Светлана Алешина

Когда зацветет папоротник

Глава 1

Открытку, только что полученную от Маринки с Виктором из Карелии, я успела дочитать только до половины. Маринка бисерным почерком подробно расписывала, как ей нравится путешествовать с Виктором на байдарке по карельским озерам и какой чудный городок Калевала на озере Среднее Куйто, и что они с Виктором правильно сделали, что не поехали на Канарские острова, как я им предлагала, а выбрали Карелию, и что никогда в жизни она не думала… О чем именно она никогда в жизни не думала, я так и не узнала, потому что, когда я дочитала до этого места, зазвонил телефон.

— Алло! Редакция газеты «Свидетель». Главный редактор Ольга Бойкова. Представьтесь, пожалуйста…

Ответ, который я услышала, заставил меня забыть об открытке и о самой Маринке, отправившейся с Виктором в свадебное путешествие.

— Капитан Барулин, уголовный розыск. Вы можете подтвердить личность подростка, назвавшегося Романом Тихоновым? Не хотелось бы его задерживать, но у него нет с собой никаких документов…

— Ромка? — воскликнула я. — Вы его задержали? А что случилось?

— Ну, если он действительно Роман Тихонов из художественного училища, то с ним ничего особенного не случилось. И мы его тотчас отпустим. Вы не могли бы приехать сюда и посмотреть на этого Романа?

— Куда? — немедленно спросила я.

— В художественный музей, — ответил капитан. — Он сейчас закрыт, скажете, что я вас вызвал, вас ко мне проведут.

— Я приеду через десять минут, — ответила я. — Но вы уверены, что с Ромой все в порядке?

— Да не волнуйтесь, все в порядке, — усмехнулся капитан, но все же добавил: — Если это, конечно, он…

Услышав, что меня вызвал капитан Барулин, стоящий у входа в музей сержант милиции разрешил мне войти и сообщил, что капитана я найду в кабинете директора.

— Что случилось-то? — спросила я у него.

— Идите, девушка, идите, — ответил сержант. — Капитан вам расскажет, если сочтет нужным.

В огромном зале музея на втором этаже, через который нужно было пройти, чтобы попасть в кабинет директора, кроме двух милиционеров, разглядывающих портрет императрицы Екатерины Второй, никого не было. Они проводили меня глазами, но не остановили.

Дверь в кабинет была открыта, и в тишине пустого музея далеко было слышно, как мальчишеский голос произнес фразу:

— Я же вам говорил, Павел Васильевич, что я видел его сегодня утром, мы с ним работали в третьем фонде, разбирали, что уцелело после потопа.

«Это Ромка! — узнала я. — Кого он видел-то?»

— Константин Дмитрич ушел часов в двенадцать, — продолжал Ромка, когда я уже подходила к двери кабинета. — А я остался дальше работать. В три закончил, пошел домой, а когда из музея вышел, меня ваши милиционеры остановили…

В этот момент я вошла в кабинет.

За столом директора сидел капитан милиции, очевидно, тот самый, который попросил меня сюда приехать. С другой стороны стола, спиной ко мне сидел Ромка, я сразу узнала его вихрастый затылок и слегка оттопыренные уши. Да и куртка на нем была та самая, в которой он появлялся вчера в редакции.

Когда я вошла, капитан внимательно на меня посмотрел, стараясь понять, узнала я сидящего перед ним подростка или нет.

— Рома? — сказала я, и он тут же резко повернулся на мой голос. Я посмотрела на капитана: — Что случилось?

— Я лучше отвечу на ваш вопрос. — Капитан показал Ромке на дверь. — Иди, парень, подожди там, пока мы тут переговорим.

Ромка вышел и аккуратно прикрыл за собой дверь. Музейная тишина вообще не располагала к резким движениям, но мне показалось, что на этот раз она в музее прямо-таки гнетущая.

— Так это действительно Рома Тихонов? — спросил меня капитан.

— Да, это он, — пожала я плечами. — Вы обещали объяснить мне, в чем дело.

— Я, собственно, был почти уверен, что он не врет, — сказал капитан. — Почти. Но убедиться было необходимо. Он говорит, что мать в больнице, в училище нет сейчас никого, каникулы, и назвал вас, редактора газеты, в которой он якобы работает внештатным корреспондентом. Но документов при нем никаких, а история тут произошла слишком серьезная — убийство.

— Надеюсь, он не имеет к нему отношения? — спросила я. — Я могу лишний раз подтвердить, что это и в самом деле Рома Тихонов, что знаю его уже с полгода, что он сотрудничает с нашей газетой. Вот его карточка. Мы на каждого внештатника заводим карточки, где отмечаем их публикации. Ну, знаете, чтобы не забыть об их хороших материалах и помнить о неудачных.

Я достала из сумочки карточку и положила на стол перед Барулиным. Он мельком посмотрел на наклеенную на ней фотографию и, кивнув головой, подвинул карточку опять мне.

— Спасибо, это мне не нужно, — сказал он. — К убийству ваш Роман Тихонов, к счастью, отношения не имеет. Но последние дни именно он работал с убитым, и, естественно, я надеялся, что он хоть как-то прояснит картину.

Капитан вздохнул.

— Но он ничего существенного нам не сказал. Можете его забирать. Извините, что пришлось вас побеспокоить.

— А кто убит? — спросила я.

— Только прошу вас, без всяких домыслов, — капитан поднял на меня глаза. — Только известные вам факты. Я имею в виду, если будете об этом писать.

Я хотела уже возмутиться, но капитан понял сам, что сказал лишнее, и тут же поправился:

— Впрочем, боюсь, мои опасения напрасны. Вашу газету я знаю, вы никогда этим не грешите. Так вот, убит художник Константин Дмитриевич Фомин. В двух шагах от музея, в сквере…

— Но при чем здесь Рома? — перебила я его. — Почему вы его задержали?

— Ни при чем, — вздохнул капитан. — А задержали мы не одного его, а всех, кто оказался около места убийства без документов.

— Так что же там произошло? — спросила я. — Нашли убийцу?

Капитан посмотрел на меня устало.

— Скорее всего случайная пьяная драка, — сказал он. — Рядом с убитым лежала пустая бутылка вина «Анапа», объемом ноль-семь литра.

«Понятно, — подумала я. — Не нашли и теперь уже не найдут никогда».

— Не смею вас больше задерживать, — сказал мне капитан и встал. — Не забудьте захватить с собой своего внештатного корреспондента. И посоветуйте ему всегда носить с собой хотя бы редакционное удостоверение.

Ромка ждал меня в том же зале, где слонялись два милиционера. Он сидел на стуле петровских времен и смотрел в одну точку на полу.

— Пошли, — сказала я ему. — Домой сегодня не пойдешь. Нечего там в одиночку куковать. У меня или у Сергея Ивановича переночуешь.

— Лучше у тебя, — буркнул Ромка. — Кряжимский — зануда!

— Не хами, — сказала я. — Он не зануда, а старый холостяк… К матери завтра пойдешь, не рассказывай ничего, незачем ее волновать.

— Сам знаю! — ответил Ромка.

— Роман! — сказала я. — Я ведь обижусь — тебе же хуже будет. Начнешь ко мне подлизываться.

— Да что вы все — «Роман! Роман!», — выкрикнул Ромка. — Почему он мне не поверил?! Зачем он тебя вызвал? Я назвал ему свое имя! Я же не соврал!

— А почему он должен был тебе верить? — возразила я. — И вообще, Ромка! Перестань себя вести как капризный ребенок! А то пойдешь ночевать к Кряжимскому… И будешь весь вечер слушать его поучения и наставления, а всю ночь — его храп.

Ромка был самым младшим членом нашего небольшого коллектива, и все мы считали своим долгом шефствовать над ним.

Самый старый из наших мужчин и самый опытный из журналистов, Сергей Иванович Кряжимский, постоянно нагружал его всевозможной информацией, которой он был просто переполнен, и без устали внушал ему одну и ту же, самую главную, как ему казалось, мысль — «Информация — превыше всего! Кто владеет информацией, тот владеет ситуацией!».

Виктор, молчаливый, лаконичный и спокойный, обучал его искусству делать отличные снимки в любое время суток и при любой погоде, а также чувствительно избивал его иногда, демонстрируя по просьбе Ромки боевые приемы всевозможных восточных единоборств.

Моя секретарша и подруга Марина пыталась привить Ромке любовь к литературе вообще и к своему любимому Гете — в частности.

Я… С Ромкой я пережила один из самых, пожалуй, острых моментов моей душевной биографии. Познакомившись с ним случайно при расследовании одного дела, я привязалась к этому юноше, почувствовав, что хочу именно такого сына, как он. К счастью, я быстро поняла, что мне не следует привязываться к нему слишком сильно, хотя бы потому, что у него есть родная мать. И с тех пор старалась держать его на средней дистанции, уменьшение ее не принесло бы ничего хорошего ни мне, ни ему.

Но в процессе его воспитания я делала, по-моему, наиболее ответственную и тонкую работу — учила его быть самостоятельным, воспитывать в себе мужчину, избавляться от зависимости от матери.

Этим мы занимались изо дня в день, не особенно замечая, как Ромка растет и взрослеет. А уж когда его мать попала в больницу с микроинфарктом, мы совсем набросились на Рому и просто затерроризировали его своими поучениями и советами. Он как мог от нас отбивался, даже в редакции стал появляться реже с тех пор, как мать в больницу отвез. Пропадал в музее целыми днями.

В музей его направили из художественного училища вместе с еще двумя десятками второкурсников, по просьбе директора музея.

Месяц назад в музее, построенном еще в прошлом веке, прорвало водопроводную трубу, горячая вода затопила подвал, где располагались запасники. Воду откачали, но экспонаты, среди которых, впрочем, не было ничего особо ценного, большей частью пришли в негодность.

Директор направила в подвал «аварийную команду» в составе художника, которого она временно приняла на место уволенного после аварии завхоза, и двух десятков бесплатных помощников для него, мобилизованных в училище. Но как только в училище начались каникулы, помощники просто исчезли. В музей продолжал ходить один Ромка.

Вдвоем они разбирали завалы испорченных горячей водой картин, рисунков, изделий прикладного искусства, костюмов и прочих экспонатов.

Это был так называемый «фонд неатрибутированных предметов искусства», сформированный еще в начале века в другом музее, краеведческом, в художественный попавший случайно и обреченный на забвение после того, как в тридцатые годы из него было выбрано все мало-мальски ценное.

Директор музея даже рада была произошедшей аварии, поскольку у нее появился повод избавиться наконец от этого фонда и занять подвал более ценными экспонатами, после соответствующего ремонта конечно. Запасники музея были переполнены, а расширить помещения каким-либо иным образом у музея не было возможности.

Но все подряд выбрасывать она тоже не рискнула, поэтому и пригласила Константина Дмитриевича Фомина руководить очисткой подвала. Он должен был проследить за тем, чтобы под горячую руку не было выброшено что-то ценное. Представления о художественных ценностях несколько изменились с тридцатых годов.

Ромке эта работа нравилась, а особенно нравилось работать с Фоминым, который относился к нему без всякого высокомерия, как к равному, признавал за ним право называться «художником», а не чернорабочим, направленным на расчистку подвала.

Ромка и впрямь был способным рисовальщиком, легко находил композиционное построение произведения, тонко чувствовал линию и игру светотени. Ничего более-менее серьезного Ромка нарисовать пока еще не успел, но потенциал в нем чувствовался, и за этот потенциал Фомин Ромку и уважал. Как художник художника.

Смерть Фомина подействовала на Ромку угнетающе. Всю дорогу от музея до редакции он промолчал, а когда мы с Сергеем Ивановичем усадили его за Маринкин стол в приемной и принялись выпытывать подробности, угрюмо смотрел прямо перед собой, не видя, как мне показалось, и не слыша нас с Кряжимским.

В себя его удалось привести только тогда, когда Кряжимский, крякнув по-стариковски, принес из своего кабинета бутылку французского коньяка и мы заставили Ромку выпить граммов сто. Его немного развезло, но он ожил и начал разговаривать. Я попросила рассказать его, чем они с Фоминым занимались в последние дни — конкретно, — какие экспонаты отбирали для хранения, что они выбросили, словом, все, что помнит.

Мне очень уж не хотелось, чтобы Ромка сидел в оцепенении, пусть лучше говорит любую ерунду, лишь бы не молчал угрюмо.

Ромка перечислял все свои занятия в музее за последнюю неделю, и я удивилась, сколько всего хранилось в этом забытом богом и музейными работниками фонде.

К произведениям искусства причислялись, если верить Ромкиному рассказу, разрушенные коррозией медные кресты и иконки-складни с полностью обколовшейся эмалью, почти дотла съеденные молью пуховые платки, резные наличники и ставни, дерево которых почернело и растрескалось, сатирические плакаты тарасовских «окон РОСТА», выполненные в манере а-ля Маяковский, фрагменты чугунных решеток, неосуществленные архитектурные проекты, дипломные работы первых выпускников Тарасовского художественного училища, огромное количество рисунков, набросков, эскизов непрофессиональных художников. Попадались иногда среди них и полностью законченные картины, люди на которых, по Ромкиным словам, имели непропорционально большие головы и очень неестественные позы.

Он даже пожаловался, что Фомин отругал его, когда Ромка, делая копию одной картины, немножко исправил огрехи безвестного самодеятельного художника в изображении человеческой фигуры.

— У меня намного лучше получилось, — обиженно сказал Ромка. — А он говорит — тебя просили копию сделать, а ты что? Мастерство свое решил показать? Мастерство, говорит, в том, чтобы сделать копию, которую невозможно отличить от оригинала. Переделывать заставил. Все утро сегодня с этой дурацкой картиной провозился.

— А зачем вообще копию нужно было делать? — спросила я только для того, чтобы что-нибудь спросить и дать почувствовать Ромке, что меня очень интересует его рассказ.

Ромка пожал плечами.

— А я знаю? — ответил он. — Я тоже Фомину говорю — зачем время на эту копию тратить? Давайте, Константин Дмитрич, саму картину отдадим, все равно ничего в ней ценного нет, мазня какая-то. А он уперся, нет и все! Делай копию. Я, говорит, эту картину у одного из водопроводчиков с боем отобрал, он ее «на память» хотел прихватить. Все равно, мол, выбрасывать. Ценности в ней, конечно, никакой, но тогда зачем она ему понадобилась? Дмитрич сказал, что водопроводчик ему даже деньги за нее предлагал, но он не взял. Из музея, говорит, не могу ничего продавать, даже мусор. Если мусор из музея, говорит, кто-то хочет купить, значит, он имеет ценность.

— А что за картина-то, Ром? — полюбопытствовал Сергей Иванович.

— Да так, ни то ни се, — скривился Ромка. — Сидит мужик какой-то на обрыве, смотрит вниз. Рядом еще двое спят. Под обрывом речонка какая-то, но точно — не Волга, узкая больно. Голова у мужика — как кочан капусты, плечи — тоже широченные, руки длиннющие, особенно левая, а ножки — как у лилипута. Я и подправил-то всего чуть-чуть, а он говорит — переделывай, меня просили копию вот этой картины сделать, а у тебя другая получилась.

— Водопроводчик, что ль, просил? — хмыкнула я. — Так ему понравилась эта картина, что он даже копию Фомину заказал? Бывают же такие водопроводчики — с искусствоведческим уклоном!

— Не-е-ет, — покачал головой Ромка. — Дмитрич сказал, что копию ему какой-то краевед заказал. Уже после того, как водопровод починили.

— Дмитрич его, что же, прямо в подвал приводил? — спросила я, по репортерской привычке уточняя не совсем понятные мне детали. — Показывал все ваши подмоченные богатства?

— Нет, — в голосе у Ромки появилось недоумение. — Не показывал. Дмитрич сказал, что этот краевед ему точно описал, какая картина его интересует…

— Странно, — сказала я. — Откуда же тогда он узнал, что там хранилась эта никому не известная, никому не нужная картина. По-моему, ты минуту назад сказал, что Фомин назвал ее мусором.

— Не знаю, — пожал плечами Ромка.

— Боюсь, что картина, о которой рассказывает Рома, кому-то все же очень нужна, — заявил неожиданно Сергей Иванович.

Мы с Ромкой в недоумении уставились на него.

— Что вы имеете в виду? — спросила я.

— Я имею в виду, что речь скорее всего идет об одной знаменитой в наших местах картине, которая вот уже лет шестьдесят считается пропавшей, — сообщил нам Сергей Иванович. — И не смотрите на меня так странно… Я помню, как еще студентом наткнулся в старых подшивках областной газеты на очень мрачную историю, в которой эта картина — а я теперь сильно подозреваю, что Рома снимал копию именно с нее, — фигурировала в качестве, если можно так сказать, главной героини.

— Что за история? — спросила я.

— История с убийствами, арестами и расстрелами. Впрочем, в те времена убивали часто, а расстреливали еще чаще, — ответил Кряжимский. — Я не совсем уверен, что точно помню дату, память у меня на числа что-то слаба стала, но, кажется, случилось все это году в двадцать девятом — тридцатом, во времена массовой коллективизации.

Некто Семен Фролов из села Терновка Баландинского уезда, зачисленный в кулаки, в знак протеста порезал всю свою скотину в количестве двух коров, лошади и десятка овец. Самого Фролова расстреляли, а семью его выслали в Сибирь, разрешив забрать только личные вещи.

Жена Фролова, то есть уже вдова, кроме разрешенных предметов личного обихода, прихватила и эту картину, которая досталась ее мужу от его отца, ходившего в молодости с бурлаками от Астрахани до Нижнего. До Сибири, однако, Фроловы не доехали.

В Орске — это километров триста к востоку от Оренбурга по железной дороге — Фролова заболела тифом и вместе с двумя взрослыми уже, на выданьи, дочерьми и пятилетним сыном была высажена из товарного состава и отправлена в так называемый тифозный барак. В бреду она все повторяла, что завещает сыну Степе сохранить картину и найти клад, путь к которому эта картина якобы укажет.

Когда она пришла в себя, ее спросили о картине и кладе, но она только смотрела на окружающих с ненавистью, прижимала к себе свои узлы и молчала…

Сергей Иванович перевел дух, сделал маленький глоточек коньяка, подержал его во рту, проглотил и продолжил. Мы с Ромкой слушали с интересом.

— А ночью кто-то зарезал Фролову и все ее семейство, а вещи украл, — сообщил Сергей Иванович. — Наверное, на клад позарился, о котором Фролова в бреду говорила. Скорее всего кто-то из обитателей того же самого тифозного барака. Но и убийце не судьба была в живых долго ходить. Через день нашли его на вокзале умершим от тифа, не успел уехать. При нем нашли и вещи, украденные у убитых им Фроловых. Вещи сожгли, а картину решили передать в Оренбургский музей, вдруг, мол, что-то ценное.

Когда она попала в Оренбург, ее показали известному в то время на Урале профессору живописи Мордовцеву. Он даже руками всплеснул, когда ее увидел.

Этой картине, говорит, цены нет. Про нее среди уральских казаков легенды ходят. Ее якобы нарисовал то ли один из «генералов» Разина, то ли сам Степан Тимофеевич. И что указывает эта картина на место, где Разин спрятал большую часть казны своего войска, пушки перед походом на Москву хотел купить.

Об этом рассказывают из поколения в поколение в селах, где живут уральские казаки. На вопрос, не может ли быть в самом деле связана эта картина каким-либо образом со спрятанными Разиным сокровищами, профессор Мордовцев рассмеялся и ответил, что русский народ любит сказки, часто сам их сочиняет и свято верит в реальность существования придуманных им самим леших, водяных, ведьм, домовых и прочей нечисти.

Почему бы, в таком случае, не верить и в клад, зарытый Разиным перед походом на Москву?

Мордовцев сказал, что картина не имеет художественной ценности, поскольку написана человеком, ничего не знавшим ни о перспективе, ни о пропорциях, но, вполне возможно, что она представляет собой историческую ценность, если только удастся установить время ее написания и какую-то связь с разинским восстанием.

Но Мордовцев примерно через месяц был арестован, поскольку выяснилось, что его сын, штабс-капитан царской армии Николай Мордовцев, руководил в начале двадцатых бандой, промышлявшей под Оренбургом.

Имущество его было описано, частью распродано, частью расползлось по семьям офицеров НКВД. Картина попала к большому любителю старины комиссару Штапову. Он повесил ее у себя над обеденным столом и не боялся никаких провокаций и доносов со стороны сослуживцев — ведь на картине, если верить преданию, изображен был сам Степан Разин, а это имя тогда было в чести — защитник угнетенных, борец против царского самодержавия, а что кровь лили реками, так это — за правое дело.

Году в тридцать втором Штапова перевели в Тарасов, куда он и переехал со всей своей семьей — женой, дочерью и сыном.

Работа у него была разъездная, большей частью — усмирительная. Но в одной из деревень голодающего в то время Поволжья он был зверски убит потомками тех самых угнетенных, картина защитника которых висела над его обеденным столом. Жена его к старине относилась с гораздо меньшим трепетом, она распродала вещи и отправилась с семьей к родственникам в Питер, где и прижилась.

В тридцать восьмом она наведывалась в Тарасов, чтобы попытаться вернуть себе квартиру, которую бросила в Тарасове после смерти мужа. Но из этой попытки ничего не вышло.

Приезжала она как раз во время празднования двадцатилетия образования ВЧК, ее погибший муж был отнесен к разряду героев, и ее подробно расспрашивали о нем газетчики. Тогда-то она и рассказала все, что знала об этой картине. Аркадий Данилов-Тарасовский — был в то время такой известный в городе репортер — попытался разыскать картину, но ему это так и не удалось.

Штапова вспомнила, что картину купил у нее один из сотрудников Тарасовского краеведческого музея, но фамилии его она не знала.

Данилов-Тарасовский облазил все фонды в краеведческом музее, хранилище в художественном, в который в начале тридцатых была отправлена часть фондов музея краеведческого, но картину ему найти не удалось, и он объявил ее пропавшей.

Но, судя по тому, что рассказал Рома, картина вовсе не пропала, а была похоронена в подвале художественного музея. И если бы не копия, которую с нее делал Рома, про нее так бы никто и не вспомнил…

— Но раз кто-то заказал копию, — возразила я, — значит, о том, что картина хранится в музейном подвале, кто-то знал. Мне, правда, не совсем понятно, зачем этому краеведу понадобилась копия картины, которая никакой ценности не имеет.

— Э-э, не скажи, Оленька, — ответил мне Сергей Иванович. — Не забывай, что речь идет о сокровищах самого Разина. Про то, как он расправлялся с купцами и боярами, мало кто в России не слышал. Но что-то не припомню, есть ли где упоминания о том, что кому-то удавалось найти разинские клады.

— Может быть, он и не закапывал никаких кладов? — спросила я.

— Ну, это, знаете ли, предположение в духе нравственной доктрины времен развитого социализма, — улыбнулся Кряжимский. — Раз, мол, боролся за освобождение крестьян, то и никакой корыстью озабочен не должен был быть, о деньгах не думал. Этакий, понимаете ли, воинствующий гомосоциализм…

— Не поняла вашей ассоциации, — сказала я. — При чем здесь?..

— Извращение потому что! — буркнул Сергей Иванович. — У нас историю каждый сочиняет по-своему, как ему нравится. Захочет, Емелю Пугачева благородством наделит, как любили наши классики делать, захочет — из батьки Махно народного героя изобразит. Как уж тут Разина народным заступником не сделать! А народные заступники всегда питали отвращение к идее личного обогащения, это у них в природе заложено!

— Насчет Пушкина вы, Сергей Иванович, между прочим, не правы! — возразила я. — У Пушкина благородство Пугачева выглядит как каприз какой-то, не больше. А Разина сам народ своим заступником считал, вспомните песни о нем, их не один человек сочинял.

— Песни! — фыркнул Кряжимский. — Да народу больше всего запомнилось, как он с беспомощной женщиной расправился! Я понимаю, конечно, этот акт злодейства всем понравился: и мужикам, которых жены всю жизнь пилят, и бабам русским — княжна-то была персиянкой. Значит, туда ей и дорога, не будет русских мужиков соблазнять. В этой песне, если хотите, выражена идея охраны русского генофонда! Очень агрессивная, заметьте, идея!

Ромка слушал нашу болтовню отрешенно, уйдя в себя, и я начала опасаться, что образ убитого Дмитрича опять заслонил ему весь белый свет.

Но оказалось, его мысли приняли совсем иное направление, причем довольно неожиданное как для меня, так и для Кряжимского.

— Послушайте! — сказал вдруг Ромка. — Я теперь понял! Константина Дмитриевича из-за этой картины убили! Это точно!

Я тут же насторожилась. Сами понимаете, почему. Ромка тоже имел самое непосредственное отношение к картине, копию с нее снимал, и если убили художника Фомина действительно из-за картины, то и Ромке, выходит, грозит нешуточная опасность.

— Почему ты так думаешь? — спросила я.

— Потому что утром я закончил копию переделывать, — сказал Ромка, — а в двенадцать он ее забрал и понес этому краеведу отдавать. Он еще сказал, что быстро вернется, они недалеко от музея договорились встретиться. Дмитрич на встречу с ним пошел в скверик, где его убили! Копию в рулончик скатал, в портфельчик свой потертый сунул и говорит: «Сейчас с гонораром вернусь, пойдем пиво пить». Я его ждал, а потом подумал, что он решил без меня пиво пить, и даже обиделся немного. А когда из музея вышел, смотрю, пусто как-то в скверике, обычно в Пьяной аллейке алкашей полно, а сейчас что-то нет ни одного. Я еще присел на лавочку покурить, а ко мне из кустов два милиционера. Ваши документы, говорят! А у меня нет никаких…

— Вспомни, Ром, а этот краевед… Он при тебе приходил к Дмитричу копию заказывать? Ты не помнишь, как он выглядел? — перебила я его.

