, как на подбор! Вояки служили здесь, распробовали японских мастеров, вот и заказали по своему вкусу. А одна особая — для инвалида. Только с бортом пока не получается. Но предупреждаю: вы должны быть готовы в любой момент! С военными только так — наперёд ничего неизвестно! Вот двадцать четыре часа и будьте у телефона! — рассмеялся Роман.

— Всё понятно. Ждём-с, так сказать, — встал с дивана Алексей Иванович. Пора было и откланяться. И оторваться от компьютера, положил он руку на плечо Анатолию Андреевичу.

— Надеемся, долго ждать не придётся. Очень уж надо человеку в Москву, — уже на пороге многозначительно изрёк старший Пустошин. И Роман закивал: понял, понял. Юра остался договорить, а они вернулись к машине. И не проронили ни слова, то ли боялись случайными словами спугнуть удачу, то ли так и не смогли поверить в столь фантастический вариант — самолёт. Да и зачем Москва? Ну, если только полетать. И не физическом смысле, совсем нет…

Вот и вернувшийся через десять минут Юра не без лёгкой тени самодовольства заверил: «Да вы что! Абсолютно реально! Самолётом сделаем их всех!»

— А друг твой не подведёт? — сурово допытывался Алексей Иванович.

— Папа, в его бизнесе всё держится исключительно на доверии. А что это такое, теперь тебе могут компетентно объяснить. Правильно я говорю? — подмигнул он в зеркальце Анатолию Андреевичу. — А Ромка так сказал: транспортник может быть и через день, и через полчаса, так что будьте готовы в любую минуту… Ну, что, по домам?

«По домам!» — так резануло слух, что пришлось прикрыть глаза. Как давно он говорил эти слова: «А теперь домой!» И может, никогда уже не скажет. Так, может, хоть напоследок удастся полетать? Нет, нет, не смей и думать, это невозможно по определению. Надо звонить адвокату! И никаких химер!

Но когда доехали до улицы Луговой, и Юра собирался выйти из машины, он зачем-то спросил:

— Скажите, Юра, вы ведь бывали во Вьетнаме? Там, говорят, есть Обезьяний остров…

— Остров, обезьяний? — оживился Алексей Иванович.

— Есть, есть остров, живут исключительно обезьяны. Это недалеко от Нячанга, там такие пляжи — закачаешься! А море какое! Так вот, прямо с пляжа катера и ходят на этот остров. Обезьян там тысячи! Говорят, ещё в советское время наши спецы собрали их вместе для каких-то исследования, что ли. А сейчас туда туристов возят, но это, скажу я вам, на любителя! Это такие твари! Наглые, жадные! И как осторожно себя ни веди, всё равно попадёшь под раздачу, обязательно что-нибудь да отнимут! А если махать руками начнёшь, то вся стая налетит и поцарапает, и покусает. Там местные все с рогатками ходят. Стреляют мелкими такими камешками и, если попадают в обезьяну, то звук такой глухой, как в подушку!

— А обезьяна что? — полюбопытствовал Алексей Иванович.

— Визжит и убегает, но заходит с другой стороны! Помню, у буфетчицы сумку разорвали в клочья. Одному с ними не справиться, надо кучкой держаться. Мы со стармехом только и отбились, когда стали спиной друг к другу.

— Ну, такое добро и у нас есть. И даже остров в центре Москвы, где обитают сплошь такие обезьяны. Разве нет? Только эти обезьяны сами ставят опыты над людьми! — обернулся к подопечному Пустошин. Было любопытно, что ответит беглый каторжник, но тот промолчал, было жалко тратить слова на обезьянью стаю. Не хотелось перебивать радость от того, что мимо пролетел, зависнув на минуту, Толя. Чёртушка! А ведь он думал, что обезьяний остров — это так, майорские фантазии для поднятия боевого духа…

И вечер пятницы, и весь субботний день прошли в сумбурных разговорах, потом было трудно и вспомнить, о чём они тогда с Пустошиным спорили. Темы возникали спонтанно, перебивая, наскакивая одна на другую. Впрочем, в случайных разговорах так и бывает, это ведь только лекции по плану. После ужина, когда мирно курили на крылечке, Алексей Иванович вдруг пошёл в наступление:

— А вот с чего это вы заделались публицистом? Зачем-то политические аналитики подались, а? Хотели усилить впечатление: мол, процессы против вас и в самом деле политические…

Вот так взял и прямо спросил, и тут же засуетился, стал показывать пальцем: там у вас с манжетом непорядок. А потом и вовсе ушел в сторону: «И что это вы всё голову трете, болит?»

И публицист, застёгивая пуговицы на рубашке, усмехнулся:

— Голова сегодня не болит, привычка, знаете ли, ещё с детства… А что касается моих текстов… Я бы, может, и хотел что-нибудь там усилить, только… Только никакие мои заявления не могут заткнуть нефтяной фонтан. И пока он бьёт, и к нему стоит очередь, то хоть завали весь мир статьями — не поможет!

— Ну, это понятно, понятно! Но с чего это вы стали каяться, а? Ну, прямо Савва Морозов! Неужели так тюрьма подействовала?

— Именно что тюрьма, Алексей Иванович. Очень хотелось домой, к маме с папой.

— Да бросьте вы наговаривать на себя! Что ж тогда письмо такое правителю написали, а? Замечательный текст, едко вы его уели. Но после такого послания домой к маме не отпускают!

— Не отпускают. Пришлось пуститься в бега. Вот и вас нагрузить собой.

— Да бог с вами, о чём это вы? — Алексей Иванович и сам был не рад, что задел больное, но не отступал.

— Но ведь вы других призывали повиниться! Не дождетесь, не станут бить себя в грудь политики, а тем более ваши коллеги по бизнесу. Ведь ни один не заступился за вас. Вот так, будьте любезны! Не заступились и партийцы, кому вы помогали…

— Ну, знаете ли, за каждым предпринимателем сотни, а то и многие тысячи людей. И несёт он ответственность за них, а не за чужой бизнес. Мы все большие мальчики, и каждый отвечает только за себя. И потом, бывшие коллеги считают: мол, сам виноват. И они правы!

— Это они насчёт того, что вы не стали драпать за границу? Так ведь правильно! Капитан с тонущего судна должен уходить последним. И значит, тюрьмы не боялись?

— Не тюрьмы я хотел, а беспристрастного суда. Как вы понимаете, это разные вещи. Думал, суд раз и навсегда определит мою невиновность.

— Теперь я и сам убедился, постоять за себя вы можете. Думаю, от драки не уклонитесь…

— Ну, какой из меня драчун, если только сдачи дать…

— Ага! Стало быть, ваши инвективы в адрес либералов — это сдача? А правильно вы их по мордасам отхлестали! Ведь что получается: вас посадили — и всё посыпалось. Проиграли они выборы по всем статьям, до сих пор не оправятся.

— На самом деле всё не так просто, как выглядит. А что касается той статьи, то я тогда действительно был взбешен итогами тех выборов.

— Да правильно, правильно, они и не таких слов заслуживают. Но ваши статьи, дорогой вы мой, как у неофита, что открыл для себя давно всем известное. И первые послания так и вовсе были написаны таким, знаете ли, языком…

— Каким? — поднял неофит заинтересованные глаза.

— Ну, слова какие-то выспренные, что ли…

— Да, есть такой грех. Писание текстов — это новый для меня вид деятельности, вот и ударяюсь в велеречивость. А что касается неофитства, то, каюсь, до тюрьмы не было времени на системное осмысление действительности, да и основы философии изучал не в Гейдельберге. И потому, к сожалению, не могу ещё свободно оперировать такими понятиями, как дискурс, нарратив, имманентность — трансцендентность. Но стараюсь, стараюсь… Вот от чтения фантастики перешёл к философии. Недавно открыл для себя Лема-философа…

— Взрослеете! Человека с возрастом тянет на философское осмысление самого себя. Философия, а не религия и даст вам ответы!

— Я тоже на это рассчитывал, но и там вопросов больше, чем ответов…

Да, в мире из формул и цифр, каким он долгое время жил, всё было просто. Там можно было всё рассчитать и увидеть результат. В мире размышлений и чувств всё куда сложней, неоднозначней, неочевидней…

Вот так они и разговаривали, будто отвлекали себя. Но в разговорах, и в хлопотах оба ждали одного — звонка. И Алексей Иванович не выпускал из рук телефона. Но и в ожидании не давал гостю спуска, и после ужина, ещё не убрав со стола, приступил к новой теме.

— А вот изоляция… она что-то меняет в восприятии действительности или нет?

— Вы об адекватности оценки? Может быть, в частностях, но по большому счёту…

— А тогда как же вы могли поддержать маленькую победоносную войну на Кавказе? — перебил Пустошин. — Значит, и на вас пропаганда действует? Ведь подготовку к войне показывали и по государственному телевидению.

— Что вы имеете в виду? — удивился он.

— А вы разве не видели репортажей, как женщин и детей вывозили из приграничной зоны как раз накануне боевых действий? Вам не показалось это странным? Так что о коварстве противника говорить не приходится, так ведь? Если и готовились к войне, то обе стороны. И то сказать, победил слон моську! Есть чему радоваться. Но вы-то, вы, с какого такого перепугу поддержали эту войнушку с грузинами? Да не вы один! Вся наша славная интеллигенция в норки попряталась, затаилась, слова боялась возвысить и против войны, и против истерии этой! — горячился Алексей Иванович, прикуривая сигарету. Но, тут же смяв её в пепельнице, постучал зажигалкой по столу, видно, накипело.

— Вот кого недолюбливаю, так интеллигентскую публику! Там тоже свой диктат и цензура. Не почитаешь Булгакова или не млеешь от песен Окуджавы — всё! Не свой! А я так считаю, что «Мастер и Маргарита» — это роман переоцененный. Ведь кто оценщики? Да те же московские болтуны, кто сами всю жизнь держат фигу в кармане. И главное что? В перестройку все такими либералами заделались, а как повеяло холодком, куда их вольнодумство и делось! И никакая свобода слова им не нужна. Это ведь они первыми начали вопить о проклятых девяностых. И быстренько, быстренько так вернулись на свои кухни, там тепло, там родные тараканы. Теперь им, тараканам, трендят о высоком, а если что и позволяют в адрес власти, то шепотком, исключительно шепотком. Говорить громко — это ведь так неинтеллигентно! Но вот когда станут разоблачать нынешний режим, снова сбегутся и потопчутся, да ещё как!

— Ну, кого и ругать как не интеллигенцию, рабочий класс трогать нельзя — обидятся. Но, согласитесь, не все могут быть борцами, участвовать в маршах несогласных.

— Не все! Но ты голосок-то подай! Подай из своей квартирки, крикни из своей форточки, если считаешь себя солью нации! Вот смотрите, устроит правитель себе встречу с творцами, и ждёт, посмеет кто-нибудь поперёк сказать. Бывает, и осмеливается кто, но один, один, остальные сидят, потупивши глазки, млеют: как же! как же! их пригласили, отметили…

Но вы-то, с чего это заделались сторонником сильного государства? Читал, вы сами так себя аттестовали. Вы это в тюрьме конформизмом заразились или таким были всегда? Не дай бог, после отсидки ещё и реакционером, как Достоевский, заделаетесь.

— Разным был, но в ниспровергатели не стремился…

— Вы что же, и не либерал? — удивился Алексей Иванович.

— Нет, не либерал. Либерализм в наших краях — это некий вид попустительства и неорганизованности.

— А вы знаете, я, пожалуй, с вами соглашусь. Наши либералы не так за экономическую свободу, как за свободу морали. Вот и своим многое прощают, чуть что: неприкосновенность частной жизни… Неприкосновенность — это правильно, но только если жизнь чистая. Да бог с ними, с либералами! Но, выходит, никаких политических разногласий у вас с этой властью нет? Замечательно! И как вы, наверное, заметили, в обеспечение безопасности государства вас и посадили, изъяли, обезвредили. Во всяком случае, так народу объясняли. Вот вам, будьте любезны, сила государства во всей красе. И как?

— Плохо, Алексей Иванович! Но не могу рассуждать о политике, исходя из обстоятельств собственной жизни. Да, я сторонник сильного, социально ответственного государства. И создать его может только само общество…

— Да общество сейчас — это куча песка, куда державная нога её двинет, в ту сторону оно и поплывёт, понимаете? Вроде и хочется перемен, но так, в мечтах: кто-то придёт и всё за нас сделает. А не сделает — и ладно, и так сойдёт!

— Да не с обществом плохо — с элитой! Именно эта мыслящая публика и должна будоражить сознание масс, вырабатывать идеи… Элита отвечает и за выбор народа, и за путь страны!

— Но если за пути-дороги, то плохи наши дела, плохи! Некому вести народ к свету, некому! Одни уехали, других насильно изъяли из политического оборота, говорить не дают, некоторые и сами рот запечатали. Но у вас откуда это, откуда интерес к идеям социализма? Ведь обстоятельства вашей жизни и сферы деятельности были далеки от этих проблем и, более того, враждебны им.

— Наверное, из противоречия к устоявшемуся ходу вещей, — вздохнул беглец.

Утром в субботу он проснулся от какого-то дребезжания и подумал — звонок! Но нет, это зуммерило что-то на улице, а в доме было тихо, Алексей Иванович ещё спал. За окном хмурилось, накрапывал дождик, и утренние мысли беглеца были мрачными. Они вчера так и не позвонили адвокату.

Как он мог втянуться в эту легкомысленную авантюру и согласился со столь странной идеей отправить его в Москву как посылку? И даже уговаривать не пришлось! Обрадовался, что и Толя, и Алексей Иванович с Юрой останавливали: не торопись, успеешь! Но сколько придётся ждать оказии? А если это будут не дни, а недели? Нет, это нереальный срок для него, но прежде для Пустошиных. Но ведь согласился, согласился! Судьба, я твой номер набрал… И только не томи протяжными гудками… Может, поздно набрал?

Рука его потянулась к телевизору, но искала не новостей, просто картинку, и такая быстро нашлась. Выплыл какой-то японский канал с бесконечным кулинарным шоу. Смешная японочка что-то всё резала, тёрла, раскладывала по тарелкам и снова резала, тёрла, раскладывала…

После завтрака, почувствовав его настроение, Алексей Иванович предложил:

— А хотите — прогуляемся? Сходим к морю, а? Развеемся, йодом подышим.

И он тут же согласился: к морю, так к морю. Поехали на машине в объезд, для этого пришлось пересечь железную дорогу, несколько прибрежных улиц. Берег был неширокой полоской песка, окаймлённого деревьями. Там, под деревьями, лежали горки свежего мусора, и с пестрых отбросов то и дело взлетали жирные чайки. На пляже было пусто, если не считать мальчишек, гоняющих мяч, и он удивился тому, как часто он видит эту картину. И немного потеплело там, внутри: ну, раз мальчишки и мяч, то всё сойдётся, образуется, исполнится.

Взгляд искал каких-то символов и зацепил высокого старика в брезентовой накидке и капитанской фуражке. За стариком бежала собака, какая и должна быть у старого моряка — большая, лохматая и мирная. А ещё вдалеке двигалась какая-то монолитная группа. Оказалось, китайцы. Почему у них всё одинаковое: и лица, галстуки, и очки, и чёрные ботинки? Наверное, пока нация трудились над количеством, на разнообразие уже не хватило сил.

Китайцы сосредоточенно осматривали пространство как новые имперские владения. И в глубине этих внимательных глаз ясно читалось: мы уже здесь. Какая там политика с экономикой — одна биология! А это не рассуждающая сила. И скоро в поисках жизненного пространства она двинется сюда и заполнит все вершины и впадины этих пустынных и неустроенных земель. И сдерживать этот напор будет некому. Остается только надежда: в последний момент Поднебесная одумается и лавиной пойдёт на юг, и растечётся во все стороны и океаны — не препятствие…

Они всё прогуливались и прогуливались вдоль кромки прибоя, и серые волны одна за другой накатывали на берег, и с шорохом убегали назад, смывая следы, какие он старательно впечатывал в чёрный влажный песок. Смывали безжалостно и неотвратимо, вот и его смоет когда-нибудь навсегда…

А тут ещё небо затянули дымные тучи, они висели всклоченные и растрёпанные, будто после драки, с кем, громом, молнией? А если тучи надолго? А если нелетная погода? Здесь бывают такие свирепые циклоны, и тогда не летают ни военные, ни гражданские… Да какой самолёт, очнись! Ну, разве только бумажный! Хочешь, большой из газеты, хочешь маленький, одноместный, из тетрадного листочка?

В его голове, может быть, и выстроился целый парк летательных аппаратов, но тут окликнул Алексей Иванович:

— Смотрите, перед вами полуостров Де-Фриз, — показал он рукой прямо перед собой. Там виднелась длинная тёмная полоска суши. — А разделяет материк с полуостровом залив Угловой. И как раз напротив нас — мыс Утонувших!

— Весёленькое местечко, — подошёл к самой воде беглец.

— Бросьте вы переживать! Знаете, один умный человек сказал: человек живёт, несмотря ни на что, и умирает, несмотря ни на какие связи! — прокричал ему в спину Пустошин. Отвечать не хотелось — нечего было. Сколько и чего он будет ждать у этого моря? Ведь всё так зыбко, ненадёжно, нереально. Нет, в самом деле? Он — и на военном транспортнике? Ситуация совершенно анекдотическая. Но ведь согласился, согласился с этим абсурдистским предложением! Теперь вот вынужден сидеть на чужой даче и ждать, подхватит его аэроплан или пролетит мимо. Нет, нет, в понедельник он должен встретиться с адвокатом. Можно и в воскресенье, но зачем портить человеку выходной. И адвокат вправит мозги, он чётко объяснит всё шершавым языком закона. А нужно что-то разъяснять?

Они долго ходили по берегу, когда Алексей Иванович, заметив, что подопечный стал ежиться, продрог, что ли, предложил:

— А поедемте домой! Юра звонил, обещал обед привезти.

Младший Пустошин и в самом деле скоро подкатил к дому с провизией. И стал выгружать на террасе разнообразные кастрюльки, склянки, пакеты.

— Какую я вам рыбку привёз! Кижуч! Солили с чесноком и сахаром. Не ели ведь такую, а? — соблазнял Юра и всё выкладывал и выкладывал еду, мимоходом рассыпая по столу красные яблоки, и под конец выставил огромный арбуз.

— Вот из Тоттори ягодка, очень вкусная…

— Японский арбуз? — удивился гость.

— Да нас и в старые времена заграница кормили: лимоны из Австралии, баранина и яблоки из Новой Зеландии, про Китай я уже молчу… А помнишь, папа, какие были вьетнамские огурчики в железных банках, ух, ядреные!

За обедом, как приправой, Юра сыпал анекдотами, и Алексей Иванович так заразительно смеялся, что немного размяк и гость. А тут ещё уговорили попробовать виски «Сантори». А потом Юра ловко разрезал арбуз, и он распался, как цветок, красными лепестками-дольками. Всё было мило, сердечно и только немного нервно. И после стаканчика японского питья захотелось в сад поваляться на траве вместе с яблоками, только неугомонного Алексея Ивановича снова потянуло на разговоры.

— И как вам Владивосток? Да, не получилось сделать его лучше Сан-Франциско, как обещал когда-то Хрущев. Не получилось! Но теперь новая затея с этим… как его, АТЭСом!

— Нет, нет, если бы удалось провести такой форум здесь — это было бы замечательно. Будущее именно за странами, входящими в эту экономическую организацию.

— Да неподъёмное сейчас это дело! Город на дыбы подняли, а силёнок-то нет.

— Но страна не может просто так отказаться от заявленных проектов. Принятые на себя обязательства надо выполнять. И потом это стимул для нашего Дальнего Востока.

— Какой, к чёрту, стимул! Не надо брать на себя неподъёмное. Вот и с Сочи нахлебаемся! Обязательно патриотизмом задушат, погонят на Олимпиаду как на войну. Какие игры, когда страна отхлынула к Западу, а здесь скоро и населения не останется. О выживании надо думать, а не о престиже! Что такое сейчас Дальний Восток — голые ноги! Ведь Москва не только все одеяла на себя натянула, но и матрац из-под нас выдернула…

— Всё так! Но правителям хочется строить собственные пирамиды, как же иначе увековечить себя в истории. У них ведь такие возможности…

— Вот-вот, возможности! — хмыкнул Алексей Иванович. — Правитель теперь может не только написать своё имя на стене сортира, но отлить в бронзе сам сортир. Для таких признать свои ошибки и просчёты невозможно по определению. А если за ошибками стоят и преступления…

— Нет, нет, всё ерунда в сравнении с тем, что мы флот теряем, — вклинился со своим словом Юра. — Это смешно, когда дерутся за Севастополь. Да. Чёрное море — это лужа, какой там флот! И Балтика — несерьёзно. Имеем Тихий океан, что ещё надо! Вот где базы надо создавать и корабли строить! А мы сейчас и торговые суда теряем, и военные… И ни в коем случае нельзя отдавать Курилы! Отдадут острова — японцы запрут Владивосток, вот и будет полный атэс…

— Да, да, сын прав! Вы же понимаете всю серьёзность проблемы, вот и напишите об этом! — И Пустошины выжидательно уставились на гостя. И тот без улыбки спросил:

— Заявления беглого преступника по проблемам текущей политики — этого будет достаточно?

И Алексей Иванович смущенно пробормотал: да, действительно, что это мы. И как-то сразу угасли и пыл, и полемический задор, и уже нехотя доедался арбуз. И, только собираясь домой, Юра коснулся главного: «Ромка пообещал: всё решится до понедельника». И, проводив сына, Алексей Иванович устало сел рядом.

— Я гляжу, вы чем-то расстроены, — начал он. И беглецу хотелось спросить: «А разве нечем?» Да и сомнений предостаточно.

— Знаете, с самолётом мы, наверное, погорячились.

— Отчего же? Если получится, то лучшего и желать нельзя, — удивился Пустошин.

— Понимаете, самолёт — это… Могут быть проблемы не только юридического плана, но и этического…

— Не преувеличивайте! Если бы вы сами сели за штурвал самолёта — вот это была бы проблема! Для обезьян! Но об этом только можно мечтать…

— Но ведь экипаж — это военные люди, у них могут быть сложности.

— А то у них без вас нет сложностей! — хмыкнул Пустошин. — Но груз-то коммерческий, и договариваются о перевозке вовсе не с экипажем. Разумеется, с них спросят: почему, приняли на борт такого-сякого, почему не доложились. Но поймите: они прежде люди, а потом военные. А у каждого человека есть свой счёт к власти. Знаете, народ молчит-молчит, а своё мнение имеет… Нет, на площадь, на баррикады они пока не выйдут, но вот насолить власти чужими руками, отправить такой подарочек — это с дорогой душой. Уверяю вас, каждый с удовольствием готов вставить свой фитиль и, как говорит мой друг Кирилл, фитиль по самые гланды. Вот так, будьте любезны! И котёл, кажется, начинает понемногу бурлить и, если что и начнётся, то пойдёт с двух сторон: с запада и востока, а то и… — не закончив тираду, Алексей Иванович вдруг сорвался с места. — Телефон на подзарядку поставлю! — выкрикнул он из дома.

Не напомнить же ему, что он уже делал это два часа назад. Нет, всё правильно, телефон должен быть в порядке, а то мало ли что. А Пустошин, вернувшись на крыльцо, вдруг бодро выкрикнул:

— Не бойтесь вы людей, не бойтесь! Людям надо объединяться, а то задавят по одиночке. Где и чувствуешь единение, как не на митинге…

— На митинге?

— Именно что! Там ведь может собираться толпа, а могут граждане… Только вот граждан у нас маловато — пока только одно население… А вас освободят! Освободят, освободят! — остановил он возражения. — Может, поставят какие-то условия, но выпустят. Но только вы в политику не ходите, не надо! Политика — это непрерывные компромиссы. Займитесь благородным делом — защитой людей! Я ведь сам начинал лет двадцать назад. А до жил, как все, работал, семью завёл. А что до страны, то многое напрягало, но особо не протестовал, если только на собраниях выступал, но всё умеренно. Никакого самиздата не читал, да и какой в провинции самиздат! Это теперь каждый считает хорошим тоном заявить: не только читал, но и распространял запрещённое. Врут! Знавал я таких, они, если и читали что-то недозволенное, то разве только порнографическое. Ну, это известный сюжет — Ленин и бревно! Вот и у Белого дома будто бы вся Москва стояла. Правда, этим теперь не принято хвастаться… Ну, а что касается меня, то… То, чем старше становился, тем больше сознавал: не так всё в стране, не так! Это и привело в газету, стал печататься, на митинги бегал, потом и сам организовывал, на одном таком мы с Кириллом и познакомились…

Помню, в конце восьмидесятых пришло письмо в редакцию: так и так, женщину притесняют. Ну, и предложили мне как внештатнику: съезди, разберись. А ехать надо было на север, а там посёлки в совершенном запустении, да и всегда жизнь была непростой, и народ обозлённый, вот и затравили приезжую учительницу. Знаете ведь, когда женщина одинока, то можно ушаты грязи вылить, и все поверят. Приехал поздно, ночевать негде, не пойду же я на постой к этой самой учительнице. И определила она меня к своим соседям. Многодетная семья, пять детей, бедность жестокая — никаких вещей, только кровати, тюфячки без простыней, но чистенько. Хозяева какой-то рыбки мелкой нажарили, меня пригласили: мол, садись, отужинай с нами. Я отказывался, как мог, в магазин побежал, а там даже консервов не было, одно грушевое повидло. Набрал несколько банок, хоть какой-то гостинец детям, они с кипятком две баночки так хорошо умяли. Ну, и разговорился с хозяином, ничего такой мужичок, но руки не было, он мне и сказал: вот, мол, шестой ребёночек был, с месяц как умер, а похоронить не могут — денег нет. Кто, мол, согласится в такой мороз могилку копать, да без подогрева! Вот они никому и не сказали, отнесли его в дальнюю комнату, окошко там приоткрыли и заморозили. Мужичок рассказывает и видит, что не верю я: как же так, не может быть… Тогда повел он меня в эту каморку, откинул тряпочку — и вижу: и правда, лежит на столике у окна ребёночек, белый-белый такой трупик, совсем как муляжик, ручки подняты, ножки сложены как у куклы какой… Я тогда первый раз в жизни растерялся, не знал, что сказать. Не мораль же им читать! Вот такая история, будьте любезны!

— А что же власти в посёлке?

— Какая власть! Там и советской-то не было, всё было в руках у директора леспромхоза. Помню, ещё в семидесятые они при оружии ходили. Он тебе и следователь, он тебе и кассир, он тебе и президент. Да и не мог он пойти к этому директору — судился с ним из-за покалеченной руки… Отдал я ему какие-то деньги, что в кармане были, у вертолётчиков спирта попросил, бортмеханик мне целого литра не пожалел.

— А звали его как, не помните?

— Да нет, откуда! И вы знаете, потом куда страшнее истории видел, но эта… До сих пор нет, нет, да встанет этот замороженный ребёночек перед глазами…

— А что с учительницей стало?

— Да с ней-то всё нормально. С трудом, но перевели её в соседний район. А потом она к себе на родину уехала, на Украину.

— А куда, не знаете? — зачем-то важно было знать и это.

— Кажется, в Харьков…

«Ну да, куда же она ещё могла уехать? Только в Харьков, только в Харьков».

— А сейчас куда сложнее, и никакой корреспондент человеку не поможет. У меня самого руки опускаются, одному поможешь, а сколько других? Тысячи! А власть что делает? Она теперь сама назначает правозащитников! Каково? Профанируется всё! К чему я вам это рассказываю? Будут у вас безнадёжные ситуации, но всегда помните: другим много хуже. И если вы не станете помогать людям, то грош цена всей этой эпопее с вами. На свободе вас обязательно станут тянуть в разные стороны, будут, как знамя, рвать на кусочки, многим политикам ведь не хватает биографии, понимаете? Ни большого дела за плечами, ни пережитого. А вас почистили кирпичом, песком, колючей проволокой, и такая рихтовка/полировка дорогого стоит, ох, и дорогого!

— Алексей Иванович, о чём вы? Понимаете, когда я выйду, если я когда-нибудь выйду… — запнулся беглец. А Пустошин, разозлившись, вскочил и, взбивая циновки, забегал по комнате.

— Понимаю, как не понимать! Это я, извините, размечтался. Да ведь и вы не железный… А ну, как захотите после тюрьмы исключительно частной жизни… Эх! К чему тогда всё это было?

По сообщениям ИА Киодо Цусин и Синьхуа, группа, обнаруженная в горах одной из северных провинций Китая, оказалась потерявшимися туристами. Они с радостью встретили вертолёт, что сел недалеко от их стоянки. Но были удивлены тем, что их тщательно обыскали и допросили. Допрос пяти человек велся в течение суток, и только после этого один из туристов смог дозвониться родственникам в Пермь. Таким образом, китайский след в истории с исчезновением беглого миллиардера оказался ложным.

Не менее пятнадцати человек пострадали в ходе разгона стихийного митинга, который пытались провести левые активисты на Берниковской набережной в районе Яузских Ворот. Молодые люди были избиты так жестоко, что, по крайней мере, нескольким из них потребовалась медицинская помощь. Семь человек были госпитализированы. Стоит отметить, что происшедшее — только эпизод в развернувшейся, на улицах нашего города войне власти и оппозиции.

Агентство «Reuters» сообщило сенсационную новость. По данным агентства, на базу Эндрюс транспортником ВВС был доставлен и помещён в госпиталь, в палату интенсивной терапии некий мужчина. В этой связи удивляет та завеса секретности, с какой происходило перемещение неизвестного. По данным из конфиденциальных источников, неизвестный был взят на борт самолёта с плавучего госпиталя «Argus» ВМС Великобритании в Тихом океане. Источник сообщил также, что мужчина не имеет никакого отношения ни к британским, ни к американским армейским частям, и его имя засекречено. В этой связи делаются предположения, что неизвестным может быть исчезнувший две недели назад из сибирской тюрьмы российский нефтяной магнат.

После краткого отдыха глава государства отправился в регионы. Вчера во время посещения Тверской области президентом РФ сотрудники Федеральной службы охраны чересчур усердствовали. При осмотре президентом детского реабилитационного центра они потребовали от окруживших его журналистов вынуть руки из карманов. На что один из представителей пишущей братии, сделав удивлённое лицо, спросил: «Неужели вы думаете, что журналисты, стоя рядом с президентом, держат в кармане фигу?»

Новость последнего часа. Министерство иностранных дел России потребовало от госдепартамента США немедленных объяснений по поводу распространившихся слухов о нахождении российского гражданина на военной базе Эндрюс. В противном случае МИД РФ оставляет за собой право принять адекватные меры, в том числе потребует созвать экстренное заседание Совета Безопасности Организации Объединённых Наций. Российские дипломаты напомнили, что насильственное удержание гражданина другой страны противоречит всем международным норма.

ИА «Росинформбюро». 3 сентября.

Телефонный звонок прозвенел в ночь с субботы на воскресенье, когда они с Алексеем Ивановичем наговорившись разошлись по комнатам. Он натягивал на себя плед, когда услышал, как голос за стеной что-то громко и радостно переспрашивает, и сразу определил: есть самолёт! И тут же стал лихорадочно натягивать одежду, и не успел Пустошин постучать в дверь, как он вышел уже готовым не только к полёту, но и… неполёту.

— Юрка звонил, подберут нас на трассе! — радостно выкрикнул Алексей Иванович и стал бестолково метаться по дому. Оставив поиски брюк — чёрт, куда ж они подевались? — он кинулся к холодильнику.

— Вот незадача! Ничего ведь не приготовили… Я сейчас… сейчас соберу вам еды на дорогу!

А он нервно отбивался: какая еда, зачем, ничего не надо! Надо ехать! Но Пустошин не успокоился, пока не набросал в пакет чего-то там из холодильника, и только потом выбежали к машине. Впопыхах Алексей Иванович так и сел за руль в длинных трусах и шлёпанцах, успел только набросить рубашку. И только он вывел машину за ворота, как снова зазвонил телефон. Это Юра торопил и подгонял дачников: вы что, ещё не собрались? Давайте, давайте!

— Что ты кричишь? Выехали мы, выехали! Да понял я, на какой остановке будете ждать…

Они кинулись к трассе, так и не выключив свет в доме, и даже, кажется, не закрыли дверь, и, только отъехав, Алексей Иванович вспомнил: а ворота заперли? И хотя хозяйственные моменты и у него, гостя, пробегали мимо сознания, этот запомнился: да, откатные ворота задвинули. Ещё издали они увидели и дорогу, и остановку, и четыре большие машины с включёнными фарами… И не успели они затормозить, как подбежал Юра, а за ним и Роман.

— Садитесь в первую машину, — показал он на чёрный джип.

— Да зачем? Мы тоже поедем! — непонимающе запротестовал Алексей Иванович.

— Папа, мы остаемся, лишних людей всё равно на аэродром не пропустят! Прощайтесь здесь! Там некогда будет, к тому же ты не одет.

— Да что за спешка такая? Можно ведь было позвонить заранее, мы бы по-человечески собрались! Ну, как-то всё не…

— Всё нормально, пап, всё нормально! Наш гость к путешествию готов…

— Да что бедному собраться — только подпоясаться! — хмуро бросил Алексей Иванович. Отозвался на фразу только Юра, хмыкнув, он подмигнул путешественнику, но тому было не до смысловых игр. Свет фар, рев машин, несущихся по трассе, незнакомые люди у машин, ждущие, когда он, наконец, распрощается с провожающими — всё было так нереально. Но вот Роман машет рукой: пора! И надо говорить слова, но настоящих не было, изо рта лезут всё какие-то неубедительные и пустые. А тут ещё рев моторов заглушает и то, что выговорилось. И пришлось развести руками:

— Алексей Иванович! Юра! Я не знаю… я бы без вас…

— Вы звоните! То есть пишите, — наказывал старший Пустошин. — Нет, как же так? Я все-таки с вами поеду, провожу, удостоверюсь, а то мало ли что?

— Папа, ну, не в трусах же на аэродром?

— Все, мужики, опаздываем! — подгонял Роман.

— Да почему это опаздываете! — с досадой выкрикнул Алексей Иванович. — Вы там наверняка ещё настоитесь. Самолёт ведь не по расписанию! Нет, как-то не по-людски! — И кинулся к подопечному и, обняв, похлопал по спине: «Всё будет нормально! Нормально, слышите! Долетите! Обязательно долетите! И не посчитайтесь, черкните пару слов…»

Алексей Иванович стоял у открытой машины, ещё говорил какие-то слова, что-то отвечал и он, отъезжавший. Но, когда передние машины двинулись, он смирился и сам захлопнул дверцу. И, оглянувшись, беглец ещё несколько секунд видел его растерянную фигурку, видел, как подошёл Юра, обнял отца за плечи и повел к машине. И тогда он с облегчением вздохнул и повернулся к Роману, хотел спросить: далеко ехать? Но не спросил, не всё ли равно, сколько?

А Роман переключал записи с одной музыкальной композиции на другую: какую предпочитаете? И он, не задумываясь, ответил: «Без слов». И дилер это без слов понял по-своему и, отыскав в загашнике нечто экологически чистое, больше никаких вопросов не задавал. И это было хорошо. Музыка была у него внутри, там всё вибрировало и пело. Пело? Звенело склянками! Только бы этот звон не оборвался, и стекло не разбилось. Сочетание электрического света и слепящей темноты будоражили сознание, вызывали забытые ассоциации и жёлтые фонари придорожных селений казались зелёными, а узкое полотно асфальта — взлётной полосой. Он и не помнит, когда в последний раз вот так несся по ночной трассе. И хотелось лететь и лететь куда-то без удержу, остановок и сомнений! Хорошо, до аэродрома в Кневичах ехать было долго — накатался.

Но, когда машина притормозила у контрольно-пропускного пункта, где были и шлагбаум, и сторожевые собаки, и охрана с автоматами, пришлось опуститься на землю. И всё сузилось до пятачка, залитого синим светом прожекторов. Под этот неживой свет, под этот свирепый лай, под громкие команды всё может и кончиться. Обрушиться, оборваться, завершиться. А что: ночь, военный аэродром, солдаты — вполне достойно, на это он согласен! Вот только будет обидно, если остановят у самого трапа…

Мотор всё рокотал, но ничего не происходило. Вот и Роман забеспокоился: документ не забыли? Пришлось вытащить Толин паспорт, и передать в чужие руки. И вот из дверей бетонной будки неспешно вышел офицер, рядом семенил тоненький солдатик с чёрным автоматом. Роман подал офицеру бумаги, и он почувствовал внутри пустоту, там уже ничего не вибрировало и не билось. Сердце ушло в пятки? А капитан, пролистав документы, без интереса поднял глаза — и он выдержал этот взгляд, только пришлось зачем-то улыбнуться, и показалось, заискивающе. Но вот служивый сдвинулся влево, к открытой солдатом задней двери: не прячется ли кто за высокими спинками? И тут же отошёл к другим машинам, и дилер, давая пояснения, двинулся следом, но скоро вернулся.

— Ну, вот и все! Видите, всё прошло нормально, — с каким-то намёком улыбнулся Роман. Это что же, больше проверок не будет? Но так не бывает, боялся поверить беглец. Но тут с аэродромной стороны к шлагбауму подъехал уазик, и оттуда показался человек в военной форме. Он приложил телефон к уху, и тотчас раздался звонок в машине, и Роман прокричал: «Понял я, понял! Не отклоняясь, еду за вами!»

И вот уже поднялась тонкая металлическая труба, и передняя машина пересекла зону ответственности ВВС, за ней двинулись и остальные. И Роман, двигаясь за уазиком и рассматривая выступающие из полумрака фюзеляжи самолётов, вскользь заметил:

— Только бы не Ан-12! У него грузовой отсек не герметичный, и даже в машине тяжело будет пересидеть — холодно. А для сопровождающих там такой тесный закуток…

Уазик затормозил у распластавшегося на маленьких чёрных дутых колёсах белотелого самолёта и, круто развернувшись, уткнулся в джип Рома. И кто-то весёлый выкрикнул из окна: «Ну что я тебе говорил? Говорил, будет илюха, а никакой не антон! Тэдэшка, понял! Давай грузись!» — И машина с визгом скрылась в темноте аэродрома, будто никакого провожатого и не было. Самолёт и в самом деле оказался Ил-76ТД. У открытых створок грузового люка суетились солдатики, поднимали по трапу мешки, ящики, бидоны…

— Рыбу грузят! — пояснил Роман. — А что отсюда везти? Иномарки да рыбу с икрой на закуску генералам. Скоро и нас пустят, а вы пока посидите в машине. — И зачем-то добавил: — И не волнуйтесь вы, не волнуйтесь!

И подумалось: что это дилер так заботится о наёмном работнике? И нисколько он не волнуется. Да и что теперь волноваться? Только вот сидеть в машине было муторно. И, прислонившись к холодному стеклу, он долго наблюдал за процессом погрузки, проходившей так медленно, что казалось, самолёт с развёрстыми внутренностями так и будет стоять до синего утра, до белого дня. Что же так долго или это только казалось? Время умеет не только сжиматься, но растягиваться до бесконечности, он это теперь знает как ничто другое. Но вот кто-то дал отмашку, и по наклонному трапу осторожно взошла одна машина, за ней вторая, готовилась вскарабкаться и третья. И подбежал запыхавшийся Роман, и стал торопить: «Пошли, пошли! Теперь только осталось пришвартоваться — и все!»

И, закинув на плечо сумку, он двинулся к самолету и, переждав, пока освободит дорогу большая белая машина, молодцевато взбежал по ребристой аппарели. Где-то там, в глубине грузового отсека, машины ещё занимали своё место, и чей-то хриплый голос кричал/командовал: «Подальше отъезжай от края рампы, подальше… Давай на меня, на меня…», а путешественник пытался определиться на местности.

Он, летавший когда-то на всём, что могло подняться в небо, впервые попал на старый военно-транспортный самолёт. Неужели это ещё передвигается, осматривал он огромную, похожую на ангар грузовую кабину, и глаз помимо воли фиксировал и обшивку в подтёках, и выпиравшие из-под неё шпангоуты, и ржавые кран-балки, и провода, и огнетушители, и многое другое, названия чему он не знал. Зачем такая высота, что они возят? И иллюминаторы, и люки там, наверху? Вот Толя бы объяснил. Майор и в самом деле обязательно бы рассказал, как в этом пространстве за полтора часа можно установить верхнюю палубу и разместить больше двухсот человек с личным оружием и парашютами: десантуру перевозит самолёт, десантуру!

Но сейчас в огромном и пустом чреве транспортника всё показалось таким маленьким: и люди, и машины, только голоса отдавались великанским эхом. И Роман, и его помощники, все как на подбор красивые высокие мужики в чёрном, весело перекликаясь между собой, возились у машин.

— Вы чего это, не нашими ремнями будете крепить? — сердито выкрикнул длинный человек в комбинезоне.