— Да он вообще не приходил! — сказал Ромка. — Да и не пускают никого посторонних в подвал. Туда чтобы попасть, нужно через хранилище пройти, а в нем знаете какие ценные картины хранятся. А тут еще после аварии — вообще фонды закрыли, даже для специалистов. Директор сказала, что, пока не ликвидируют аварийную ситуацию, никого в фонды не пустит! Это она на мэрию так давит, хочет попробовать еще одно помещение для музея выбить, мне Дмитрич так объяснил.

— Ты, значит, не видел этого краеведа? — спросила я. — И как он выглядит, не знаешь?

— Нет, — помотал головой Ромка. — Не знаю.

— Прекрасно! — сказала я таким тоном, что и Ромка, и Сергей Иванович поняли, что ничего прекрасного я на открывающемся перед Ромкой горизонте не вижу. — Ты капитану этому, что меня в музей вызывал, об этом рассказывал? О копии, которую Фомин с собой унес?

— Нет, — ответил Ромка. — Он же ничего про картину у меня не спрашивал, а я и забыл совсем, что Дмитрич с копией ушел.

— Он тебе телефон свой дал? — спросила я. — Должен был. Капитаны милиции всегда оставляют свои визитные карточки свидетелям, на случай если они что-нибудь вдруг вспомнят еще.

— У него визитки не было, — сказал Ромка. — Он мне на клочке бумаги номер написал. А что, позвонить ему, рассказать про копию?

— Я сама капитану позвоню, — сказала я. — Набери номер.

Ромка еще раз посмотрел в свою бумажку и набрал шесть цифр.

— Капитан Барулин слушает! — раздался в трубке мало похожий на тот, что я сегодня слышала в кабинете директора музея, голос.

Я представилась и прежде всего уточнила одну небольшую деталь, которая вызывала у меня некоторые недоуменные вопросы.

— Простите, капитан, вы сказали, что рядом с убитым сегодня возле музея Фоминым нашли пустую бутылку из-под «Анапы»… Больше ничего не нашли?

— А что-то должно было быть еще? — насторожился капитан. — Что вы имеете в виду?

— Да нет, ничего особенного, — смутилась я, мне почему-то не очень хотелось спрашивать капитана вот так в лоб о копии, сделанной Ромкой, — пришлось бы отвечать на многочисленные вопросы, а я и сама немного пока понимала. — Просто Рома приносил сегодня Фомину свои этюды, чтобы тот посмотрел. Фомин взял их с собой домой, они у него в стареньком, потертом портфельчике лежали…

— Но рядом с ним никакого портфельчика найдено не было, — сказал капитан. — Впрочем, возможно, его прихватил убийца… Послушайте, а этот Роман Тихонов сейчас у вас, что ли?

— Да, — ответила я, — он сидит у нас в редакции.

— Вы не могли бы ему трубочку дать? — попросил капитан Барулин.

Я протянула трубку Ромке.

— Я слушаю! — сказал Ромка. — Что? Простите, слышно плохо. Что еще было в портфеле? Копия…

Договорить он не успел. Сергей Иванович нажал на рычажки и взял трубку у Ромы.

— Что вы делаете, Сергей Иванович? — возмутилась я. — Он же не договорил!

— Вот и не нужно договаривать! — возразил Сергей Иванович. — Не думаю, что нужно спешить с таким делом, как приглашение милиции. Я всегда сомневался и сейчас сомневаюсь — и в ее уме, и в ее порядочности. И поверьте, у меня есть для этого основания.

— Вашим основаниям уже полвека! — воскликнула я. — А вы все не можете забыть, как вас пытались завербовать в сексоты!

— Меняется время, но не люди! — возразил Сергей Иванович, все еще держа трубку в руках. — Если полвека назад подлость была самым распространенным приемом работы милиции, то и сейчас она из нее не исключена, я в этом уверен.

— А я не уверена, — воскликнула я. — Я знакома с некоторыми из тех, кого вы так безапелляционно называете подлецами. Но клянусь, не могла бы о них сказать то, что сейчас сказали вы!

— «Не клянись, ибо отречешься!» — так, кажется, сказано? — спросил Кряжимский.

— Не знаю! — отрезала я. — Положите, пожалуйста, трубку. И пусть Рома подробно расскажет нам об этой злосчастной копии.

— Положу, но только после того, как Рома даст обещание не рассказывать о ней капитану милиции, — заявил вдруг Сергей Иванович.

— Почему? — искренне удивилась я. — Неужели вы считаете…

— Что я считаю, я скажу, как только Рома пообещает мне то, о чем я его просил, — поставил ультиматум Кряжимский.

Я человек довольно-таки нетерпимый и сама о себе это знаю. Но это знание помогает мне иногда проявлять терпение. Можно было, конечно, заставить сейчас Кряжимского не только трубку положить, но и номер Барулина набрать.

Но я не люблю давить на людей. Мне нравится, когда люди проявляют самостоятельность и свою личную волю. Особенно люди, к которым я отношусь хорошо. Такие, как, например, Сергей Иванович Кряжимский.

— Рома! — сказала я. — Пообещай ему, наконец!

— Да ладно, — сказал Ромка в недоумении, — могу и не говорить…

— Отлично! — сказал Кряжимский и положил трубку на рычаг телефона.

Телефон тут же зазвонил. Я решила ответить сама.

— У вас телефон неисправен! — заявил мне недовольным голосом капитан Барулин. — Я не закончил разговор с вашим внештатным парнем.

— Он мне сказал, о чем вы его спрашивали, — подхватила я. — Но, насколько он смог вспомнить, ничего больше в портфеле Фомина не было.

— Но он сказал — «копия», — уточнил капитан. — Копия чего?

— Ах это! — улыбнулась я. — Речь идет о копии аттестата за второй курс. Фомин просил принести ее вместе с этюдами.

— Зачем? — спросил капитан.

— А он не объяснил зачем, — пожала я плечами. — Наверное, учебой Роминой интересовался. Он же был его наставником в некотором роде… Разве Рома вам этого не говорил? У них с Фоминым были очень хорошие дружеские отношения. Они уважали друг друга. Согласитесь, сегодня это встречается не часто. Фомин видел в Роме равного себе художника, ни больше ни меньше.

— Вот как? — сказал капитан с ноткой недоверия в голосе. — Ну, ладно… Пусть ваш Тихонов звонит, если что-то вспомнит о Фомине.

— Обязательно позвонит! — заверила я капитана. — Если вспомнит!

И, положив трубочку, в негодовании повернулась к Кряжимскому.

— Вы заставили меня врать, Сергей Иванович! — сказала я. — Объясните, черт возьми, зачем вам это было нужно? Что за игры вы затеваете с милицией?

— Игры?! — возмутился он. — Я, наоборот, хочу, чтобы она нос свой не совала туда, где ей делать совершенно нечего!

— Я — вся внимание! — сказала я Кряжимскому угрожающим тоном. — Жду ваших объяснений.

— Фомина убил человек, который хочет отыскать клад Разина! — заявил Сергей Иванович и посмотрел на нас как на малолетних недоумков. — А ключ к этому кладу содержится в картине, с которой Рома снял копию. Убийца забрал у Фомина копию.

Я недоверчиво покрутила головой, но ничего не сказала. Ромка смотрел на Кряжимского напряженно, но тоже молчал. Сергей Иванович, казалось, был доволен произведенным на нас впечатлением.

— Никакого краеведа на самом деле не существует! — сделал он еще одно заявление. — Есть какой-то неизвестный нам человек, который давно, надо полагать, одержим идеей найти разинские сокровища.

Кряжимский говорил так, словно ни на секунду не сомневался в реальности этих сокровищ. Но для меня эта идея звучала пока неубедительно.

— Он каким-то образом узнал о тайне этой картины, — продолжал Кряжимский. — Ему удалось установить, что картина скорее всего хранится в тех самых фондах художественного музея, которые в начале тридцатых были перевезены в него из краеведческого музея. Но самому ему отыскать картину никогда бы не удалось.

Дело это, сами понимаете, непростое, нужно перевернуть тысячи экспонатов, которые хранились в подвале самым, как я предполагаю, невообразимым образом, простите мне этот невольный каламбур. За тем, что происходит в музее, этот лжекраевед, без всякого сомнения, следил и ждал удобного момента, чтобы добраться до картины.

А тут такая удача — авария водопровода! И в музей направляется аварийная бригада. Я думаю, что под видом водопроводчика мог проникнуть в музей или сам этот человек, или его сообщник.

Его задачу облегчили Ромкины друзья из художественного училища, которые не решились выбрасывать то, что впрямую, как им казалось, относится к изобразительному искусству, но не умея отличить ценность от мазни, оставляли все подряд, что попадалось под руку, и складывали это куда-нибудь в одну кучку.

А разыскать в этой кучке нужную картину не так уж сложно. «Водопроводчику» это сделать удалось, но не удалось вовремя спрятать картину. Его с картиной в руках увидел Фомин и картину тут же отобрал. Это у людей его типа в крови, он старого воспитания был человек, уважал себя. Потому и продать картину не захотел.

«Водопроводчику» ничего не оставалось, как уйти несолоно хлебавши. Но теперь он наверняка знал, что интересующая его картина — в музее. Нужно было только каким-то образом извлечь ее оттуда.

И тут его осеняет гениальная мысль. Ему не нужна сама картина! Ему нужна только информация, которая в ней содержится. Значит, ему вполне достаточно и копии, верно?

Он вновь встречается с Фоминым, приняв меры к тому, чтобы тот его не узнал, или, прибегнув к помощи сообщника, представляется краеведом. Говорит, какая именно картина его интересует, и Фомин подтверждает, что действительно такая картина существует.

Тогда лжекраевед сплетает какую-нибудь правдоподобную историю о том, что ему необходима копия этой картины, так как знает, что продать ее Фомин не согласится, а действовать официальным путем — через директора музея — он не хочет. Есть опасность проколоться, да и вся эта его суета с картиной привлечет внимание. Не к нему, а главным образом — к самой картине, вот чего он боится.

Но больше всего он боится, что кто-нибудь догадается о том, что картина эта указывает путь к месту, где Степан Разин зарыл награбленные им сокровища.

Возможно, Фомин догадался о его истинных намерениях, за что и поплатился жизнью. А может быть, это была просто мера предосторожности, чтобы устранить единственного человека, который знал, что к картине кто-то проявил интерес. После убийства Фомина работу по расчистке подвала продолжит кто-то другой.

Картину скорее всего сожгут вместе с другим мусором, и на этом ее существование, как источника информации, прекратится. У него останется копия с указаниями о кладе, и он станет единственным обладателем этих сведений, эксклюзивным, так сказать…

— Как же единственным? — возразила я. — Копию-то делал Ромка!

— Но ему-то откуда об этом известно? — воскликнул Сергей Иванович. — Фомин не стал бы ему об этом говорить. Для него это была коммерческая сделка, и снижать ее стоимость рассказом о том, что он поручил изготовить копию недоучившемуся художнику-оформителю… Прости, Рома, но ведь со стороны это выглядит именно так! Так вот делать этого он наверняка бы не стал. А это может служить аргументом за то, что заказчику копии ничего о Ромке неизвестно. И, таким образом, его жизнь вряд ли подвергается сейчас какой-либо опасности…

— Хорошо, — сказала я. — В этом я, наверное, готова с вами согласиться. Все выглядит очень логично и на первый взгляд убедительно, хотя в вашем фантастическом рассказе полно белых пятен. Каким, например, образом этому вашему лжекраеведу вообще стало известно о существовании картины и о кладе?

— Ну знаешь, Ольга! — вздохнул Сергей Иванович. — Ты требуешь от меня невозможного. А именно, чтобы я построил тебе непротиворечивую модель действительности с учетом турбулентной природы нескольких индивидуальных судеб, о которых мне неизвестно абсолютно ничего, четко определил степень флуктуации предмета, о котором неизвестно даже, подлинный он или подделка, и наглядно представил тебе бифуркальный аттрактор конечного события, что невозможно в принципе, поскольку он существует только в абстракции, подобно логическим структурам.

У меня голова пошла кругом от этих терминов, я поняла только половину из того, что он сказал, но перед Ромкой мне этого показывать не хотелось, и я только кивнула головой. Но запомнила адресованную мне ехидную усмешку Сергея Ивановича, блуждавшую на его губах, когда он вываливал на нас с Ромкой все это.

— Если поверить в вашу гипотезу, — сказала я, — то этот человек, получив то, что рассчитывал получить от Фомина, отправится на поиски клада? А раз так, то мы сможем его найти.

— Кого? — спросил Кряжимский.

— Убийцу Фомина, — сказала я.

— А зачем нам это делать? — спросил он. — Думаю, что милиция справилась бы с этим делом гораздо успешнее нас. Они, в конце концов, профессионалы.

— Но вы же сами не дали Роме… — начала я возмущенно.

— Потому что искать нам нужно не убийцу Фомина, — сказал Кряжимский и сделал долгую эффектную паузу.

— А кого же, в таком случае? — не выдержала я.

— Не кого, а что! — заявил Сергей Иванович, глядя на меня заблестевшими глазами. — Клад! Сокровища Разина! Поэтому и не надо сообщать ни о чем милиции. После того как мы найдем сокровища — пожалуйста. Неужели вы думаете, что нам позволят этим заняться, если мы скажем истинную причину смерти Фомина!

— То есть — клад? — уточнила я.

— То есть — клад! — повторил он утвердительно. — Остается, правда, довольно сложный вопрос, как быть с этим лжекраеведом, который получил уже копию картины и отправился на поиски?

— Действительно, — иронично сказала я. — Наконец-то вы о нем вспомнили. Мы должны сообщить о том, что нам стало известно, капитану Барулину. Иначе это похоже на укрывательство.

— Ну это ты хватила, Оленька! — усмехнулся Кряжимский. — Ведь мы даже не знаем этого человека, о каком укрывательстве может идти речь. Мы можем подсказать следствию, как его можно найти, но это уже целиком зависит от нашего желания.

— Но он же — убийца! — возразила я. — Он же может быть опасен!

— Не думаю, чтобы он представлял опасность для окружающих, — сказал Сергей Иванович. — Он опасен только для тех, кто посвящен в тайну картины. То есть с этого часа — для нас троих. Но об этом знаем только мы. Он же по-настоящему опасен для нас станет только с того момента, как узнает об этом. И опять же от нас с вами зависит, как скоро такой момент наступит и наступит ли он вообще. Я бы сказал, только от нас и зависит.

Я покрутила головой. Возразить мне ему было нечего. С точки зрения формальной логики он был абсолютно прав.

— Сергей Иванович, — сказала я. — И вы серьезно предлагаете мне заняться вместе с вами и с Ромкой поисками этого мифического клада? Скажите, я сколько-нибудь похожа на сумасшедшую?

— А разве я похож на человека, выжившего из ума? — возразил Сергей Иванович. — Просто я больше вашего верю народным преданиям. Помните свидетельство профессора Мордовцева, что в Оренбурге сохранились устные рассказы об этой картине?

Я недоверчиво покачала головой.

— А вы спросите Ромку, — предложил Сергей Иванович. — Согласен ли он искать этот клад?

— Конечно, согласен! — воскликнул Ромка. Еще бы он был не согласен! — Я подумал… Мы же так и того найдем… ну этого, человека, который Дмитрича убил. А когда найдем, тогда и сообщим милиции.

Ромкины рассуждения показались мне не лишенными смысла. Поиски убийцы — занятие гораздо более соответствующее должности главного редактора газеты «Свидетель», специализирующейся на различного рода криминальных историях, которые мы сами и расследуем.

Признаюсь, я не верила в клад, зарытый Разиным, но вот в реальность существования убийцы, охваченного идеей поиска этого клада, я верила вполне. И заняться его розыском не казалось мне пустой тратой времени.

Но при этом совсем не обязательно лишать мой поредевший во время свадебного путешествия Маринки и Виктора коллектив романтической сказки о сокровищах кровавого волжского разбойника…

И не надо возмущаться, что таким эпитетом я величаю народного заступника Стеньку Разина. Он убивал и грабил ни в чем не повинных перед ним лично людей. Какими бы целями и идеями он ни оправдывал убийства и грабежи, они не переставали от этого быть убийствами и грабежами.

Да и не уверена я, что были у него сколько-нибудь осмысленные цели и идеи. Но это уже мое личное мнение, и к истории, которую я собираюсь рассказать, оно никакого отношения не имеет.

— Раз вы проявляете такое единодушие по поводу наших ближайших редакционных планов, — сказала я, — то и я не стану отрываться от коллектива, а по своей привычке возглавлю его. Не возражаете?

— Нам наш возраст не позволяет составить тебе конкуренцию, — улыбнулся Сергей Иванович. — Поэтому принимается без голосования.

— Ну, значит, продолжаем совещание, раз уж оно так стихийно у нас началось, — сказала я. — Почему вы, Сергей Иванович, не беспокоитесь о том, что мы можем не успеть за тем человеком, который получил картину раньше нас? На целых полдня. Он, наверное, уже отправился в месту, где спрятан клад?

— Это вряд ли, — возразил Сергей Иванович. — Картина не может содержать прямого указания на это место. Сведения наверняка зашифрованы и представляют собой какую-нибудь головоломку, или зашифрованную надпись, или символический рисунок, или ребус, над которым придется еще поломать голову, прежде чем мы поймем, куда нам следует отправиться. Именно поэтому я и не беспокоюсь, что нас опередят. Одной голове справиться с загадкой в девять раз труднее, чем трем, даже если она нас и опередила на целых полдня, эта голова.

— Но у нас же даже картины нет! — сказала я.

— Картины нет, но есть художник, который снимал с нее копию, да еще и переделывал эту копию, — показал Сергей Иванович на Ромку. — Неужели ты думаешь, что он не сможет восстановить сейчас хотя бы схематично эту картину? Рома, скажи честно, сколько тебе на это потребуется времени?

— Да десяти минут хватит! — воскликнул Ромка.

Мы отправили Ромку в соседнюю комнату, чтобы он мог там сосредоточиться и восстановить в памяти детали картины, а сами принялись за кофе с коньяком, причем я отдавала предпочтение кофе, а Кряжимский — французскому «Лагранжу». Я припомнила Сергею Ивановичу его мерзкую ухмылку в мой адрес и спросила невинно:

— Что это за заклинания вы на нас вывалили, Сергей Иванович, турбулентности там всякие и тому подобную абракадабру?

— Так это, Оленька, никакие не заклинания, — пожал плечами Кряжимский. — Это последнее слово науки в понимании логики событий. Нелинейная, знаете ли, динамика. Наука будущего. С ее помощью очень удобно представлять не только реальные процессы, происходящие в природе, ну, скажем, перемещения масс воды, воздуха или какого-то газа, но и в социальной, если можно так выразиться, жизни. Я думаю, из нее со временем выделится особая наука, что-то вроде нелинейной логики, то есть логики реальной жизни, которую в рамки формальной логики никогда затолкать не удается, как ни много желающих это сделать.

— А пока она еще не выделилась, — сказала я, — с помощью вашей нелинейной динамики очень удобно удовлетворять свое уязвленное чем-то самолюбие и обслуживать свою гордыню, не правда ли, Сергей Иванович?

Кряжимский похлопал глазами, посмотрел на меня виновато и, вздохнув, сказал:

— Ну, Ольга Юрьевна, ну простите старика! Ну, поддался искушению, виноват. Хотелось мне выглядеть умнее и значительнее, чем на самом деле. Меня эта болезнь с детства преследует… Я ведь и сам, честно говоря, ничего не понимаю в этом. Блеснуть перед молодежью захотелось…

— Эх, Сергей Иванович! — вздохнула я. — Разве вам мало женской любви досталось? Я ведь вас и так люблю, не блестящего.

— Да сам-то я себя не очень люблю… — пробормотал Кряжимский.

— Но это ваша личная проблема, — мягко сказала я. — Зачем же решать ее за наш с Ромкой счет? Тем более что она таким образом все равно не решается.

— Права, Оленька, права, — сказал он, — прости старика.

— Готово! — сказал, входя в мой кабинет с листом ватмана, Ромка. — Я же сказал, мне и десяти минут вполне хватит.

Он положил на стол свое произведение. Мы все втроем сгрудились над рисунком.

— Да-а-а, — сказала я. — Художественная ценность не оставляет сомнений.

— Я-то тут при чем? — возмутился Ромка. — Я же предупреждал.

— А ты и ни при чем, — сказала я. — И вообще думай больше о деле и поменьше — о своих комплексах. А то так и будешь носиться с ними до самой старости, портить окружающим настроение и обижать своих друзей.

Кряжимский тяжело вздохнул, но промолчал.

— Поэтому не оправдывайся, — сказала я Ромке, — а давай-ка объясняй, что здесь такое изображено. Без твоей помощи нам с Сергеем Ивановичем вряд ли удастся разобраться.

— Значит, так, — сказал он с видом экскурсовода в Третьяковке. — На первом плане — фигура сидящего человека. Я сколько ни рассматривал картину, не мог понять, что за странная у него поза: ноги согнуты так, словно сидит на лавке или пеньке, но на картине ясно видно, что сидит он на ровной земле, на траве. Рядом с ним, чуть правее, лежат два человека, спят, правда, позы у них тоже неестественные. Руки у человека слишком уж длинные. Вернее, рука. Видно только левую. Она опущена вниз, кисть лежит на земле и вывернута очень странным образом. Человек сидит у обрыва, судя по масштабу изображения — очень высокого, но там масштаб вообще нигде не соблюден, поэтому обрыв может быть и маленький. Внизу под обрывом протекает какая-то речка. Не сказать, что широкая, так себе. Чуть дальше по течению, только не понятно — вверх или вниз, она разделяется на два рукава. Между ними остров с высокими скалами, хотя и ниже обрыва, на котором сидит человек. У острова нарисован корабль с веслами. На верхушке скалы — хижина. Все это в миниатюре, очень мелко. Ну, вот, собственно, и все… Ах да, наверху, в центре нарисована какая-то птица, то ли орел, то ли еще кто, я плохо птиц знаю…

— И это все? — спросила я удивленно. — Какие же сведения о кладе можно отсюда почерпнуть?

Кряжимский почесал себе затылок.

— Отсюда, пожалуй, никаких, — сказал он, показывая на Ромкин эскиз. — Но, боюсь, наш юный друг слишком поторопился и кое-что из важных деталей упустил.

Ромка посмотрел на него обиженно.

— Ну, вот здесь, например, — показал Кряжимский на пустое поле внизу, под фигурой сидящего на земле человека. — Здесь на картине что нарисовано?

Ромка сморщил лоб. Минуту помолчал, а мы ему не мешали вспоминать.

— Здесь что-то есть на картине, — сказал он смущенно. — Кусты нарисованы или трава. Не помню. Помню только, странные какие-то, и еще в рамочку обведены, которая касается руки вот этого самого человека.

Сергей Иванович поднял палец.

— Давайте-ка просто отметим для себя этот момент, обсуждать его пока не будем и пойдем дальше, — сказал он. — А вот здесь что?

Он показал на белое пятно в правом верхнем углу картины.

— А там и нет ничего, — уверенно сказал Ромка. — Это я совершенно точно помню. Там закорючка какая-то стоит, и все, остальное — чисто.

— Вот вам и второй момент, — заявил Сергей Иванович. — Совершенно ясно, что…

Он вдруг прервал себя и обратился с новым вопросом к Ромке:

— Рома, только честно… На той копии ты закорючку эту нарисовал?

— Нет, — покачал головой Ромка и покраснел. — Я подумал, что она только мешает, грязь создает. Я вообще думал, что ее кто-то нечаянно…

— Подожди, — перебил Кряжимский. — А вот эти кусты, в рамочке, ты как рисовал на копии?

Ромка стал совсем пунцовый.

— Ну, как… — пробормотал он. — Так, чтобы на кусты похожи были…

— То есть ты их один к одному, как говорится, не вырисовывал? — спросил Кряжимский. — Даже когда Фомин тебя заставил исправлять копию?

— Я голову перерисовывал, — проворчал Ромка. — И ноги с этой вот длинной рукой…

Кряжимский довольно засмеялся.

— Не оправдывайся! — воскликнул он. — Может быть, с точки зрения художника ты поступил и неправильно, непрофессионально, но с точки зрения кладоискателя, который хочет запутать конкурента, ты сделал совершенно верно. И теперь мы можем спокойно отправляться по домам и дожидаться завтрашнего дня, когда откроется музей и ты принесешь нам настоящую картину, которую мы тщательно и рассмотрим. А тогда уже решим, есть ли на ней какие-нибудь указания насчет клада и стоит ли нам тратить на его поиски время.

Мы с Ромкой согласились на это предложение без всяких возражений. Обсуждение, как оказалось, затянулось, и мы порядком устали.

Договорившись наутро встретиться у музея за десять минут до начала рабочего дня, мы разошлись. Я, конечно, уступила Ромкиным просьбам и разрешила ему переночевать у себя, благо квартира у меня позволяет это сделать без всякого неудобства для меня.

Глава 2

Я очень боялась, что капитан Барулин установит какой-нибудь пост в музейном подвале и у Ромки возникнут неприятности, когда он будет выносить картину из музея. Мы заранее обсудили, как он это сделает.

К моему удивлению, это не составило особой сложности. Картина была невелика, по Ромкиным словам, примерно 35 на 25 сантиметров — как чуть позже выяснилось, он ненамного ошибся. Ее легко можно было скатать в трубочку и сунуть в карман.