— Да нет, — отвечали ему, — у нас свои талюшки, а вашими ремнями только танки привязывать…

— Хули вы тут свои порядки устанавливаете! Крепите родным такелажем! Кто старшой? — двинулся человек в комбинезоне на Романа. — Ты? А ну, окороти своих архаровцев! Я не собираюсь отвечать за вашу самодеятельность.

— Без вопросов, командир, без вопросов! — поднял руки Роман. — Парни, всё поняли?

Но скоро снова возникло напряжение, и тот же отдельный голос ярился с новой силой.

— Куда цепляете? Цепляйте только за узел на палубе, за эту хрень не надо, она двигается! Не видите, что ли, вот они — кольца натяжные!

Когда разобрались со швартовыми цепями и ремнями, Роман, откинув два ближних сиденья, что шли вдоль борта, подозвал сопровождающего. И он, захваченный происходящим, не сразу понял, что от него требуется, пока Роман не сунул ему в руки папку с документами.

— Вот ваша доверенность на сдачу груза, а это аукционные листы, описи комплектации. Тут всё отмечено: антенны, телевизоры, компьютеры, спойлеры, запасные колёса, количество ковриков и остальное по мелочи. А здесь бланк акта о приёме-сдаче… Если будут претензии, сразу составляйте бумагу! Я надеюсь, для вас это не составит труда, так ведь? — отчего-то хмыкнул Роман. — А это ключи, два комплекта на каждую, протянул он сопровождающему маленький пакет. — Пойдёмте, покажу всё на месте!

И повел его от машины к машине, повторяя: осторожней, осторожней! И непонятно было, кому он говорит: то ли ему, сопровождающему, то ли сновавшему мимо машин военному люду. Вытащив телефон и пощёлкав, дилер с разных сторон сфотографировал машины. И, обернувшись, прокричал будто глухому:

— Не бойтесь, машины принайтованы надёжно. Даже если самолёт сделает мёртвую петлю, крепления выдержат… А вот в этой машине можно расположиться, — стукнул дилер по черно блестевшей крыше «сурфа». — Знаете, как кресла раскладывать, или показать? Но сопровождающего совершенно не интересовали технические подробности.

— А кто этот человек? — показал он на высокого в комбинезоне, тот что-то кричал командным голосом в раскрытый зев огромного люка.

— Этот? Борттехник… как там ну них называется… по авиационно-десантному оборудованию… Отвечает за погрузку/выгрузку, за такелаж — лебедки, тельферы. Он хозяин всего этого, и если что, обращайтесь к нему… Вон, видите, его кабина, — показал Роман на открытую дверь в глубине самолёта. — Скоро он задраит люки, летчик нажмёт на газ, и самолёт взлетит! И всё будет путём! — рассмеялся Роман.

Да нет, последовательность действий будет несколько другая! Сначала бортинженер должен запустить двигатели, проверить все системы, а только потом летчик возьмётся за штурвал. Когда-то ему приходилось бывать в кабине самолёта, и он имел представление о порядке действий экипажа. Не раз предлагали и в кресле пилота посидеть, и самолётом поуправлять. И он всякий раз отказывался: нет, нет, каждый должен заниматься своим делом…

— Всё будет в ажуре, вот увидите! — повторялся рядом Роман. — Там, в машине, и провиант приготовлен, а если задержитесь в дороге, то багажники рыбой упакованы, так что не стесняйтесь — харчитесь! — И, обернувшись к своим коллегам, что накрывали машины плёнкой, выкрикнул:

— Ну, всё что ли? Нет, «сурф» накрывать не надо! Поехали, ребята, дальше без нас разберутся. Ну, счастливо! — протянул Роман руку и, внимательно посмотрев в глаза, добавил:

— Вам по прилёту помощь не нужна? Я телефон дам, человек надёжный, он и встретит, и доставит, куда скажете.

— Нет, нет, спасибо, не нужно. Спасибо! — не раздумывая, отказался беглец. Он не совсем понимал внезапно возникшего дружеского расположения к нему дилера. И только много позже узнает, что тот имел полное представление, на кого выписал доверенность, кто подрядился в сопровождающие. Юра Пустошин посчитал, что нехорошо, нельзя использовать приятеля втёмную, и всё объяснил. Роман не особо удивился такому обстоятельству, жалел только: эх, не удалось с таким человеком поговорить за жизнь. И хотя Юра взял с него слово не показывать этого своего знания и интереса, но Роман не удержался, повел тогда в самолёте камерой, щёлкнул миллиардера в профиль. Но тот хорошо прикрылся: каскетку на лоб натянул, воротник куртки поднял, а тут ещё очки как у мотоциклиста — попробуй узнай! Правда, беглецу так и не рассказали, что приятели поспорили на его счёт: мол, был бы пилотом, как Хьюз, развернул бы самолёт? До Хаккайдо точно долетел бы — всего-то триста миль да по прямой, а там на любой бетонке, хоть военной, хоть гражданской, можно сесть. Роман настаивал: мог бы повернуть, мог…

И откуда нашим морякам знать о японских аэродромах? Так ведь с мостика проходящего парохода (и на клотик взбираться не надо!) в хорошую погоду на тех островах, если не вдоль, то поперёк многое можно рассмотреть. В ходовой ведь рубке есть два неприкосновенных бинокля — один для капитана, другой для вахтенного штурмана.

Скоро суета с погрузкой стихла, одни военные ещё перекладывали груз в передней части грузовой кабины, другие курили у трапа. Замер и самолёт, и стоял, раздумывал. И беглец не двигался с места, так и сидел, держа в руках папку с документами и пакет с ключами. Хотел дождаться, когда задраят люк, и тогда со спокойной душой можно будет забраться в машину и… И что? А ничего! Спать и лететь, лететь и спать. Но тут бегавший взад-вперед борттехник понёсся прямо на него. Что-то случилось? — привычно ёкнуло сердце.

— Сопровождающий? Предупреждаю сразу: ни воды, ни гальюнов на борту нет! Все запасы организма сбрасываем здесь, следующий раз присядем не скоро! Давай, давай, у тебя на оправку минут пять ещё есть! — И, выпалив всё это, побежал дальше. Нашёл чем пугать! Интересно, насколько растянутся эти пять минут? Только бы взлететь, только бы взлететь, а всё остальное он перетерпит, не привыкать.

Авиационный техник слов на ветер не бросал, и действительно через несколько минут, будто сами собой, а не нажатием кнопки из его кабины, сошлись створки люка, и встала на своё место панель, и превратила грузовой отсек в большую коробку. А потом и двигатели взвыли, и отключилось верхнее освещение, только горели круглые глазки под нижними сиденьями, и нервно подрагивали все сочленения фюзеляжа… Но самолёт не двигался, а всё стоял и стоял на месте!

Нет, сколько можно ждать? И, сбросив кроссовки, он забрался вовнутрь пахнущего тонким дезодорантом автомобиля, положил рядом с собой и папку, и ключи. Ключи! Он вставил первый попавшийся в замок зажигания — оказался родным, и осторожно повернул его, и машина ожила, включилась часть систем, и что-то промурлыкал по-японски женский голос. И клавиша проигрывателя тотчас отозвалась музыкой. И он с удивлением слушал знакомые мелодии, но долго не мог понять, откуда он знает эти песни на японском языке, пока не дошло: Пугачёва! Это даже он со своим не музыкальным слухом может отличить. Да отчего же, отличит и других, вот только воспроизвести — нет, не сможет. Потом, уже в полёте, он слушал много красивых голосов на английском, итальянском, видно, прежний владелец машины был большим любителем женского вокала: записи на жёстком диске были бесконечны.

А тогда, перепробовав несколько голосов, вернул ключ в исходное положение — надо беречь аккумулятор — и перебрался на заднее сиденье. Там уже были приготовлены и надувная подушка в синей шелковой наволочке с фестончиками, и жёлтый плед. Сверху одного из пакетов лежала серая шапочка из тонкого трикотажа, и он тут же натянул ее, замечательную, в ней и спать будет, и днем не снимет. И кресла не будет раскладывать, на заднем сиденье вполне поместительно, может быть, потом, потом…

И тут самолёт неожиданно сдвинулся с места и поехал, покатил, разгоняясь по полосе. И не успел он вытащить ремень и пристегнуться, как почувствовал: оторвались от земли! Оторвались! И приступившая к горлу тошнота, и боль в ушах, и тряска, и гул — всё было замечательным. Ну да, сюжетец ещё тот! Беглый каторжник вольно сидит себе в стильном японском лимузине, лимузин стоит в грузовой кабине военного транспортника, и самолёт летит не куда-нибудь, а в Москву. В Москву! Если только что-нибудь не остановит сей беспримерный полёт…

На диванчике «сурфа» было уютно, мягко, тепло. Он так бы и спал весь перелёт, если бы не жёсткие посадки. Присядок было всего три. Когда сели в первый раз, его разбудил грохот ботинок по титановому полу, в передней части сновали какие-то фигуры, там, через небольшой люк выгружают ящики, бидоны, мешки. Он тоже выскочил на минуту и обнаружилось: самолёт стоял у края полосы, и можно было просто спрятаться за широкое колесо и… Где-то рядом невнятно переговаривались его военные попутчики.

— Настоимся тут, как пить дать! — выделился чей-то ломкий голос. — А и чё? Счас пойдём на травку, позагораем… Ага! Позагораешь!.. Это же Домна, тут такая охрана! Ты видел, кругом же МИГи?.. А правда, чё это их столько?.. Так тут истребительный полк базируется… Старлей говорит, никуда не отходить… А сколько отсюда до Читы?.. Да близко, километров тридцать, не больше!

Чита? Ну что ж, и это не последняя ирония в его судьбе. Впрочем, о возможной посадке в Забайкалье он был предупреждён, жаль, нельзя позвонить Толе прямо сейчас. Он ведь не выдержал и позвонил майору в субботу вечером с телефона Алексея Ивановича, но сказал только: «Ты хотел вариантов, есть один стоящий!» — «Я всегда говорил, ты не безнадёжный! Ну, и?» — «Пока жду!» Вот бы удивился майор, узнай он таком полёте!

Помаявшись в полутьме грузового отсека, он поднялся по приставной лесенке к открытому верхнему люку и стал рассматривать в утреннем свете красивые военные самолёты. И то ли крылатые птицы так подействовали, но в голову пришли совершенно улётные мысли. А что если выйти за пределы аэродрома — есть же дырки в заборе? Майор уверял — везде есть! И выбраться на трассу, и доехать до Читы, а там только переброситься парой слов и вернуться назад. Знать бы, сколько самолёт простоит! И ему, хватившему в эти дни вирус мальчишества, а может, чего и покрепче, эти мысли не казались безумными, вот только бы не навредить экипажу. Да брось, какой экипаж! Дело в другом: нелепее задержания чем здесь, под Читой трудно и придумать. Как там у них: «Преступника потянуло на место преступления»?

— Эээ! А ну, давай слазь! Хочешь обозреть пейзаж, смотри в иллюминатор с другой стороны, а из люка не высовывайся, — согнал его с лесенки кто-то снизу. Но на другую сторону смотреть не хотелось, там, кроме дальних сопок, ничего не просматривалось. Пришлось вернуться в машину и слушать старые записи Сары Брайтон, а потом раскаявшейся Глории, той, которая Гейнор. Его когда-то вытащили на её концерт в Москве…

Взлетели с военного аэродрома Домна через несколько часов, и в следующий раз приземлились где-то под Омском, там стояли так долго, что он начал волноваться: а вдруг самолёт останется здесь навсегда? Потом была ещё одна присядка, под Казанью. За всё это время его никто не беспокоил, и только раз, стукнув по стеклу, попросили хлеба, ещё там, под Читой. Он открыл дверцу и отдал офицеру пакет с провизией. Но только он собрался улечься, как военный вернулся и протянул пластмассовую миску с икрой, в средине её торчала белая пластмассовая ложка. И, не удержавшись, он съел всю миску сразу. Когда-то вот жрать икру ложками он считал моветоном, теперь же с большим удовольствием уничтожил всю оранжевую, клейкую, живительную массу. И потом до конца полёта уже ничего не ел, только пил воду.

И когда стукнули во второй раз, он приподнял голову, но, ничего не разобрав в полумраке, стал поправлять подушку: чёрт, не дали досмотреть какой-то бессвязный сон. Но тут забарабанили уже по крыше «сурфа»: кончай ночевать, приехали! И включилось электричество, и стало светло и суетно. Прилетели?

— Что за аэропорт? — ошалело спросил он у пробегавшего мимо человека.

— А ты какой хотел: Шаромойкино, Бабодедово или Внучкино? Военная бетонка, мужик, военная! — рассмеялся борттехник. Он был уже не в заношенном комбинезоне, а в синей летной куртке, отглаженных брюках, весь такой молодой, красивый, авиационный.

— Понял, понял, что вы ни в Шереметьево, ни в Домодедово лететь не хотите…

— Правильно мыслишь… У меня к тебе токо одна просьба: посудину надо освободить побыстрее. Тебя встречают, или как?

— Должны встречать… Сколько отсюда до Питера?

— До Питера? Да все пятьсот!

Ничего себе, растерялся беглец. И уже хотел спросить: а где же мы? Но шустрый лётчик был уже в другом конце своего ангара. И пока он приводил в порядок себя, потом машину, разъехались кормовые створки, пахнуло прохладным воздухом, и тут же в самолёт поднялись несколько разнообразных вида мужчин, и не успел он подумать: «На группу захвата не похожи…», как, громко переговариваясь, они окружили машины: «Это наши?» — «Наши, наши! Где сопровождающий? Ты, что ль?» — выкрикнул кто-то из них. «Я, я!» — обрадовался сопровождающий. — «Давай ключи!» — подкатил к нему некто краснолицый, в куртке с полковничьими погонами.

— Предъявите, пожалуйста, доверенность! — вежливо попросил сопровождающий и, для порядка взглянув на бумаги, вручил один комплект ключей. Пусть выкатывают, документы-то у него. И через пятнадцать минут машины одна за другой стояли на мокром от мелкого дождя бетоне, блестя под прожекторами холеными боками.

— До последнего не знали, где борт сядет… От Чкаловского гнали, как угорелые… Борт ведь там должен был присесть! Думали, не успеем!

«Если не в Чкаловском, то где сели? В Кубинке, в Раменском или где там ещё?»

— Давай документы на машины, и распрощаемся, а то нам некогда, до Питера ещё пилить и пилить…

— Как некогда? Вы машины по описи должны принять, — достал он из папки бумаги. Но принимающая сторона проверяла без интереса, только зачем-то несколько раз пересчитали коробки с рыбой. Под этот пересчёт и подкатила жёлтая «нива», какой-то чин, выскочивший оттуда, начал сходу орать: «Всё, заканчивайте! Выкатывайте машины за пределы поля. Устроили тут, понимаешь, Черкизон!». Краснолицый полковник молча вынул из машины одну из коробок и ткнул ею в коротышку, тот сразу умолк, будто на животе нажали кнопку. Но жёлтая машина так и осталась стоять неподалеку, наблюдать.

— Документы давай! — снова приступил к сопровождающему краснолицый.

— Сначала подпишите, что приняли без претензий.

— Ишь, какой борзой! Ну, так и быть, подпишу… Сегодня какое у нас число? Третье?

«Третье сентября? Значит, летели больше двух суток. Недолго! А что, хочется ещё полетать? Хочется, да кто же даст…»

— Вот твои гроши за перевозку, — протянул ему конверт полковник, и он непонимающе принял: что, ещё и деньги?

«Машины, конечно, не заправлены?» — спросили его. — «До заправки должно хватить» — смело предположил он. И приёмщики, рассевшись по машинам, собрались, было, тронуться, но краснолицый высунулся в окно:

— Эй, мужик, тебя подбросить? А тут до проходной километра четыре…

— Если можно… Я только сумку захвачу, — бросился он стремглав по трапу в самолёт. И, когда запыхавшись, уселся в машину, ражий полковник тут же уточнил: «А ты что, с нами до Питера?»

— Нет, нет, мне до ближайшего населённого пункта. Что здесь поблизости?

— В непосредственной близости у нас только Тверь. Здесь и остановка недалеко, можно и пешком дойти… Не боись, не боись, довезем! — рассмеялся весёлый офицер, сыто дохнув спиртным и закуской. И этот дух тут же и навсегда перебил нежный запах японского фумигатора.

«Тверь? Это хорошо, это гораздо лучше, чем добираться из Питера! Тверь… Тверь… Что-то связано с этим городом… А то не знаешь?»

Город, и в самом деле, оказался поблизости от военного аэродрома. Проехав мимо ещё сонных двухэтажных домов, прикрытых деревьями, полковник велел остановить машину на какой-то маленькой пустынной площади. И не успел он выбраться и распрощаться, как, взвизгнув шинами, «сурф» понесся дальше.

В предрассветном сумраке пустой пятачок асфальта казался таким бесприютным, а тут ещё заморосил дождь, и пришлось спрятаться под крышу павильончика. И, прислонился боком — спиной нельзя! — к металлическому столбику, он закрыл глаза… Он ещё не отошёл от полёта, ещё надсадно гудело в ушах, но внутри волнами накатывало осознание: добрался, доехал, долетел! Нет оркестра, цветов, поздравлений, только темень и сырой ветер. Ничего, ничего! Его ещё греет сохранившийся в складках одежды теплый ветер иных равнин, а душа до краев переполнена благодарностью Толе Саенко, майору, орденоносцу и человеку. И, само собой, Алексею Ивановичу и Юре — этим трем замечательным мужикам! Нет, четырём, ты забыл Романа. А Василий Матвеевич! И, разумеется, Дора с Анной Яковлевной. И Рита? И Рита! Не забудь, Нину и её мужа. Бориса Федоровича… И самолёт, самолёт! Господи, благослови военно-воздушные силы, они ведь к Тебе ближе всех!

И когда к остановке потянулся утренний народ, он основательно продрог, но не потерял того состояния приподнятости, что бывает от осознания завершенного дела. Как давно он не испытывал ничего подобного! Завершенного? Нет, ты, брат, определённо спешишь. Подожди, не время ещё для восторгов и умилений, предстоит самое трудное. Но приземлить себя не получалось. И потому совсем не раздражала бесцеремонность набившихся в павильончик утренних людей, равнодушно притиснувших его к холодной стене и толкавших его то сумками, то локтями. Он только посмеивался: никакого уважения к путешественникам! И вместе со всеми обрадовался, когда к остановке подрулили белый автобус и жёлтая «газель». И хоть номера и обозначенные на табличках маршруты ничего ему не говорили, спрашивать не стал: да всё равно куда, лишь бы вывезли с этой окраины…

И почему-то выбрал не автобус, а маршрутку, и уже предвкушал, как проберётся в конец салона, и там, никому не мешая, будет ехать, а в дороге разберётся что и как… Но от дверцы его оттеснили какие-то молодые крепкие парни, и пришлось сесть на переднее сиденье, лицом к пассажирам, и не сразу сообразил, зачем ему суют в руки деньги. Оказывается, передать шофёру дензнаки должен именно он. И, приняв купюры, он положил всё это в заломленную назад шофёрскую руку. Через минуту из кабины послышался недовольный голос: «Кто там ещё не передал?» И беглец тотчас покрылся испариной — это ведь он, он не передал деньги. И, не глядя, протянул какую-то ассигнацию и получил сдачу — целый ворох бумажек в придачу с монетами. Само собой, монетки выкатилась из его руки, упали на пол. Он кое-как засунул бумажный комок в карман куртки, а мелочь подбирать не стал: что упало, то пропало. Но какой-то пожилой и бдительный мужчина вежливо напомнил: «Вы деньги обронили!» Ну, и как выбраться из этой дурацкой ситуации? Подбирать монеты с мокрого грязного пола решительно не хотелось, но наверняка кто-то рассмотрит и запомнит чудака, что брезгует поднять с пола деньги. Здешний народ, судя по всему, такого расточительства не одобряет.

Пришлось нагнуться и подобрать несколько ближних монеток. И тут сидевшая напротив девушка в красной курточке стала показывать: «Ой, там ещё, ещё лежат!» Он бормотал: «спасибо, спасибо», но наклоняться больше не стал. И тогда разбитной женский голос выкрикнул: «Что вы к нему пристали? Его же подняли, а разбудить забыли» — и первой рассмеялась. И его изрядно удивила эта гражданская активность…

Откуда путешественнику было знать, что жители этого города отличаются редким участием, особенно в трамваях и иных демократичных местах. Да только заикнись он в той маршрутке: как, мол, проехать к вокзалу, и тут же со всех сторон осыпались бы советы: а вот, мол, так и так… Объясняли бы долго и с излишними подробностями, запутали бы вконец, но зато душевно и хором.

Но спрашивать он не стал и, уставившись в окно, пытался изобразить, будто боится пропустить нужную остановку. Маршрутка ехала, останавливалась, народ то выходил, то входил, а ему приходилось поджимать ноги, они почему всем мешали. А не садись на краю! На какой-то остановке с пассажирами вышел перебор, и двое, согнувшись, встали в проходе и шофёр, обернувшись, зло выкрикнул: «А ну, которые лишние, вылазьте! Стоячих не повезу!» И, когда лишние потянулись к выходу, сорвался с места и он. И только на улице понял, что всё ещё держит в горсти поднятые с полу монетки. Вот теперь он настоящий человек с рублём. И пришлось доставать носовой платок и оттирать копейки, и засовывать в карман: не выбрасывать же, если нагнулся и поднял. Деньги такого обращения не поймут.

И, оглядевшись по сторонам, пытался понять, в какой части города оказался. Справа за оградой было какое-то высокое старинное здание, слева через дорогу памятник, за памятником какой-то обветшавший дворец — похоже на центр города. Но спросить не у кого, улица безлюдна, хорошо, хоть дождь кончился. Перебежав дорогу, он миновал часовенку и какой-то особнячок, за ним пошла ограда парка. И когда ограда кончилась, зачем-то свернул в переулок и, пройдя дом с колоннами, понял, что там, совсем рядом, какой-то водоем. Оказалось, неширокая река, и он понёсся рядом, и нырнул вместе с ней под мост, и за мостом вышел на набережную. Вдоль реки росли стриженые липы, стояли лавочки, и было по-утреннему безлюдно, чисто и благостно. И отчего-то захотелось задержаться, только лавка была мокрая, пришлось достать газету…

Речная вода неспешно текла мимо, и всё куда-то вправо, и поперёк течения воду резал одинокий белый катерок. И вспомнилось, как Шилка текла влево, и вода там была другая, летняя, зеленоватая. А здесь по-осеннему промозгло, вот и противоположный берег прикрыт серой дымкой, но сквозь неё тепло светятся и зелёные маковки, и золотые купола церквей, и красные крыши особнячков, и желтеющие деревья… Переехать бы сюда или в такой же тихий городок и жить себе отшельником, перечитывать классиков, писать самому, делиться мыслями с человечеством. Мудрые люди тихо живут… Тоже мне Кьеркегор нашёлся!

Нет, в самом деле, жить самой простой жизнью, без никчёмного философствования, без всяких сожалений! Колоть дрова, строгать что-нибудь на верстачке. Будет замечательно пахнуть деревом и стружки будут жёлтые, кудрявые, твёрдые, ну да, от рубанка твёрдые… И легко представил себя в валенках, меховой телогрейке и треухе… А то выращивать сад, непременно с антоновкой и белым наливом. Большой яблоневый сад не получился, может, хоть свой, маленький вырастить… А в том саду должны быть не только яблони, но и черешни, конечно, черешни… И можно сидеть у окна и смотреть в сад, и пить чай на веранде… большая лампа… мотыльки… запах палых листьев… и все-все рядом… И обязательно ходить в лес за грибами, не за ягодами, а именно за грибами. Нет, почему же, и за ягодами тоже… А ещё резать берёзовые веники и топить баню, а зимой ещё и печь в доме. В доме обязательно должна быть голландка, выложенная если не изразцами, то белым кафелем. И стенка в комнате за печкой тоже в кафеле. Он бы прислонялся к ней и грел больную спину…

Надо же, как пробирает ветер здесь, у реки, поёжился он. Тихой и незаметной жизни захотелось? Не будет такой жизни. Отказано! И что он делает здесь? Осталось всего ничего, Москва рядом, зачем ему какая-то Тверь? Бог с ней, надо ехать дальше! Там, в Москве, есть одна радиостанция, там должны принять, выслушать… А сейчас на вокзал! Сейчас подойдёт вон тот человек, он и расскажет, где здесь вокзал. Бородатый черноволосый мужичок с большой клетчатой сумкой приближался медленно, по пути осматривая железные урны, заглядывал под лавки, не стесняясь, и его и спросил: «Извини, тары нету?» Он виновато развел руками, и бородатый двинулся дальше, и пришлось кричать в спину: «Скажите, как река называется?» И мужичок удивленно застыл на месте: «Так Волга же!» И, развернувшись, уселся рядом.

— А ты что же, не местный? — заглядывал бородатый в глаза. — Вот только его самого было трудно рассмотреть — лицо терялось в бороде.

— А у меня полбаночки пивка есть, хочешь? А то, смотрю, человека трясёт. Выпей!

— Нет, нет! Мне бы беленькой, согреться, а то у вас тут холодно! — передёрнул он плечами. — Где-то здесь у вас должен быть этот… «Лондон», кажется?

— То-то и оно, что кажется. Нет теперь «Лондона»! Прикрыли! Ох, и попил я всякой дряни в этом шалмане! А хорошо сказал: дряни в шалмане, а? Ещё рифмую! Но ведь точно — шалман. И стаканы в этом «Лондоне» не мыли, говорю тебе: не мыли! Представляешь, что суки вытворяли? Выпьешь ты стаканчик водчонки и пойдёшь себе восвояси, а они подберут и наливают уже другому. Это как так, в немытый? И не доливали, ох, не доливали, суки, грамм по десять, а то и двадцать! А там ведь полгорода за день перебывает. Это ж сколько можно за день на недоливе срубить, а? Так что за беленькой придётся в магазин идти… Деньги-то есть? — заботливо спросил бородатый. И он закивал головой: есть, есть. И поднялся: пора!

— Вокзал здесь у вас далеко?

— Да если идти отсюда, то всё прямо да прямо. Вот пройдёшь памятник, видишь, стоит к нам спиной? Пройдёшь дальше, выйдешь на параллельную улицу, свернешь как раз у «Лондона», а там с проспекта всё идет на вокзал: и трамваи, и маршрутки, — зачастил бородатый.

— А что, и пешком можно дойти?

— Да я же тебе толкую: минуешь памятник Ильичу, он у нас смешной — вроде как тачку останавливает, потом выходишь к «Лондону», но, уже не сворачивая, по Трехсвятской, ну, улица так называется, идешь себе всё прямо и прямо. А как увидишь здание с часами — это и будет тебе вокзал. Да у нас город ровненький, не заблудишься…

И, поблагодарив, беглец быстро двинулся по указанному маршруту. Это хорошо, что до вокзала можно дойти пешком, заодно и согреется. И не будет он смотреть пивнушку под дурацким названием. В любопытстве такого рода есть нечто нездоровое. Да и что смотреть? Архитектурное доказательство своих Фермопил? Своего Аустерлица? Но когда через три минуты увидел старое трехэтажное здание на углу двух узких улочек, невольно замедлил шаг, а потом и вовсе остановился. Немытые окна, облупившаяся штукатурка, осыпающаяся краска на дверях… Пахло такой советской древностью, что где-то здесь обязательно должны быть «Рога и копыта». Нет, такой, откровенной, не было, ничего не было и про «Лондон». Только на давно немытых угловых окнах первого этажа ещё сохранились изображения лондонских достопримечательностей.

— Ты представляешь, какое золотое место было? А взяли и прикрыли? — услышал он за спиной голос бородатого с клетчатой сумкой. — Ты, смотри, и вывеску сняли, была зелёненькая такая, а на ней прямо так и было написано: кафе «Лондон». И часы работы: с 8.00 до 22.00. И долго так висела… Говорят, прикрыли из-за ремонта! А где ремонт?

Человек ещё долго бы сокрушался, и пришлось перебить:

— А что здесь раньше было, до пивной?

— Чёрт его знает! Гостиница, кажется, была… О! А мы сейчас спросим… вон, видишь, идёт, идёт… Профэссор кислых щей… — показал бородатый на быстро двигающуюся фигурку. — Считает себя выдающимся историком… Козёл! В Твери все мужики козлы, но этот тааакой козлище… Это он меня с кафедры и попёр…

И тут же, без перехода, оставив свою звякающую сумку, на полусогнутых засеменил навстречу профессору.

— Владимир Теофилович, здрасте! — чуть ли не в пояс поклонился бородатый. — Куда это вы с утречка? Всё дела, дела?

Суровый человек с большим коричневым портфелем в руках и светившимся на груди, как фонарь, жёлтым галстуком остановился и, присмотревшись, удивленно спросил:

— Никак вы, Сомов? Вот не ожидал! Что-то вас давно нигде не видно? Ну что, издали свой сборник? Нет? А что так?

— Да ведь кризис, никто денег теперь на серьёзное издание не даёт… Прошу прощения, мы тут с моим товарищем, — показывая на незнакомца с волжского берега, суетился Сомов, — мы с товарищем поспорили, что в этом доме раньше было? Ну, помню, гостиница, а что ещё?..

— А вы сами что же? Ведь должны знать! Губчэка, Сомов! — осуждающе качнул тщательно причёсанной головой человек с портфелем. — Вэ-чэ-ка! С девятнадцатого по двадцать первый год!

— И тут? Ты смотри, по всему городу наследили! В какой дом поблизости ни ткни пальцем, обязательно то ВЧК, то ГПУ, то НКВД! — стал как-то нарочито сокрушаться Сомов.

Ну что ж, эта деталь в биографии дома многое объясняет, усмехнулся беглец, и двинулся дальше по улице. Последнее, что услышал за спиной, были профессорские нравоучения:

— Пьёте, Сомов? Это никуда не годится! Пропадёте ведь!

Нет, нет, профессор, Сомов не пропадёт, он обязательно перестанет пить, издаст свой сборник и будет гордостью кафедры истории. А вот те, кто учреждал подставную фирму для захвата его компании, могли бы тщательней выбирать адрес для регистрации! Сколько журналисты зубоскалили насчёт пивнушки, а тут — на тебе! — ещё и пыточные подвалы чрезвычайки, да ещё с таким опытом фальсификаций! История действительно взяток не берет, но как шутит! И так было уже не раз, взять хоть историю с Ротшильдами.

Ему рассказывали, заняв Австрию, фюрер первым делом решил прибрать к рукам богатства еврейского клана. Засевшие в Лондоне были ему не по зубам, а вот старейшина австрийской ветви был в полной власти немцев. Само собой, старика арестовали и на переговоры послали Геббельса. Кто же лучше обеспечит идеологическое прикрытие этой операции? И рейхсминистр предложил старику освобождение в обмен на банки, дома, месторождения меди и всего остального. Самое пикантное, этот герр просил денег и для себя лично. За посредничество. Вот только нацистские бонзы опоздали, Ротшильды на то и Родшильды, успели переоформить всё имущество и те самые медные рудники на какую-то британскую корпорацию. И теперь старик, посмеиваясь, мог торговаться на своих условиях. Да, он согласился отдать за своё освобождение многое, но за копи в Чехии потребовал сумасшедших денег, кажется, три миллиона — и в фунтах, обязательно в фунтах. Ещё бы, тогда это была валюта, не то, что какой-то там доллар! Ну, в тридцать восьмом году, нацисты ещё соблюдали политес и деньги выплатили. Наверное, урвал что-то для себя и доктор философии, не побрезговал еврейским капиталом. Да и кто из экспроприаторов брезгует чужими деньгами? Ведь не надо прикладывать ни рук, ни ума, ни таланта. Только и нужна, что сила — отобрать, изъять, поделить… Всё, проехали! Проехали!

Он шел, не глядя по сторонам, по узкой мощёной улочке мимо старинных особнячков, потом мимо новых вычурных построек, и скоро вышел на шумный перекрёсток. И почему-то не стал пережидать поток машин и вслед за каким-то шалым парнем бросился перебегать дорогу. Парень проскочил, а он, замешкался, остановился между рельсами и замер там, заворожённый — справа, угрожающее трезвоня, надвигалась красная махина. Что-то кричал там, в кабине трамвая, человек, но он мог отступить только на какие-то сантиметры — позади, гудя, неслись машины. И вагоны, скрежеща, проехали так близко, что вздумай он качнуться, его тут же смяло бы, потащило за собой, наматывая на колеса…

И только на другой стороне площади перевел дух: стоило преодолевать тысячи километров, чтобы погибнуть вот так, глупейшим образом! И что оттяпало бы ему это чудище — ноги, руки? Или стальные колёса перерезали пополам? И вывалилась бы наружу синяя требуха, и на несколько минут остановилось бы движение, а потом стали бы объезжать раздавленное тело… А скоро и тело убрали бы, и красное пятно присыпали бы песком. И через несколько часов кто-то из проезжавших тогда мимо раздавленного, сказал бы за ужином домашним: нет, не могу, кусок в горло не лезет, всё стоит перед глазами этот идиот, представляете, сам бросился под трамвай! А может, и не скажет, зачем? Большое дело — мёртвый на дороге…

И пришлось двинуться дальше, и спустя двадцать минут прямо перед собой он увидел серое здание, на самом верху его часы показывали 8.45. Вокзал! Собственно, вокзал нужен был как ориентир, как источник информации. И она была! Не успел он перейти дорогу, как мимо медленно проехал синий двухэтажный автобус, на переднем стекле чёткая надпись — «Москва». Неподалёку с открытыми багажными люками стоял и ждал пассажиров ещё один, такой же двухэтажный. Как просто! Садись и езжай, но что здесь за магистраль рядом? А рядом должна быть, должна быть… ленинградка? Нет, нет, эта дорога ему не подходит. Ему надо заехать в Москву с другой стороны, хорошо бы вырулить на Рижское шоссе, с той стороны трасса безопаснее, с той стороны роднее… А по ленинградке — нет, не поедет! Там, помнится, много милицейских постов…

Как-то его машину остановили на одном таком, он ехал тогда из Завидова. Шофёра, жгучего брюнета, повели на пост, и, вернувшись, он долго рассказывал, как по компьютеру пробивали машину, потом намеревались записать в какой-то отдельный журнал, куда тщательно вносили фамилии всех проезжавших мимо чеченцев. Парень ещё пытался пошутить: «А для евреев тоже есть книга?» И милиционер ответил: «Прикажут — заведём». Впрочем, когда компьютер выдал некую информацию, к машине подбежал капитан и коротко извинился.

Но как отсюда попасть на запад Подмосковья? Вспоминай, вспоминай карту! До какого города отсюда можно доехать… Смоленск? Нет, нет… Новгород? Нет, не то, не то… Напряги мозги, напряги! Такой маленький, но известный городок, заезжали когда-то по пути в Прибалтику… Ржев? Точно — Ржев!

Он подошёл к такси, и пожилой водитель, отложив газету, подобрался: клиент?

— Отец, не подскажешь, как доехать до Ржева.

— До Ржева дорого, да я туда и не поеду. Спроси, может, кто из молодых согласится…

— Да мне бы автобусом…

— Ну, так иди на автовокзал, до него метров пятьсот.

Он пробежал эти метры и кинулся в кассу, а потом к книжному киоску за картой. И среди зелёного топографического цвета не сразу, но нашёлся Ржев, и по прикидкам до него было не больше ста-ста двадцати, как говорит Толя, кэмэ. Оттуда обязательно должен ходить автобус до Москвы. А вот мы сейчас проверим, подошёл он к окошку справочной. Так и есть! В середине дня из Ржева должен отправиться московский автобус. Замечательно! Вот так, огородами, по методу майора Саенко он и будет пробираться домой. Домой?

Через полчаса на заднем сидении большого полупустого автобуса он снял куртку, сменил шапочку на кепку и, вытянув ноги, привалился к спинке кресла: хорошо! Он снова едет, он почти у цели, и скоро всё закончится… Или начнётся? Вот только автобус не спешил и часто останавливался то у одного села, то у другого, подбирая пассажиров, всё больше грибников и ягодников. Они втискивались в салон со своими коробами и корзинами и оседали где-то в передней части салона. Так, вразвалочку, автобус доковылял до какого-то маленького городка, раскинувшегося на холмах со всеми своими церковками и маленькой речушкой. Потом, проезжая мост, выяснилось: реку звали Волгой. Притормозив у какого-то сарайчика — оказалась автостанция, шофёр объявил: «Старица. Стоянка пятнадцать минут». Народ высыпал наружу, за ними и он решил размять ноги. И уже хотел обойти автобус и купить сигарет, как подъехал встречный «Икарус», оттуда высыпали празднично одетые люди. Их шумно встречали другие, такие же разгорячённые и весёлые… «Свадьба! — определил кто-то в пассажирской толпе. — Венчаться будут». Компания и впрямь стала удаляться в сторону стоявшей неподалеку церкви.

Но тут один из свадебных гостей, праздничный парень в белой рубашке и серых брюках, отчего-то стал упираться, не хотел никуда идти. Шатаясь, он двинулся в сторону вокзальчика и, пугая старушек, упал там на лавку. Он был так пьян, что не мог сидеть и всё пытался улечься на узких крашеных зелёным досках. К парню кинулись две женщины, одна совсем девочка, другая постарше. Они кружили вокруг него, пытаясь поднять, но действовали вразнобой и тащили в разные стороны, и так неудачно, что с рубашки горохом посыпались пуговицы. Но, когда женщины все-таки подняли парня, он, отбиваясь, не удержался на ногах и рухнул на асфальт. Рухнул и мёртво затих. Толпа ахнула ещё до того, как из-под головы неподвижного тела показалась кровь. Молодая пронзительно закричала, завыла старшая. И беглец окаменел и вместе со всеми не отрывал взгляд от длинного неподвижного тела… И толпа задышала, заволновалась, закричала:

— Скорую, скорую вызывайте!.. Господи, надо же так допиться?.. А крови-то, крови сколько… Скорую, скорую надо!.. Да вызвали уже… Милицию надо, убили ведь парня!.. Оттащите его, оттащите, видите, автобус не может подъехать… Ой, чего же это такое делается, чего делается…

На крики из дверей станции вышел кто-то начальствующий и что-то властно приказал сопровождавшим его хмурым мужичкам. Парня подняли, положили на лавочку, замолкшие, было, женщины снова начали голосить над ним. Младшая всё натягивала полы рубашки, всё прикрывала узкую грудь с выпирающими рёбрами, а старшая зачем-то пыталась уложить на лавке ноги несчастного, они всё разъезжались и падали, и каблуки глухо случали о бетон.

— Эта молодая-то, кто?.. Видать, жена… А это, стало быть, мать его… Молодой какой! Вот несчастье, да ещё на свадьбе… Да ведь свадьба-то не его… А если б вы женились, и у вас помер кто за столом — это как?.. Ой, да чего вы такое городите!..

Но тут парень поднял руку и что-то невнятно пробормотал, и все обрадовались: живой!

— Я ж говорил, ничё ему не будет… Как не будет? У него же черепок треснул!.. Ничё, ничё, он молодой, жахнет ещё стакан и будет как новый…

И тут шофёр зычно объявил посадку, и развлечённые неожиданным представлением пассажиры потянулись в автобус. И уже из окна наблюдали, как парня посадили на лавку, как женщины вытирали кровь с его лица, как отряхивали ему брюки…

Он последним пробрался на своё место и не сразу понял, что исчезла его сумка, а с ней и куртка. Он ещё растеряно крутил головой, но тут досаду перебила успокаивающая мысль: и плевать! Документы, и деньги у него в карманах. Вот только жаль Толину бритву, ну, и фотографию тоже, да и куртка ещё пригодилась бы… «Господи, о чём это ты? На твоих глазах чуть не погиб человек, а ты о какой-то тряпке». И всю дорогу до Ржева удивлялся той простоте, с какой человек может покалечиться, лишиться жизни, и не по чьей-то злой воле, а по собственному недомыслию. Вот-вот, по собственному недомыслию, под трамваем…

И когда въехали в город, он выскочил на какой-то остановке у торговых рядов, на автостанцию он ещё успеет, шофёр объяснил, она в конце этой длинной улицы, но сейчас надо купить что-то из одежды. А то в Москву он попадёт только к вечеру, и ещё неизвестно, попадёт ли, а здесь и сейчас прохладно, вот после душного автобуса совсем продрог. Он наскоро оббежал маленький рыночек, но то немногое, что продавалось на лотках, было не по размеру. «Приходите на той неделе, обязательно подберём куртку», — пообещала ему продавщица, сама завернувшаяся в плащ-палатку. — «Да, да, обязательно». Только не на той неделе — уже завтра курточка на него найдётся совсем в другом месте. А пока надо бежать на вокзал, по дороге наверняка будут какие-то магазины. И он бодро припустил к мосту через речку — это снова была Волга. Здесь она текла меж крутых берегов и была ещё застенчивей, чем в Старице: «Ну, мать, спасибо за сопровождение!»