Сергей Иванович, с которым мы встретились около музея, высмеял мои страхи по поводу охраны подвала и уверенно заявил, что никакой охраны возле подвала не будет, Барулин, мол, в лучшем случае поставит только наблюдателя на входе в музей, да и то он, Кряжимский, никакого смысла в этом не видит.

Но нам с ним, на всякий случай, следует подальше держаться от музея, пусть Ромка сходит туда один. Если его станут спрашивать, зачем он пришел, ведь без Фомина все равно никакой работы не будет, Ромка должен сказать, что он оставил в подвале что-нибудь из личных вещей, например рабочую одежду, халат там, джинсы, рубашку, да все равно что. Ему непременно разрешат все это забрать.

Я не согласилась с Кряжимским. Если Ромка так скажет, а потом уйдет из музея без свертка, это может вызвать подозрение или, по крайней мере, недоумение. Пусть он лучше скажет, что забыл в подвале свое редакционное удостоверение внештатника. А сам принесет его в кармане и при выходе — покажет, нашел, мол. Тогда на это вообще никто не обратит внимания. А если обратит и сообщит при случае капитану Барулину, тот ничего не заподозрит, Ромкин визит за удостоверением только объяснит, почему он вчера оказался без документов.

Все прошло на редкость гладко. Мы с Кряжимским сидели в открытом кафе напротив музея и наблюдали за входом, поджидая Ромку. Признаюсь, я немного волновалась за него, несмотря на бодрое настроение Кряжимского.

Правда, меня постоянно преследовало ощущение, что за нами кто-то наблюдает. Я даже украдкой оглядывалась по сторонам, но ничего подозрительного не заметила и списала свою подозрительность на свое слишком развитое воображение.

Несмотря на мои опасения, ничего не случилось. Ромка появился в дверях музея, воровато оглянулся («Вот идиот! — подумала я. — Как нарочно, внимание к себе привлекает!») и прямо через дорогу направился к нам. Правый карман его широких брюк заметно оттопыривался.

— Роман! — сказала я, когда он подошел к столику и сел напротив нас. — Ты знаешь, что такое провоцирующее поведение?

— Оля, Оля! — предостерегающе сказал Сергей Иванович. — Не время выяснять отношения.

— Сергей Иванович! — возмутилась я. — Так он же сейчас картину из кармана прямо здесь вытащит и начнет рассматривать!

Ромка покраснел, видно, я угадала — именно это он и намеревался сделать.

— А что прятаться-то? — сказал он. — Все равно она никому в музее не нужна.

— Если верить Сергею Ивановичу, — сказала я, — то из-за этого куска картона убили человека. Вот тебе и никому не нужна. У тебя есть уверенность, что сейчас за тобой не наблюдает тот, кто убил Фомина?

Ромка начал озираться по сторонам, и я тут же пожалела о своей последней фразе.

— Перестань сейчас же крутить головой! — воскликнула я. — Спокойно встаем и идем в редакцию. Связалась я с вами на свою голову. Кладоискатели!

— Подождите, — сказал Ромка. — Мне показалось, что в подвале кто-то до меня побывал. Я помню, когда вчера уходил, папки с рисунками и картинами сложил у стены, под окном, а когда я сегодня туда пришел, они лежали на столе. Их кто-то смотрел.

— Картина на месте? — взволнованно спросил Кряжимский. — Ее не взяли?

— Она на пюпитре стояла, — сказал Ромка. — Когда я вчера уходил, я поверх нее плакат приколол. Марья Николавна, если увидит, что я в рабочее время посторонними вещами занимаюсь, ругаться будет.

— Директор музея? — догадалась я.

— Ну! — сказал Ромка. — Но в подвале точно кто-то был!

Как отнестись к этому сообщению, никто из нас не знал. Решили пока не обращать на этот факт особого внимания. Может быть, Ромка просто забыл, где оставил папки с картинами, а сегодня зря поднимает тревогу. В конце концов, никакой реальной опасности мы в этом пока не видели.

В редакции мы задернули шторы на окнах, отключили телефон и принялись рассматривать картину, которую Ромка извлек из кармана и разложил на моем столе.

Картина и впрямь была написана непрофессионалом, это даже мне бросалось в глаза. Человек, сидящий на обрыве, был непропорционально велик, и к тому же — Ромка правильно подметил — его поза была совершенно неестественна для сидящего.

Верхний правый угол действительно был пустой. Он не был даже загрунтован. Просто какое-то грязно-коричневое засаленное и затертое пятно.

Картина была написана не на картоне, как я думала, а на каком-то плотном и в то же время мягком материале, который гнулся хорошо, но не сохранял форму, как лист бумаги, скатанный в трубку.

— На чем это написано, как вы думаете, Сергей Иванович? — спросила я. — Не картон. Может быть, береста?

— Ну ты хватила, дорогая! — воскликнул Кряжимский. — Береста — в семнадцатом веке! Хотя материал, конечно, какой-то странный. Я не специалист, но это не холст и не картон. По-моему, у него вообще не бумажная и не тканая основа.

— Тогда что же это? — спросила я.

— А по-моему, это очень похоже на пергамент, — неуверенно сказал Ромка. — Нам в училище точно такой же показывали…

— Пергамент? — растерянно переспросил Кряжимский. — Почему пергамент?

— Боюсь, это не единственный вопрос, на который мы не найдем ответа, — сказала я. — Например, кто этот человек, на обрыве? То, что это Степан Разин, всего лишь предположение, ничем не подтвержденное, кроме весьма сомнительной легенды.

— Ох, Оля, прекрати наконец сбивать нас на путь сомнений и блужданий! — сказал Сергей Иванович. — Я уверен, что у нас и без того будет масса поводов засомневаться в успехе нашего предприятия. Но надо же в конце концов понять, что тут изображено… Давайте так. Каждый из нас сейчас внимательно посмотрит на картину в течение пяти минут и скажет, что он в ней увидел необычного… Вернее, не необычного, а то мы начнем перечислять все несуразности изображения. Будем рассуждать так. Если это просто портрет или жанровая сценка — что весьма сомнительно, — то у картины есть хоть какая-то, но композиция. Давайте будем перечислять то, что в эту композицию не укладывается. Но сначала — внимательно смотрим.

Мы уставились на картину.

Могу вас заверить, что пять минут сосредоточенного разглядывания — огромный срок. Я за минуту уловила все детали на картине и ужаснулась, взглянув на часы, — еще четыре минуты смотреть столь же внимательно на то, что мне казалось предельно ясным! Просто ужас какой-то! Мне представлялось это совершенно бессмысленным занятием, а для меня, при моем характере, нет ничего ужаснее, чем сидеть без дела и убивать время. Я измучалась за эти долгие четыре минуты.

Но зато я вдруг поняла, что Сергей Иванович, который всегда держался прежде в тени и никогда не вступал со мной в борьбу за лидерство в редакции, со вчерашнего дня развил весьма примечательную активность и вышел в лидеры в нашем «кладоискательском» коллективе. Возможно, это связано с моим откровенным скептицизмом по отношению к самой цели нашего необычного предприятия, но уж слишком сомнительной она мне кажется.

«Ну что ж! — решила я. — Я готова на время предоставить вам место капитана, Сергей Иванович. Если, конечно, у вас все получится и вы не посадите корабль на первую же мель».

— Итак! — объявил Кряжимский. — Время прошло. Кто первый? Я думаю, предоставим слово женщине. Давай, Оля!

«Ишь ты, раскомандовался! — отметила я. — Сам уже не замечает, что слишком откровенно это у него получается. Да и хитрит явно. Мне первой предлагает высказаться, чтобы последнее слово за собой оставить. Как и полагается капитану. Пожалуйста, Сергей Иванович, пожалуйста! Только смотрите не споткнитесь…»

— Спасибо за возможность снять все, так сказать, пенки, — сказала я, собираясь разыграть небольшой спектакль. — Прежде всего я хочу сказать о том, чего в картине не хватает. Чем дольше я на нее смотрела, тем острее ощущала уровень развития человека, который ее рисовал. И в связи с этим мне кажется, что очень органично здесь в правом верхнем углу смотрелось бы нарисованное яркой желтой краской солнышко, а от него длинные желтые лучи, проникающие во все уголки изображения… Вот так.

— Ну и… — сказал Кряжимский.

— Что — ну и? — спросила я.

— Все? — удивился он.

— Да, — невинно пожала я плечами. — Все остальное, пожалуй, на месте…

Кряжимский покрутил головой и вздохнул. Наверное, понял, что номер его не прошел и что мной манипулировать не стоит, лучше со мной сотрудничать, а не бороться за лидерство.

— Ладно, Оля, ладно, — сказал он. — Послушаем тебя напоследок. Тогда я выскажусь, раз уж я придумал такой регламент… Прежде всего обращает на себя внимание очень странный орнамент, обведенный в рамочку. Он здесь, как говорится, вообще ни к селу ни к городу. Я думаю, что рамочка сделана не для красоты. Это скорее всего — изображение листа бумаги, видите, вот четыре угла, и форма у нее очень близка к прямоугольной.

— Похоже в общем-то, — согласился Ромка. — Только криво очень.

— Я понял так, что художник, который рисовал это произведение, впрочем, «художник» несколько режет мой слух в данном случае, буду называть его — автор. Так вот автор был несколько стеснен композицией, которую он избрал для своего творения. У него просто осталось много места, и он опасался, что если он нарисует сначала лист бумаги, который держит сидящий человек, то то, что он собирался уместить на этом листе, просто не поместится. Поэтому он сделал наоборот: сначала нарисовал изображение на листе, а потом уже и сам лист. Поэтому он и получился у него несколько кривоватый.

— Хм, несколько! — хмыкнул Ромка.

— Не придирайся, Роман, — возразил Сергей Иванович. — Что-то подсказывает мне, что кисть для автора была очень непривычным орудием труда. Его руки, на мой взгляд, привыкли к гораздо более увесистым предметам, топору, например, или дубине.

— Сергей Иванович, — возразила я, — не надо навязывать нам ничем не подтвержденных выводов.

— Замечание принимается, Оленька, — кивнул Сергей Иванович, — хотя я и мог бы привести в пользу своего мнения тот аргумент, что линии на картине выведены как-то неуверенно, словно рука автора часто дрожала. Но я, конечно, понимаю, что это наблюдение нельзя в полном смысле слова считать аргументом, так как могут быть и другие объяснения дрожащим рукам.

— Похмелье, например! — сказал Ромка.

Кряжимский строго посмотрел на него поверх очков и, вздохнув, сказал:

— Молодой человек, что вы, собственно, знаете о похмелье? Повторю еще раз: могут быть и другие объяснения… Но главное — что же изображено на этом, так сказать, листе бумаги? На первый взгляд — довольно хаотичное нагромождение линий, которые при минимальном воображении легко принять за кусты, растущие чуть ниже на склоне. Но тогда непонятно, зачем они обведены в рамочку? Я хочу высказать предположение, что перед нами вовсе не кусты изображены, а некий план, что-то вроде лабиринта…

— Для этого необходимо довольно большое воображение, — вставила я. — Нет ли у вас более правдоподобных интерпретаций?

— Это я считаю наиболее правдоподобным! — возразил Кряжимский. — Остальные еще… еще экзотичнее. А почему, собственно, это не может быть планом, раз уж мы решили, что ищем клад?

— Сергей Иванович, — сказала я. — У вас если одно выходит замуж за другое, то они рождают третье.

— Так это же закон жизни, Оленька! — воскликнул Кряжимский. — Только поэтому, может быть, она до сих пор и продолжается!

Я усмехнулась.

— Ладно, давайте дальше! — согласилась я.

— Дальше остается только выяснить, что отображает этот план, — сказал Кряжимский. — Судя по линиям на чертеже, по их извилистости и протяженности, я рискнул бы высказать предположение, что перед нами план какой-то пещеры. Согласны?

Ромка кивнул. Он слушал Кряжимского с невольным восхищением. Хоть Ромка и считал его занудой, но дань уважения его аналитическим способностям он, безусловно, отдавал.

У меня мелькнула одна мысль, и я поспешила ее тут же высказать, боясь забыть.

— Я, кажется, знаю, где может находиться ваша гипотетическая пещера! — воскликнула я. — Видите эти две фигуры, которые Ромка назвал спящими? У меня, правда, сложилось мнение, что они гораздо больше похожи на мертвых, чем на спящих. Обратите внимание на их позы и взаимное расположение. Во-первых, они лежат вытянувшись во весь рост и прижав руки к телу. Во-вторых, они находятся под углом друг к другу и их тела образуют как бы указательную стрелку. Куда она направлена?

Ромка склонился над картиной, приложил к середине угла между двумя телами линейку и провел на картине тонкую линию. Она прошла точно через хижину, нарисованную на островке под обрывом. И это несмотря на то, что и сам островок, а уж тем более хижина на нем были изображены очень мелко. Хижина вообще была размером с головку спички.

— Вот вам и ответ, Сергей Иванович, где искать вашу пещеру, — заявила я. — На острове, посередине этой реки.

— У меня есть вопрос, — сказал Ромка. — А какая это река?

Мы с Кряжимским озадаченно замолчали.

— Волга, — пожал он плечами.

— А почему Волга? — настаивал Ромка. — Я не понимаю! Тут же совсем маленькая речонка нарисована. Какая же это Волга?

— Нет, если мы придерживаемся версии, что клад спрятан Разиным, — сказал Кряжимский, — то это должна быть Волга. И если это действительно Волга — то коренная, а не водохранилище. И если вы это признаете, то поймете, как нам повезло. Ведь если бы клад был спрятан ниже по течению или, наоборот, выше — тоже на каком-нибудь островке, то вполне вероятно, что теперь он оказался бы затопленным и искать его пришлось бы на дне либо Волгоградского, либо Тарасовского водохранилища.

— А если мы вашей версии не придерживаемся? — спросила я. — Тогда?

— Тогда — Урал, — сказал Кряжимский.

— Или Дон, — добавила я.

— Или Днепр, — хихикнул Ромка.

— В таком случае, могу сказать вам совершенно точно, что это не Темза и не Рейн! — сказал Сергей Иванович и, обидевшись, отвернулся.

— Я вижу, у нас нет другого выхода, как только допустить, что это — Волга, — сказала я. — Придется тебе, Ромка, довериться интуиции Сергея Ивановича.

— А вот и не интуиции, — сказал вдруг повеселевший Кряжимский. — Я доверяюсь только логике и фактам и вам советую поступать точно так же. Видите эту птицу, посередине вверху? Она нарисована над противоположной стороной реки, где изображены какие-то холмы, верно?

— Ну! — сказал Ромка. — И что?

— И то! — отрезал Кряжимский. — Приглядись внимательно, что эта птичка держит в когтях?

Ромка склонился над картиной.

— Тут без микроскопа не обойдешься! — заявил он. — Но, похоже, этот орел поймал и держит в когтях какую-то змеюку.

— Ты совершенно прав! — воскликнул Сергей Иванович. — Птичка больше всего похожа на беркута, и поймала она действительно змею, хотя я что-то не помню, чтобы беркуты охотились на змей. Значит, этот рисуночек должен означать…

— Сергей Иванович, — перебила я его, — а разве эти орлы живут на Волге? Я где-то читала, что это крупная птица, таких я у нас что-то не видела.

— Сейчас на европейской части России их всего пар двадцать осталось, они давно уже в Красную книгу занесены, — раздраженно ответил Сергей Иванович. — Но картина-то наша датирована семнадцатым веком! А тогда этих самых беркутов было гораздо больше! Неужели не понятно?.. Перебила меня… И не такая уж, кстати, она и крупная, размах крыльев всего до двух метров.

— А что, бывают и больше? — удивленно спросил его Ромка.

— Не знаю! — буркнул Кряжимский, он был возбужден, лоб его покрылся капельками пота, а лицо стало красным, как после парной. — Так вот! Я не припомню, чтобы где-то было указано, что беркуты охотятся на змей. Если бы он был изображен, скажем, с лисой в когтях, или с ягненком, или зайцем, это бы полностью соответствовало реальности. А в этом случае я склонен рассматривать эту эмблемку как символическую и информативную. Я не сомневаюсь, что это — аллегория на жизненную коллизию, в которую попал изображенный на картине человек, а кроме того, указание на название местности, над которой изображен орел. А на Волге мне известна только одна местность, которая полностью соответствует этим двум условиям — холмы и змея. Это Змеевы горы, и между прочим, совсем недалеко от Тарасова. Вверх по Волге всего километров сто — сто двадцать.

Кряжимский посмотрел на нас с Ромкой с видом победителя и сказал:

— А вы говорите — Дон, Днепр, Темза, Амур! Это — Волга!

— Тем лучше для нас, — рассмеялась я, — далеко ехать не придется. Деньги на билетах сэкономим.

— Ну как ты можешь, Ольга! — возмутился Кряжимский. — Мы собираемся ехать за кладом — а ты говоришь о деньгах на билеты! Да я согласен заплатить любую цену! Это же окупится в любом случае!

— По-моему, вы заболели! — сказала я. — Вас лихорадит…

— Это только потому, что я знаю, на что мы можем наткнуться, если отыщем этот клад! — воскликнул Кряжимский. — А когда вы узнаете, то и вас начнет лихорадить! Пока вы сегодня ночью беззаботно спали, я попытался освежить в памяти некоторые исторические сведения, которые могут оказаться для нас полезными.

К сожалению, под рукой у меня было мало источников, только лекции двух наиболее известных в России историков — Соловьева и Ключевского, — но я нашел все, что мне нужно! Правда, хитрый Ключевский ограничивается самыми общими рассуждениями о крестьянской войне под предводительством Разина, занятый созданием образа царя Алексея Михайловича, как «добрейшего человека славной русской души». Естественно, не в интересах историка было писать о подавлении этим добрейшим человеком разинского бунта.

Зато у Соловьева вся эта история описана подробно, но главное — приводятся сведения о добыче, захваченной разинцами в городах, которые они брали. Особенно крупная добыча досталась Разину в персидском походе, когда он разорил берег от Дербента до Баку и достиг богатого персидского города Решта на южном побережье Каспийского моря, а потом принялся и за восточный берег моря.

Во время этого похода он, кстати, и захватил в плен дочь предводителя разгромленного им персидского флота Менеды-хана. Вместе с дочерью в плен попал и сын, но тот погиб смертью куда менее знаменитой, чем его сестра, утопленная Разиным в Волге.

Но долго гулять по морю Разин и его казаки не привыкли, да и шах персидский собирал огромное войско, которое Разину было не одолеть. У него был один выход — возвращаться в Россию, на Дон, через Астрахань, занятую государевым войском.

По своей привычке Разин решил покаяться перед государем и испросить для себя прощения, зная, что царь казаков простит, как делал это уже не раз. Он послал выборных к царю, а сам подошел к Астрахани, где вел себя дерзко, а не как подобает раскаявшемуся провиннику.

Уже там, под Астраханью, он продолжал грабить суда, и в частности ограбил персидского купца, везшего на своем судне подарки для государя. Об этом есть документальное свидетельство, письмо астраханского воеводы, не помню, как его звали, в Москву, в котором он пишет, что «взять силой у козаков дары, которые вез шахов купчина, и товары его мы не смели, мы боялись, чтоб козаки вновь шатости к воровству не учинили…».

Короче говоря, немного поразмыслив, я сделал вывод, что ситуация там сложилась следующая: Разин рвался на Дон с добычей, а государевы воеводы эту добычу хотели у него отнять, тогда только соглашались пропустить его на Дон. Но и отнять силой — не могли. И Разин не мог прорваться через их заслон.

Что оставалось делать? Обмануть воевод, как Разин делал не раз в прошлом, как еще обманет и в будущем. Вот что отвечал Разин воеводам в Астрахани. «Товары, — говорил он, — у нас раздуванены, после дувану у иных проданы и в платье переделаны, отдать нам нечего и собрать никак нельзя…»

Гол, мол, как сокол! Это после персидского-то похода! О котором легенды на Дону ходили, и многих эти легенды вдохновляли отправляться в войско Разина за новой добычей.

Что предпринял хитрый Разин? Он тайно через Черные земли отправил добычу с небольшим отрядом, чтобы схоронить ее до его прихода. А сам был пропущен на Дон, убедив воевод, что ничего ценного у его войска не осталось. На Дону он возбудил казаков рассказами о захваченной в Персии и в Астрахани, но не поделенной, или не раздуваненной, как тогда выражались, добыче. Ему нужно было собрать большой отряд, чтобы идти на Волгу.

Именно на Волге он и приказал спрятать персидскую добычу до своего прихода. Посланные им казаки через Черные земли двинулись вдоль Волги, обошли Царицын и, захватив лодку, поднялись по Волге до Змеевых гор.

Здесь, по предварительному уговору с Разиным, и запрятали они персидскую добычу.

А богата ли добыча была, это можно уточнить по астраханским летописям, которые приводит все тот же Соловьев. В Астрахани про Разина говорили: «По истине Стенька Разин богат приехал, что и невероятно быти мнится: на судах его веревки и канаты все шелковые и паруса также все из материи персидской шелковые учинены». Сергей Иванович перевел дух, строго на нас посмотрел и сказал очень серьезно:

— Я, конечно, не смогу оценить стоимость разинской добычи ни в деноминированных рублях, ни в долларах. Но можете мне поверить на слово, это будет не мало. Любой капитан Флинт из Карибского моря мог бы позавидовать такой богатой добыче, как разинские трофеи, захваченные им в походе на Персию.

— Вы, я вижу, серьезно занялись историей, — улыбнулась я.

— Я серьезно занялся поисками клада Степана Разина! — возразил мне Сергей Иванович. — И теперь я знаю, ради чего я это делаю!

— Значит, по-вашему выходит, что человек, сидящий на обрыве, не сам Разин, а один из посланных им казаков? — спросила я.

— А вот и нет! — возразил Кряжимский. — На картине изображен именно Степан Разин. Он, атаман, по неписаному закону этих разбойников, полностью распоряжается добычей до тех пор, пока она не поделена.

— Я все же не понимаю, — сказала я, — зачем нужно было писать картину, да еще так сложно зашифровывать сведения о спрятанной добыче, если не предполагалось все это хранить долго? Максимум — несколько месяцев.

— Разин не мог об этом знать, когда отправлял этот маленький отряд с большой добычей, — упрямо настаивал на своем Кряжимский. — Новый поход на Волгу мог состояться и через год, и через два, а за такой срок не только добычу, саму Русь разграбить можно!

— Ладно, — сказала я, — объясните тогда, в рамках вашей версии, почему люди на картине, тела которых образуют стрелку, мертвы?

— С этим связана еще одна загадка этой картины, — сообщил нам Сергей Иванович. — Мы не знаем и никогда не узнаем, что произошло с посланными Разиным людьми на самом деле. Остается только строить предположения и принять из них то, которое покажется нам наиболее правдоподобным.

— Например? — спросила я.

— Например, после того, как они спрятали добычу, их схватили, — сказал Кряжимский. — Это могли сделать стрельцы тарасовского воеводы, если до него дошли сведения о тайной миссии, с которой отправил Разин своих людей на Среднюю Волгу, или один из патрульных отрядов, по приказу из Москвы следящих за передвижением разинского войска.

Каким способом разинские эмиссары могли передать сведения о том, где спрятана добыча, пославшему их атаману? Письмо в любом случае — вещь ненадежная, даже если оно будет зашифровано.

И тут в одну из этих крестьянских разбойничьих голов приходит гениальная мысль — нарисовать картину, к которым на Руси относились с трепетом, все еще видя в них связь с иконами. Нужно было только зашифровать данные о кладе на картине, с чем, по-моему, художник того времени вполне справился.

Он знал, что Разин не оставит мысли о возврате своей персидской добычи. И будет искать. Для того, чтобы Разин непременно обратил внимание на его произведение, автор этой шифровки изобразил на картине его самого. Не надеясь, что ему удастся придать внешнее сходство с оригиналом, он написал его в позе сидящего на троне человека.

Присмотритесь внимательно к его позе. Рома совершенно справедливо указал на ее неестественность. А теперь мысленно подставьте под этого человека трон. Поза тут же приобретет естественность.

В сочетании с грубыми чертами лица и явно казацкой одеждой это служит намеком — сие живописное послание адресовано человеку, облеченному своими сподвижниками властью верховного правителя, но он, конечно, не принадлежит к царствующей фамилии.

Тут нужно не забыть один момент. Разин стремился быть царем и даже требовал от государя Алексея Михайловича, чтобы тот сделал его государем казанским и астраханским, то есть фактически дал ему власть над всею Волгой. Возможно, царь на это и пошел бы и даже выдал бы ему двадцать бочек золота, которые тот требовал «на войско», если бы Разин не выдвинул совершенно неприемлемого для царя требования — оставить Никона патриархом и выдать восемь ближних царских бояр, которых Разин умыслил казнить за их грехи…

Еще один дополнительный штрих — изображение беркута — сильного степного хищника. Возможно, вы не знаете, но у беркутов есть одна особенность — они не размножаются в неволе. Это не могло не быть известно в семнадцатом веке, когда беркутов часто ловили и обучали охоте на лис, зайцев, коз и оленей.

— У вас есть и другие объяснения? — спросила я Кряжимского.

— Конечно! — ответил тот. — Сколь ни давно произошла эта история, а человек мало изменился с тех пор, и я имею веские основания предполагать, что по сегодняшней меркантильности и стремлению к обогащению, характерных для наших современников, можно составить верный психологический портрет человека того времени. Я хорошо представляю себе страсти, которые его обуревают, когда ему представляется случай завладеть огромным по тем временам богатством. Это вполне, я думаю, достаточный повод для того, чтобы умертвить своих спутников и стать единственным обладателем информации о том, где спрятана добыча.

— Ну а зачем же в таком случае рисовать картину? — спросил Ромка. — На память, что ли?