И, перейдя на правую сторону улицы, скоро уткнулся в прикованный к дереву цепью щит, на нём красным было выведено: «Товар из Швейцарии. Скидки — 20 %». Ну, если скидки, то зайти надо обязательно. Но только в полутёмном зальчике понял, что торгуют в магазинчике сэконд-хэндом. А что? После стариковских треников, в которых он щеголял в Улятуе, это не казалось таким уж неприемлемым. Потом есть ведь немало любителей винтажной одежды. Знавал, знавал он даму, что с упоением рассказывала о своей охоте на блошиных рынках Европы. Но Портобелло-роуд она предпочитала Амстердам, там знакомых лиц было поменьше…

Одежды было так много, она так тесно висела на высоких хромированных стойках, что рассмотреть что-то было невозможно, да и времени у него в обрез. Он уже хотел повернуть назад, но тут взгляд зацепился за что-то в верхнем ряду с мужскими пиджаками. И, сняв вещицу, понял — то, что нужно: твидовый зеленовато-коричневый пиджак с округлыми кожаными заплатами на локтях и чудесной шелковой подкладкой. Ему всегда хотелось иметь такой профессорский пиджачок, но купить так и не собрался. На ощупь это был настоящий твид, а он не промокает и не мнется — подходящая одежка для бездомного.

— Будем брать? — почувствовав интерес человека, вышла из-за кассы продавщица.

— Он не очень старый? — на всякий случай засомневался он. Твидовый пиджак можно носить десятилетиями, но это приятно, когда носил отец или даже дед…

— Да что вы, мужчина! — обиделась продавщица. — Вы, я вижу, в заграничных вещах ничего не понимаете! Видите, у пиджака даже карманы ещё не расшиты…

— Ну, если в карманы никто руки не засовывал, тогда беру. А подходящих брюк нет?

— Как нет? Всё есть! — И женщина вынесла ему из подсобки несколько вещиц, и он выбрал мягкие вельветовые брюки и тёмную водолазку… Хорошо бы ещё и мокасины, но и Толины кроссовки сойдут. Но вот сумка точно нужна! Может, он это сказал это вслух или женщина была догадлива, но вытащила из-под прилавка студенческого вида рюкзачок и ещё светлую кепку. Пришлось брать и то, и другое…

И когда выскочил на привокзальную площадь, от растерянности пришлось притормозить. Прямо перед ним на жёлтом здании значилось: Ржев Балтийский. А слева была автостанция, вон и красный автобус, и ещё один — синий. Но зачем ему автобус? Он немного подождёт/погуляет, а вечером или к ночи обязательно будет какой-нибудь проходящий поезд и такой медленный, что прибудет в Москву только утром! И вокзал будет Рижский… Или Белорусский? Поезд — хорошо, сам собой отпадёт вопрос и с ночлегом, и с гигиеной… Но нет, снова рассчитывать на чужую невнимательность нельзя!

Пришлось бежать к автостанции, там уже под парами стоял московский автобус, оставалось надеяться: и для него найдётся билетик. И нашёлся. Словоохотливая кассирша оторвала от своего большого сердца: сватья собиралась ехать к родне в Шаховской, да передумала. Надо же, какая разумная сватья! И, правда, зачем ей куда-то ехать, дома ведь лучше.

На этот раз салон был набит под завязку, рядом с ним уселась основательная тетушка с зелёными веками. На красном лице это выглядело несколько пугающе, если бы не смешные рыжие усики, они-то и смягчали облик дамы. Он было засуетился, предложил ей своё место у окна, но женщина, обмахиваясь платком, заверила: что ты, что ты, с краю лучше. И в подтверждение перевесилась в проход и стала с кем-то громко переговаривалась: «Людмилка-то хорошая баба была… Молодая, конечно, а что делать… Ты сама посуди: она столько раз замуж выходила, абортов столько поделала, износилась, конечно, вот и не пожилось…» И скоро весь автобус был посвящён в подробности личной жизни неведомой Дюдмилки. Только одно осталось непрояснённым: умерла Людмила, или уехала. Да и то сказать, умереть — это как навсегда уехать.

Время от времени соседка толкала его полным локтем: не придавила? Нет, нет, отвечал он, прижатый к окну. И не успели отъехать, как женщина, пошуршав пакетами, положила себе на грудь какой-то узелок, развернула его и стала что-то жевать. И разом запахло и чесноком, и мясом, и ванилью. Женщина ела с таким аппетитом, так вкусно причмокивала, что… И, уткнувшись в окно, он пережидал гастрономическую атаку, и не сразу повернулся, когда его двинули локтем. Но скосив глаз, увидел перед носом большой пирожок.

— Зачем… спасибо… не надо, — бормотал он.

— Бери, бери, я же вижу: ты с утра не евши. Бери! Мы этих пирогов напекли, как на Меланьину свадьбу… У меня и с ягодой есть, хочешь? Нет? Ох, пожалеешь…

Он так и держал пирожок в руке, почему-то было неловко вот так сразу накинуться на еду. Но когда женщина сама управилась и, откинув голову, закрыла глаза, решился и откусил — пирожок оказался с мясом и был таким вкусным! Только быстро закончился, а больше ничего не было, даже воды, и пришлось с тревогой ждать икоты. И, переждав минут десять, с чувством выполненного долга подложил под голову мягкий рюкзачок и закрыл глаза: он тоже поспит, а то в Москве как там ещё выйдет. Но сон получился прерывистым, всё что-то будило: то пронзительный голос какой-то перепуганной машины, то телефонный рингтон в салоне, то шевеление большого тела рядом. Непонимающе вздрагивая, он вскидывал голову, пытаясь всмотреться в текучий пейзаж за окном, но сосредоточиться не мог и, даже не поправив рюкзачка под щекой, снова засыпал. И, проснувшись в очередной раз теперь от громкого храпа, понял: эти самозабвенные звуки издавал он сам. А говорил: не могу спать сидя! Хорошо, рядом кресло опустело, наверное, соседка вышла по дороге или пересела подальше. Жаль, она так хорошо прикрывала.

И, с трудом отряхнув дремоту, он уже не отрывался от окна и всё пытался понять, сколько осталось до Москвы. Если судить по трассе — она стала четырёхполосной — Волоколамск уже проехали, вот и посёлки пошли живописней. Проехали какое-то Скрябино, название ничего не говорило, но когда указатель обозначил: Давыдовское, он вздрогнул. Скоро должен быть железнодорожный мост! А направо от моста всего в пятнадцати километрах — Орлово… Чёрт возьми, неужели он так и проедет мимо? Нет, нет, не доезжая моста, он попросит шофёра остановиться и выйдет, и дойдет до платформы 177-й километр, и не будет ждать электричку, пешком дойдет! Не танками же они окружили лицей? Да если и есть засада, то наверняка за эти дни все расслабились. Там в одном месте к ограде совсем близко подступает лес. Да, лес близко, но от забора до дома — широкая полоса газона…

«Нет, ты совсем ненормальный! Разумеется, ненормальный, иначе как бы добрался сюда». И, когда вдалеке показались чёрные фермы моста, он подхватил рюкзачок, и двинулся к выходу и, шагнув со ступеньки вниз, застыл справа от водителя, ждал, когда подъедут поближе.

— Ну, и что ты встал? — не поворачивая головы, спросил шофёр. На крепких пальцах его правой руки навсегда было выбито имя: Эрик.

— Притормозите, пожалуйста, у моста.

— Ага, счас, разбежался! У тебя билет докуда? До Москвы? Вот там и сойдёшь!

— Останови, останови, шеф, на электричку надо, — послышался за спиной чей-то молодой хриплый голос.

— Да вы что, блин, сговорились? У меня график! Нам останавливаться в неположенном месте запрещено…

— А кто у дома отдыха бабу высаживал, а? Там остановки тоже нету, — ехидно напомнил шофёру парень.

— Сказал: не остановлю, значит, не остановлю, — разозлился шофёр Эрик и пригрозил: — Скоро гаишный пост будет, могу там ссадить, пусть разбираются. Выстроились тут, понимаешь!

«А ведь не пожалеет, возьмёт и ссадит. Вот весело будет…» Пришлось вернуться на место. Шофёр прав, надо ехать до самой Москвы, нельзя искушать судьбу. А что так? Сколько судьба за эти восемнадцать, нет, девятнадцать дней искушалась — и ничего. Но в Орлово его засекли бы сразу! И устроили бы тотальный обыск, и стали допрашивать всех. И детей… А потом использовали его появление как весомый повод закрыть лицей. Да он всех бы подставил! Мать с отцом сходу записали бы в пособники. А им только и не доставало, как собственными глазами увидеть его задержание!

«Нельзя давать волю чувствам, слышишь, нельзя. Задрай все иллюминаторы, люки, заслонки! Осталось всего ничего…»

В Тушино автобус добрался почти по расписанию, опоздав всего на полчаса, в 18.30.

«Ну, вот ты и вернулся домой без конвоя и наручников. Только пусть никто этого не заметит!» — соскользнул он со ступенек. И, оглядываясь по сторонам, ничего не почувствовал, не было никакой душной волны, и в груди ничего не защемило, и на глаза не навернулись слёзы. После стольких лет я пришёл назад, но изгнанник я и за мной следят…

Но вот глаз выхватили из толпы милицейский патруль, потом ещё один… Хорошо, на этой шумной площади, запруженной автобусами, маршрутками, снующими туда-сюда людьми, легко затеряться. И когда людской поток подхватил и понёс его к метро, он не сопротивлялся. Ему казалось, что он, небритый и с рюкзачком, ничем не отличается от дачников, высыпавших в тот час из электрички, он был как все. Как это безопасно — быть как все! Упругая волна внесла в вестибюль подземки, несла бы и дальше, но надо платить за проезд и, вывернувшись, он протиснулся вправо, к кассам. Женщина за стеклом нервно спросила: сколько поездок? И, растерявшись, он выдохнул: пять! Почему пять, он и сам не знал. Но это, оказывается, теперь стоит уйму денег…

У турникетов образовалась огромная очередь, настоящий людской затор. Молодые парни без стеснения неслись чуть ли не по головам, и на один билет протискивалось по двое, по трое. И его толкнули в спину, и он, не успев приложить карточку, оказался по ту сторону барьера. И в вагон будто ветром внесло, а там прижали так, что невозможно было дышать, и кто-то всё теребил рюкзачок — мешает? И, оторвав руку от поручня, за который успел уцепиться, он переместил мешок к ногам и чуть не свалился на руки подростку, и долго не мог выпрямиться. Помогли другие: кто-то потянул за пиджак, хорошо, был не застегнут, а то бы лишили его пуговиц…

За каким чёртом он спустился сюда? Лет двадцать не был, теперь вот получил неизгладимые впечатления, но на радиостанцию всё равно поздно, а осматривать подходы к зданию сейчас бесполезно, он сделает всё завтра. Завтра! А сейчас надо поворачивать назад, пока кто-то приметливый не сдал его ближайшему милиционеру, а то из этого подземелья и не убежать.

На Баррикадной он с трудом выбрался из вагона и помчался зачем-то на Краснопресненскую. Здесь людская масса была ещё гуще, ещё безжалостней и ещё неумолимей продвигала его к эскалатору. А сверху несся надрывный женский голос: «Держитесь правой стороны, держитесь правой стороны! Сколько можно говорить? Правой, я сказала!» Толпа никак не отзывалась, только тяжело дышала и шаркала подошвами. Привыкла? Но это ведь не зона! Тогда что же они ведут себя как бесправные? Хоть бы кто не то что возмутился, слово сказал, просто рассмеялся! Но нет, будто это и не люди вовсе, а угрюмая толпа зомби, что даже ничем живым не пахнет: ни потом, ни табаком, ни парфюмом. Толпой они поднимутся из пыльной, душной ямы наверх, рассыплются на отдельные единицы, доберутся до коробок-домов, закроются в своих ячейках и будут сидеть до утра — тихо и благодарно: сегодня целы остались! Не взорвали, не расстреляли, не переехали колесом… Нет, только не в этом едином молчаливом строю!

Но только он попытался уйти наперерез, как его смяли, развернули в нужную сторону и потащили за собой по эскалатору наверх. И сверху уже другой голос, хорошо поставленный баритон, наставлял и предостерегал: «…Будьте бдительны! Уровень террористический угрозы в стране как никогда высок… В этой связи просим граждан проявлять гражданское самосознание и сообщать в компетентные органы обо всех подозрительных лицах, замеченных в аэропортах, железнодорожных вокзалах, метро и других местах массового скопления людей…».

«Молодая республика Советов в кольце врагов! Заааколебали!» — прорезался ломкий насмешливый голос за спиной. И захотел оглянуться, посмотреть на того, единственного, кто возразил. Остановил женский шепот: «Тише ты!.. У тебя последний курс… Сначала диплом, потом…» Его мать когда-то тоже вот так предупреждала: не высовывайся! Да разве только она. Помнится, и старик Вольский остерегал бодаться с властью, а он советов не слушал, теперь и жаловаться некому…

Наверху он отполз в сторону и, отдышавшись, повернул назад. Надо как можно быстрее покинуть столицу и найти место, где можно переждать до утра. Но где искать такое укрытие? Он не имеет права просить помощи ни у самых близких людей, ни у самых дальних знакомцев. Может, и журналистов не стоит втягивать в свои дела? Сам всё затеял, сам должен и выбираться. Если откажут в помощи на радиостанции, то так всё и будет…

Но что тогда тянешь, давай, соображай быстрее, а то трудовой народ уже схлынул, и бесцельные метания по тушинскому пятачку скоро вызовут подозрения. А вот и патруль! И ещё один справа. Пойти прямо на них? Остынь, никаких показательных акций! И скромнее будь, скромнее, надо отойти влево, вот за эту машину, за белый автобус. У автобуса он обернулся и с облегчением выдохнул: милиционеры занялись делом — остановили какую-то большую пеструю семью с багажом. Но эта передышка ненадолго, ему надо немедленно уехать, неважно куда, в какой-нибудь городок поблизости. Он ещё в растерянности озирался по сторонам, когда глаз выхватил выруливавший на противоположной стороне площади автобус — 542-й, до Красногорска. Вот куда он поедет — в этот славный городок — и будет там минут через двадцать.

Но в Красногорск автобус добрался только через полтора часа. И он не стал ехать на другой конец города, сошёл на остановке у киноархива, где-то здесь, помнится, должна быть и железнодорожная платформа, вот поблизости от неё он как-нибудь и перебьётся до утра. И пока раздумывал, куда идти: вправо или влево, к остановке подъехала патрульная машина, и пришлось свернуть с Волоколамского шоссе на какую-то улицу, потом ещё на одну и скоро вышел к усадебному парку. Если это тот парк, где он бывал в юности, то это почти лес, там легко затеряться, вот и лавочки есть. Да, ложиться на лавочку можно, но только в беспамятстве. Но никаких парков, подъездов, дворов. И спать нельзя, всё может сорваться из-за какой-то ерунды! Ничего, ничего, как-нибудь он переходит эту ночь, перетолчется! На том конце города, помнится, есть военный госпиталь, он дойдет туда, потом повернет обратно, а там одна за другой пойдут электрички. Надо только найти магазин и купить еды, с ней будет как-то веселее.

Но поблизости никакого торгового заведения не было, пришлось вернуться к архиву, перейти улицу как раз напротив стоянки такси и вклиниться вглубь жилых кварталов. Он всё шел и шел, с тревогой отмечая, как быстро темнеет, а когда зажглись фонари, то будто и вовсе наступила ночь. И только тусклый электрический свет редкими пятнами ложился на тротуар и освещал дорогу, и было бездомно, неуютно, тревожно. Но вот впереди большие витринные окна, они ярко и зазывно горят, и ноги сами пошли быстрее. Точно, магазин! Он потянул за витую ручку, высокая дверь почему-то не поддалась, пришлось дёрнуть двумя руками — нет, закрыто!

Но не успел он отойти, как дверь приоткрылась, и оттуда выглянул расхристанный парень лет тридцати пяти: длинные путаные волосы, синий халат, под ним только короткие светлые брюки и голая грудь.

— Ты чё дёргаешь, я те подёргаю! Не видишь, закрыто!

— Закрыто, так закрыто! Но здесь ясно указано, что вы должны ещё работать, — разозлился беглец.

— Должны, но не работаем! Ремонт… это… заканчиваем! — захлопнул парень дверь. Но через секунду открыл её настежь и крикнул в спину:

— Эй, мужик, постой! А ты это… заработать не хочешь?

— Как? Помочь переписать вывеску или забить вашу дверь досками?

— Ну, и чего стебаешься? Ты это… зайди, я в магазине… это… всё объясню! Не бойся, это я должен бояться, — почувствовав настороженность прохожего, скороговоркой убеждал парень. — Зайди, зайди…

И он, ещё не отдавая себе отчёта, зачем это делает, прошёл в торговый зал. Дверь за спиной тотчас захлопнулась, и вспыхнуло беспокойство: чего хочет этот странный парень? Но в следующее мгновение отвлекла представшая взору картина. По магазину будто пронёсся вихрь и смёл со стеллажей банки, склянки и пакеты. Недалеко от входа на серых плитках куски разбитого стекла, красные, зелёные пятна растёкшейся из банок снеди. А дальше были рассыпаны сахар, мука, макароны вперемежку с растоптанными печеньем и конфетами. Отдельно аккуратной горкой лежал изюм.

— Ты это… помоги убраться, а? Вот, понимаешь, собрались через два дня после ремонта открываться… Открылись, ёперный театр! Вот же тварь наделала!.. Помоги, мужик! Я денег дам! Ты не сомневайся, кину, скоко скажешь. Ну, это… в пределах разумного… Давай по-быстрому всё уберем, а? Я счас ящики притараню!

Беглец раздумывал недолго — это был шанс, ещё один шанс. И если божья милость имеет торговое лицо, то стоит ли привередничать?

— А где тут можно вещи сложить? И помыть руки?

— Зачем тебе руки мыть? Счас перемажешься, потом отмоешь. А сумку давай сюда, иди за мной, покажу… Вот тут и раздевалка, и комната отдыха, — открыл парень белую дверь. Там, за дверью, стояли старый продавленный диван, два стола, один круглый обеденный, второй — канцелярский, и ещё шкаф, и у двери металлическая вешалка для одежды. И, повесив на крючок пиджак и рюкзачок и закатав рукава рубашки, он спросил: «Ну, с чего начнём?»

Начали с бакалеи. Хозяин магазина принёс два совка, картонные ящики, пластиковые пакеты и велел собрать все, что можно ещё пустить в дело. И наглядно показал, как с самого пола надо сгребать и сахар, и муку, и всё остальное.

— А ничего, что это будут грязные продукты?

— Ну, и чего теперь, скажи, делать? Выкидывать? Это ж всё денег стоит… Нет, надо всё собрать, — меланхолично бубнил парень, сгребая в красное пластиковое ведро жёлтую россыпь гороха. — Нет, скажи ведь, какая тварь, а? Не понимает, что не меня наказала, а себя! То есть и меня, конечно, но и себя, себя тоже…

— Это кто здесь хулиганил? — поинтересовался наёмный работник.

— Жена, сука, кто же ещё! — тряс волосами над бакалейными сокровищами торговец. — Нашла, к кому ревновать! Там девка-то так себе — третий сорт, зацепиться не за что, только и радости, что горячая была, температурила, что ли? Ну, и прижал её в подсобке. Так ничего ж не было! А как она, сука, вертит задницей перед каждым, я же не кидаюсь крушить всё подряд… Вот же, блин горелый, так и знал — порезался! Нуёптваю! — парень вдруг с размаха сел на пол, и показалось, сейчас расплачется.

— Да, это большая неприятность! — посочувствовал он, уборщик.

— Неприятность? — вскинулся парень. — Чтоб ты, дядя, понимал! Тут тысячи на полу лежат. Ты таких денег сроду не видел… Неприятность! Я сколь горбатился, а она — хрясь! — и всё коту под хвост! Ты это… давай, сгребай дальше один… Мне битьё надо пересчитать и это… акт на списание составить… Это ж надо, блин, так попасть, а?.. Я счас, счас веник принесу! — пообещал парень. Пообещал, скрылся за стеллажами и пропал.

Потом прорезался его нервный голос, он долго кричал по телефону, кому-то жаловался, захлёбываясь и негодуя. А беглец работал не спеша, тщательно сортируя мусор и, как мог, тянул время. Это на зоне не удалось выбиться в шныри, зато теперь открылись такие перспективы! Хозяин с веником появился, когда все емкости были заполнены.