— Вот именно — на память! — воскликнул Кряжимский. — Ведь воспользоваться богатством сразу этот человек не смог бы. Разин должен был хорошо знать тех людей, кому доверил персидскую добычу. И если бы ему стало известно, что из них в живых остался только один, да еще и неожиданно разбогател после этого, он сразу понял бы, что его обманули. А гнев атамана был страшен, в этом, я надеюсь, вы не сомневаетесь. Хитрому предателю оставалось только хорошо спрятаться, чтобы атаман подумал, что все его посланники убиты или государевыми слугами, или просто лихими людьми, которых в те времена и без разинских разбойников хватало. И ждать.

— Чего? — спросил Ромка.

— Пока Разина не убьют, — ответила я вместо Кряжимского. — Любому здравомыслящему человеку даже в те времена ясно было, наверное, что это должно было произойти скоро, в течение ближайших лет.

— И произошло в самом деле, — подхватил Кряжимский, очень довольный моей поддержкой. — Всего через два года. 6 июня 1671 года он был доставлен в Москву и четвертован на площади перед Кремлем.

— И у вас есть надежда, — спросила я, — что спрятанная человеком, который обманул Разина, добыча до сих пор лежит на том же самом месте и дожидается, пока вы ее найдете? Ведь этот анонимный предатель дождался своего часа: Разин был казнен и для него открылась дорога к обладанию украденным у разбойничьего атамана богатством.

— Возможно, что мы найдем только следы того, что сокровища когда-то там находились, — Кряжимский ткнул пальцем в островок на картине. — Но мне кажется, что предатель вряд ли пережил атамана. Разин не такой простак, чтобы легко поверить в исчезновение богатства, которое он добывал в драках с персами, проливая свою кровь и теряя своих людей. Он наверняка разыскивал тех, кого он послал схоронить персидскую добычу. И я не сомневаюсь, что ему удалось найти предателя.

— И вернуть украденную добычу, — вставила я. — А мы опять остаемся с носом!

— С носом мы останемся только в том случае, — возразил Сергей Иванович, — если сейчас откажемся от поисков. Прежде ты, Оля, всегда пыталась использовать все шансы, которые давала тебе судьба.

— Я, Сергей Иванович, прежде всего — редактор газеты, — ответила я. — И должна думать прежде всего о ее судьбе, а не заниматься поисками мифических сокровищ. Вы же знаете, с каким трудом нам удается каждый раз найти материал для номера. Я должна думать о том, какое новое журналистское расследование проводить, чем зацепить читателя, привыкшего, что мы всегда преподносим ему сенсацию, а вы меня заставляете тратить время на какие-то детские игры!

— Детские? — укоризненно посмотрел на меня Кряжимский. — В этой детской, как ты выразилась, игре уже убили одного человека. Хорошего, между прочим, человека. А ты говоришь, что тебя это не интересует.

— Его убили в пьяной драке, — отмахнулась я.

— Это милиция так считает, — возразил Кряжимский. — А как ты сама считаешь?

— Не знаю… — вынуждена была признать я.

— Вот видишь! — многозначительно поднял палец Сергей Иванович. — Разве это не тема для журналистского расследования?

— Но ведь в это никто не поверит! — воскликнула я. — Разин! Персидские сокровища! Тысяча и одна ночь какая-то! Это примут за «утку». Мы потеряем доверие читателя и, следовательно, — тираж.

— Если у нас будут убедительные доказательства, что мы ничего не выдумали, — читатель поверит! — горячился Сергей Иванович. — Так о каком еще журналистском расследовании ты можешь говорить сейчас, когда нас осталось два с половиной человека?

Ромка тут же надулся и посмотрел на Кряжимского исподлобья.

— Нас трое, — вынуждена я была заступиться за Ромку.

— Но двух основных наших работников вы все же отпустили наслаждаться друг другом! — настаивал на своем Кряжимский. — О каком же полноценном расследовании может идти речь?! Мы только впутаемся в какую-нибудь отвратительную историю и опять вынуждены будем униженно просить помощи у ваших высокопоставленных знакомых из правоохранительных органов.

— Сергей Иванович, — оборвала я его, — не распускайте обо мне сплетни! У меня там нет никаких высокопоставленных знакомых! И помощи я у них никогда не просила, во всяком случае — униженно, — как вы говорите! И если мое имя известно руководству МВД и ФСБ, это еще не значит, что меня с ними связывает что-то тайное. Им отлично известны имена, и не только имена, всех редакторов газет в Тарасове, особенно тех, которые специализируются на криминальной тематике, как наш «Свидетель»!

— Но нас осталось трое из пятерых! — вернулся к своей мысли Кряжимский, и я с удовлетворением отметила, что после моей поправки он расценил Ромку за полноценного члена нашего коллектива, а не за половинку. — А тут в руки идет такое расследование! С убийством! С сокровищами! С легендами! Да ты локти себе будешь кусать, если все это окажется правдой, но выяснит это кто-нибудь другой!

Это был, пожалуй, самый мощный аргумент, который мог на меня подействовать, и Кряжимский это прекрасно знал.

Он смотрел на меня выжидающе. Я нахмурилась. Придется, наверное, заняться этим делом. Иначе я себе не прощу, если кто-то другой раскроет тайну этой картины, а она и вправду окажется связанной с кладом, спрятанным в разинские времена. Да еще и человека из-за этого клада убили.

Кряжимский знал, на что меня поддеть.

— Слушайте меня оба! — сказала я, и они наверняка почувствовали, что с этой минуты именно я — руководитель нашей экспедиции. — Больше вопрос о целесообразности поисков разинской добычи не обсуждается.

— Так мы едем искать этот клад? — спросил Ромка. — Или не едем?

— Конечно, едем! — воскликнул Кряжимский. — Не сомневайтесь, молодой человек, а верьте в нашего редактора. Или тебе больше понравится, если мы будем называть тебя капитаном?

Последняя фраза Сергея Ивановича была обращена, естественно, ко мне.

— Перестаньте паясничать и прекратите этот щенячий восторг! — приказала я. — В вашем возрасте это может объясняться только серьезными нарушениями работы правого полушария головного мозга. Смотрите, как бы мне не пришлось из-за этого оставить вас сторожем в редакции, пока мы с Ромкой займемся поисками!

— Ох и строг наш начальник, молодой человек! — притворно вздохнул Кряжимский, вновь обращаясь к Ромке, но я видела, как он доволен тем, что меня покинули последние сомнения по поводу предстоящей экспедиции. — Но лучше такой, чем сомневающийся в успехе размазня…

Этот мелкий выпад в мой адрес я решила оставить без внимания.

— Что у нас там, в районе Змеевых гор? — спросила я. — Город близко?

— Достаточно близко, чтобы не беспокоиться об этом, — сказал Сергей Иванович. — Прекрасный городок на Волге под названием Дольск.

Я полезла за деньгами и, протягивая их Ромке, скомандовала:

— Быстро на речной вокзал, возьмешь три билета на «Ракету» до Дольска. Поедем вечернем рейсом, чтобы завтра с утра заняться поисками этой пещеры. Мы с Сергеем Ивановичем пока начнем собирать все, что нам может пригодиться.

Ромка умчался на вокзал, а Сергей Иванович принялся весьма немузыкально мурлыкать себе под нос, что было знаком особо хорошего настроения.

Глава 3

Собрать экспедицию, пусть даже такую маленькую, как наша, оказалось гораздо более хлопотным делом, чем я себе это представляла. Неожиданно выяснилось, что нам потребуется множество самых разнообразных предметов, причем о каждом Сергей Иванович говорил, что это вещь крайне необходимая.

Там были и палатки, и спальные мешки, и фонари, и смоляные факелы, и мотки веревки, и охотничьи ножи, и фляжки со спиртом, и спички в коробках, залитых парафином, и индивидуальные аптечки, и компасы, и консервы, и сухари, и шоколад, и даже — теплые вещи…

— Сергей Иванович! — воскликнула я, — теплые куртки-то нам зачем? Жара на улице! Июль!

— Не забывайте, что нам придется спускаться в пещеру, — возразил Кряжимский, — а в пещерах весьма прохладно. Куртка там необходима! Даже когда я сократила его список «крайне необходимых вещей» наполовину, то все равно оказалось, что своими силами мы не сможем доставить все это снаряжение хотя бы до речного вокзала. Если, конечно, нам удастся все это достать и упаковать за три часа, которые остались до отхода вечерней «Ракеты» в Дольск.

Глубоко засомневавшись в успехе нашего предприятия в том случае, если я начну прислушиваться к советам Кряжимского, я выгнала его домой переодеваться, а сама порвала его списочек и выбросила в мусорную корзину.

Главное, что нам нужно, решила я, обычный командировочный журналистский набор. Диктофон, авторучка с блокнотом, простые карандаши, на случай если откажет диктофон, а следом за ним прекратит писать ручка. Конечно — фотоаппарат со всеми необходимыми принадлежностями. Возможно, надо взять и видеокамеру, и после некоторых колебаний сунула ее в свою объемистую сумку, с которой я ездила в командировки, когда еще работала корреспондентом в «Тарасовских вестях».

Вот, пожалуй, и все. Конечно, еще нужны документы и деньги. Вот денег стоит взять побольше, чтобы можно было купить самое необходимое из составленного Кряжимским списка.

Когда я закончила приготовления, я с удовлетворением убедилась, что отправимся мы налегке и не потеряем свободы передвижения от излишков снаряжения. Да и внимания не привлечем, по крайней мере в Тарасове.

Назначив своему «отряду» встречу на речном вокзале за десять минут до отхода «Ракеты», я тоже отправилась переодеться.

Ровно в шесть пятьдесят я появилась у причала номер три, у которого покачивалось пришвартованное к нему судно на подводных крыльях. Через минуту появился Ромка, который даже не успел переодеться, пришел как был, домой, видно, и не заходил.

— У матери в больнице был? — спросила я.

Ромка кивнул.

— Как она? — спросила я, хотя, честно говоря, меня гораздо больше интересовал вопрос, куда запропастился Сергей Иванович.

— Лучше, — сказал Ромка. — Просила зайти в понедельник… Я обещал… Сказал, что с ребятами на Волгу поеду отдыхать, но к понедельнику вернусь.

Голос его звучал неуверенно. Я попыталась прикинуть, сколько времени у нас уйдет на всю эту историю, и ничего толком сообразить не смогла.

— Сегодня среда, — сказала я. — У нас еще… четыре дня. Вполне успеем вернуться к понедельнику, не расстраивайся.

Я беспокойно оглянулась по сторонам и не на шутку встревожилась.

— Где же Кряжимский, черт бы его побрал? — воскликнула я. — До отхода пять минут осталось!

— Пойдем места свои займем, — предложил Ромка. — Он обязательно появится. Сергей Иваныч просто не переживет, если мы без него уедем.

Мы с Ромкой прошли на борт и отдали свои билеты вахтенному матросу.

Кряжимского я увидела издалека и тут же бросилась к матросу, который уже сматывал швартовный канат с кнехтов на пристани.

— Подождите секунду! — закричала я. — У нас один человек опоздал немного. Вон он бежит.

— Быстрей, отец! Быстрей! — подбодрил матрос, только что убравший трап, Кряжимского, в нерешительности остановившегося перед узкой полоской между причалом и бортом «Ракеты», где внизу поблескивала серебром волжская вода. — Давай прыгай! Не дрейфь! Не задерживай судно.

Наконец, Кряжимский перебрался на борт «Ракеты», которая буквально через минуту взревела мотором и пошла вверх по течению, набирая скорость и поднимаясь на широкие подводные лопасти. Встречный ветерок разогнал жару.

— Ну, вот, — сказала я. — Через час с небольшим мы будем в Дольске. Из-за вас, Сергей Иванович, наш коллектив чуть было не уменьшился на тридцать три процента. Что там у вас случилось? Транспорт подвел?

— Ты же знаешь, Оля, что я не доверяю общественному транспорту и всегда выхожу из дома так, чтобы можно было добраться пешком, — проворчал Сергей Иванович. — Произошло нечто странное, чему я не нахожу объяснения. Я не смог вовремя выйти из своей квартиры!

— Как это? — не поняла я. — Замок, что ли, в спешке сломали?

— Я же тебе объяснил, что хотел выйти из дома без всякой спешки, — раздраженно сказал Сергей Иванович. — Я был готов уже двадцать минут седьмого, хотя от моего дома до речного вокзала идти максимум двадцать минут — не торопясь, спокойным шагом. Я, между прочим, рассчитывал оказаться здесь раньше вас обоих.

— Так что же случилось? — спросила я.

— Я же говорю тебе, дверь не открылась! — воскликнул Кряжимский.

— Как это не открылась? Вы, Сергей Иванович, как школьник, выдумываете какую-то ерунду в свое оправдание.

— Ах, ерунду! — возмутился Кряжимский. — А знаете, что я обнаружил, когда провозился у двери минут десять? Что меня кто-то специально закрыл в квартире, видно, хотел помешать мне успеть на «Ракету».

— У вас больное воображение, — заметила я. — Мне это показалось еще тогда, когда вы расписывали историю про Разина и его персидскую добычу…

— Дверь у меня двойная, — продолжал Кряжимский, не обращая внимания на мою иронию. — Внешняя открывается наружу, а внутренняя, естественно, внутрь. Внешняя дверь надежная, металлическая, специально такую поставил, когда ты меня к себе работать пригласила, криминальными расследованиями опасно заниматься, можно и нежданного визита, знаете ли, дождаться. Так вот, собрался я выходить, внутреннюю дверь открыл, а внешняя — не открывается! Вернее, замок открылся, все нормально, но распахнуть мне ее удалось лишь совсем чуть-чуть и дальше — все, словно заклинило. Я в тот момент именно так и подумал — «словно заклинило». И, представьте себе, вскоре и в самом деле обнаружил небольшой, но мощный клинышек, вбитый между полом и нижним краем двери. Будь у меня время, я бы, конечно, сумел справиться с этой чьей-то мелкой пакостью. Или — с диверсией, мне этот вариант кажется более вероятным. Я думаю, кто-то очень не хотел, чтобы я отправился вместе с вами.

— Вы, как всегда, преувеличиваете, — сказала я. — Это могла быть просто дурацкая шутка, озорство мальчишек, которые живут в вашем доме.

— Вашими бы устами… — вздохнул Кряжимский. — Но эта история внушила мне серьезные опасения за нашу безопасность.

И Кряжимский стал оглядываться, внимательно всматриваясь в наших соседей-пассажиров.

— Подождите, Сергей Иванович! — воскликнула я. — А как же вам удалось выбраться из квартиры? Вы же, насколько я помню, не на первом этаже живете?

— На третьем, — ответил он. — Спустился по балкону на второй, хорошо сосед дома оказался. Поймал такси — и сюда! Еле успел…

— Ну, раз успели, — сказала я, — давайте не будем забивать голову малопонятными историями. Это могли и в самом деле сделать ваши юные соседи по дому. Из особой любви к вам…

Больше мы к этой теме не возвращались, а принялись рассматривать берега Волги, быстро уходящие назад за корму «Ракеты». Мы шли по водохранилищу, берега которого постепенно начали сближаться друг с другом и сошлись в конце концов так тесно, что Волга стала напоминать какой-нибудь Хопер во время половодья. Ромка смотрел на все широко раскрытыми глазами и удивленно моргал. Такой узкой он еще Волгу не видел.

— Сейчас будем проходить тот самый остров, — тронул меня за руку Сергей Иванович, не выпускавший из рук крупномасштабную карту участка Волги, по которому мы сейчас шли. — Остров Высокий, как обозначено на карте. Смотрите внимательно, нам уже завтра утром обязательно нужно будет на нем побывать.

Издали остров выглядел темно-зеленым пятном, застрявшем посредине Волги, которая в этом месте разделялась на два рукава и обтекала остров с обеих сторон. Когда мы подошли ближе, над зелеными верхушками сосен, занимавших почти всю территорию острова, показалась выщербленная скала серо-желтого цвета.

В лучах вечернего солнца она выглядела мутно-грязной. Берега были очень неудобными для швартовки на лодке, это я сразу же отметила.

Ракета очень быстро прошла мимо острова, оставив его со стороны левого борта, лишив нас возможности рассмотреть подробности из-за бьющего в глаза солнца, которое уже склонялось к горизонту.

Когда остров уже остался за кормой, Ромка вдруг воскликнул:

— Там дым!

— Где? — встрепенулся Кряжимский.

Но рассмотреть ничего толком было невозможно, солнце слепило глаза, и никакого дыма над островом мы не увидели.

— Я точно видел дым! — уверенно заявил Ромка. — Не на верхушке, а ближе к берегу, как раз напротив того места, где лодка у берега стояла.

— Ты видел там лодку? — встревоженно воскликнул Кряжимский. — На этом острове?

— Да, — сказал Ромка, — в ней еще человек сидел с удочкой.

— Ну так это рыбаки, — пожала я плечами. — Обычное дело, один ловит, другой уху готовит. Стоит ли из-за них волноваться?

— Если это рыбаки, то не стоит, — сказал Кряжимский. — Если только это — рыбаки!

— А кто же еще? — спросила я.

— Мало ли, — буркнул Кряжимский и замолчал.

Мы уже подъезжали к Дольску.

Пока мы пришвартовались у дольской пристани, пока поднимались на высокий берег от воды, пока осматривались среди старинных зданий прошлого века, окруживших пристань, возле которой, видно, и начинался когда-то город Дольск, пока разыскивали среди них гостиницу, начало уже смеркаться.

В гостинице оказались свободными только люксовые номера, и мы, чтобы не тратить попусту деньги, решили взять на троих один двухместный, в котором было две спальни и гостиная, где стоял диван, стол и пара кресел. Мы с Кряжимским заняли спальни, а Ромку, как самого молодого, устроили на диване.

Я проснулась без всякого будильника в пять утра и поразилась, насколько бодро я себя чувствую и как мне не терпится отправиться на остров.

Кладоискательская лихорадка заразила уже и меня.

Прежде всего мы устроили небольшой совет и решили, что в целях конспирации не стоит нанимать лодку, а лучше взять ее напрокат, в аренду на несколько дней, если же это не удастся, придется лодку купить.

Придя на пристань, мы обнаружили рядом с ней небольшой базарчик, где уже вовсю шла торговля рыбой, и не только свежей, но и в любом виде. Тут же продавались рыболовные снасти, приманки, насадки, прикормки — все, что угодно, если это хоть как-то могло заинтересовать человека, занимающегося рыбной ловлей.

Меня тут же посетила мысль, которую можно было бы назвать гениальной, если бы она не пришла одновременно в головы и Сергею Ивановичу с Ромкой. Мы только посмотрели друг на друга и, не сговариваясь, решили изображать из себя компанию, которая собирается отправиться на рыбалку. Отличный повод приобрести на несколько дней лодку. Придется, правда, купить и рыболовные снасти, но это расход небольшой, чего не сделаешь ради конспирации.

От покупки надувной лодки, предложенной Кряжимским, я отказалась. Мало ли где придется нам на ней приставать к этому острову, я что-то удобных мест для высадки не заметила, когда мы проплывали мимо, а наткнуться с самого начала на корягу или на острый камень и лишиться средства передвижения мне очень не хотелось.

Я выбрала надежную, широкую казанку с мощным мотором, хотя это и обошлось мне в круглую сумму. Меня несколько озадачила уверенность, с которой владелец лодки, совершенно лысый молодой парень лет двадцати пяти, вручал ее мне вместе с мотором.

Он нисколько не опасался, что я его обману и скроюсь на его лодке в неизвестном направлении. Когда я прямо его об этом спросила, он усмехнулся и сказал, глядя на меня свысока:

— Сразу видно — не волжский ты человек. Куда ты денешься на моей посудине? Ее же каждая густерка здесь знает. Ты не успеешь до любого из Иргизов добраться, хоть до Малого, хоть до Большого, как я уже знать буду, что от Дольска в сторону подалась. Пашку Круглого оба берега знают, от Хвалынска до Красного Яра.

Тут только я обратила внимание, что его лысая голова и в самом деле имеет удивительно круглую форму. Вид у него, надо сказать, был колоритный. Немудрено с такой внешностью стать известной личностью среди волжских рыбаков.

Мы договорились с Пашкой Круглым, что берем его лодку до воскресенья, я отдала ему деньги, и он тут же отправился в магазин, за бутылкой наверное. От него с раннего утра пахло вчерашним перегаром. А мы погрузили в лодку закупленные снасти.

Ромка сбегал в магазин за хлебом и консервами, купили копченой рыбы на базарчике и отчалили от берега вниз по течению.

Мы, собственно, не предполагали надолго сегодня застрять на острове. Целью нашей было — найти удобное место для высадки на остров и попытаться подняться на скалу. Ночевать на острове мы не собиралась. Сегодняшняя вылазка была только разведкой или рекогносцировкой, как говорят геодезисты.

В лучах утреннего солнца остров выглядел гораздо привлекательнее и веселее. Нам пришлось обойти его почти полностью, пока мы нашли удобное место, где можно было причалить.

Сосны подходили прямо к воде, и у многих корни были подмыты волнами. При желании забраться по корням можно было в любом месте, но лодку пришлось бы оставить на воде, а я не хотела, чтобы она мозолила глаза случайным моторкам, которые будут проходить мимо.

Сергей Иванович плотоядно посматривал на берег и все пытался привстать, чтобы разглядеть скрытую верхушками сосен скалу, но с воды вблизи острова это сделать было совершенно невозможно.

Причалив у небольшой песчаной косы с южной оконечности острова, мы втащили лодку на песок, под прикрытие кустов, и сразу же обнаружили следы костра, дым которого вчера заметил Ромка.

На песке валялись пустые консервные банки и бутылка из-под водки. Ромка отыскал место, где чистили рыбу, и Сергей Иванович немного успокоился, поверив, что стояли на острове рыбаки или просто отдыхающие.

Наша программа наполовину была выполнена, и я, вдохновленная первым быстрым успехом, повела свой отряд к центру острова, который представлял собой неправильной формы овал длиной примерно километра полтора и шириной метров триста.

В центре острова находилась возвышенность, увенчивающаяся виденной нами скалой, буквально от воды начинался подъем, который становился все круче по мере того, как мы удалялись от берега.

Над головой слегка шумели сосны, перекликались какие-то птицы, и настроение у меня было самое оптимистичное. Если уж не выйдет ничего из нашего авантюрного предприятия по поиску клада, то хоть отдохнем несколько дней на Волге!

Я не могу себя заставить отдыхать, когда нахожусь в Тарасове и передо мной вечно груда дел и нерешенных проблем. А тут волей-неволей придется.

Чем дальше мы отходили от берега, тем больше появлялось среди сосен берез и дубов и тем круче становился подъем. Скоро мы уже карабкались по склону, утыканному стволами очень старых деревьев, которые не давали ветру и дождям разрушать эту островную возвышенность. Подъем, надо признаться, был не из легких, и через полчаса нам пришлось остановиться, так как дальше начиналась гряда обнаженных пород, торчащих отвесно вверх. Гряда была сложена из мягких, местами рассыпающихся мелкой трухой пород, но кое-где возвышающихся над нашими головами огромными ровными стенами.

Передохнув, мы попробовали пройти вдоль границы деревьев и гряды, но залезли в такие дебри, что вынуждены были повернуть назад и попытаться продвинуться в противоположном направлении.

Нам удалось пройти метров двести, но дальше путь преградил неширокий, но все же непреодолимый овраг, который выше переходил в расщелину в скале.

О том, чтобы подняться вверх на том участке, который нам удалось обследовать, не могло быть и речи, для этого требовались навыки профессиональных скалолазов, которыми никто из нас троих не обладал.

Ромка рвался попробовать подняться по краю расщелины наверх и осмотреться там, чтобы найти удобное место для подъема, но я категорически запретила ему это делать. Не хватало еще, чтобы он слетел оттуда! Тогда нам придется срочно транспортировать его в Дольск, в больницу, а это поставило бы крест на всей нашей экспедиции. Нет, я не хотела никакого безрассудства.

Сергей Иванович нахмурился и помалкивал, явно раздосадованный.

Пора было принимать решение. Не отступать, а именно — принимать решение, которое могло бы нас продвинуть вперед без особого риска сломать себе шею.

Внимательно осмотрев подножие скалы, я собрала своих спутников около себя и вынесла вердикт.

— Сейчас мы возвращаемся в Дольск, — сказала я тоном, не терпящим возражений.

— Ну, правильно! — тут же возмутился Кряжимский. — Стоило тащиться сюда только затем, чтобы полюбоваться на эти мерзкие скалы!

— У вас есть такое же право голоса, как и у всех нас, — сказала я. — Правда, решение буду принимать я. Но что-то я не слышала от вас никаких предложений, когда мы отчаливали от берега, кроме одного — быстрее добраться до острова. Ну, вот — добрались! Будем теперь сидеть на нем и любоваться закатом?

— Надо спуститься вниз и попробовать с другой стороны, — предложил Кряжимский. — Может быть, там удастся подняться.

— А может быть, и не удастся, — возразила я. — Я не хочу тратить понапрасну ни силы, ни время. Поэтому мы возвращаемся в Дольск…

— Ну, правильно… — опять начал Кряжимский, но я его перебила.

— …чтобы сегодня же вернуться сюда.

Сергей Иванович поднял на меня удивленные, но радостные глаза.

— Зачем же тогда — в Дольск? — спросил он.

— Затем, чтобы приобрести молотки и топоры, — пояснила я. — Здесь довольно мягкая порода, и мы сможет вырубить в ней ступени, по которым легко будет подняться наверх. Даже в этом месте. Но я не сомневаюсь, что есть и более удобные места для подъема.

— О чем же мы раньше-то думали! — воскликнул Кряжимский. — Сколько времени зря потеряли!

— Умнее будем, — сказала я. — А теперь — вниз, к лодке.

Спуск и поиски лодки заняли у нас не меньше часа. Когда мы отчалили от острова и взяли курс на Дольск, солнце стояло уже довольно высоко над головой. Но теперь мы знали, по крайней мере, что нам необходимо, чтобы добраться до вершины скалы, на которую указывала стрелка из мертвых разбойников на картине.

В Дольске мне пришлось прикрикнуть на свою команду, чтобы заставить Кряжимского и Ромку пойти в ресторан и пообедать.

Неизвестно ведь, когда мы вернемся с острова. А пренебрегать преимуществами цивилизации и рассчитывать, что можно поужинать на острове привезенными с собой продуктами, было не в моих правилах. Лучше позаботиться о своем желудке заранее, чтобы он потом не напоминал о себе и не мешал заниматься делом.

Перед рестораном нужно было зайти в наш номер-люкс, чтобы умыться и привести себя в порядок, и мы отправились в гоcтиницу, рассудив, что не стоит искать какой-то другой ресторан, если нам известно, что в гостинице готовят очень прилично.

Но едва я открыла дверь номера, мысли о еде покинули меня. В номере был полнейший кавардак. Все наши вещи оказались разбросанными по комнатам, постели перевернуты, тумбочки распахнуты настежь.

Не желая привлекать внимания горничных, я тут же затолкала своих спутников в номер и внимательно на них посмотрела.

— Ну и как вы думаете, что бы это все значило? — спросила я.

— Очень неприятные для нас вещи! — заявил Кряжимский. — Это значит, что кто-то охотится за кладом параллельно с нами и в это же самое время. Это значит, что ему известно, зачем мы появились в Дольске. И еще это значит, что он искал картину, которую, слава богу, мы в номере не оставили. Иначе можно было бы прямо сейчас возвращаться домой.

— На этот раз я готова с вами согласиться, — сказала я. — Поскольку никакого другого объяснения этого разгрома у меня нет. Но думаю, что нам не стоит отступать от намеченного плана действий. Нужно будет только принять некоторые меры для обеспечения своей безопасности. Но пока — приводим номер в относительный порядок! Поднимать скандал и устраивать по этому поводу шум вовсе не входит в наши интересы.

Мы быстро прибрались в номере, чтобы у горничной, которая придет здесь убирать, не возникло недоуменных вопросов, и отправились в ресторан.

Плотно пообедав, мы вышли на улицу, и я сказала Кряжимскому:

— Вы опытный человек и в людях часто угадываете то, что они хотят скрыть. Моя просьба следующая — подумайте пару минут и отведите меня в такое место, где мы сможем купить пистолет. Ну, или какое-нибудь другое оружие. Судя по вниманию, которое нам оказывают неизвестные конкуренты в поисках клада, нам неплохо бы вооружиться.

Кряжимский на мои слова только хмыкнул и, взяв меня за руку, отвел к росшим рядом с гостиницей кустам сирени. Он поставил на утоптанную землю свою сумку и расстегнул «молнию». Я с удивлением увидела в его спортивной сумке разобранную двустволку.

— Я же охотник, Оля, — довольный произведенным на меня эффектом, сообщил мне Кряжимский. — Разве ты не знала? У меня дома на стене висят огромные рога лося, которого я добыл сам.

— Билет охотничий у вас с собой? — тут же спросила я его.

— А как же! — пожал он плечами. — Обязательно — с собой!

— Тогда ищите здесь охотничий магазин, — приказала я, — а заодно и хозяйственный. Про топоры тоже не надо забывать…

Магазины мы разыскали довольно быстро. Дольск — городок небольшой, компактный. Магазины сконцентрированы в основном недалеко от железнодорожного вокзала, на площади.

Мы приобрели три топора, три молотка, три фонаря, несколько комплектов батарей и моток веревки. Продавщица смотрела на нас с любопытством и явно гадала, для чего нам все это снаряжение.

Чтобы удовлетворить ее любопытство, я завела с ней разговор и словно мимоходом поведала ей, что мы — археологическая экспедиция, едем на раскопки древнего кургана под Шиханами.

Не знаю, поверила ли мне она, но любопытный огонек в ее глазах потух. При всем своем желании, ничего удачнее я придумать бы не смогла, потому что, кроме Шихан, не знала рядом с Дольском ни одного населенного пункта. Но, в конце концов, моя импровизация была ничуть не хуже любого другого вранья.

С оружейным магазином нам повезло больше. Единственное, чем поинтересовался продавец, когда Сергей Иванович попросил его показать охотничье ружье стоимостью пять тысяч рублей, есть ли у него охотничий билет. Кряжимский с достоинством продемонстрировал свой документ.

Сергей Иванович с наслаждением рассматривал ружье, но покупать его я не собиралась, слишком громоздкая вещь, да и дорогая.

Продавец ничего не сказал и тогда, когда я поинтересовалась у него, нет ли чего-нибудь более компактного и необязательно требующего соблюдения всех формальностей. Он только оценивающе на меня посмотрел, потом полез под прилавок и вытащил оттуда ракетницу и газовый пистолет. Не торгуясь, я взяла и то и другое. Купила, кроме того, и три охотничьих ножа.

Вооружившись таким образом, я почувствовала себя гораздо увереннее перед повторной поездкой на остров. Если нас навестили в гостинице в наше отсутствие, рассуждала я, кто знает, не взбредет ли в головы нашим преследователям познакомиться с нами поближе на острове? Теперь, по крайней мере, я буду готова к такой встрече. Пусть не ахти каким серьезным оружием располагает наш маленький отряд, но он уже не беззащитен.

Лодку мы поручили сторожить какому-то пьянице, которого я предупредила, что казанка эта принадлежит Пашке Круглому и поэтому не стоит устраивать нам никаких сюрпризов. Имя, «известное от Хвалынска до Красного Яра», произвело на пьяницу впечатление, он даже заскучал немного, но, соблазнившись обещанной мной бутылкой водки, сторожить лодку согласился. И справился с этим на все сто процентов. Он просто спал в лодке, когда мы вернулись к ней, нагруженные топорами и молотками.

Вручив пьянице заработанный им гонорар, мы под его возбужденную предчувствием близкой выпивки болтовню отчалили от берега и вновь взяли курс на остров. Подошли мы к нему часа в четыре, светлого времени у нас в запасе еще было вполне достаточно, чтобы попытаться забраться на самую верхушку скалы.

Глава 4

Пристали мы в том же месте, точно так же припрятали лодку, чтобы она не бросалась в глаза с Волги, но направились теперь не прямо вверх, как в прошлый раз, а пошли вдоль берега в направлении оврага, который преградил нам путь утром.

Не могу сказать, что пробираться сквозь разросшийся терновник было легко и приятно, но мы все же продвигались, хотя и медленно.

Очень, кстати, пригодились нам топоры, которыми приходилось часто расчищать себе дорогу сквозь перепутавшиеся ветки терновника.

Наконец мы оказались на краю того самого оврага. Разглядывая его в прошлый раз сверху, я заметила, что на другой его стороне скала более пологая.

Теперь нужно было перебраться на противоположный склон оврага и начать подниматься вверх.

Однако тут нам встретилось одно неожиданное препятствие.

Устье оврага представляло собой настоящее болото. Почва под ногами колебалась и подрагивала, и я серьезно опасалась, как бы кто из нас не провалился. Это порядком нас задержало бы.

Ощупывая путь длинными кривыми шестами, которые Ромка выломал из сухостоя, мы осторожно, с кочки на кочку, перебрались через устье и вышли на противоположную сторону оврага.

Я скомандовала подъем, и настроение моих приунывших было от трудностей пути спутников заметно повысилось.

Ромка опередил всех нас, и, когда мы с Сергеем Ивановичем поднялись к границе деревьев, у которой начиналась голая скала, он уже сидел на глыбе опоки, поджидая нас.

— Ну как, разведчик, — спросила я его, — поднимемся здесь, как ты думаешь?

Он уверенно кивнул головой.

— Должны подняться, — сказал он. — Не отступать же во второй раз!

Я хмыкнула, но промолчала. Вот оно — мужское упрямство, — ломиться напрямик, когда можно избрать пусть более долгий путь, но верный и безопасный.

— Раз так, — улыбнулась я, — тогда вперед! Не будем терять времени!

Мы взялись за топоры. Оценив эту сторону как более пригодную для подъема, я, надо сказать, не ошиблась — топорами приходилось поначалу работать только для того, чтобы расчищать выветренный слой породы, который мог обрушиться под тяжестью человека.

Скала была высотой всего метров десять, не больше, но для нас и этот подъем оказался сложным. Ее верхняя половина была почти отвесной, отполированной ветром, скользкой, и ухватиться чаще всего было абсолютно не за что.

Найдя небольшую ровную площадку, где с трудом могли стоять трое, я собрала всех вместе, и после небольшого совещания решено было пустить Ромку вперед, чтобы он топором вырубал ступеньки, мы же с Сергеем Ивановичем будем подниматься следом. Добравшись до вершины, Ромка должен был закрепить наверху веревку и бросить ее конец нам.

Сумки с оружием, аппаратурой и прочей ерундой нам с Сергеем Ивановичем сильно мешали.

Я заставила Ромку поклясться нашей с ним дружбой, что он будет очень осторожен, и он полез вверх. Первое время на нас с Кряжимским летели осколки породы, так как Ромка поднимался вверх вертикально, но потом он отклонился немного вправо, следуя за изгибом небольшого карниза на стене, и избавил нас тем самым от осколков и пыли.

Кряжимский взволнованно сопел прямо мне в ухо, потому что стояли мы с ним тесно прижавшись друг к другу, на высоте метров пяти над подножием скалы, и не имели возможности слишком уж свободно шевелиться, опасаясь тут же полететь вниз.

Ромка полз наверх минут сорок.

У меня уже отчаянно затекли ноги, да и Кряжимский, как я заметила, начал покряхтывать и постанывать. В его возрасте такие забавы, как скалолазанье, даются нелегко. Но никто его сюда насильно не тянул, сам рвался. Пусть теперь терпит.

Ромка добрался наконец до гребня скалы и скрылся за ним.

Минут через пять на нас сверху упала веревка, над нами вверху показалась вихрастая Ромкина голова, и он закричал нам вниз:

— Привязал! Лезьте!

— Давайте, Сергей Иванович, — сказала я. — Вы первый.

— Только после тебя, Оля! — попробовал возразить Кряжимский, но я не собиралась долго обсуждать с ним этот вопрос.

— Наверх! Быстро! — рявкнула я на него и даже чуть не свалилась вниз от своего слишком экспрессивного крика, но я терпеть не могу, когда мне начинают противоречить вместо того, чтобы четко и быстро выполнять то, что я приказываю.

Сергей Иванович ухватился за веревку, попробовал ее на прочность и, ставя ноги на выдолбленные Ромкой ступеньки, пополз наверх.

Одной стоять на карнизе оказалось значительно легче. Я только старалась не смотреть вниз, потому что сразу начинала немного кружиться голова и хотелось шагнуть вперед, прямо в раскрывающееся передо мной пустое пространство. Поэтому я так старательно задирала голову, наблюдая за медленно движущимся вверх Кряжимским, что у меня даже шея начала побаливать.

Но вот и Кряжимский добрался до верха, и веревка вновь вернулась ко мне.

Я привязала к ней сумки, свою и Кряжимского, которую он мне оставил, и они быстро исчезли наверху.

Я поднималась уже налегке и поразилась, как удобно и легко это делать, когда обе руки твои ничем не заняты, за спиной нет тянущего вниз груза, под ногами удобные выбоины в камне, а в руках надежная веревка. Просто одно удовольствие.

Поднявшись, я увидела, что мы находимся на сравнительно ровной площадке неправильной формы и довольно большой по размерам.

Она повторяла форму острова. У меня сложилось такое впечатление, что когда-то эта скала была значительно выше и имела остроконечную форму. А потом почему-то ее верхушка откололась, оставив такое вот ровненькое место. Не знаю, могло ли так быть на самом деле, в геологии у меня познаний нет абсолютно никаких, но это было мое чисто субъективное мнение.

Впрочем, площадка была не такая уж и ровная.

Метрах в двадцати к северной оконечности острова виднелось нагромождение больших и маленьких глыб, которые создавали впечатление искусственного сооружения. Но, подойдя ближе и внимательно все рассмотрев, мы убедились, что нагромождение глыб носит естественный характер, случайно образовав нечто похожее на хижину.

— Так это и есть та самая хижина, что изображена на картине! — воскликнул Сергей Иванович. — Конечно! Кому бы пришло в голову строить дом на этой голой скале?

— Судя по всему, нам следует искать пещеру, — сказала я. — Давайте разделимся и разойдемся в разные стороны, чтобы ускорить поиски.

Мы разбрелись и принялись осматривать странное природное сооружение, издали напоминавшее хижину.

Сколько я ни заглядывала в расщелины между глыбами, нигде ничего похожего на пещеру не было.

Но зато, бросив случайный взгляд на правый берег, я увидела три небольших горы, расположенных точно так же, как это было изображено на картине.

Правый берег был обрывистый и высокий, а левый — наоборот, низменный, луговой, болотистый. Левый берег просматривался очень далеко. Но три холма на правом — это был четкий ориентир.

Последние сомнения в том, что мы отыскали место, обозначенное на картине, меня покинули. Но при этом возникли вопросы, которые я тут же поспешила задать Кряжимскому.

— Сергей Иванович! — крикнула я. — Идите скорее сюда!

— Нашла? Оля? — тут же откликнулся он. — Пещеру нашла?

— Нет, пещеру не нашла, — ответила я. — Другое. Смотрите…

Я показала на три возвышенности на правом гористом берегу Волги.

— Эти горки были изображены на картине, верно? — спросила я Кряжимского.

— Ну да, конечно, эти! — воскликнул он. — Какие же еще? Неужели ты до сих пор сомневаешься?

— Нет, не сомневаюсь, — сказала я. — Только покажите мне, пожалуйста, где находится тот самый обрыв, на котором сидит человек на картине? Ведь сидит, вспомните, он на левом берегу?

— Без сомнения, на левом! — уверенно сказал Кряжимский и вдруг остановился и задумчиво уставился на низкий берег за волжским рукавом. — Но позвольте, на левом берегу нет никаких обрывов!

— Могло это быть некоторым художественным преувеличением со стороны автора? — спросила я.

— Это могло быть всем, чем угодно! — ответил он раздраженно. — Я только сомневаюсь теперь: если на левом берегу нет обрыва, то на острове может не оказаться пещеры. Но тогда — что же за план был изображен на картине?

— Я думаю, — сказала я, — если мы ничего не найдем на этой скале, то самое разумное решение — вернуться как можно скорее домой. Вы слышите, Сергей Иванович, не в дольскую гостиницу, а…

— Вот она, пещера! — раздался Ромкин голос, и мы с Сергеем Ивановичем, обгоняя друг друга, бросились к нему. — Нашел!

Чуть дальше к северу, за каменной «хижиной» мы увидели ровное, словно расчищенное от глыб место. На нем росли какие-то диковинные цветы, которые склоняли свои соцветия почти до земли и будто прижимались к грязно-серому камню опоки.

Они образовывали почти ровный круг, окаймленный тоже невесть откуда взявшимся на верхушке скалы бурьяном. В самом центре круга сидел Ромка и махал нам рукой.

— Вот она, здесь! — воскликнул он, когда мы приблизились. — Ее среди цветов и не заметить! Я чуть ногу не сломал — попал ногой прямо в эту дыру. Лаз достаточно широкий, человек свободно проходит.

— Ну вот и она! — вожделенно сказал Сергей Иванович. — Кто первый?

— Пойдем вместе! — сказала я. — Разве важно, кто первый?

— Не знаю, — признался Кряжимский, — но остаток моих дней согревала бы мысль о том, что я первым увидел сокровища Степана Разина.

— В таком случае, вы первым и идите, — сказала я. — Я надеюсь, что в моей жизни найдется что-нибудь еще, чтобы согреть мою старость.

Пока мы забирались на скалу, осматривались и искали вход в пещеру, над Волгой сгустились сумерки. Ясно было, что до утра нам спуститься не удастся. Я не настолько безрассудна, чтобы спускаться в темноте со скалы, на которую мы при дневном свете забрались с трудом.

А поскольку в пещере в любом случае — темно, рассудила я, нет никакого смысла откладывать ее обследование до утра, все равно придется пользоваться фонариками. Так ради чего же терять время? Не так уж мы и устали, чтобы устраиваться на отдых перед входом в пещеру, в которой, вполне вероятно, хранятся сокровища.

Небо над луговым берегом Волги уже совсем потемнело, и далеко у горизонта время от времени вспыхивали зарницы. Обстановка на голой верхушке скалы, несмотря на все наше возбуждение удачной находкой Ромки, складывалась, прямо скажем, жутковатая.

— Если уж верить народным преданиям, — сказала я, пытаясь разрядить гнетущее настроение, которое наваливалось на нас вместе со сгущающейся с каждой минутой темнотой, — то следовало бы дождаться полночи. А потом разыскать среди этих цветов папоротник. Откуда вы знаете, Сергей Иванович, может быть, этот клад заговорен?

Я тут же поняла, что моя попытка пошутить не совсем удачна. Кряжимский посмотрел на меня и сказал вполне серьезно:

— Заговаривали в старину обычно кровью.

— Как это? — спросил Ромка.

— Убивали кого-нибудь на том месте, где клад зарывали, — ответил Кряжимский мрачно. — И найти заговоренный таким образом клад можно было якобы только пролив на том же самом месте безвинную кровь.

— Ну да! — сказала я, чувствуя, что совсем некстати упоминание этих подробностей кладоискательства. — А верный путь к кладу могла указать только Баба Яга, которая превращалась то в кошку, то в большую черную собаку! Прекратите, Сергей Иванович! Или делом будем заниматься, или сказки друг другу рассказывать!

— Ладно, ладно! — тут же согласился Кряжимский. — Веселого и впрямь мало в этих народных преданиях. Полночи ждать, конечно, не будем, да и без невинной крови, я думаю, обойдемся… Ну, так я полез. Давайте веревку.

Он привязал веревку к поясу и сказал:

— Первый раз лезу в пещеру, не приходилось в них бывать. Но читал я о них много. И помню кое-какие рекомендации. Нужно связаться одной веревкой и оставлять на стенах метки, по которым мы сможем найти обратный путь, если, конечно, пещера окажется большой. Судя по лабиринту, изображенному на карте, так оно и есть. И еще — будьте готовы встретить змей и летучих мышей… Ну все, я пошел.

При упоминании о змеях и летучих мышах меня, честно говоря, передернуло, терпеть не могу ни тех ни других, но не отступать же теперь из-за этого.

Кряжимский спустил ноги в пещерный лаз и скрылся в нем. Веревка понемногу разматывалась, а мы с Ромкой следили, как она уползает в темноту, в которой быстро исчез свет его фонаря. Примерно через минуту до нас донесся его приглушенный крик:

— Спускайтесь, здесь есть ступени.

Мы с Ромкой решили не привязываться друг к другу, плохо представляя, как же в ином случае не запутаться в веревке. Я пошла второй, Ромка — следом за мной.

Пещерный ход представлял собой извилистое колено, преодолеть которое можно было только по одному, с трудом протискиваясь между стенами почти в горизонтальном положении. Зато потом стены хода сразу расширялись, и под ногами в свете фонаря я увидела грубые, но, несомненно, выдолбленные в камне человеком ступени.

Кряжимский ждал нас внизу, на небольшой площадке, от которой вел ход еще ниже.

В пещере совсем не холодно, несмотря на опасения Кряжимского, и сухо.

Я заметила, что чувство тревоги, которое овладело мной на верхушке скалы, куда-то исчезло и остался только сдержанный азарт исследователя. Даже встреча с летучими мышами не казалась мне теперь столь ужасной. Ну, подумаешь, мыши! Не пауки же, в конце концов! Вот пауков я боялась с самого раннего детства.

— Ну что вы там застряли, Сергей Иванович? — спросила я.

Голос в пещере звучал глухо. Пещерный коридор, где мы стояли, имел ощутимый уклон, градусов примерно в сорок пять, и заканчивался темным отверстием, у которого стоял Сергей Иванович и светил в него фонарем.

— Убей меня бог, Оля, — сказал он. — Я подозреваю, что там кто-то есть. Что-то мне жутковато.

— А мне все время кажется, — сказал Ромка, — что позади меня перебегает что-то с места на место. Мохнатое такое, и вот-вот лапой до меня дотронется!

Странно, на моих спутников спуск в пещеру подействовал совершенно противоположным образом, чем на меня. Их тревожное состояние, как я поняла, усилилось.

— Ты, Ромка, наверное, пауков в детстве очень боялся, — сказала я, внутренне содрогнувшись от детского воспоминания. — Вот они тебе и мерещатся.

Я подошла к Кряжимскому и отстранила его от отверстия, ведущего в следующий коридор пещеры.

— А вы, Сергей Иванович, слишком впечатлительны, — сказала я. — Вам вредно много читать о кровожадных разбойниках вроде Степана Разина. Пустите-ка, я пойду теперь первой.

Я протиснулась в узкое отверстие и почувствовала, что ступени, которые я нащупала ногами, ведут по-прежнему вниз. Посветив фонарем, я увидела длинный ход, спускающийся глубоко вниз. До его конца свет фонаря не достигал, там чернела непроглядная тьма.

Вздохнув, я порадовалась, что нет пока ни обещанных Сергеем Ивановичем летучих мышей, ни другой неприятной пещерной живности, и начала осторожно спускаться. Я не оглядывалась, но слышала, что мои спутники последовали за мной.

Спуск был долгим и однообразным. По пути я рассматривала стены коридора, по которому мы спускались, и мне показалось, что он представляет собой огромную трещину в скале.

Меня волновало только одно — куда он меня приведет? А если это просто тупик, и мы сейчас спустимся на дно этой расщелины, постоим там, повздыхаем и вернемся обратно? Можно, конечно, утешать себя мыслью о том, что это небольшое путешествие — лучший отдых от утомительной газетной работы. Но ощущение близкой разгадки волнующей кровь тайны, а кроме того — неподдельный интерес к спрятанным в семнадцатом веке ценностям, не давал этой мысли укрепиться в моей голове и настаивал, требовал верить в успех нашего кладоискательского предприятия. Я хотела найти клад и, признаюсь, была бы жестоко разочарована, если бы этого не случилось.

Несколько успокаивала меня мысль о том, что ступени, по которым мы спускались, выдолблены в камне рукою человека, значит, здесь кто-то побывал до нас. А раз так, то не может эта расщелина оканчиваться тупиком.

Поэтому я даже не удивилась, когда спуск стал заметно положе и ход вывел нас в конце концов в небольшой зал, стены которого были выложены уже какой-то другой породой. После недолгого раздумья я решила, что это известняк, но не потому, что знала, как он выглядит, а просто мне попадались где-то упоминания об известняковых пещерах.

Зал был небольшой, но в нем можно было стоять во весь рост, не касаясь головой потолка, сплошь покрытого капельками воды. Влажность здесь чувствовалась довольно сильно. Даже воздух в пещере был какой-то густой и вязкий.

Я не знала, на какую глубину мы спустились, но, судя по тому, сколько времени продолжался спуск, мы находились где-то на глубине ста метров от верхушки скалы, то есть практически на уровне реки, а то и ниже, высоту самой скалы я не прикидывала, а сейчас мне было уже сложно сориентироваться.

Я спросила, что по этому поводу думают Кряжимский с Ромкой, и мы вывели среднюю оценку глубины, на которой мы находимся. Ромка насчитал восемьдесят метров, Сергей Иванович — сто двадцать. Поэтому решили придерживаться мнения, что мы на глубине ста метров.

Из зала, в который мы попали, вели две галереи, расходящиеся под углом друг к другу и имеющие небольшой уклон. Нужно было решить, по какой из галерей двигаться дальше. Мы извлекли на свет фонаря картину и принялись ее рассматривать.

— Вот же, вот этот зал, в самой южной части плана, — горячился Сергей Иванович. — Вот видите, от него отходят два хода, один ведет на восток и скоро заканчивается тупиком. Это можно понять, так как на левом берегу почва болотистая, и вряд ли пещера продолжается в ту сторону. А вот западный ход. Он гораздо длиннее и извилистее, чем восточный.

— И нам, конечно, придется идти по нему, — согласилась я. — Только вот я не знаю пока, зачем мы по нему пойдем. Ведь на плане не обозначено место, где спрятан клад. А у хода есть боковые коридоры, в которых легко можно запутаться.

— Смотрите сюда, — ткнул Кряжимский пальцем в план. — Видите, этот ход упирается в конце концов в большой зал, в центре плана. Я думаю, что в этом зале и следует искать то, ради чего мы сюда спустились. По крайней мере, если бы мне нужно было спрятать что-то очень ценное в этой пещере, я бы выбрал именно этот центральный зал.

— Ну, хорошо, — сказала я, — идем по западному ходу, но мы не должны забывать, что нам придется возвращаться домой по тому же самому пути. Нам и в самом деле нужно теперь оставлять метки на стенах, по которым мы сможем найти обратную дорогу.

Кряжимский полез в свою сумку и вытащил из нее пачку свечей. Он зажег одну из них спичкой и поднес к стене из светлого известняка. Коптящая свеча оставила на стене хорошо заметную в свете фонаря вертикальную черную черту.

— Вот и отлично, — сказал Кряжимский. — Так и будем оставлять метки. А заодно можно и батарейки в фонаре экономить. Давайте-ка посмотрим, как выглядит эта пещера при свете свечи.