— А совок для мусора уборщица, сука, куда-то задевала, не нашёл… Вот тебе ящики… Ты всё гожее подобрал? Нет? Когда закончишь, сгребай все осколки, нах, в это ящик!

Уборка торгового зала закончилась только за полночь.

— Ну, молоток! — оценивающе оглядел проход хозяин. — Собрал бы себе чего-нибудь. Огурцы же ещё можно есть и помидоры, смотри, какие, — показал на что-то красное, растёкшееся по полу. — А перчики! Я б тебе бесплатно это всё отдал… Хорошо, что масло всё в пластике, а то бы тут такой каток был! — утешился, было, парень. Но горы перепорченного добра не давали ему забыться.

— Вот же, тварь! Ну, она ещё попляшет! Ты это… помой-ка полы, а? Но токо давай сначала мусор этот вынесем, а потом это… влажную уборку сделаем. Идёт?

Помыть полы? Пожалуйста! Да хоть пуговицы пришить, носки погладить, работой только и спасемся. А часики пусть тикают!

Они стали подтаскивать к задней двери магазина коробки и ящики, потом хозяин держал дверь, а уборщик волоком тащил коробки к мусорному контейнеру. Это заняло ещё минут двадцать. А дальше хозяин обеспечил и ведром, и шваброй, а вместо тряпки кинул чистое белое полотенце с красной каймой — не жены ли погромщицы? И он с удовольствием занялся тем, что зовется влажной уборкой, и на эту замечательную процедуру ушло ровно полчаса. И вот уже на часах пять минут первого.

— Слушай, а давай мы это дело вспрыснем, а? А то одному пить стрёмно! — махнул парень рукой в сторону бытовки. Там на большом столе уже стояли закуска из разбитых банок и початая бутылка вина.

— Тебя как зовут-то? Меня можешь звать Чуком, — отчего-то хихикнул парень. И уборщик вроде как удивился: откуда такое имя?

— Кликуха у меня такая, ещё со школы. А я и сам привык!

— Тогда меня зови Геком.

— Бери, Гена, колбасу, закусывай! — по-своему понял незнакомца парень. — Не сомневайся, нарезка свежая, видишь, и огурчики — класс. Не пропадать же добру! Завтра бабы ещё так схавают за обедом. Ты токо смотри, как бы стекло не попалось… А вот хлеба нет, зато печенья навалом… Ты бери, бери галеты, они не сладкие, — угощал хозяин под условным именем Чук.

— Ну что, за успех нашего безнадёжного дела, — первым отпил свою порцию наёмный работник Гек.

— Ну, почему! Она ещё ответит за беспредел, она, тварь, заплатит… Вот чёрт! Я же тебе должен! — достал он рыжий бумажник. — Триста как, нормально?.. Ну, четыреста!.. И это мало? — увидев усмешку уборщика, сделал удивлённое лицо переросток Чук.

— Набавь, хозяин! Шестьсот будет в самый раз, — допил вино работник. — А ты знаешь, вкусное… Тут, понимаешь, какое дело, в Москву мне возвращаться поздно, но если ты разрешишь переночевать здесь, в магазине, то мы с тобой квиты, и ты мне ничего не должен.

— Ну, ты даёшь! Как это я тебя на ночь в магазине оставлю?

— А чего ты опасаешься? Спать ты не будешь, займёшься подсчётами, а я здесь на диванчике… И никому не помешаю, если только мышкам, они у тебя под стеллажами бегают. Ну что, идёт?

— Хрен с тобою! Значит, я тебе ничего не должен? Но токо до утра! А это… паспорт у тебя есть? Может, ты никакой и не Гена…

— Паспорт? А что же ты раньше не спрашивал документы?

— Ну… но токо до утра! И подыму рано, — хмурился парень.

— Как скажешь, хозяин! Мне бы только душ принять.

— А ты что ж, раздевшись, спать собираешься? Ну, ты это… Тут же не гостиница, и простыней у меня нет… Ну, ладно, сегодня я добрый! Мойся! Токо там, в душе, ещё не доделано…

В душевой действительно стояли какие-то ведра, кафель был в ржавых разводах, а на цементный пол разбросаны какие-то осколки… И, раздевшись, беглец подставил себя под тонкую струю воды. Вода была еле теплой, но он с наслаждением стал тереть себя найденным на трубе кусочком жёлтого мыла. И настолько углубился в это занятие, что не сразу расслышал шум в магазине. Но когда голоса пробились через тонкую дверь, замер: добрый хозяин позвонил в милицию? Но, прислушавшись, уловил только визгливый женский голос и нападающий баритон Чука. И только он успел натянуть одежду, как дверь распахнулась, и на пороге возникла женщина в джинсах и свитере с высоким воротом. И потому её маленькая белая головка выглядела пробкой в синем флаконе. Женщина спокойно и беззастенчиво рассматривала незнакомца и вдруг, сморщив злое скуластое лицо, выкрикнула:

— Это кто такой?! Кто, я спрашиваю, моется тут, а?! Тебе уже мало одному баб трахать, ты напарника привёл! Групповуху устраиваете? Так я и знала! Ты же развратник конченный! Где эти проститутки прячутся, а?

— Ты, блин, на всю голову больная! Какие проститутки? Ты сама, блядь, проститутка…

— Это я-то? Ах, ты… Таскаешься с кем ни попадя…

— А кто погром устроил!.. Ты хоть знаешь, скоко… Да я тебя, сучку, разорю!

— Потаскун, пришёл на готовое в брезентовых штанах из своего Гадюкино, а теперь мне же и угрожаешь?

— Это ты гадюка подколодная! Давно сама москвичкой стала?

— Прекратите. Немедленно прекратите. Замолчите. Оба, — приказал незнакомец. И удивился тихим голосом: — Как же вы живёте вместе, если такими словами разговариваете?

— Так и я говорю, с ней жить невозможно! Нет, Ген, ты видишь, она же… это… ненормальная! Несет, су… всякую хренотень. Она же кого угодно затравит! — стал жаловаться большой, выше женщины на две головы, Чук. Но, повернувшись к жене, тем же визгливым голосом продолжил: — Ты чего это, змеюка, людей оскорбляешь, а? Это знакомый мой, поняла? Как узнал, чего ты здесь натворила, так пришёл, давай, говорит, помогу. И помог! А ты сама на мужиков бросаешься! Пошла отсюда, пошла! Дай человеку одеться.

«Нет, а что он делает в моём магазине?» — уже за дверью спросила женщина. — «Срач за тобой убирает, вот что делает, и не в твоём магазине, а в нашем… Кстати, Генке это… заплатить надо. Давай деньги! И мне за моральный ущерб причитается…»

Когда беглец настороженно — как там эти двое? — вышел из душа, то не поверил своим ушам: из-за стеллажей слышалась не ругань, но приглушённое женское воркованье и извиняющийся мужской смех… Надо же, какой перепад чувств, удивился он, закрывая за собой дверь в бытовке. Ну, слава богу! А то, не ровен час, мог бы стать свидетелем смертоубийства на почве неконтролируемой ярости. Хотя эта пара и сама не знает, что с ними будет через пять минут. Уйти от греха подальше, упёрся взгляд в решётку на окне. Решётки открывались просто, один из болтов так и вовсе валялся на подоконнике, и вынуть второй не составит труда. Тогда зачем торопиться, он сначала переоденется. И, натянув водолазку и вельветовые брюки, снова прислушался: за дверью было тихо.

И он, товарищ мирный, ему только пристроить выстиранные носки — новые унесли вместе с сумкой. На батарею класть не стоит — холодная, и до утра не высохнут, да и на стуле тоже… А если приложить к животу? И, подняв водолазку, он налепил мокрые тряпочки на теплый живот — голь на выдумки хитра! И, аккуратно натянув свитерок, застегнул пиджак. И спешить не будет, и уйдет утром, а то в мокрых носках — бррр!

Не успел он обиходить себя, как на пороге появился Чук. С невидящими глазами он прошёл к столу, вылил в стакан остатки вина и на ходу сытым голосом распорядился:

— Ты это… спи себе до утра, не шастай… Я это… закрою дверь на ключ, ну, от греха подальше… А мы считать будем! — И, обернувшись на пороге, подмигнул. — Я ей покажу приход-расход и дебет с кредитом в придачу!

И правильно! Займитесь лучше подсчётами, выясните, кто кому и сколько должен. А отдавать долги можно всю ночь. «А ты, оказывается, злой, — уличил он сам себя. — Да! Злой, голодный и загнанный».

И, сняв с вешалки какой-то халат, расстелил его на продавленном диване — пожалуйста, простыня! Но чем прикрыть ноги? Так вот этим и прикроем, высмотрел он большую вязанную женскую кофту. А жилет с документами на всякий случай надо спрятать под диван, только бы утром не забыть. И, выключив свет, он со стоном опустился на продавленное ложе, и оно тотчас отозвалось уютным писком. Надо же! Кто-то совсем недавно собирался ходить по ночному Красногорску, вспомнились собственные горячечные планы. Теперь не хочется? Нет, не хочется, закрыл он глаза…

И пошёл куда-то длинным подземным переходом, по сторонам и над головой был мрамор, серый такой с прожилками, и позолоченная лепнина, и светильники в римском стиле — факелами, только свет от них был какой-то тусклый, и потому своды над головой казались сумрачными, низкими, давящими. Рядом были люди, много людей, но ни голоса, ни вскрика, ни смеха. Слышалось только непрерывное шуршание, что издавали подошвы тысяч ног, только этот скребущий в тишине звук. Куда он идет вместе с ними, зачем? Он спрашивал, никто не хотел отвечать. Но он не может идти, не зная куда и зачем! Не может! И, решившись, стал выбираться из этих бесконечных шеренг. Но люди давили со всех сторон и не давали ступить и шагу в сторону, и он без толку бился в эту пружинистую стенку, и чувствовал, если не выйдет из этих тесных рядов — задохнётся! Но, когда был готов взбунтоваться и выкрикнуть: «Да пропустите же!», все вокруг всколыхнулись, заволновались, и тысячи глоток разом длинно выдохнули: аааххх! И в этом звуке было не то предвкушение восторга, не то сам восторг.

Он ещё растерянно крутил головой, что это они, как впереди забрезжил свет, и люди стали расступаться и вжиматься в стены. И стало видно, как вал за валом из глубины подземелья что-то быстро движется, и с радостным ожиданием его дёргали за руки, толкали в спину: что встал! А он, понимая: могут снести, растоптать, стереть, не двигался с места. «Уступи дорогу! Уступи, мешаешь!» — кричали ему со всех сторон и сами тенями растворялись в серых стенах.

А он всматривался до рези в глазах, но поначалу видел лишь смутные очертания, только игру света и теней, мраморный блеск и, казалось, ничего больше. Но вот контурами обозначились тёмные человеческие фигуры и разом, как оловянная пуговица на сером сукне, проступило бледное лицо. Сукно шевелилось, но лицо-пуговица оставалось ровно по центру, маленький человек шел впереди, сжав кулаки, наклонив голову, целеустремленный, бодрый, весёлый. Правитель? Вот человечек молодцевато подпрыгнул и, достав потолка рукой, что-то выкрикнул, и под сводами прокатился одобрительный гул. Вот шутливо ткнул человека, что шел рядом, в бок пальцем, тот благодарно улыбнулся в ответ.

И уже хорошо видны и бесцветное, будто вываренное лицо, и юркая фигурка в синем костюмчике, на нём ни соринки, ни пылинки, и туфельки на каблучках сверкают первозданным блеском. Эти, что ли, облизали, всмотрелся он в безликих преторианцев за спиной вождя. Да нет, вовсе не безликие! Рядом похожий на денщика сумрачный министр держит впереди себя позолоченный стульчик-трон — как остановятся, так сразу и подаст! — и политолог с вечно мокрым ртом, и господин с породистым лицом. Этот деятель такой искусник: в любую минуту мог напустить в свои красивые глаза слез, и они стояли там, не проливаясь ровно столько, сколько нужно для выражения преданности. Но эти что! За их спинами знакомый господин, помнится, после встреч с властителем он витиевато матерился, закатывал глаза и, задыхаясь, вопрошал: «Нет, сколько ещё России терпеть этот гнет?» А вот, смотри-ка, и он среди челяди, и он исправно прислуживает. И этот, этот старый и умудрённый вольнодумец тоже? Да имя им легион!

И вдруг шедший впереди человечек будто запнулся и остановился, и впился взглядом в препятствие, вставшее на дороге. Но тут же лукаво и застенчиво улыбнувшись, подбежал совсем близко и развел руки. Обнять? Пришлось дёрнуться и отстраниться, и выставить щитом ладони. А правитель склонил голову набок и заговорил весело так, по-приятельски:

— Ну вот! Я же говорил тебе, мы ещё встретимся. Говорил? Вот ты не верил, а я слов на ветер не бросаю. Не бросаю? — развернулся он вправо, влево.

— Нет, нет! — стали выкрикивать за его спиной, но человечек досадливо махнул рукой. И все замолкли, только один верноподданный, выбившись из рядов, тонким голосом невпопад заверял: что вы, что вы, как можно? Но скоро и он умолк, и в наступившей тишине человечек стал допытываться:

— А ты никак на меня обижен, а? Смотрю, не здороваешься! Вот и делай добро людям! Или ты не узнал меня? — раскачиваясь с носка на пятку, с пятки на носок в своих чудесных мягких туфлях, рассмеялся правитель. Его смех тут же подхватили, и он покатился куда-то в глубину подземелья, и там гогот издавали уже тысячи и тысячи глоток.

— Ну? Ну? Узнал? Вижу, узнал! — погрозил он пальцем. — А что же ты себя так ведёшь? Молчишь, не отвечаешь? Никак боишься? — И, обернувшись, бросил в толпу: «Боится!»

— Боится! Боится! Боится! — отозвался хор осуждающих голосов.

— Вот и я думаю, боится! Вот что значит вовремя всадить нож под ребро! — наставил короткий палец маленький властитель, будто хотел проткнуть.

— А сам не трусишь? Когда-нибудь могут и на вилы поднять! — оттолкнул он прыгающего перед ним человечка, и удивился: крепкий с виду, тот оказался бескостным, будто силиконовый. Но тот вдруг резво подпрыгнул и, вцепившись ему в руку, повис, раскачиваясь, как на ветке, но теперь не смеялся, только хихикал, будто и сам удивлялся: что это я?

И преторианцы замельтешили, не зная, как реагировать на новую шутку патрона. А он всё никак не мог сбросить впившегося в него карлика, не мог разжать его цепких пальцев, и стряхивал как дворняжку, что сама от страха не может разжать зубы. Но что так завело правителя, не английский ли твид? Ну да, английское правителя всегда раздражало. Но правитель ли это? Отчего он так скукожился? И кого напоминают эти посиневшие ногти, этот серый пух на жёлтой костяной головке, эти маленькие глазки? Обезьяна! И она уже визжит и вертит головой, ищет взглядом самых преданных: что стоите? Снимите, видите, сам не могу! Но верноподданные, окаменев, застыли на месте и стоят, не шевелятся. И только в остекленевших от натуги глазах всполохами мелькало: предавать? или рано? предавать? или эта мартышка снова взберётся на верх?

А он слышит позади себя топот и понимает: кто-то идет на помощь, и чувствует за спиной тёплое, хриплое дыхание, и слышит два знакомых и таких родных голоса:

— И ну, расступились! Освободили, освободили взлётную полосу!

— А это что за мармазетка! Брысь отсюда!

— Нет, ты смотри, какая приставучая!

— Эта образина глухая или придуривается? Эй ты, отзынь!

— Компот ей в рот!

— Не, не, этому в рот — пулемёт, нехай захлебнётся…

— Ребята, вы с ума сошли!

— Не боись, братка! Это ж так, для связки слов. Я зараз рогатку достану…

— Вы что, не надо рогатки, я сейчас пиджак сброшу, пускай грызет…

— Нет, нет, пиджачок жалко: порвёт, соплей напустит…

— Слушайте, мужики, у него ж есть эта… ахиллесова пята?

— А як же! На затылке, плешь такая, как раз на пятку похожая. А вы думали, шо это он затылок народу не показывает? Боится! Ему ж личико под камеры напудрят, а лысина, зараза, бликует, на цель наводит…

— Плевать на лысину! Дать ему пенделя — и дело с концом!

— Да этой обезьяне и щелбана хватит.

И кто-то из двух архангелов щёлкнул двумя пальцами по темечку, и человечек разжал лапки и скакнул мячиком и, подпрыгивая, покатился, покатился и сгинул, и пропал с глаз. И катиться никто не мешал, стройные ряды верноподданных поредели, а те, что остались, быстро так расступились, а потом и сами, напирая и топча друг друга, побежали стадом, и золочённый стульчик за собой утащили. Теперь будут кому-нибудь другому предлагать посидеть на троне…

И только шурша осыпалась со стен позолота, а за ней и мрамор, да и не мрамор вовсе, а так, крошка, труха, опилки…

Но это только во сне всё по справедливости, а наяву муть в окне, убогая комнатушка и от стола несет уксусом… И никаких архангелов рядом. Побойся бога! А кто помогает ему эти девятнадцать дней! Сегодня — двадцатый, самый последний…

И, вытащив из-под фуфайки высохшие носки, он, шатаясь, пошёл к двери. Оказывается, большой/маленький Чук забыл закрыть её на ключ, да с утра пораньше почему-то не разбудил. В торговом зале стоял тихий полумрак, и только слышно было, как в душе журчала вода, кран испорчен, что ли. И по мокрому кафельному полу он пробрался к раковине и, стянув одежду, наскоро вымылся. Только чистить зубы пришлось мылом, и потом долго ещё отплёвываться пеной. Напоследок осмотрел себя в зеркале: узнать? не узнать? Ну, есть некий налёт богемности, правда, щетина, что обметала лицо, мало походила на стильную гарлемскую небритость, скорее говорила о запущенности, вот и усы надо бы подровнять, но нечем. Зато теперь он совершенно походил на разыскиваемого. Вот только что делать с документами? Держать в кармане пиджака нельзя, надо вместе с жилетом спрятать в рюкзак. В случае чего рюкзачок можно и выбросить. Толин паспорт выбросить? И бумаги Романа? Разбросался, однако!

Через несколько минут заспанный Чук повел задержавшегося работника к чёрному ходу и долго возился с запорами, но, открыв дверь, вдруг засуетился:

— Ты заходи, обслужу лично! — И стал зачем-то допытываться: — Ты это… не в обиде, а? Нет, правда, всё ж путем было?

— Всё нормально, нормально! — и кто знает, хозяина магазина или самого себя успокаивал беглец. Прямо по курсу были мусорные баки, рядом стояли коробки из магазина, и он, уже не осторожничая, бросил туда сверток с ношенной одеждой. И бросился из сумрачного двора на улицу, там погода была другая — светило солнце, и только где-то вдалеке погромыхивало. Только бы не было дождя, оглядывался он, соображая, в какой стороне железнодорожная платформа. И заметив, как прохожие идут в одну сторону, запахнув пиджачок, двинулся вслед за ними. И чем дальше, тем людей становилось больше, и было ясно, что все они спешат на московскую электричку.

Через полтора часа он был на Новом Арбате. Чёрт возьми, неужели он сделал это, не верил он сам себе, разглядывая дом на другой стороне улицы. Дальше было ещё три таких же, но эта ближняя высотка, развёрнутая серой книжкой, — особенная, там, на четырнадцатом этаже, и работали те, кто знает ещё одно действенное средство от обезьян. Да, давненько он не был в этих местах! Может, по этому случаю устроить себе торжественный завтрак в «Праге»? Ага, прямо в Царском зале! И все остальное пока рано, редактор вряд ли появится на работе раньше десяти. Так ведь и у него дела! Как там Василий Матвеевич говорил: «Надо прибираться за собой»? Вот он и приберётся. Пойдёт на почту, это заведение где-то здесь, на этой стороне, и отошлёт, наконец, паспорт майору Саенко А. А. и вернет деньги. Да и Роман во Владивостоке дожидается своих дилерских бумаг.

На почте было по-утреннему пусто, и он быстро оформил заказные письма и на обоих конвертах указал обратный адрес: до востребования, и Толину фамилию. Но когда подошёл с бланком перевода к оператору, там собралась небольшая очередь, и в ожидании он заскользил глазами по бумажкам, приклеенным к стеклу. И тут же наткнулся на суровый текст: «Б соответствии с Федеральным законом „О противодействии легализации (отмыванию) доходов, полученных преступным путём, и финансированию терроризма… в порядке утверждения правил внутреннего контроля… почтовые переводы денежных средств принимаются к пересылке только с предъявлением документа, удостоверяющего личность…“Теперь что же, без предъявления паспорта и денег не отправить, удивился он.