Мы погасили фонари. Кряжимский держал свечу в руке, но ее света было явно недостаточно, чтобы осветить стены того небольшого зальчика, в котором мы стояли. Сергей Иванович укрепил свечу в камне и зажег от нее еще две — каждому из нас по одной.

Стало заметно светлее, только свет от свечей был каким-то призрачным и дрожащим. При таком освещении гораздо легче верилось, что здесь, в этой пещере, могут быть спрятаны сокровища.

Ромка тем временем продолжал изучать план пещеры, наклонившись, чтобы поймать трепещущий свет от свечи, которую держал в руке Кряжимский, он не заметил, как край картины коснулся пламени свечи, укрепленной на камне.

— Ромка! Осторожнее! — крикнула я. — Ты же ее спалишь!

Ромка отдернул картину от свечки и принялся рассматривать, не повреждена ли она пламенем.

— Смотрите! — вдруг воскликнул он. — Откуда на ней взялись эти буквы?

Он показывал нам тот угол картины, где на белом фоне была нарисована какая-то закорючка. Теперь рядом с ней отчетливо различалась часть какого-то малопонятного текста.

— Так-так-так-так! — затараторил Сергей Иванович. — Вот оно! Наконец-то! Я просто уверен, что в этой надписи на картине и содержится настоящий ключ к тому месту, где спрятан клад.

— Но откуда они взялись? — продолжал удивляться Ромка. — Здесь же раньше их не было. Я это очень хорошо помню. Мы рассматривали ее при дневном свете и ничего не увидели. А тут, при свечке…

— Вот именно — при свечке, молодой человек! — воскликнул Кряжимский. — Вы же сунули этот край картины прямо в пламя свечи! Это самая простая тайнопись, которая в древности была очень широко распространена. Прежде всего нужно как следует прогреть весь этот угол.

Он взял у Ромки картину и начал водить правым верхним углом над пламенем свечи. На наших глазах все четче проявлялись буквы и знаки знакомого начертания, среди них были и русские, но в осмысленные слова они не складывались.

— Видите, заметный красный оттенок чернил, которыми сделана надпись? — спросил нас Сергей Иванович. — Это известный старинный рецепт тайнописи. Я могу ошибиться, но кажется, что красный цвет дает какое-то из соединений кобальта, если растворить его в нашатырном спирте. Надпись тут же бледнеет, но она появится вновь, если бумагу или пергамент, на котором выполнена надпись, нагреть. Я думаю, что нам стоит тут же перерисовать эту надпись, иначе она через некоторое время пропадет. А я не уверен, что у нас хватит времени ее расшифровать.

— Вы думаете, что текст зашифрован? — спросила я. — А не слишком? Это был бы уже третий уровень защиты, выражаясь современным языком, — картина, симпатические чернила, теперь — шифровка!

— Оленька! — воскликнул Кряжимский. — Это только подтверждает мою оценку стоимости клада. Согласись, что чем дороже то, что спрятано, тем выше должен быть уровень защиты, как ты выражаешься.

Сергей Иванович старательно перерисовал надпись в блокнот, а я, кроме того, и сфотографировала ее. Вспышка на мгновение ослепила нас, высветив в мельчайших подробностях неровные стены пещеры, покрытые капельками влаги, наши осунувшиеся лица с горящими от возбуждения глазами, черные дыры двух галерей, ведущих из зала.

Только сейчас, увидев наши лица при свете вспышки, я посмотрела на часы. Они показывали уже второй час ночи, и я сразу же почувствовала, как я устала. Наверное, не меньше меня устали и мои спутники, просто им тоже было не до того, чтобы замечать это. Их мыслями владел клад, к которому мы подобрались так близко. Странно, но чем глубже, так сказать, увязала я в этой кладоискательской истории, тем меньше сомнений в реальности существования клада у меня оставалось.

— Вот что! — скомандовала я своему отряду. — Пора немного отдохнуть. Тем более, что сейчас у нас есть над чем подумать: рассмотрим надпись и попытаемся ее разгадать.

Возражать никто не стал. Мы расселись на камнях, которые были влажными, но, к моему удивлению, не холодными, и решили немного перекусить.

Мои спутники моментально проглотили по банке консервов и тут же склонили головы над листком из блокнота, на который Кряжимский скопировал надпись. Я взяла в руки саму картину и тоже принялась рассматривать.

Надпись представляла собой три строчки самых разнообразных знаков, разбитых на отдельные слова. То, что мы приняли за непонятный значок на белом фоне, оказалось заглавной буквой этой надписи. Она была больше других раз в пять, и все остальные строки начинались уже от нее. Впрочем, строк было всего три.

Я насчитала в них сто семьдесят семь знаков. Многие из них повторялись по нескольку раз. Я видела перед собой слова, но не видела в этих словах абсолютно никакого смысла.

Признаюсь честно, я смотрела на эти буковки в растерянности, не представляя, что можно в них понять. Должен быть какой-то ключ к шифру, но если он неизвестен, как же расшифровать надпись? Я с надеждой посмотрела на Ромку и Кряжимского. Они что-то оба бормотали и крутили листок то так, то этак. Я вздохнула, видно, и у них дела с расшифровкой шли неважно.

— Пора идти дальше, — сказала я. — Раз уж мы решили дойти до того большого зала в центре пещеры, нужно дойти. А надпись оставим пока нерасшифрованной. В конце концов, время у нас еще есть.

Я вновь посмотрела на картину. Надпись на ней побледнела и почти пропала. Я отдала картину Ромке, и он засунул ее в сумку, которую я дала ему нести.

Мы двинулись по галерее, делая через каждые двадцать шагов знаки копотью на стене. У меня было некоторое беспокойство по поводу часто встречающихся боковых ходов, но Сергей Иванович каждый раз связывался с планом на картине и уверенно указывал, по какому из коридоров нам нужно идти.

Из-за того что нам приходилось ставить на стенах метки, мы двигались медленно, и уже через час я почувствовала, что долго мы без отдыха не выдержим. Ромка все чаще спотыкался, Сергей Иванович начал кряхтеть, что было явным признаком усталости, а я очень больно стукнулась пальцем правой ноги о попавшийся под ноги камень и теперь хромала.

Хотели мы этого или нет, нужно было остановиться и отдохнуть как следует, хоть немного поспать. Я стала присматриваться к коридорам в поисках подходящего места.

Наконец на глаза мне попалась довольно просторная ниша в стене, которую на мгновение осветила моя свеча, и я тут же приказала отряду остановиться. Пол ниши был слегка приподнят, а стены оказались, правда, слегка влажными, но не настолько, чтобы вода висела на них каплями. Они сложены были не из известняка, а из какой-то пористой породы, сплошь состоящей из очень маленьких плотно спрессованных между собой ракушек.

Мы укрепили свечи перед входом в нишу, еще раз перекусили без всякого аппетита и расположились спать. Мы решили не оставлять никого на вахте или охране, поскольку не видели в этом никакого смысла. В пещере стояла полная тишина, и лишь иногда до слуха доносился звук упавшей на камень или в лужицу капли воды. Мы явно были в пещере одни.

Свечи мы не тушили, оставив их догорать перед нишей. Мы улеглись прямо на камне, положив под головы сумки.

Пламя свечей, поколебавшись немного, теперь ровно поднималось вверх. И это успокаивало меня лучше любого часового.

Нигде не шелохнется воздух в пещере, значит никого рядом с нами нет. Свечи освещали розоватым светом стены коридора; все постепенно расплывалось, и вот уже у меня перед глазами в каком-то розовом тумане плавали необычайно красивые цветы.

Среди них яркой звездочкой выделялась одна светящаяся точка, словно парящая над цветами. Потом она закружилась над ними и полетела куда-то очень быстро. «Это папоротник! — подумала я. — Он укажет место, где зарыт клад!»

Я помчалась за звездочкой по коридорам пещеры, задевая за стены и спотыкаясь. Откуда-то появились кусты терновника, которые мне пришлось раздвигать на бегу руками, а они цеплялись за одежду и больно царапали мне руки. Звездочка неожиданно влетела в большой зал, стены его поднимались высоко вверх, а потолка я рассмотреть не могла, он терялся во мраке, царившем там.

Кусты куда-то пропали, звездочка вдруг опустилась в центр зала, и я вздрогнула, увидев, что она мерцает прямо на лежащем на полу мертвеце. Лицо его было синего цвета, глаза закрыты, руки вытянуты вдоль туловища, как у мертвых, изображенных на картине. Мертвец внушал мне ужас.

Чем дольше я на него смотрела, тем больше мне казалось, что он только притворяется мертвым, что он сейчас встанет и после этого произойдет нечто ужасное. Что именно — я даже представить себе не могла.

Все вокруг: стены пещеры, каменистый пол и я сама, стало огненно-красного цвета, только мертвец оставался синим.

Стены пещеры вдруг задрожали, покрылись трещинами, по которым пробегали молнии. Я все ближе подходила к мертвецу, не в силах противиться непреодолимо влекущей меня к нему силе. Вот я уже в двух шагах от него! Вот я делаю еще один…

Все вокруг дрожит и колеблется от огня. Или это я сама дрожу — я уже не могу понять. Мертвец открывает глаза, в которых нет зрачков, и хватает меня за руку.

Я кричу…

— Оля! Оля! — донесся до меня сквозь весь этот ужас голос Сергея Ивановича. — Оля! Проснись! Черт, куда делся мой фонарик? Да перестань же ты, наконец, кричать! Оля! Ну, что это такое, в самом деле!

Я открыла глаза и ничего не увидела, кроме ярких огненных пятен, проплывающих передо мной в полной темноте. Сергей Иванович, стоя или сидя где-то рядом со мной, тряс меня за руку и повторял:

— Проснись, Оля! Нельзя же так кричать! Оля! Замолчи, я тебя прошу!

Тут только до меня дошло, что продолжаю кричать, и я закрыла рот. Наступила тишина, потом послышалось сопение Сергея Ивановича и его голос.

— Где же мой фонарь? — бормотал он. — Рома! Проснись! Ты мой фонарь не видел? Рома!

Я нашарила рукой свой фонарик, лежащий у меня под боком, и, включив его, посветила на Сергея Ивановича. Он вздохнул и перестал бормотать.

— Не слепи меня, — сказал он. — Я думаю, пора вставать, раз уж мы с тобой проснулись. Пора Ромку разбудить и отправляться дальше…

Он покрутил головой и добавил:

— Ну, милочка, тебе и сны снятся! Слышала бы ты, как ты кричала. Просто ужас какой-то! Словно тебя мертвецы в могилу тянули.

Я вздрогнула.

— Угадали, Сергей Иванович! — сказала я севшим от крика голосом. — Именно — мертвецы, вернее — один мертвец. Но теперь мне очень не хочется идти в этот самый центральный зал, который обозначен на плане. Именно там в моем сне этот мертвец меня и ждал. — Ну, это все ерунда! — уверенно заявил Сергей Иванович. — Всего лишь непереработанные сознанием дневные ассоциации. Слишком много мы вчера о мертвецах говорили… Но пора идти, хватит сны обсуждать! Ромка! А ну-ка вставай, лежебока!

Я уже тоже стала сердиться на Ромку. Сколько можно спать, в самом деле. Я подняла фонарь и осветила им всю нашу нишу.

Фонарь выпал у меня из руки.

Ромки с нами не было.

Глава 5

Кряжимский поднял фонарь, который я уронила, посветил им в оба конца коридора и, повернувшись ко мне, спросил недоуменно:

— Где он?

— Рома! — крикнула я.

Сергей Иванович послушал, как мой голос глухо ткнулся в стены коридора, и тоже крикнул:

— Роман!

Ответом на наши крики была полная тишина. Только упали в лужу две сорвавшиеся с потолка капли где-то совсем рядом с нами.

— Только без паники! — строго сказал Кряжимский, с испугом глядя на меня, видно, я здорово его перепугала своим криком во сне. — Ему отсюда некуда было деться. Или вперед, или назад. Если он пошел назад, хотя и не понимаю, зачем это ему делать, то он должен был идти по нашим меткам и вряд ли сбился с пути. Если он пошел вперед… Послушай, а где картина?

— У него, — ответила я совершенно спокойно, не люблю истерику и панику, вместо них нужно принимать продуманные и взвешенные решения. — Посмотрите, что еще он взял с собой? Фонарик, например, у него есть?

— Фонарик он взял мой, насколько я понимаю, так как найти его я не могу, — проворчал Кряжимский. — Ну, точно, а вот и его фонарь, у него сели батареи, а запасные в сумке, на которой я спал. Если бы он за ними полез, то разбудил бы меня. Поэтому взял мой фонарь.

Я посмотрела на камни перед нишей, где мы оставили свечи. Вместо трех оплывших огарков на камне остался лишь один. Два взял с собой Ромка. А третий, наверное, затушил, когда уходил.

Это натолкнуло меня на мысль.

— Он пошел вперед, — сказала я уверенно. — И нам нужно немедленно идти за ним. Он должен был оставлять знаки на стенах.

Я подхватила сумку, посветила фонарем вперед и, точно, — увидела на одной из стен пятно копоти и стрелу, криво нарисованную испачканным в копоти пальцем. У меня несколько отлегло от сердца, но я здорово разозлилась на Ромкину самодеятельность.

— Ну, он у меня получит! — не сдержалась я. — Герой! Не терпелось ему! Я ему все уши оборву! Дайте только до него добраться.

Кряжимский сопел у меня за спиной и помалкивал. Но я чувствовала, что он не особенно беспокоится за Ромку. Будь он помоложе, он и сам отправился бы в одиночку обследовать пещеру. На разведку, так сказать! Это все его влияние.

— И не защищайте его! — набросилась я на Сергея Ивановича. — Тоже мне — старый романтик! Вы в мальчишество впали с этим своим кладом.

— Помилуй, Оленька! — возмущался сзади Кряжимский. — Мне-то за что? Я сам его ремнем отстегаю, как только мы его найдем.

— Помалкивайте лучше! — огрызнулась я. — Воспитатель нашелся! Наставник юных кладоискателей! А то вам же первому сейчас и достанется.

Переругиваясь, мы шли от одной Ромкиной отметины до другой, и продвигались очень быстро по сравнению со вчерашним темпом — не нужно было отыскивать дорогу по плану. Да и вообще мы торопились, стараясь побыстрее добраться до Ромки.

Мы шли не больше получаса, как я заметила, что стены галереи начали расширяться. Впереди угадывалось большое открытое пространство. Мы с Кряжимским, не сговариваясь, прибавили шагу.

Наконец стены окончательно разошлись в стороны, и мы очутились в огромной, как нам показалось, пещере. Впрочем, возможно, огромной она казалась нам после замкнутого пространства узких и тесных коридоров, но впечатление, которое она на нас произвела, было ошеломляющим. Свет фонарей едва достигал потолка этого зала. Стены были сложены из того же известняка, местами с пятнами породы, состоящей из ракушек.

В центре зала было небольшое озеро, в которое вливался тоненький ручеек, вытекающий из одного из многочисленных ходов, видневшихся на разной высоте в стенах зала.

Ромки в зале не было.

Это встревожило меня уже не на шутку. Если его нет здесь, значит, он пошел куда-то дальше, но куда? У нас нет никаких указаний, чтобы узнать его маршрут.

Стоит, впрочем, осмотреть стены пещеры около входов в коридоры, может быть, у одного из них Ромка оставил для нас какой-нибудь знак?

— Оля, — Сергей Иванович тронул меня за руку. — Ты только не волнуйся. Мое сердце упало. Я сразу же поняла, откуда у него взялась эта неожиданная забота обо мне.

Я бросилась к озеру. Еще не добежав до него шагов десять, я явно различила в мечущемся свете моего фонаря вихрастую Ромкину голову.

Он лежал на берегу лицом вниз.

Я упала на колени рядом с ним и осторожно перевернула его на спину.

Ромка застонал и открыл глаза.

— Жив! — закричала я. — Он жив, Сергей Иванович! Он на меня смотрит! Идите скорее сюда, зачерпните воды из озера.

Я осмотрела Ромкину голову, на которой виднелись следы запекшейся крови, и нашла глубокую царапину на затылке. Кровь уже засохла, и Ромкины вихры слиплись в безобразный кровяной комок.

Сергей Иванович принес воды во фляжке из-под своего коньяка, который он давно уже выпил, и я осторожно промыла рану и залепила ее пластырем. Ромка стонал, смотрел на меня вполне осмысленно, хлопал глазами, но не говорил ни слова.

— Рома! Роман! — допытывалась я. — Что с тобой случилось? Ты упал и ударился головой, да? Скажи — что с тобой случилось?!

Ромка смотрел на меня, словно не понимая, что я говорю. Потом он с трудом поднял руку и потрогал свое правое ухо, потом левое. Я помогла ему сесть. Дала выпить воды из своей фляжки.

— Я плохо слышу, — сказал он наконец.

Слова он выговаривал старательно и словно прислушивался к ним сам. У него и правда что-то случилось со слухом.

— Смотри на мои губы, — сказала я и показала пальцем на свой рот. — Что слу-чи-лось? — по слогам произнесла я, и он, кажется, понял.

— Я не мог заснуть и долго ворочался. — Ромка говорил медленно, но уверенно. — Я подумал, что глупо лежать вот так без сна, просто тратить время, которое можно использовать лучшим образом. И решил найти этот самый зал, пока вы спите, а потом вернуться к вам, чтобы вместе быстро идти по моим меткам. Я взял фонарик у Сергея Ивановича — в моем батарейки сели — и картину, чтобы по ней дорогу сверять… Я очень быстро нашел этот зал…

Он огляделся по сторонам, я осветила стены, видя, что он хочет осмотреться.

— Здесь все было точно так же, как сейчас, — сказал он. — Я подошел к озеру и увидел…

Он беспокойно оглянулся, взял у меня фонарик и посветил рядом с собой. Буквально метрах в двух от того места, где мы сидели, на берегу озера лежали побелевшие от времени кости. Причем, без всякого сомнения, — человеческие. Не требовалось даже быть анатомом, чтобы это понять. Достаточно хотя бы смутно представлять, как выглядят кости человека.

— Вот его и увидел, — спокойно сказал Ромка. — Я сначала испугался, но потом понял, что эти кости лежат тут очень давно, лет сто, а то и больше. Я рассмотрел скелет, но ничего интересного в нем не нашел, разве что — поза. Он лежал точно так же, как те, на картине, вытянувшись в струну, но только кости рук у него были слегка отстранены от костяка. Он был похож на стрелку, а черепа у него вообще не было.

Ромка снова посмотрел на скелет. Мы с Кряжимским — тоже. Ничего похожего на то, о чем рассказывал Ромка, мы не увидели. Черепа у скелета действительно не было, но сам он походил на груду костей, которые подняли ударом ноги и все переворошили.

Я обратила внимание, что некоторые кости рассыпались в труху, словно их раздавили чем-то тяжелым. Ни о какой стрелке и речи быть не могло.

— Рома, — спросила я осторожно. — Может быть, тебе показалось? Ну, насчет стрелки? Ты же сильно головой стукнулся…

Не знаю, что из произнесенного мной он услышал, но, видно, понял, что я в чем-то сомневаюсь. Потому что он упрямо мотнул головой и повторил:

— Он был похож на стрелку. И указывала она вон туда, на ту стену!

Ромка показал на стену, противоположную той, где находилась галерея, по которой мы пришли в этот центральный зал.

— Я достал картину и хотел посмотреть, — продолжал он, — что там на плане в той стороне. Я хорошо помню, как положил картину на камни, наклонился над ней с фонариком и стал изучать чертеж… Тут что-то сильно загремело, и одновременно на меня упало что-то тяжелое. Я подумал, что обрушился потолок в пещере. Было очень на это похоже…

Он поднял голову и посмотрел вверх. Потом перевел на нас удивленный взгляд.

— Больше я ничего не помню, — сказал он. — Что это было, Оля?

Я молчала. Чем больше я думала о том, что рассказал Ромка, тем меньше сомнений у меня оставалось по поводу того, что это было.

Это был выстрел.

— Его контузило выстрелом, — зашептал мне на ухо Сергей Иванович. — Я точно знаю. Я видал такое в госпитале. Пуля чиркнула ему по затылку, и он потерял сознание… Полсантиметра ниже — и его голова разлетелась бы вдребезги. Как стеклянный шар!

— Прекратите шептать, Сергей Иванович, — сказала я громко. — У нас нет необходимости что-либо скрывать друг от друга. Ни радость, ни опасность. Мы должны объяснить Ромке, что с ним произошло.

— Но он же ничего не слышит, — возразил Кряжимский. — И это может продлиться несколько суток. Я же говорю, я такое видел…

— Все равно, я должна ему сказать, что в него стреляли, — упрямо заявила я. — Хотя бы для того, чтобы он был осторожнее. Теперь я уверена, что мы в пещере не одни.

Я повернулась к Ромке и, показав вновь на свои губы, произнесла четко:

— В тебя стреляли. Это — контузия. Слух восстановится через пару дней.

И, повернувшись к Кряжимскому, добавила вполголоса:

— Доставайте наш арсенал, Сергей Иванович. Ходить безоружными здесь стало опасно.

У меня теперь и в мыслях не было сравнивать наше путешествие с приятным отдыхом. За нами кто-то всерьез охотился, и я вспомнила все странные факты, которые прежде пыталась объяснить какими-то безобидными причинами. И то, что Кряжимского пытались запереть в его квартире. И разгром в нашем номере в дольской гостинице. И свое ощущение, что за нами наблюдают, когда мы с Кряжимским ждали Ромку у музея.

Они выстраивались в очень неприятную для нас цепочку. Я не люблю чувствовать себя дичью, а сейчас именно такое чувство у меня появилось.

Черные дыры ходов пещеры зияли теперь для меня, как вражеские амбразуры. Сидя на берегу озера с фонарями в руках, мы представляли собой идеальные мишени для того, кто спрятался в любом из коридоров. Словно жестяные зайцы в тире.

— Быстро встали — и к той стене, куда указывал найденный Ромкой скелет, — скомандовала я, потом, вспомнив, что Ромка не может меня услышать, взяла его за руку и жестом показала — поднимайся, мол, пошли.

Мы перебрались от озера к стене и, сложив к ней сумки, уселись, прислонившись к ней спинами. Я приказала потушить фонари и сидеть тихо.

Минут пять мы сидели не шелохнувшись. Ни единого звука не достигло наших ушей. Если кто-то стрелял несколько часов назад в Ромку, то сейчас его рядом с нами не было. Или он затаился поблизости так, что ничем не выдавал своего присутствия.

— Оля, — зашептал Сергей Иванович, — я вот что подумал… Ведь Роман сказал, что он рассматривал план на картине, когда в него выстрелили… Но где же, в таком случае, картина?

— Там и осталась, наверное, — сказала я, пожав плечами. — У озера.

— Я схожу посмотрю, — заявил Кряжимский, и я не стала его отговаривать.

Он включил фонарь, подошел к озеру и долго всматривался в камни под ногами. Затем, обойдя озеро кругом, вернулся к нам.

— Картины там нет, — сообщил он. — Ее забрал тот, кто стрелял в Ромку. Теперь у него есть план пещеры, а у нас нет.

— Он нам больше и не нужен, — сказала я. — Обратную дорогу мы найдем по своим отметинам. Об этом можно не беспокоиться. А клад должен быть где-то рядом. Не зря тут был еще один указатель в виде этого безголового скелета. Кстати, почему он лежал без черепа?

— Кто ж его знает? — сказал Кряжимский. — Может быть, ему отсекли голову, когда убивали? Обычное дело в те времена. А потом она скатилась в озеро…

— У нас есть еще и текст, который был написан на картине, — добавила я.

— У того, кто за нами следит, он тоже есть, — возразил Кряжимский.

— Но он об этом пока не знает, — сказала я. — А мы уже знаем, что этот текст имеет отношение к кладу. Нужно только его расшифровать. У вас нет никаких идей, как это сделать?

— Кое-какие соображения у меня появились, — сказал Кряжимский. — Я же всю дорогу только об этом и думал, пока мы искали Романа. Но нужно подумать еще. Разгадка где-то рядом, но ухватить ее я пока не могу. Я же люблю, надо тебе признаться, всякие головоломки. Это часто помогает скрасить холостяцкое одиночество. Разгадаешь какую-нибудь особо заумную штучку, и становится теплее на душе, гордишься собой и забываешь, что ты один… Да-а-а… Скажу я тебе, Оля, одну вещь, которую понял, но поздно. Люди должны жить вместе. Хотя иной раз кажется, что одному спокойнее и надежнее — никто не предаст, не обидит… А только сам себя предаешь часто, сам себя обижаешь. В одиночестве нет спокойствия, к которому я всю жизнь стремился. Спрятаться хотел в своем одиночестве, от самого себя спрятаться. Не удалось…

— Ладно вам, Сергей Иванович, — сказала я, искренне жалея старика. — У вас же друзья есть. Когда совсем уж плохо — приходите к нам — даже среди ночи, мы вам живо настроение поднимем.

Но я чувствовала, что говорю не то. А что я еще могла сказать в такой ситуации?

— Друзья? — переспросил Кряжимский. — Друзья — это да… Это конечно. Но я, Оля, говорю о другом. Совсем о другом. Впрочем, не стоит ковыряться во всем этом. От этого попахивает мазохизмом. Нужно жить и дело делать! Верно, а, Оля?

Я почувствовала некоторую иронию в его словах, но не стала заводиться.

Слишком неподходящая была ситуация для того, чтобы выяснять, у кого жизненная позиция правильнее. Да это и вообще — бесперспективное занятие. Если я, например, считаю, что прежде всего нужно именно дело делать и не раскисать, значит, это правильно для меня. А если он думает по-другому, значит, это более подходит его натуре. О чем же здесь тогда спорить?..

Как мне ни неприятно это признавать, но я тогда растерялась. Что нам делать? Возвращаться? Так и не найдя клада? Это было бы слишком похоже на бегство от опасности. А я не привыкла от нее бегать.

И потом, я была уверена, что человек, который стрелял в Ромку, и есть тот самый мнимый краевед, убивший художника Фомина. Он же хотел убить и Ромку. И я должна оставить его безнаказанным? Ну нет!

Это не в моих правилах. Если с кем-то из моих друзей случается беда, я никогда не отступаюсь. Я разбираюсь до конца, до тех пор, пока виновный не будет наказан.

Поэтому я понимала, что просто уйти из этой чертовой пещеры и забыть про этот злосчастный клад и разыскивающего его убийцу я не смогу. Я себе потом этого никогда не прощу. А я хочу жить и работать со спокойной совестью.

Но, с другой стороны, что нам теперь делать, я не знала.

Я почувствовала вдруг апатию. Идти никуда не хотелось. Я сидела, прислонившись спиной к стене пещеры, сидела и ни о чем не думала.

Просто ждала, когда решение само возникнет в моей голове. Так часто случалось, и я относила это на счет своей интуиции, о которой Кряжимский говорил, что она вполне эквивалентна его способности мыслить логически. А это был в его устах комплимент.

Ромка сначала тихо жаловался, что у него болит голова, а потом затих, заснул. У моего бездействия появилось первое оправдание: надо же дать отдохнуть Ромке. Он ночью не спал, а потом вообще был ранен. Ему нужно собраться с силами.

А мы пока посидим и помолчим. Все равно неизвестно, что делать, куда идти… Будем сидеть и ждать озарения. Если, конечно, дождемся.

Сергей Иванович тоже притих, хотя и не спал. Он то сидел неподвижно, то включал свой фонарь и вглядывался в листок из блокнота, на который перенес надпись с картины. И так несколько раз. Я поняла, что он пытается найти шифр к надписи, и у меня появилось еще одно оправдание для моей апатии.

Нельзя же мешать человеку, пытающемуся разгадать тайну, которая нас всех тут держит. Пусть подумает спокойно, а мы посидим, помолчим, подождем…

Я не заметила, как задремала прямо с ракетницей в руках.

На этот раз мне ничего не снилось, поскольку у меня было такое чувство, что я только на секунду прикрыла глаза. Но, когда я их открыла, я увидела, что Сергей Иванович отполз от меня в сторону и, склонившись над плоским камнем, рисует на своем листке какие-то знаки и тихо бормочет себе под нос что-то невнятное.

Я хотела подойти к нему и поинтересоваться, как идут дела, но какая-то неясная и, как мне показалось, важная мысль не дала мне этого сделать.

Мне нужно было ухватить ее и вытащить из хаоса беспорядочных обрывков мыслей и неясных ощущений, которыми была переполнена моя голова сейчас, пока я еще окончательно не проснулась.

Кряжимский посветил на меня фонарем и, увидев, что я не сплю, подошел ко мне со своей бумажкой в руках, наклонился, заглянул в лицо.

— Оля, я, кажется, начинаю понимать, что здесь написано, — сказал он с удивлением в голосе. — У меня появляются целые слова, вполне осмысленные… Я только не могу сосредоточиться. Я тороплюсь, и это мне мешает.

— Садитесь, Сергей Иванович. И рассказывайте все свои рассуждения с самого начала, вдвоем как-нибудь разберемся.

— Видишь ли, Оленька, — продолжил Кряжимский. — Я сразу понял, что шифр этот очень простой: каждая буква заменена каким-то знаком, и было бы очень просто разгадать эту надпись, если бы соответствие знаков определенным буквам нам было известно. Но, к сожалению, этого мы не знаем. Это скорее всего было известно только тому, кто составлял письмо. Ну, может быть, еще тому, кому оно было адресовано. Единственное, что я знаю точно, — это письмо было написано на русском языке. Было бы странно, если бы русские разбойники в семнадцатом веке пользовались латынью или древнегреческим.

— Согласна. — Я начинала отходить от своего оцепенения. — Давайте дальше.

— А дальше я рассуждал следующим образом. Я подсчитал, сколько раз каждый значок повторяется в этой записке. И у меня получилось нечто вроде частотного словаря. Причем один из значков — вот эта загогулина, напоминающая греческую «гамму», — повторяется намного чаще других. Я насчитал двадцать одну такую «гамму», тогда как следующий по частоте, вот этот крестик, повторяется всего четырнадцать раз.

— Ну и что? — спросила я, не видя пока ничего в его рассуждениях, что могло бы приблизить нас к разгадке надписи на картине.

— Но в русском языке наиболее часто встречается буква «о», — сказал Сергей Иванович. — А тут еще эта самая «гамма» несколько раз повторяется в сочетании, которое вполне может соответствовать очень распространенным в русских словах сочетаниям «оро» и «оло». Я попробовал заменить значки точками, а «гамму» буквой «о», — продолжал Кряжимский. — И вот что у меня получилось.

Он показал мне свой листок. У меня зарябило в глазах от точек, среди которых сиротливо торчали кое-где буквы «о». В этой его записи не было абсолютно никакого смысла.

«…. …….о… ……….о… …о. … …….о.о..о. ………. о….о. о….о … ……..о.о… ……. ……. о.о… ……. ….о. о о… ….. …о. о о…… ….о. о…….»

Я вздохнула.

— Ну и что? — спросила я.

— Как «ну и что»! — воскликнул Кряжимский. — Я попробовал вот в это слово…

Он ткнул карандашом в листок.

— …поставить сочетание «оро» и опять переписать текст заново, учитывая, что мне теперь известна вторая буква — «р».

Он посмотрел на меня удивленно и сказал, пожав плечами:

— И у меня ничего не получилось. Я не смог двинуться дальше, поскольку выходила какая-то абракадабра. Я язык сломал, пытаясь подобрать слова, которые могли бы сюда подойти…

— И зачем же вы мне это тогда показываете? — спросила я.

— Затем, Оля, чтобы объяснить тебе, что я ошибся с самого начала! — воскликнул он. — Не «оро» нужно было сюда ставить, а «оло»! Я так и сделал. И сразу понял, что я на верном пути. Я получил сразу несколько букв. Во-первых — «о». Затем — «л». Кроме того, я заметил, что есть еще слова, в которых буква «о» чередуется через одну, и предположил, что это-то и есть второе распространенное сочетание, то есть «оро». А кроме того, есть чередование «о» и в конце сразу двух слов. Я долго ломал голову, прежде чем понял, что в этом случае возможен только один вариант. Это окончания прилагательных — «ого». Понимаешь? У меня появилась еще одна буква — «г». И обрати внимание на второе и третье слово: они длиннее почти всех остальных и буква «о» стоит в обоих третьей от конца.

— Это тоже прилагательные, — догадалась я. — Но они оканчиваются не на «о», а на какую-то другую букву.

— Совершенно верно, — подхватил Кряжимский, обрадованный тем, что я начала понимать логику его рассуждений. — И я даже могу утверждать, что это может быть только буква «у», то есть прилагательные должны стоять в дательном падеже.

— Так-так, — сказала я, вглядываясь в его записи. — И что же у вас получилось, когда вы еще раз переписали записку с уже известными вам буквами?

— А получилось очень любопытно, — сказал Сергей Иванович. — Некоторые слова приобрели такой вид, что можно просто догадаться, что это за слова. Вот, посмотри сама…

Он протянул мне еще один листок, на котором я увидела надпись:

«..р. …….о. у …р……о.у. лом …..р….оло. рол. р……. о..р оло….о ….у…у. оро… л…… у. р…. оро. у у…у. р. ого о…р…. л..ого ол. р… ….о..о.л…..»

Он показал мне слово «-рол», в котором неизвестна была только первая буква. Было у него еще и слово «-оро-у», в котором не хватало двух букв.

— Я долго подбирал букву, которая подошла бы к этому «-ролу», — сказал Сергей Иванович. — И убедился, что возможен только единственный вариант. Это буква «эф», слово, вернее, не слово, а имя — «Фрол», написанное, правда, с маленькой буквы. Это, кстати, подтверждается и тем, что «эф» встречается в записке всего однажды, а шипящие вообще редки в русских словах.

— Интересно, — сказала я. — Действительно, кое-что получается. А вот это слово, в котором не хватает двух букв… Послушайте, да это же слово — «дорогу»! Я просто уверена!

— Ну, есть и другие варианты, — сказал Кряжимский. — Например — «гороху», но по смыслу они сюда явно не подходят. Я тоже решил, что это слово — именно «дорогу». И не забудь еще про два длинных прилагательных в начале записки. Они стоят в дательном падеже, который имеет вполне определенное окончание, а это значит, что вторые с концов обоих слов буквы — «м».

— Давайте-ка перепишем еще раз, — предложила я. — Я чувствую, что получается.

— Вот и я это чувствую, — подтвердил Сергей Иванович. — И это мешает мне думать спокойно.

Я забрала у него листок и переписала текст, вставляя известные уже нам буквы — «о», «р», «л», «м», «д» и «г». Неизвестные буквы я заменяла не точками, от которых рябило в глазах, а черточками.

И вот что у меня получилось:

«— р — ому — р-ому — лом — р— олофрол — р-д— о-р — оло-о — ду-у — оро-л л-д— ум-р-л дорогу у-у— р-ого о— р— л-ого — ол-р — о-о-л-»

— Смотрите, Сергей Иванович! — воскликнула я возбужденно. — Вот это — глаголы, с окончанием «л». А вот это слово может быть — «любого», «лысого», «левого»…

— Зато вот здесь, я думаю, можно сказать точно, — показал Кряжимский на слово, которое в моей записи выглядело, как «ум-р — л». — Здесь же явно присутствует корень «мертв». И мы можем вписать сразу три новых известных нам буквы!

— Тогда уж — четыре! — сказала я. — Потому что получается слово «умертвил», другого не придумаешь. А кроме того, обратите внимание на вот эти слова, состоящие из одной буквы. Это могут быть или предлоги, или местоимение «я». Но мы уже точно можем сказать, что это не предлоги «в» и «у» и, уж конечно, не «о», потому что эти буквы обозначены другими значками в слове «умертвил». Это скорее всего «я».

— Я склонен думать, что это предлог «с», — сказал Кряжимский. — Чего бы неизвестному автору этого послания «якать» в столь тайном письме…

— Давайте попробуем и перепишем еще раз, — согласилась я.

Я вновь взялась за карандаш и принялась вставлять новые буквы, которые мы определили только что. Записка приобрела следующий вид:

«— р-с-ому — стр-с-ому — елом — вер— олофрол — ерсидс-и— тов-р — олоти-о — е— дув-у с-оро-ил л-ди-еумертвил дорогу у-ут с — р-вого о— верст— с левого — олверст— ит — остосл-в-»

— Да тут почти все понятно, — воскликнула я, волнуясь от близости разгадки. — Вот эти слова явно обозначают — «персидский товар»! А вот эти слова — «верста» и «полверсты»!

— Совершенно верно, — также возбужденно ответил Кряжимский. — Смысл проявляется прямо на глазах! Оля! Переписывай еще раз. Сейчас мы поймем все, что тут написано!

Я, торопясь, ошибаясь и исправляя ошибки, проделала с текстом уже знакомую операцию. С волнением я прочитала:

«— ар — ка-а-скому астра-а-скому — елом — вер-ый — олоп фрол персидский товар — олоти-ко — е — дува-у с-оро-ил л-ди-ек умертвил дорогу ука-ут с правого ока верста с левого полверсты — ит достослав-ый»

У меня даже пот выступил на лбу. Надпись уже можно было прочесть, все остальное легко угадывалось по контексту. Но я не могла читать спокойно и отдала листок суетящемуся около меня Кряжимскому.

— Читайте, Сергей Иванович, — сказала я. — Я не могу. Устала.

Он посмотрел на меня понимающе и взял у меня из рук лист бумаги.

— Итак, — сказал он несколько торжественным тоном. — В записке написано следующее: «Царю казанскому астраханскому челом бью верный холоп Фрол». Здесь, очевидно, следует поставить точку. Далее. «Персидский товар, золотишко, без дувану схоронил». Здесь опять — точка. «Людишек умертвил». Следующие два слова имеют, судя по всему, отношение к предыдущим двум. «Дорогу укажут». Я понял это таким образом, что речь идет о мертвецах на картине, это подсказка, что нужно следовать указаниям, которые содержатся в расположении нарисованных на ней трупов. Далее… Далее, правда, следует малопонятное место. «С правого ока верста, с левого полверсты — ит достославный»… Черт, совсем ничего непонятно! Одно слово все же осталось неопределенным, второе от конца. Что же это может быть?.. Кит и щит. Других вариантов нет. Кит — вообще ни в какие ворота! Но, с другой стороны, причем здесь щит? И это — с правого ока, с левого?!

Сергей Иванович был очень зол на неизвестного автора письма. Он столько времени мучился, чтобы расшифровать текст, а в результате — опять ничего непонятно, мы только уткнулись очередной раз в новую загадку. Клад, казавшийся уже в руках, вновь куда-то исчез, скрылся в туманной дымке неясного смысла расшифрованной надписи на картине.

Но я сидела совершенно спокойно, потому что, пока Сергей Иванович читал расшифрованную записку, мне удалось наконец ухватить мысль, которая крутилась где-то очень близко к поверхности сознания.

— Я знаю, что означает «с правого ока верста»! Берите свой фонарь и идите за мной.

— Оля, объясни мне, христа ради, что ты собираешься делать? — забеспокоился Сергей Иванович, но пошел вслед за мной к озеру.

— Что я собираюсь делать? — переспросила я и указала на белеющую перед нами груду человечьих костей. — Я собираюсь искать его череп!

— Зачем? — изумился Кряжимский.

— А вот увидите! — пообещала я. — Вспоминайте, как лежал скелет, когда Ромка первый раз его увидел? Он говорил, что скелет был похож на указательную стрелку. Куда она указывала? Вспомните! Он еще рукой в ту сторону показал.

— По-моему, сюда, — указал Сергей Иванович на стену пещеры, чуть левее того места, где мы только что с ним сидели. — Ну, точно, сюда…

— Пошли! — скомандовала я.

Стараясь идти точно в том направлении, я подошла к стене и обнаружила в ней вход в галерею, уходящую в темноту, и несколько небольших выбоин, в которых не мог бы спрятаться, например, человек, а вот череп — запросто можно было спрятать…

— Ищите, Сергей Иванович, ищите, — сказала я, — но, когда найдете, не трогайте, пусть лежит именно так, как лежал.

— Череп? — переспросил меня удивленно Сергей Иванович. — Не вижу абсолютно никакого смысла его здесь прятать…

Но тем не менее он начал тщательно обследовать все подряд выбоины в стене, добросовестно заглядывая даже в те, которые были выше его роста. Он подпрыгивал и старался осветить их фонарем.

— Так высоко он лежать не может, — сказала я. — Только не трогайте его с места, когда найдете. Это для нас очень важно.

— Оля, вот он, — сказал Кряжимский растерянно, освещая фонарем небольшую нишу в стене на уровне своей груди. — Что дальше?

Я подошла. При свете двух фонарей все в нише высветилось до мельчайших подробностей. Белый череп стоял на камне, вернее на двух скрещенных стрелах, лежащих на камне. Я внимательно присмотрелась. Стрелы были направлены в разные стороны, но каждая из них проходила точно под одной из пустых глазниц.

— Вот вам и указатель, — сказала я.

— Я все равно не понимаю пока, — жалобным тоном сказал Сергей Иванович, — видно, перенапрягся, когда разгадывал словесный ребус.

— Возьмите свой фонарь и идите к противоположной стене, — скомандовала я. — Мне отсюда ее не видно. Посветите на стену фонарем.

Он пожал плечами, но пошел к противоположной стене и встал возле нее, светя фонарем на стену.

Я примерилась к направлению стрелы, проходящей под правым глазом. Но мне все равно было видно плохо. Кряжимский стоял немного в стороне от того направления, куда указывала стрела.

— Чуть левее, Сергей Иванович! — крикнула я. — Перейдите чуть левее!

Он сделал несколько шагов в сторону, и его фонарь осветил вход в галерею, темным пятном выделявшийся на стене пещеры.

Стрела указывала точно на это темное пятно.

— Отметьте как-нибудь этот коридор, — крикнула я. — Вещь свою какую-нибудь оставьте. Это направление нашего следующего маршрута.

Кряжимский оставил свой невыключенный фонарь у коридора, куда нам предстояло теперь идти, и вернулся ко мне. Выглядел он очень растерянно.

— Теперь вам понятно, — спросила я, — что значат слова — «с правого ока верста»? Это значит, что по коридору, на который указывает стрела, проходящая под правой глазницей, нам нужно пройти одну версту. А там мы должны искать новый указатель. Судя по смыслу послания, такого же типа…

— Это я понял, — сказал Кряжимский все еще растерянно. — Я не понял другое. Это же тот самый коридор, по которому мы сюда пришли…

Теперь у меня, наверное, был растерянный вид. Но я сообразила быстро и рассмеялась.

— Это значит только то, что груз, который нужно было спрятать, был весьма тяжелым, — сказала я. — И его спрятали недалеко от входа в пещеру, недалеко от того первого зала. А вот сведения о том, где он спрятан, постарались засунуть поглубже, в самый центр этого лабиринта. Поэтому, наверное, на плане пещеры и не обозначено местонахождение клада. Потому что он недалеко от входа. Теперь поняли?

Кряжимский усмехнулся.

— А я-то думал, что клад будет запрятан как можно глубже! — сказал он. — И в голову не пришло, что весь этот персидский товар приходилось тащить на руках, а путь мы проделали по пещере уже немалый. Конечно, он должен быть спрятан где-то недалеко от входа.

— Все! — сказала я. — Отдых закончен. Будите Ромку. Снова принимаемся за дело!

Глава 6

Ромка проснулся сразу, едва я прикоснулась к его плечу. Он посмотрел на наши с Кряжимским сияющие физиономии и удивленно спросил:

— Что, уже нашли?

— Нет, Рома, не нашли, но знаем, где искать! — воскликнула я, совсем забыв, что он меня не слышит.

Но Ромка взглянул на меня и переспросил:

— Знаете?

И тут же сам удивился:

— Я слышу. Хотя и плохо.

Я обрадовалась, но тут же вспомнила, из-за чего он получил свою контузию, и страшно взволновалась. Я совсем забыла об опасности!

— Немедленно потушите фонарь, Сергей Иванович! — сказала я приглушенным шепотом. — Мы так с вами увлеклись, что уже не помним, что мы здесь не одни. Эта беспечность может очень дорого нам стоить.

Но Кряжимский посмотрел на меня внимательно, фонарь не потушил, а сказал задумчиво:

— Оля, я думаю, что в настоящий момент нам опасность не угрожает.

— Как? — воскликнула я. — Ведь в Ромку же стреляли! За нами сейчас может кто-то следить!

— И наверняка следит! — подтвердил Сергей Иванович. — Я понимаю, что мы в какой-то степени рискуем, так как ходим под прицелом у этого человека. Но, поймите меня, он не может сейчас нас убить. Он, наоборот, сейчас боится выдать свое присутствие.

— Почему? — пробормотала я растерянно, почувствовав, что меня убеждает его уверенность.

— Потому что он без нас клад не найдет, — сказал Сергей Иванович. — Он ждет, когда мы приведем его к сокровищам, спрятанным в этой пещере. И только тогда он решится на активные действия.

— Но он стрелял в Ромку! — сказала я.

— Да! — согласился Сергей Иванович. — Но только для того, чтобы завладеть картиной. Он же не знал, что на ней нет указаний о том, где спрятан клад. А надпись — исчезла. Да если бы даже она и не исчезла, смог бы он ее расшифровать?

— Но мы же расшифровали! — сказала я. — Почему же вы думаете…

— Ну, Оля, как ты можешь сравнивать! — воскликнул Кряжимский, видно, он был очень высокого мнения о своих аналитических способностях. — И потом, мы смогли разгадать почти все эти загадки только потому, что нас трое. Один бы я, например, наверное, с этим не справился. Ты просто не представляешь себе, какая это мощная штука — дополняющее мышление. На этом, между прочим, основан очень распространенный метод решения неразрешимых проблем — метод мозговой атаки. Да и потом… Не все еще загадки мы разгадали. И клада пока не нашли. Думаешь, он захочет рисковать и взваливать на себя разрешение всех этих кроссвордов-ребусов семнадцатого века? Я думаю, нам не о чем пока беспокоиться.

— Кроме одного, — сказала я. — Что нам делать, если мы все же обнаружим клад. Вернее, за несколько шагов до этого. Ведь когда мы его найдем, может быть уже поздно. Он нас перестреляет, как летучих мышей!

— Ты, конечно, права, — согласился Сергей Иванович. — Но я могу тебе ответить очень мудрым древним изречением: «Будет день, будет и пища!» Что в данном случае означает: решать проблемы следует по мере их возникновения, а не заранее.

— Я, пожалуй, согласна, что пока мы можем не опасаться за свою жизнь, — сказала я. — Хотя мне и очень непривычно чувствовать себя под постоянным наблюдением. И что бы вы мне ни говорили, нужно заранее придумать, как нам избавиться от этого соглядатая.

— Тогда отправляемся к следующему указателю, — предложил Сергей Иванович. — А по дороге — думаем. Не будем же мы сидеть на месте и терять время.

— Пошли! — скомандовала я. — Сергей Иванович первый. Ты, Рома, в середине, я — сзади. И без возражений и разговоров о том, что было написано на картине. Мы и так слишком много об этом болтали.

И мы отправились в обратный путь по коридору, по которому шли к центральному залу пещеры. Теперь мы шли гораздо быстрее, ориентируясь по своим же знакам, оставленным на стенах. Единственная проблема была в определении пройденного расстояния.

Мы с Кряжимским заранее обсудили, какое расстояние примем за версту. Он настаивал на том, что верста, это — пятьсот саженей, но сколько точно метров составляет сажень, он не мог сказать.

Я же предлагала за версту принять один километр, хотя и знала, что верста немного больше, но насколько — тоже не помнила.

Остановились на том, что плюс-минус сто метров в нашем случае не играет существенной роли.

Я приказала каждому считать свои шаги, другого способа отмерить расстояние у нас не было. Мой шаг равнялся примерно полуметру, значит, мне нужно было отсчитать ровно две тысячи шагов.

Длинноногий Ромка заявил, что его шаг — семьдесят сантиметров, и вычислил, что ему нужно сделать одну тысячу четыреста двадцать восемь шагов, чтобы пройти километр. Кряжимский прикинул разницу в росте между собой и Ромкой, а также выразительно посмотрел на мои ноги и сообщил, что, по его мнению, его шаг не больше сорока сантиметров, хотя мне почему-то казалось, что его шаги точно такой же длины, что и у меня.

В конце концов, это его дело. Пусть считает по сорок, если ему нравится. Тогда ему нужно насчитать две с половиной тысячи шагов.

Версту мы прошли на удивление быстро. У нас с Ромкой расстояние приблизительно совпало, а Сергей Иванович за это время не насчитал и двух тысяч шагов. Ему оставалось только присоединиться к нашему с Ромкой мнению, что он и сделал.

Начались поиски нового указателя. Мы облазили все стены галереи, по которой шли, на расстоянии метров в пятьдесят, но ничего похожего на указатель нового направления нам обнаружить не удалось.

Немного посовещавшись, в какую сторону продолжить обследование стен — вперед или назад, решили, что лучше вперед, так как верста все же длиннее километра. И дальше двигались вперед, еще внимательнее осматривая все подряд встречающиеся в стенах выбоины, ниши и входы в боковые галереи.

Не знаю, сколько времени мы этим еще занимались бы, но меня вдруг осенило, что следующий указатель должен быть расположен на какой-нибудь развилке, где есть выбор направления. Иначе — зачем нужен указатель?

А поскольку никакой развилки мы еще не проходили, то решили идти, не теряя времени на подробное обследование стен.

Пройдя еще метров двести, вышли наконец к развилке. Указатель, точно такой же череп с двумя перекрещенными под ним стрелами, нашли очень быстро, хоть он и был тоже спрятан в глубокой нише, благодаря чему мы его не заметили, когда шли по этой галерее в первый раз. Но теперь искать было легко, так как ясно было, что указатель должен находиться только в таком месте, откуда видны оба входа в разветвляющиеся галереи.

Стрела, проходящая под левой глазницей, указывала на этот раз на ту галерею, где мы еще не были. Короче говоря, мы должны были теперь уклониться от известного уже маршрута.

Сергей Иванович вновь зажег свечу и принялся время от времени оставлять метки копотью на стенах. А мы с Ромкой отсчитывали шаги. Кряжимскому в этом вопросе мы теперь не доверяли.

Чем ближе мы приближались к рубежу в полверсты, тем все большее беспокойство меня охватывало. Я все еще не придумала, как нам обеспечить свою безопасность. Скоро мы будем вынуждены просто остановиться и не сделаем ни шагу вперед, пока не придумаем что-нибудь.

Я наконец не выдержала.

— Сергей Иванович! — крикнула я. — Остановитесь! Нужно посоветоваться.

Рвавшийся вперед Кряжимский подождал, пока мы с Ромкой его догоним, и нетерпеливо сказал, постукивая фонарем по ноге:

— О чем еще советоваться, Оля! Мы в двух шагах от цели! Ну, что еще случилось?

— Пока ничего, — ответила я. — Но это и хорошо. Я и хочу, чтобы ничего с нами не случилось. Поэтому мы сейчас же, прямо здесь, решим, как нам быть дальше.