Да нет, на деле всё не так свирепо. Операторы, бывает, и не спрашивают паспорт у отправителей, не сравнивают их лица с фотографиями на документах, да и где у них время на эту процедуру? Указаны данные на бланке — и ладно! Да если бы беглец и знал об этой маленькой почтовой особенности, вряд ли бы стал рисковать! Осталось совсем немного, совсем чуть-чуть…

И долг Толе он вернёт, и сделает это просто — вышлет деньги в книге, и нужна такая, ну, с матерчатым корешком! А книги где? Правильно — в магазине, и до него несколько шагов, только ещё закрыт, пришлось спуститься в переход, не торчать же пеньком на виду. А потом в пестром от книжных обложек зале разбежались глаза, и он долго ходил вдоль полок: столько книг! Его приводили в тихий восторг собранные в одном месте буквы, слова, мысли, пусть не всегда умные, но мысли! Сколько столетий человеки пытаются обменяться идеями, но не слышат друг друга, не понимают. Не хотят понимать… И только тратят слова…

А в русском языке есть две замечательные буквы, самостоятельные и выразительные. И в стеснённых жизненных обстоятельствах, когда не достать чернил, ими можно выразить многое. Буква И — как выражение надежды. Надежды на продолжение дела, счастья, самой жизни! И смешная Ё — это и восторг, удивление, досада и… и… и… Когда-то в пражском кафе он слышал, как маленькая девочка по телефону всё повторяла и повторяла кому-то в трубку: ё… ё… ё… Оказалось, на пражском сленге это означает: да! Девочка, правда, добавляла ещё одно: ахой — привет! Остановись, куда тебя несёт! У тебя будет время порассуждать и о буквах, и о словах, и о смыслах.

И на выходе вдруг показалось, что у стеллажей стоит человек со знакомым лицом, журналист? И дёрнулся было в ту сторону, но вовремя остановил себя: сейчас эти ребята будут видеться в каждом встречном-поперечном. Нет, нет, сейчас на почту, а потом пусть будут все журналисты сразу. На почте он уселся за стол и на коленях сложил в плотную длинную полоску шесть пятитысячных купюр и стал засовывать закладку под корешок, получалось плохо. Нет, все-таки раньше полиграфисты делали нормальные книги, а это что ж такое? Не корешок, а полнейшее безобразие! Не спеши, не спеши, всё получится. И получилось, и полоска вошла под корешок, никто и не подумает, что книга — контейнер для денег. Надо только предупредить Анатолия Андреевича, зачем он сам себе выслал Вальтера Скотта. Ну что, все неотложные дела выполнены, теперь только осталось перейти на другую сторону улицы к дому под номером одиннадцать.

В бетонных сотах этого огромного улья чего только не было: партийный офис, театр, всякие учреждения и магазины, магазины. И это хорошо, посетителей разного рода тут много, и он не должен привлечь внимания. А сейчас зайдёт в подъезд, проведёт рекогносцировку. Так, будка охраны… турникет… телефонный аппарат… на стене рядом написано: „Для звонка в „Эхо России“ наберите номер 22 или 23“. Вот по этому звонку из офиса радиостанции дают команду охране пропустить посетителя. Когда-то его встречали здесь у турникета, с эскортом везли наверх, и всё было так по-свойски, так понимающе…

Он что же, припёрся сюда за пониманием? Но ведь и в других редакциях ему когда-то выказывали похожие чувства, вот только это было так давно и многое изменилось, может, и на этой радиостанции тоже? Нет, нет, здесь все-таки выдают новости. Вот пусть и выдадут новость, а больше ничего и не надо. И не отвлекайся, не отвлекайся!

Справа от будки охранников и турникета — киоск, там принимают заказы на визитки, ламинируют документы, возле киоска можно постоять, делая вид, что разглядываешь образцы, и понаблюдать за работой охраны. А что за ней наблюдать? Как действует механизм, и так понятно. Нет, торчать здесь нельзя. К тому же это совсем не подходящее место для того, чтоб кидаться на шею давним знакомцам, и ждать придётся на улице. Что, ходить взад-вперед вдоль дома? Нет, надо переместиться, но куда? Если он далеко сдвинется, то запросто пропустит человека, эх, если бы знать, с какой стороны он появиться… А может, пойти к Муратову? Пойти пешком к Чистым прудам в Потаповский переулок, там и родной человечек… Вот поэтому и нельзя! Так и здесь нельзя — улица-то режимная! Да ему везде — один большой строгий режим.

Но и на старый Арбат не пойдёт, не будет рвать сердце, только завернет за угол и посмотрит дом с тыла. И посмотрел, и обнаружил: рядом с грузинским рестораном въезд на подземную стоянку, перегороженный лёгким шлагбаумом. Как он мог забыть об этом? Ну, конечно, эховцы ставят машины здесь, а не на улице! Он ещё стоял и прикидывал: а что, если пройти вот так, через стоянку? Но тут подъехала длинная машина и остановилась у въезда в туннель, и на её сигнал выскочил подобострастный мужчина в форменной жилетке. Он принял что-то из рук человека за рулем и резво кинулся к шлагбауму, и машина, как серебристая рыба, медленно въехала в туннель и тут же скрылась за поворотом. Нет, и здесь нельзя стоять, надо вернуться туда, к центральному входу. Он немного прогуляется, посмотрит на людей, себя покажет. Или ему покажут.

И медленно двинулся вдоль улицы, стараясь держаться края тротуара, искоса сканируя прохожих, как вдруг зацепило картинкой в витрине, и он притормозил, и всмотрелся. Всмотрелся и замер, и задохнулся: за стеклом была Лина! Ее распахнутые глаза, её приоткрытый сиреневый рот, её нежная шея! Вот и встретились. Теперь не надо передавать как через третьи руки: ((Скажите ей, не надо плакать, скажите ей, всё будет класс…» Теперь он и сам скажет: «Ну, здравствуй!» Лина не ответила, смотрела прямо в глаза и не видела, была занята делом, её тонкие пальчики что-то там держали/предлагали, какой-то флакон… Он, не отрываясь от дорогого лица, придвинулся к стеклу и разочаровано выдохнул: не она! Она бы ответила. Но чьё это отражение рядом? Пришибленное, сгорбленное, унылое… Вот таких никогда и не узнают! И пришлось оторваться, отступить, сделать несколько шагов в сторону. Но, не сдержавшись, обернулся: женщина на постере удивленно подняла красивые брови.

Нет, он больше не будет прохаживаться, и встанет под каштаном напротив входа, у него и газета есть, почитает. Но в Толиных очках читать было невозможно, а снимать нельзя. Но сколько придётся здесь мыкаться, он уже наверняка привлёк чьё-то внимание. На уличные камеры наплевать — это ерунда, только каждый второй на этой улице — сотрудник службы охраны, а сколько топтунов смежного ведомства. Они привычно косят под туристов, под уборщиков и под кого там ещё? Вот этот улыбчивый товарищ ещё издали показывает: «Есть закурить?» И надо развести руками: нету! А спина похолодела: сейчас подойдут сзади и дадут прикурить ему. Нельзя стоять на месте, нельзя. Но и отойти нельзя. А что, если он уже упустил человека? Нет, нет, не мог он пропустить такого приметного, колоритного, такого арбатского. Почему не мог? Очень даже мог, не надо было перемещаться за угол…

И когда нетерпение достигло запредельных градусов, что-то знакомое неожиданно появилось в компании других людей, чьи полузабытые теперь лица он когда-то так часто видел. Но тот, кого он так ждал, был почему-то не рыжим, а совершенно седым. Белыми были и волосы, и усы, и бородка клинышком, будто совсем другой человек. А вдруг, и в самом деле, другой? Да нет, тот же, тот! Такой же лохматый, с лицом проповедника — главный по «Эху» Венедикт Первый!

И вот трое, попрощавшись, пошли дальше, а двое других: большой с седым ёжиком и невысокий, лохматый, в красной клетчатой рубашке, направились к белой машине, что стояла у тротуара, в небольшом кармане. Сейчас журналист откроет дверцу, скроется там и уедет. Уедет!

Он стремглав бросился к машине, но тут на тротуар выплыла чёрная «ауди» и перегородила дорогу. А машина с журналистом уже медленно выруливала на мостовую, сейчас она вольётся в поток — и всё! Он успел выкрикнуть: «Подождите!», и Венедиктов недовольно повернул голову и тут же бросил человеку за рулем: «Езжай! А то какой-то сумасшедший рвётся поговорить!» И тогда он рванул из последних сил, и достал, и стукнул по стеклу: «Стойте!»

— Мы знакомы? Кто вы? Излагайте быстрее!

— Я… тот, кого ищут, — выдохнул беглец.

— У нас тысячи людей, знаете ли, находятся в розыске, — нетерпеливо перебил журналист. Но что-то заставило его всмотреться, и через секунду растеряно выкрикнуть: «Серёга, стой! Сдай назад! Ничего не спрашивай! А вы садитесь в машину! Быстро, быстро!» И эту команду беглец рад был выполнить, как никакую другую.

Когда он втиснулся в салон, с передних сидений на него настороженно, узнавая и не узнавая, уставились две очень разные физиономии. Человек с седым ежиком на голове, что был за рулем, никак не мог понять, зачем нужно было подсаживать в его машину этого… Постой, постой! А беглец, не обращая внимания на взгляды — это даже хорошо, пусть рассматривают! — лихорадочно выдёргивал из рюкзачка паспорт, свой паспорт, но, прежде чем подать его в чужие руки, достал очёчник и, переменив очки, снял каскетку: а теперь узнаете? Бородатый растеряно раскрыл документ, но тот, второй, выхватил и, едва взглянув, присвистнул: ёпаньки!

— Не может быть! — расхохотался он и тут же привычно представился: Доренко, Сергей Доренко!

— Откуда вы? Откуда здесь, в Москве? — сверкал очками Венедикт Первый.

— Слушайте! Я пишу роман, один из персонажей — это вы… Оху… упоительный роман, скажу вам, должен получиться! А какой сюжетный поворот вы мне сейчас подарили! — веселился Доренко.

— О своём литературном творчестве расскажешь потом! А сейчас выходим и дуем наверх! И быстро, очень быстро! Сергей, ты прикрываешь человека, первый иду я!

Охрану миновали влёт. Венедиктов, вплотную подойдя к окошку охраны, предупредил: «Со мной!» и что-то там шутливое сказал охраннику, и тот благодушно рассмеялся в ответ. И у беглеца отлегло от сердца: вот теперь — всё! В лифте его близко рассматривали, крутили головами, подбадривающе улыбались. Доренко, от которого исходил сложный аромат дезодоранта и табака, радостно скалясь, играя круглыми глазами, состроил рожицы и, ощупав рукав пиджака, хохотнул: «Это там такие выдают? Классный клифт, классный! Я такой тоже хочу».

А беглец, поглаживая усы, прикрывал лицо: прямо передним был глазок камеры. И всё не мог дождаться, когда лифт, наконец, доедет до нужного этажа. У него там внутри всё поднялось, только не от волнения — от скоростного подъёма. На четырнадцатом этаже, у самого входа в радиостанцию, с ними столкнулся некто большой и лысый, и у стеклянной двери сразу образовалась заминка. И как только большой человек заговорил, по хорошо поставленному голосу, по отменной дикции беглец определил — Ганапольский!

— Веня, ты не забыл, у тебя встреча? Её что, отменили?

— Отменили, отменили, Мотя! Быстро в кабинет!

— А что так? Встреча ведь на таком уровне…

— Какая на хрен встреча! Сейчас тебе будет встреча!

И пока главный редактор давал какие-то указания охраннику, Ганапольский не унимался:

— Да что случилось, ты можешь объяснить? А этот конкурент зачем здесь? Его что, в очередной раз попёрли, и ты берёшь его обратно? Веник, ты берёшь его обратно?

— А ты сам давно вернулся, фрилансёр? Как прошли твои римские каникулы? — весело парировал Доренко.

— Матвей Юрьевич, ты можешь потерпеть? Всё в кабинете! — отмахнулся Венедиктов и стремительно, под звуки трансляции понёсся по коридору с красной дорожкой. И коридор этот был весь увешан портретами известных лиц, и этих лиц было так много, что висели в четыре ряда. «И ваш здесь!» — бросил на ходу хозяин и остановился у двери, там сбоку большим таким прибамбасом висел бронзовый колокол. В кабинете с четырьмя работающими мониторами на стене гостя усадили у окна с тяжёлой зеленоватой шторой, хозяин кабинета плюхнулся в чёрное кожаное кресло и, тут же схватив пульт, приглушил звук.

— Матвей, закрой, пожалуйста, дверь!

— Да что, наконец, случилось? — наливался яростью Ганапольский, и прикрыв дверь, повернулся и, взглянув исподлобья на незнакомца, тихо выматерился. И расхохотался Доренко, и Венедиктов напустил строгость:

— Ну, Матвей! Веди себя прилично! — и, повернувшись к гостю, пояснил: — Вы знаете, среди нас нет ни умных, ни образованных, а воспитанных и подавно…

— Абааалдеть! Господи, откуда вы? Как удалось? — не слушая, вертел круглой головой Ганапольский.

— И сам, Матвей Юрьевич, не понимаю, как смог добраться до Москвы. Добрые люди помогли, — улыбался от окна гость.

— Но откуда, откуда? Мы тут такого дерьма наелись за эти дни… Вы и убиты, и на ковре-самолёте за границу перебрались… По последним слухам, находитесь в городке Кэмп-Спрингс, и пользуют вас американские врачи…

— Как видите, я пока здесь, и ещё долго буду… здесь. Вот к вам добрался рассказать, как всё было на самом деле.

— Ну, прям Три дня Кондора! — всё не мог поверить Ганапольский.

— А вы, стало быть, не больше, не меньше Нью-Йорк таймс? — язвил Доренко.

— Нет, Лёшка, ты мне скажи, какого хрена он здесь делает, а?

— Не заводись! Вот интересно нашему гостю слушать о наших дрязгах. В эфире блистайте остроумием, а не в кулуарах! — И, улыбнувшись, главный редактор развёл руками: что с них взять!

— Нет, нет, я внесу ясность! — теперь уже завёлся и конкурент. — Ваш, как вы выразились, гость сел в мою машину! Это понятно? И не забывайте, я уже вписан в анналы вашей маленькой, но злой радиостанции!

— Всё, мужики, хватит! Что вы как дети! Можете хоть минуту помолчать? — прикрикнул главный и, подняв трубку, распорядился: — Срочно найдите Бунтмана! И кофе принесите, кофе! — И, положив трубку, оглядел присутствующих. — Для непонятливых объясняю: наш гость, да, да, наш гость на нелегальном положении. И у него, и у нас совсем мало времени… Ты понял, Матвей? Давай, действуй! Предупреди девчонок! Пошли машину в Орлово, кого-нибудь из ребят поставь на входе. И никого посторонних! Заявленных гостей — кто там у нас сегодня? — окружите заботой и вниманием. Повторяю — вниманием! Правда, здесь есть люди, не являющиеся сотрудниками радиостанции, а потому их перемещения по редакции будут ограничены.

— Я надеюсь, ты шутишь, коллега? — усмехнулся Доренко.

— Нет, Сергей Леонидович, какие шутки! Ты же понимаешь, я не могу тебя выпустить до окончания записи. Закрыть тебя в курилке, что ли?

— Издеваешься? — навис над столом конкурент.

— Извини, но ты сам понимаешь, насколько всё архисерьёзно! И крайне важно до определённой минуты сохранить такую новость в тайне. И оставьте нас хотя бы на пять минут одних. Матвей! — остановил коллегу редактор и очертил рукою круг. — Посторонних окружите контролем! Ты понял?

Когда кабинет опустел, Венедиктов вышел из-за стола и сел рядом с гостем на стул.

— Давайте обсудим подробности нашего мероприятия. Сначала вы сделаете заявление, так? Потом вопросы… Часа нам хватит? Жаль, придётся давать в записи, но сделаем это максимально широко. Телевизионная версия пойдёт по RTVi, видеофайл и текстовик будут выложены на нашем сайте тут же…

— Я прошу вас взвесить всё, и тогда…

— Такого рода решения принимаю я один. А что касается коллег, то эта рота без царя в голове, чего им бояться?

— Ну, если без царя, тем дороже эти головы.

— Ай, да не о нас речь! Мы можем максимально затянуть с выходом в эфир, но не больше, чем на два часа. К сожалению, приходится действовать с оглядкой на свидетелей. Но что потом, потом?

— Потом — Малая Дмитровка…

— И ничего нельзя сделать?

— Теперь уже нельзя…

— Да, да, понимаю… Ну что ж, машину и эскорт до прокуратуры мы вам обеспечим, подтянем и коллег… Попробуем и родителей привезти. На днях уже была предварительная договоренность с ними об интервью. Родители у вас — люди понимающие, и если не будет пробок, то через час они будут здесь. Хоть повидаетесь без конвоя! А получится, так и вашу жену вызвоним… Чёрт возьми! Какой-то библейский сюжет… Давайте-ка по пятьдесят грамм коньячку, а?

— Если можно, то чаю. И хорошо бы… — провёл рукой по щеке гость.

— Да, да, разумеется! — и, обернувшись, главный поднял телефонную трубку: «Оля, где там обещанный кофе? И чаю, чаю заварите, крепенького такого, настоящего! Бунтман не подошёл?» — ещё вопрошал он, когда в дверь постучали.

— Минутку! Минутку, я сказал!

— Какая минутка? Зачем тогда звал? — протиснулся в дверь усатый черноволосый очкарик. — Лёш, народ начал волноваться, с чего это у тебя дверь закрыта?

— Ладно, ладно, народ поймёт… Знакомьтесь — это мой заместитель Сергей Александрович, а это…

— А это, я так понимаю, — двойник? А ведь и в самом деле похож, очень похож. Прямо брат-близнец!

— Да нет, Серёжа! Близнецы у нашего гостя дома бегают. А здесь перед тобой он сам, собственной персоной…

— Ничего не понимаю! — растеряно всматривался Бунтман. — Разыгрываете, черти? Такого в принципе не может быть… Вот это, я понимаю, сюрприз, так сюрприз!

— Бунтий, остынь! Давай, пиши анонс! И такой, чтобы народ ничего не понял, но взбодрился. Ты это можешь! У нас час на запись, и… И час на встречу с родственниками. Жаль, предварительно тему разогреть нельзя. Сначала дадим в режиме хед-лайна, а потом… Потом будет жарко, потом новость сама разнесётся по сетям…

Они всё говорили, говорили и что-то спрашивали у него, а он переводил взгляд с одного на другого и только улыбался. Все эти полчаса, что он находился в редакции, его не оставляло какое-то особенное чувство, его будто обволокло благожелательной пеленой из сочувственных взглядов, улыбок, подбадривающих жестов. И потому не особенно понимал смысла слов, всю эту весёлую суету, которую сам и вызвал. Но радоваться сил не осталось. Он смертельно устал, как устает марафонец на финише. И боялся только одного: в ответ на приязнь изойдёт какими-то лишними словами…

Зря переживал! Там, где собрались вместе три журналиста да ещё монстры эфира, постороннему человеку трудно вставить слово. Ну, если только этого человека не надо расспросить…

И скоро Ганапольский повел его по коридору, и у одной из дверей остановил и предупредил:

— Запахи здесь соответствующие, пахнет мужским туалетом. А это, как вы знаете, запах звериный, его ничем перешибить нельзя. Но здесь и полотенце, и бритва… Действуйте!

Меж тем атмосфера кабинете главного редактора стала накаляться. Ворвавшийся туда конкурент попытался без свидетелей восстановить паритет.

— Так! Теперь слушайте меня! Пока вы здесь окончательно не очумели от своей удачи, выставляю свои требования — двадцать минут эксклюзива для Русской службы новостей. Нужен диктофон и свободный компьютер!

— Эти двадцать минут, Сергей, будешь не у меня просить, а у ньюсмейкера… А диктофон — пожалуйста, будет тебе аппарат! Но вот к компьютеру, извини, допустить тебя не могу. Ты хитрый, я ещё хитрее. Вот тебе бумага… Ручку дать?

— Я же и ответить могу!

— Кто бы сомневался! Но потом, потом, Сергей, будем разбираться, кто кому достоинство прищемил. А теперь извини! — и, обернувшись к возникшему в дверях Ганапольскому, потребовал:

— Матвей, надо ехать в Орлово, привезти родителей, и под каким-нибудь весомым предлогом жену…

— Веня, машина давно ушла! Девчонки сидят на телефонах! Вот только не переполошим ли мы своей активностью наших кураторов?

— Боитесь, что вас, как последнюю канарейку гласности, накроют портянкой? — хихикнул конкурент, подпиравший шкаф.

— Смотри, как бы тебе самому рот не зашили…

— Матвей, угомонись! — устало бросил Венедиктов. — Сергей Леонидович, а вы что же, от портянок уже избавлены? Все, все! Хотим мы этого или нет, но должны действовать вместе. Такая вот ирония судьбы! Это я для тебя, Матвей, говорю! Можем мы из конкурентов хоть на время стать соратниками? Или для вас журналистская солидарность — пустой звук? И ещё, когда машина подъедет к Орлово, дайте знать, я всё объясню по телефону сам…

— И где будете устраивать кафе Элефант? — ухмылялся Доренко.

— Это только такие комми, как ты, устраивали всякие там садистские свидания в «Элефантах», где муж с женою в гляделки играли…

— Причём тут коммунисты? Кино снимала женщина с романтическими представлениями о мужчинах, ну, то, что они во имя великих целей годами могут жить без женщин… Настоящий Штирлиц завёл бы крепкую, сисястую немецкую бабу и…

— Нашли время обсуждать половую жизнь Штирлица! — разозлился Венедиктов, но тут же, сменив интонацию, кротко попросил:

— Серёжа, дай свой телефон, — протянул он руку к Доренко. — Позарез надо сделать один звонок.

— Но почему с моего телефона? Да у вас своих, как грязи.

— Но тебя-то, надеюсь, теперь не слушают? Ведь не слушают, а, Сергей Леонидович?

— Да за мной два топтуна ходят! — обиделся конкурент, но телефон нехотя протянул. Венедиктов тут же положил его в ящик стола и, подняв руку, остановил взрыв протеста.

— Это, чтобы соблазна не было! Я же понимаю, как тебе тяжело, как мучительно, имея такую новость, не выдать её первым. Очень даже понимаю, сам такой… Да, поздновато изъял, но, надеюсь, ты ещё не успел раззвонить всему свету по секрету. Всё, всё! Закончим с этим… И прошу: попридержите свои языки, человек в таком положении, а вы… Как там наш гость?

Через десять минут гостя завели в какой-то зальчик и главный давал пояснения: «Это наша телевизионная студия, вы её ещё не видели… А это, видите, веб-камера, теперь прямо отсюда в интернет… Жаль, в нашем случае это невозможно, придётся сделать запись…» А беглец всё вертел головой и не верил, не верил, что яркий логотип на всю стену, и бликующее стекло звукорежиссёрской, и огромный светлый стол с микрофонами и какими-то далеко выступающими дизайнерскими штучками, и экраны, и осветительные приборы, и казавшийся бездонным потолок, и оттуда тоже светило, как в пилотской кабине — и всё это наяву!

Вокруг было столько людей, кто-то возился с осветительными приборами, другие проверяли микрофоны, стояли у камер. А он не очень понимал, зачем его пересаживали несколько раз, а тут ещё какая-то девушка с какими-то баночками, кисточками стала суетиться вокруг него, и он, как мог, отбивался: зачем, не надо! «Ну, смотрите, какие у вас синяки и под глазами… Как же с такими синяками? Алексей Алексеевич!» — взывала девушка к главному. Тот устало махнул рукой: «А что ты хотела после дальней дороги? Да всё нормально!» И, повернувшись к гостю, стал настраивать:

— Я сяду вот здесь, рядом с вами, не волнуйтесь — это ведь не прямой эфир. К сожалению, не прямой! Здесь микрофонов много, но ваш вот этот! Когда зажжётся красная лампочка, значит, включён… Я же просил принести нам по мензурке коньячку, неужели это так трудно… Ну что, аппаратура готова? Или в самый неподходящий момент забарахлит? Смотрите, головы оторву!

И что-то поднесли в маленьком стаканчике, и беглец выпил, и защипало во рту и почему-то в глазах. Странно, он ведь совсем не волнуется, что ж теперь волноваться…

— Всё будет хорошо! Родители уже выехали, вот-вот будут здесь, — неосторожно сообщил Венедиктов и, отвечая на немой вопрос, повысил голос:

— Да-да, я — зверь! И не надо мне говорить об этом! Но сначала запишемся, а потом, потом всё остальное. Иначе не только вы рассиропитесь, но и я вместе с вами изойду слезами… Всё, всё! Приготовились… приготовились… Вы как?

И прежде чем ответить, беглец перевёл взгляд на людей, набившихся в студию и молча стоявших за камерами у противоположной стены, будто пытался кого-то рассмотреть среди них, но яркий свет бил в глаза и ничего было не разобрать. И человек рядом отдавал последние распоряжения:

— Всех лишних попрошу выйти из студии, от вас только интершум и никакого интима! — Но студийный народ не шелохнулся, только понимающе примолк.

— Ну, что, начнём шокировать? Готовы? — уже жёстче спросил тот же голос.

— Да, — хрипло выдохнул он и придвинулся к микрофону.

Через несколько месяцев вечером его неожиданно выдернули из камеры и повели, ничего не объясняя, длинными коридорами. Он отнёсся к этому спокойно, голова была занята другим: никак не складывался простенький абзац в тексте. Формулировки получались расплывчатыми, а хотелось отточенности и афористичности. Он уже вошёл во вкус построения словесных конструкций, что сродни животворящему акту, и теперь не хотел прерываться на постороннее и чуждое.

И только у кабинета начальника следственного изолятора удивился: что за срочность в такой час, да слегка обеспокоили гражданские лица, что немо сидели на стульях вдоль стен. Полковник был мрачен, торжественен: «Сейчас вас доставят…» — замялся он. — «Меня что…» — «Да, да! К нам, надеюсь, претензий нет?» И он, как опытный заключённый, ответил: нет, нет, никаких претензий. Его тут же попросили что-то подписать, он сделал это механически и спрашивать «зачем, почему» не стал. Полковник кивнул головой, и его тотчас вывели.

Машина была обычной «газелью» без всяких металлических стаканов, не было и наручников, только с боков его тесно прижали двое служивых в масках. Он и этому не удивился, и только мелькнула мысль: как же вещи, книги? Но особенно не напрягался и, прикрыв глаза, снова вернулся к прерванной смысловой работе. И проявил некоторое любопытство лишь, когда машина притормозила у высоких ворот, и приготовился к долгому ожиданию и проверке. А машина, молниеносно миновав охрану и немного попетляв, снова остановилась, но где? В свете фар из темноты выступали только стволы деревьев: секретная тюрьма за городом?

— Вы свободны! — сказал кто-то с передних кресел и протянул ему тонкую папочку и какой-то пакет.

«Свободен? Что за шутки?» — не поверил он. И, только выбравшись из машины, понял: привезли к дому, его дому. Он возвышался рядом, тёмный и безучастный, неярко светились только два верхних окна. И в тишине было слышно, как падали редкие капли с крыши. Оттепель! Он сделал несколько шагов и растерянно остановился. Машина за спиной тоже медлила, будто ждала, не запросится ли узник обратно. Потом он долго помнил эту свою нерешительность: автобус уехал, а он всё стоял у двери и не мог нажать на белую кнопку. Как он явится вот так, без предупреждения?

Нажимать кнопку не пришлось, в холле неожиданно зажёгся свет, дверь будто сама собой открылась, и на пороге встал человек в тёмной униформе. Тут же появилась какая-то женщина и прошелестела: проходите, проходите. В доме было тихо, ничего не стукнуло, не звякнуло, никто не сбежал по лестнице, не кинулся на шею… Он стоял посреди холла в своём нелепом пальто и стариковских ботинках и не знал, что делать дальше. И, вздохнув, оглянулся в поисках телефона: помнится, должен стоять где-то здесь. Аппарат был на месте, и он, нажав несколько кнопок, только и смог сказать отцу: «Приезжайте, я дома».

И ещё минуту стоял, держа руку на телефоне, когда почувствовал за спиной шорох и обернулся, и увидел Лину. В какой-то косыночке, с кулачками у рта, она непонимающе смотрела на него и молчала. Надо было успокоить: «Не бойся, я не сбежал — отпустили», но выговорилось лишь: «Извини!» Только обнять и прижать к себе, тюремному, так и не решился. Нельзя заставать женщину врасплох, даже, если это собственная жена. А всё из-за того, что кому-то там не хотелось ажиотажа вокруг его освобождения, но и ему не нужно никакой шумихи. А когда узнал, что и Антон дома, так и вовсе отключился от всего внешнего.

И утром заново знакомился с сыновьями. Мальчики церемонно поздоровались, чинно уселись на стулья, что-то рассказывали, а он рассматривал детей и ни о чём не спрашивал. Зачем? И так хорошо. Только мальчишек хватило ненадолго, и через полчаса они привычно носились по дому и стихали, только когда пробегали вблизи взявшегося ниоткуда отца. Оказывается, папа — это не портрет за стеклом, а вот этот дяденька, что теперь будет жить с ними в одном доме. И все спрашивали: «Ты больше не уедешь, не уедешь?»

С дочерью было проще, но и она была вся в своих молодых делах. Наверное, и правда, с какого-то времени дочка становится отрезанным ломтем, но отрезали его так рано! И теперь только оставалось смотреть, любоваться — выросла такой красавицей, слушать девичье щебетанье и принимать как должное недолгое внимание. И, когда в разговоре у неё проскользнуло жаргонное словцо, лишь поморщился, но сделать замечание не посмел — все сроки для воспитания давно пропустил.

И когда улеглась суматоха от встречи/узнавания, стало казаться: и мальчикам, и жене не по себе от его внезапного возвращения. Они так долго жили без него, что он поневоле перешёл в разряд лишнего, необязательного, непонятного. Вот и родителям не верилось: неужели всё закончилось? Они приезжали утром и возвращались к себе вечером, и прощались каждый раз как навсегда. Он и сам смотрел на всех издалека, будто ещё не вернулся. И старался занимать меньше места — пусть привыкнут. Привыкнут ли?

Всё это время шел снег, и он подолгу сидел на балконе, и бездумно смотрел на верхушки деревьев, и вдыхал острый воздух, и пил кофе, и стучал одним пальцем по клавишам лептопа, так, ерунду. И горячие коричневые капли падали в снежное кружево… И прилетали птицы, и без боязни садились рядом, и внимательно рассматривали его: откуда, мол, взялась эта лишняя деталь, эта тень на привычной картинке. И пришёл кот и сел рядом на диванчик, но тот ли это кот, что жил здесь раньше? Этот серый, будто седой, спокойно смотрел на птиц, наверное, был старым, и потому, как собака, давал себя гладить незнакомому человеку.

Никто не доставал в эти первые дни — ни близкие, ни дальние, но долго скрывать новость о перемене его участи не дали сами освободители. На пятый день разными голосами разнесли весть: освободили! Не заслужил, но освободили, вот мы какие милостивцы!

И в тот же в доме затрезвонили разом все телефоны. И хоть он не откликался на эти звонки, но стало не до тихих семейных радостей. Собственно, радостей было мало, дома было что-то не так, только разбираться со всем тем, что накопилось за эти годы, не хотелось. В одну из ночей он потянулся к жене, она не откликнулась, лежала, отвернувшись, плакала. И его как отбросило. Надо было обнять, утешить, ещё раз попросить прощения, а он не мог заставить себя сделать ни того, ни другого, ни третьего, и сам не знал почему.

Утром Лина была оживлена и всё порывалась показать, как она сама теперь водит машину, но ему надо было сделать несколько важных звонков. Он и в самом деле должен был позвонить и Толе, и Алексею Ивановичу. О его освобождении уже трубили вовсю, а он неприлично молчал. У Пустошиных было всё в порядке, у Юры росла дочь, очередное дело против Алексея Ивановича было прекращено, как и против других пикетчиков. Он, правда, так и не разобрал, против чего протестовали там, в Хабаровске, только слушал, как Алексей Иванович веселым голосом кричал ему в трубку: «Испугались власти, испугались! Жаль, дело не дошло до суда…» А телефон майора Саенко молчал. Может, у него теперь другой номер, но почему не сообщил? Толя прислал ему в изолятор два смешных послания, у него оказался красивый, летящий почерк, но на его последнее письмо не ответил, наверное, очень занят. У него самого Толя отодвинулся вглубь сознания, и забайкальские события уже покрылись дымкой, перекрылись другими днями, иными лицами, но он ничего не забыл. Не хотел забывать.

Пришлось заказывать разговор по адресу, и уже представлялось, как озадачит майора вопросом: «И когда тебя ждать в Москве?» — А Толя удивится и спросит: «А зачем?» Нет, нет, он спросит: «А на гада?» Так у него ответ готов: «Приезжай, возьмём напрокат вертолёт, полетаем». И тогда майор обязательно процитирует одну из своих летных шуточек, может быть, вот эту: «Тот, кто хочет стать пилотом, видно, очень смелый тот, потому что только смелый сам полезет в самолёт». Ну, так и он подденет Тольку: «Вот и посмотрим, какой ты пилот, какой ас!» И в предвкушении разговора рот улыбался сам собой, и отчего-то казалось: нет, нет, всё не так плохо! Но к телефону подошла женщина и на вопрос: «Нельзя ли пригласить к телефону Анатолия Андреевича?», глухо ответила, как отрезала: «Нельзя», и почему-то сразу бросила трубку.

Тогда он попросил читинских знакомых найти заведующую детским садом, что звалась Дорой, вряд ли там есть другая с таким же именем. И через двадцать минут ему продиктовали номер телефона, но не успел он представиться, как Дора перебила: «А вы кто ему, просто знакомый или друг?» и он, не задумываясь, ответил: «Друг!» и тогда женщина затараторила: «Какой же вы друг? Все друзья приехали, провожали… А он такой лежал…» — «Что — сердце? Он в больнице?» — «Какая больница! Вы что же, ничего и не знаете? Умер Толечка, два месяца, как умер… Джип у ворот поставил, успел только выйти — и не вскрикнул, не охнул, раскинул так руки, упал на снег — и всё!»

Прибитый этой новость, как гвоздем к стенке, он только и смог сказать: «Извините, я перезвоню». А в ушах ещё долго слышалось: «Ой, мы так его хорошо проводили, так хорошо… Такие поминки были… И народу было, народу… И такой хорошенький лежал, такой беленький, вот как заснул…»

Он хотел пережить всё это в одиночку и закрылся в кабинете, и пил всю ночь. Поздним утром в дверь постучали — это была мать. Он вернулся на диван и укрылся пледом с головой, сейчас он не хотел видеть даже ее. Но мать ничего не спрашивала, только положила на голову теплую руку. И тогда он заплакал. Обо всем сразу. Она восприняла это спокойно: «И правильно, и хорошо, и поплачь…», а потом испугалась и всё повторяла: «Ну что ты, сын, что ты… Скажи, где болит? Может, врача вызвать?»

— Нет-нет! Ничего не надо! Мама, ты помнишь, тебе звонили тогда, в августе? Помнишь, что этот человек сказал тогда?

— Как не помнить? Там и помнить нечего, он сказал всего одну фразу: «Мадам, вы меня не знаете, но должны верить — ваш сын жив и скоро сам объявится». Я кричу ему: «Скажите, что с ним?», а он снова повторяет: «Мадам, вы меня не знаете…» Видно, боялся говорить…

— Это Толя… И ничего он не боялся! Он проехал пятьсот километров только для того, чтобы сказать тебе это… Умер он… Понимаешь, зимой умер, а я только сейчас об этом узнал… Давай помянем его, мама.

— Обязательно, сыночек, обязательно. Но потом, потом… Сегодня ты уже напоминался…

Он вышел к обеду, и все были предупредительны и сторожили каждое его движение, каждый взгляд, каждое слово. Но он, погруженный в себя, молчал и потому не сразу понял, что разговор за столом затеян был для него:

— Вот столько приглашений, все хотят видеть недавнего узника… И журналисты, журналисты… Да-да, сегодня вечером… Ещё два дня назад приглашали… И ресторан заказан… И не мы это затеяли, и не Антон, кто-то из доброхотов расстарался… Нельзя отказаться, надо уважить людей, они ведь тоже переживали…

И он, как мог, постарался смягчить отказ:

— Нет, нет, ещё не со всеми детьми увиделся… Вот старший должен на днях прилететь… Зачем посторонние люди, когда привезут внучку, маленькую такую девочку…

Вот-вот, привезут крошечную девочку! Да у него заранее от какого-то странного чувства, умиления, что ли, щипало в глазах…

Тогда для уговоров была выдвинута тяжёлая артиллерия — позвонил Антон: «Слушай, ты что там хандришь, а? Неделя прошла, пора выходить в люди… А то как ни позвоню, говорят, отдыхает… Понимаю тебя, старик, но теперь-то никто не отберёт… Пора другими делами заняться. Я вот всё отодвинул на потом — анализы, больницы и разную другую хренотень… От родственников отбился, теперь надо другим показаться, прессе сказать несколько слов, людей поблагодарить… Ты знаешь, сколько у нас с тобой теперь друзей?»

А он, как заведённый, всё отнекивался: «Нет, Антон, нет» — «Да что нет? Женам надо устроить праздник, они заждались» — «Ну, что за срочность такая? Ты ведь болеешь? Слышу, сипишь! Выздоровеешь, вот тогда и отметим» — «Ерунда, просто снега наелся… Знаешь, какой вкусный!» И вот тут он сдался: хорошо, чёрт с тобою!

И не совсем понимал, чему так обрадовались домашние. Лина тут же разложила на банкетке костюмы, выставила в ряд штиблеты: «Вот, смотри, серый, ты его всего два раза надевал. И к нему сорочка, хлопок — совершенный шелк. Или этот синий, но боюсь, он будет на тебе болтаться. Надо было все-таки съездить, купить новый…» — «Зачем костюм, да ещё и галстук?» — ворчал он. — «Не хочешь, не надевай… Но я думала, все-таки торжественный ужин… И потом пусть все видят, что у тебя всё в порядке» — «А у меня… у нас всё в порядке?» — повернулся он к ней. Лина виновато улыбнулась и подняла руки обнять, он перехватил, поцеловал пальцы… Всё перебил звук рингтона.

«Это твой! Ты поговори, поговори! — выскользнула из рук Лина. — Я сейчас, сейчас вернусь, пойду, посмотрю ещё сорочки, к синему костюму надо чуть-чуть другого тона». И, досадуя, что забыл отключить, он взял в руки телефон: номер не определялся, но кнопку он зачем-то нажал.

И незнакомый голос без представлений, приветствий и предисловий произнёс: «У вас сегодня намечается публичное мероприятие, мы не рекомендуем вам принимать в нём участие» — «Я понимаю, что нахожусь под гласным и негласным надзором полиции. Но вот что я под домашним арестом — это для меня новость!» — разозлился он. — «Нет, вы совершенно свободны и можете в любое время покинуть пределы страны, только постарайтесь сделать это без шума. И, как дорожащий свободой человек, должны понимать: устраивать какие-то торжества, встречаться с журналистами — это более чем неуместно и неблагоразумно. Постарайтесь объяснить это и другим. Завтра через адвокатов вам будут переданы наши требования и ряд условий. И вы обязаны будете соблюдать…»

Требования? Условия? Надо же, какая ненасытность! А пошли вы со своими требованиями! Не глядя, он взял в руки рубашку, на манжетах было несколько пуговиц, зачем столько? И зачем ему рубашка! Надо свитер, джинсы и куртку… Требования! Условия! У него тоже есть, что сказать по этому поводу. И сделает он это сегодня же, открыто, при большом стечении народа. И новый забор, что успели соорудить, он преодолеет. Обязательно преодолеет!

Как душно! Совершенно нечем дышать! — приник он к окну. Белая рама поддалась с трудом, но когда одна створка открылась настежь, пахнуло не свежестью, только холодом и гарью, где-то близко, разогреваясь, урчали моторы. И тут на улице разом вспыхнули фонари, и только один светильник беспомощно мигал — всё не мог разжечься. Или хотел о чём-то предупредить? Он прислонился горячим лбом к синему стеклу, там внизу, у дома, были видны и желтый снег, и серые рваные полосы от колёс, и красные габаритные огни крытой машины, и темные фигуры. Человек в куртке-реглан, ходил вокруг черного фургона, другой, с большой собакой на поводке, застыл у колес. Оба были в высоких, лаково сверкающих сапогах.

Content

Тина Шамрай
ЗАГОВОР ОБЕЗЬЯН