Сергей Иванович посмотрел на меня и понял наконец, что я и в самом деле не позволю ему сделать ни шагу в направлении к кладу. Он вздохнул и принялся думать. Давалось это ему с большим трудом, потому что он никак не мог отвлечь свои мысли от находящегося где-то рядом с нами клада.

— Вот что! — сказала я, понизив голос. — Говорим тихо, чтобы нас не могли подслушать, не подкравшись к нам вплотную. Хотим мы этого или нет, но нам придется обезвредить человека, который наверняка следует за нами по пятам. Вести его к кладу мы не можем. Это — самоубийство.

— Оля, что ты подразумеваешь под словом «обезвредить»? — спросил Кряжимский. — Убить?

— Только в том случае, если не будет другого выхода, — сказала я и увидела, как расширились при этом Ромкины глаза.

Но что я должна была делать? Гладить его по головке, как сопливого малыша, и успокаивать, все, мол, будет хорошо? Ему уже и так чуть было голову не прострелили! А он все не может понять, что ввязался во взрослую игру. Игру, которая с этого момента становится смертельно опасной…

— Я хотела бы, чтобы обошлось без крайних мер, — добавила я. — Но мы должны быть готовы ко всему. Здесь, в этой пещере, идеальное место для убийства. Тот, кто нас преследует, ни секунды не будет колебаться, когда поймет, что момент настал и мы ему больше не нужны. Даже если бы нас стали искать, неизвестно, когда бы обнаружили наши трупы. У него масса времени, чтобы забрать отсюда ценности и исчезнуть без следа. Но боюсь, что нас и искать никто не станет. Объявят в розыск, а потом — просто забудут о нас. Впрочем, для нас это уже не будет иметь значения…

Кряжимский возмущенно засопел. Я поняла, что он собрался мне возразить, и не дала ему раскрыть рот.

— Не будем сейчас обсуждать проблемы загробного существования и жизни души после смерти, — сказала я. — Даже если встать на вашу точку зрения, Сергей Иванович, вряд ли ваша душа найдет покой там…

Я ткнула пальцем куда-то в потолок галереи у себя над головой.

— …если вы погибнете такой нелепой смертью.

— Всякая смерть нелепа, — глухо возразил мне Кряжимский.

— Вы демагог, Сергей Иванович! Вы знаете об этом? — спросила я. — Вы прекрасно поняли, что нет ничего нелепее той смерти, которую человек мог избежать, но по своей лени или глупости, беспечности, недальновидности, да называйте как хотите, не избежал. Именно это я и называю нелепой смертью. И я просто не позволю так умереть. Ни себе, ни вам обоим.

Они притихли после моих слов и смотрели на меня очень серьезно.

— А что мы можем сделать-то? — спросил Ромка растерянно.

— Прежде всего — поставить себя на место этого человека, — предложила я первое, что пришло мне в голову. — И представить его поведение и поступки.

— Ну, это задача не особенно сложная, — сказал Кряжимский. — У него с самого начала было всего два варианта. Ну, или, пожалуй, три. Но один из них мы должны сразу исключить, поскольку он не реализован.

— Что вы имеете в виду? — спросила я.

— Я имею в виду, что можно было захватить в этой пещере одного из нас или даже всех троих и под пытками заставить рассказать все, что нам известно о местонахождении клада. Но поскольку этого не случилось, напрашивается вывод, что человек, нас преследующий, не столь решительно настроен, а это уже свидетельствует либо о его недостаточно кровожадном характере и некоторой трусости, либо о его дьявольской выдержке и недюжинном уме.

— Ладно, — сказала я. — Раз этот вариант им не реализован, то и говорить о нем нечего. Только отвлекаемся от главного.

— Не скажи, Оля, не скажи… — рассудительно произнес Кряжимский. — Всегда полезно рассмотреть все имеющиеся возможности, даже неосуществленные и даже неосуществимые… Это помогает лучше понять противника. А значит — и победить.

— И все же давайте рассмотрим другие варианты, — настаивала я, чувствуя, что, если дать Сергею Ивановичу полную свободу, его рассуждения затянутся надолго и превратятся в лекцию.

— Конечно, конечно… — кивнул он головой. — Наиболее простым был бы следующий вариант. Наш преследователь провожает нас до вершины скалы, наблюдает, как мы спускаемся в пещеру, а затем просто сидит с пистолетом у входа и поджидает, когда мы вытащим наверх тяжелые, надо полагать, сокровища, облегчив тем самым себе задачу.

— Так почему же он тогда этого не сделал? — спросила я.

— Он действительно этого не сделал, — подтвердил Сергей Иванович. — И доказательство этому есть — выстрел в Романа.

Я обратила внимание, что после Ромкиного ранения Кряжимский все чаще стал его называть Романом и все реже — молодым человеком.

— А не сделал он это по двум причинам, которые совершенно очевидны, на мой взгляд, — продолжал Кряжимский. — Во-первых, этот вариант требует огромной выдержки. Я, например, представил себя сейчас в роли такого сидящего в засаде охотника за людьми, ищущими клад, и понял, что я бы не выдержал этого ожидания. Я бы непременно полез в пещеру. Из этого можно сделать вывод, что нас преследует человек нетерпеливый и импульсивный. Но второе соображение гораздо существеннее первого и, можно сказать, перечеркивает первый вывод. Дело в том, что этот человек понятия не имеет о том, что собой представляет эта пещера. Разве может он быть уверен, что из нее нет другого выхода? Не может. В этом, собственно говоря, и мы с вами не уверены, да и никто не может быть уверен до тех пор, пока пещера не будет детально обследована. Он не имел права так рисковать. Он вынужден был последовать за нами в пещеру и следить за каждым нашим шагом. Даже после того, как он завладел картиной, полагая, что дальше может найти клад сам. Но он быстро понял свою ошибку, и у него остался один-единственный вариант — постоянно следовать за нами и выжидать, когда мы обнаружим клад. Это очень простая тактика, элементарная.

— Ну мы и так знаем, что он за нами следит! — сказала я. — Что же из этого? Вы растолковываете нам очевидные вещи!

— Я делаю это не от страстного желания поболтать ни о чем в приятном обществе, как ты полагаешь, Оля! — оскорбился Сергей Иванович. — Моя цель носит прагматический характер. Я пытаюсь представить себя этим человеком, представить его психологию, почувствовать его, увидеть, как он движется, как крадется за нами по коридору в темноте, рискуя сломать себе шею или, по крайней мере, разбить лоб о стену.

Он остановился и посмотрел на меня очень внимательно, но я видела, что его глаза при этом смотрят куда-то сквозь меня.

— Вот оно — решение, — сказал он еле слышным шепотом. — Мы должны поменяться с ним ролями. Мы должны из преследуемых стать преследователями.

— Объясните, — лаконично прошептала я, заинтересованная его предложением.

Мы прижались головами друг к другу, и Сергей Иванович принялся излагать свою идею, которую он разрабатывал тут же, «на ходу».

— Он идет за нами вплотную, поскольку не должен терять из вида свет наших фонарей, — сказал Кряжимский. — Но на таком расстоянии он сам не должен зажигать света. Ему приходится идти в темноте, прячась за углами, поворотами и выступами камня. Не думаю, чтобы при этом ему хорошо было видно нас всех троих. Он скорее всего хорошо видит только идущего впереди себя, то есть тебя, Оля. Но то, что он идет по галерее не включая фонаря и все его внимание поглощено наблюдением за нами, мы можем обратить в свою пользу. Меня он не видит практически совсем, поскольку я иду первым. Мы делаем следующим образом. Начинаем сейчас движение в обычном порядке — я, затем Роман, затем ты, Оля. Пройдя несколько метров и высмотрев подходящий боковой ход, я ныряю в него и затаиваюсь, а вы с Романом продолжаете идти дальше. Пропустив его вперед, я оказываюсь у него за спиной. Дойдя до цели и убедившись, что клад видно невооруженным, как говорится, глазом, вы с Романом тоже скрываетесь в боковых галереях и выключаете фонари. Он, потеряв вас из вида, начинает нервничать. Он не видит нас и не слышит, но он уже знает, что клад обнаружен. Об этом вы должны сообщить ему радостными криками, обращенными друг к другу. Что он сделает? Уйдет? Никогда в жизни. Он останется! Он пойдет вперед, как бы это ни представлялось ему опасным, и захочет убедиться своими глазами, что клад найден. Только после этого он подумает, что от нас следует избавиться. Но для того, чтобы увидеть клад, да и вообще — подойти к нему, ему необходимо будет воспользоваться фонарем. Он включит свой фонарь, и я его увижу. У меня будет достаточно времени и для того, чтобы его разглядеть и запомнить, и для того, чтобы взять на мушку. Под двумя стволами моего ружья он испугается. Уж поверьте мне, я старый охотник…

— На людей вам вряд ли приходилось охотиться, — возразила я. — И вас могут удивить повадки человека, который вынужден чувствовать себя дичью. Его первая реакция очень похожа на ту, что предлагаете вы, — он попытается поменяться с «охотником» ролями.

Пока я это говорила, я поняла, что главная роль в предстоящей операции должна принадлежать мне. Я не могу доверить наши жизни этому старому мальчишке с охотничьим ружьем, который за последние дни слишком часто сам проявлял невыдержанность и импульсивность. Любая ошибка может нам слишком дорого обойтись.

Выслеживать этого человека должна я, в этом у меня не было сомнений. Но, конечно, не с двустволкой, из которой я никогда в жизни не стреляла. Поэтому в план надо внести небольшие коррективы.

— Сделаем так, — сказала я, и пусть бы кто из них попробовал мне возразить. — Сейчас меняемся местами. Я иду впереди и прячусь в боковой галерее. Дальше все как вы говорили. Но в конце делаем следующим образом: я неожиданно освещаю этого человека фонарем, а вы, Сергей Иванович, кричите ему, что он окружен и должен сдаться. Для большего эффекта стреляете. Но не в него, конечно, а куда-нибудь в стену, с таким расчетом, чтобы не попасть ни в него, ни в меня. Для опытного охотника это задача, надеюсь, не слишком сложная?

Сергей Иванович поджал губы и тяжело вздохнул. За его вздохом чувствовалось негодование, но он не стал мне противоречить. И совершенно правильно, между прочим, сделал. Умный человек, ничего не скажешь.

Вооружившись ракетницей, я возглавила наш отряд, и мы двинулись вперед. Не особенно торопясь на этот раз. Уже метров через десять мне на глаза попался вполне подходящий вход в боковую галерею. Его почти наполовину закрывал выступ стены, и спрятаться за ним было очень легко.

Не размышляя, я нырнула в этот коридор. Мой фонарь на мгновение выхватил из темноты высокие стены, сходящиеся на большой высоте в узкую трещину, глыбы известняка в каких-то темных потеках, близкий поворот этой узкой галереи и усыпанный мелкими камнями пол.

Я тут же погасила фонарь и осталась в полной темноте. Сердце отчаянно колотилось, и я испугалась, что его стук помешает мне услышать осторожные, крадущиеся шаги нашего преследователя.

Приказав себе успокоиться и два раза глубоко вздохнув, я прислушалась.

Мне слышны были шаги Кряжимского и Ромки и быстро затухающий из-за многочисленных поворотов голос Сергея Ивановича.

— А вот в этом ты, Оля, совершенно не права, — говорил он. — Я вовсе не собираюсь отдавать этот клад государству. Коллекционеры сейчас готовы….

Я так и не узнала, к чему или на что сейчас готовы коллекционеры, по мнению Сергея Ивановича, потому что до моего слуха донесся звук хрустнувшего под чьей-то тяжелой ногой камешка, и я затаила дыхание. Тьма вокруг меня стояла непроглядная.

Я таращила глаза, пытаясь раскрыть их пошире, потому что мне казалось, что они закрыты и именно поэтому я ничего не вижу.

Большой, тяжелый мужчина был где-то совсем рядом со мной. Не могу объяснить, каким именно образом, но я его чувствовала.

Может быть, из-за едва заметных шорохов, которые он издавал своей одеждой, может быть, из-за какого-то исходящего от него едва уловимого запаха, но я знала, что он стоит буквально в метре от меня и прислушивается так же напряженно, как и я.

Больше всего в этот момент я порадовалась, что несколько дней уже не пользовалась духами. Я и вообще-то редко ими пользуюсь, а тут эта поездка, гостиница, поход в пещеру. Если бы от меня сейчас исходил хотя бы слабый запах духов, наша авантюра закончилась бы, едва успев начаться. Он бы непременно меня обнаружил.

Мы стояли не меньше минуты, и я боялась перевести дыхание, опасаясь, что он его услышит. Я уже чувствовала, что мне не хватает воздуха и я вот-вот глубоко и шумно вздохну, но тут он сдвинулся с места и пошел вперед по галерее, вслед за Сергеем Ивановичем и Ромкой, которых уже совсем не было слышно.

Я осторожно перевела дыхание и оперлась правой рукой о стену.

Лучше бы я этого не делала.

Что-то мохнатое и ужасное, проворное, как ящерица, но мягкое, словно лягушка, зашевелилось у меня под пальцами и выскользнуло из-под руки!

Я открыла рот и беззвучно заорала.

Клянусь, это был настоящий крик неподдельного ужаса! Но весь он остался внутри меня, и наружу не вырвалось ни единого звука.

Отдернув руку от стены, я выскочила из галереи, в которой пряталась, и тут только поняла, что это был паук. Огромный, мохнатый и противный до омерзения. Я терла ладонь о джинсы, стараясь стереть с нее ощущение шевелящихся под ней упругих и в то же время податливых мохнатых лапок. Меня всю передергивало, кожа покрылась мурашками, я не могла стоять на месте и только большим усилием воли заставила себя не бежать от этой галереи сломя голову, а медленно и осторожно двинуться вслед за ушедшими вперед.

Чуть успокоившись, я услышала впереди отчетливые, хотя и осторожные шаги и старалась теперь ступать по камням в такт этим шагам. Мне это удавалось неплохо, хотя несколько раз я чуть не выдала себя, наталкиваясь в полной темноте на стены и едва не вскрикивая при неожиданном ударе ногой или рукой о твердый известняк.

Я успокаивала себя только тем, что большую часть из указанной в записке полверсты мы уже прошли и скоро наступит развязка.

Я сжимала фонарик в правой руке, ракетницу — в левой и готова была в любой момент услышать радостные крики Сергея Ивановича и Ромки — сигнал о том, что они нашли клад и через несколько мгновений исчезнут в одной из боковых галерей.

Ракетница у меня в руке служила скорее для самоуспокоения, чем для защиты. Я ни разу в жизни не стреляла из ракетниц и даже не представляла, как это делается. Сергей Иванович показал мне, на что нажимать, тщательно зарядил, с ракетницей в руке я чувствовала себя гораздо увереннее. Оружие как-никак.

— Нашли! — донесся даже до меня радостный вопль Ромки. — Вот он! Ура!

Кричал что-то и Сергей Иванович, но его слов я не смогла разобрать. Зато я то ли услышала, то ли поняла, что идущий впереди меня человек остановился и прислушивается.

Замерла и я.

Я чувствовала его волнение. А может быть, это я сама волновалась и приписывала ему те же самые ощущения? Не могу ответить на этот вопрос, да он меня тогда и не интересовал. Меня волновало теперь, что он будет делать дальше? А что, если он поведет себя не так, как мы рассчитывали?

«Как?» — спрашивала я себя и не могла найти другого ответа, кроме того, что предложил Кряжимский. Этому человеку необходимо убедиться в том, что клад обнаружен, и только после этого охотиться за нами. Но мы к тому времени сами начнем на него охоту.

Крики моих товарищей замерли, и я поняла, что они спрятались и выключили фонари. Тишина стала абсолютной. Слышно было, как где-то далеко-далеко в галерее у меня за спиной упала капля с потолка.

Человек впереди меня напряженно вслушивался в тишину. Он явно боролся с искушением.

Он понимал, что мы против него что-то замыслили, придумали ему какую-то ловушку. Но клад, найденный моими спутниками, не давал ему сосредоточиться.

Клад звал его вперед и манил своей близостью. Он должен убедиться, что цель достигнута. Ведь поймать в пещере, из которой не так-то просто выбраться даже с фонарями, подростка, старика и девчонку не такая уж сложная задача для него — сильного и здорового мужчины.

Он лишь удостоверится, что мы ему больше не нужны. Что нас можно ликвидировать и после этого спокойно заняться кладом. Ведь много времени на то, чтобы убедиться, что сокровища, к которым он так долго и упорно стремился, найдены, не уйдет.

Мне казалось, что я даже видела, как эти тяжелые и в то же время лихорадочные мысли ворочаются в его голове, хотя перед моими широко раскрытыми глазами стояла тьма и я не видела даже кончика собственного носа.

Я услышала, как он сделал шаг вперед.

Шаг. Еще шаг.

Время от времени он останавливался, но потом опять шел дальше, постепенно приближаясь к тому месту, где спрятались Кряжимский с Ромкой. Я двигалась, угадывая его шаги, одновременно с ним. Я была уверена, что он еще не понял нашего плана и не обнаружил моего присутствия за своей спиной.

Но вот он остановился и долго стоял, прислушиваясь. Я уже устала ждать, когда он сделает следующий шаг. Мне казалось, что его совсем нет в пещере.

Я нервничала. Нельзя же стоять так вечно! Нужно что-то делать! Но что?

Внезапно впереди меня вспыхнул яркий, слепящий после полной тьмы свет фонаря.

Я увидела силуэт высокого плотного человека, который стоял ко мне спиной и держал перед собой фонарь. Самого фонаря мне не было видно.

Я поняла, что галерея в этом месте расширилась и превратилась в небольшой зал, из которого вели несколько выходов. Но впереди, прямо перед стоящим с фонарем человеком была глухая стена.

Свет фонаря освещал стену, и я видела, что на ней что-то висит, но что именно, мне было плохо видно из-за стоящей передо мной фигуры. Наконец мне удалось разглядеть, увидеть висящий на стене щит примерно в полметра высотой. Он сверкал в свете фонаря камнями, которыми был украшен, и от этих камней исходило радужное сияние.

Под щитом грудой лежало что-то темное, какие-то сундуки и тюки.

«Клад!» — подумала я с некоторым изумлением от того, что он, оказывается, существует на самом деле.

Увлекшись этим странным ощущением, я чуть не забыла о плане, который мы разработали с Кряжимским. Пора было включать фонарь, иначе я просто опоздаю и человек опять нырнет в темноту и начнет на нас охотиться, теперь уже с единственной целью — убить нас всех троих.

Я уже начала поднимать фонарь, который был у меня в опущенной правой руке, как вдруг покачнулась, стоя в неудобной позе, и слегка переступила ногами. Предательский известняк заскрипел под подошвами моих кроссовок. Я покачнулась еще сильнее и, споткнувшись о камень побольше, полетела прямо на пол.

Во время падения я, спасая фонарь, подняла правую руку и левую тоже, забыв, что держу в ней ракетницу. Фонарь в моей руке зажегся и осветил на мгновение человека, который в этот момент уже оборачивался в мою сторону.

Я успела заметить тонкие черты лица. Очки в металлической серебристой оправе, синие джинсы и черную кожаную жилетку.

Все это промелькнуло за одно мгновение.

Потому что, обернувшись и увидев слепящий его свет моего фонаря, человек тут же выстрелил.

Глава 7

Наверное, это падение и спасло мне жизнь.

Первый его выстрел разбил мой фонарь, а когда он выстрелил второй раз, я почувствовала резкий толчок в руку, державшую ракетницу. От боли, резанувшей меня по предплечью, я конвульсивно нажала на спуск.

Ракетница выстрелила.

В то же самое мгновение я ослепла и ничего больше не видела.

Я прижалась лицом к камням, на которые упала, и закрыла голову правой рукой, все еще сжимая остатки разбитого фонаря.

По пещере метался огненный смерч!

Я слышала оглушительный треск, шипение огромной огненной змеи, глухие удары по стенам пещеры. И все это перекрывали истошные вопли.

Шипение резко удалилось, и я сразу почувствовала, что стало темно, хотя, когда я подняла голову, в пещере было все видно. Но каким слабым и тусклым казался теперь мне свет от валявшегося на камнях невыключенного фонаря!

Из входа в одну из боковых галерей, озаренного ярко-красными полосами, доносилось постепенно удаляющееся шипение ракеты, которая, пометавшись в тесном пространстве небольшого зала, нашла себе выход и устремилась куда-то в глубь пещеры догорать.

В зале было полно дыма, и я не сразу различила стоящего посреди зала, как раз перед стеной со щитом, Сергея Ивановича с двустволкой в руках. Он держал на мушке лежащего на каменном полу мужчину. Кожаная жилетка и одна штанина его джинсов дымились.

Ромка уже бежал к нему из боковой галереи с веревкой в руках.

— Вот и веревочка пригодилась! — воскликнул Кряжимский, увидев, что я поднимаюсь. — Без веревки в пещеру никак нельзя! Мало ли что может случиться.

Ромка неумело путал руки за спиной лежащему перед Кряжимским человеку.

— Дай-ка я, — сказала я, отбирая у него веревку. — Мне очень не хочется, чтобы он устроил нам еще какой-нибудь сюрприз.

— У тебя кровь, — испуганно сказал Ромка, дотрагиваясь до моей левой руки.

Морщась от боли в руке, я крепко стянула запястья, критически посмотрела на свою работу и связала еще и локти. Так будет надежней, рассудила я. Не слишком я большой мастер вязать узлы.

Только после этого я осмотрела свою руку. Рана была небольшая, хотя и отчаянно болела. Кровь из раненой руки шла сильно, но пуля задела только мягкие ткани, и то неглубоко.

— Перетяни мне руку повыше раны, — приказала я Ромке. — Да не бойся ты! Это всего лишь кровь.

Ромка неумело принялся за дело. Жгут у него получился слабенький.

— Дайте-ка мне, молодой человек, — решительно отстранил его от меня Сергей Иванович. — А вы присмотрите пока за нашим трофеем. Как бы он прыть не проявил.

Пока Кряжимский перетягивал мне руку, я разглядывала лежащего на камнях мужчину.

Спортивное, тренированное тело. Сильные, мускулистые руки. Крепкий стриженый затылок.

Такому не составило бы труда расправиться с нами, если бы не мой случайный выстрел из ракетницы, который заставил его уворачиваться от пляшущего по пещере огненного смерча. А наши первоначальные планы были, пожалуй, слишком наивны, судя по тому, как быстро и метко он стреляет. Не иначе — профессионал.

Я заметила, как ритмично напрягаются и расслабляются мускулы на его руках, и сказала:

— Рома, поищи-ка в аптечке лейкопластырь.

— Зачем, Оля? — не понял меня Кряжимский. — Здесь нужна повязка, а не заплатка из пластыря. Сейчас я тебе рану обработаю и повязочку сооружу. По всем правилам — с косыночкой, чтобы руку поддерживала.

— Подождите, Сергей Иванович, — сказала я. — Сначала ему руки пластырем забинтуйте, а заодно и ноги, чтобы он не питал никаких глупых иллюзий на скорое освобождение.

— Ах вот в чем дело! — воскликнул Кряжимский. — Скажите, какая свободолюбивая натура. Ну, это сейчас мигом пройдет.

Он взял у Ромки пластырь и туго стянул им сначала руки мужчины, потом — ноги. После этого обработал мне рану, кровь из которой перестала уже идти, и наложил на рану тугую повязку.

— Спасибо, Сергей Иванович, — сказала я. — Откуда вы все это умеете?

— А, Оленька! — отмахнулся он. — Жизнь всему научит. А живу я уже — до-олго!

— Давайте знакомиться с нашим незваным гостем, — предложила я. — Что же мы его так держим — носом в камни?

Ромка с Сергеем Ивановичем вдвоем перевернули мужчину на спину. Лицо его было все в известняковой крошке и пыли, очки он потерял и щурился на нас близорукими злыми глазами.

— Вы об этом пожалеете! — заявил он хрипло, едва его только перевернули, потом откашлялся и добавил уже приятным, но очень раздраженным баритоном: — Очень пожалеете. И не думайте, что вам удастся скрыться от правосудия! На острове вас уже ждут мои люди! Немедленно меня освободите! Это нападение на работника милиции при исполнении служебных обязанностей!

— Закрой рот, милок! — сказал ему Сергей Иванович. — Пока я тебе его пластырем не заклеил. Мы сейчас сами посмотрим, кто ты такой.

Он быстро обыскал лежащего и с ненавистью глядящего на него мужчину и вытащил из внутреннего кармана жилетки темно-красное удостоверение.

— Смотри-ка, — сказал Сергей Иванович. — И впрямь — милиционер! И что же ты тут, милиционер, делаешь? В пещере-то? Бандитов ловишь? А, Виктор Владимирович? Удостоверение-то вам выдано в Питере. Это что же у вас — особое задание? А люди ваши, которые, как вы говорите, ждут нас на острове, они тоже из Питера или местные, может быть, дольские?

— Он что, в самом деле из милиции? — удивленно спросила я.

— А как же! — воскликнул Сергей Иванович, но в его голосе было что-то слишком много иронии. — Капитан милиции Штапов Виктор Владимирович. Питерское горуправление МВД. Собственной персоной. Прошу любить и жаловать.

— Послушайте! — сказал вдруг Штапов, обращаясь ко мне очень спокойным и рассудительным голосом. — Из всей вашей компании, я вижу, вы наиболее трезво мыслите. Это видно даже по вашим поступкам. Подумайте, зачем вам неприятности? Мы сможем договориться.

— О чем? — спросила я.

— Вы меня прежде всего развязываете, — сказал капитан милиции из Питера. — Мы делим все найденное на четверых и расходимся как друзья. Я обещаю, что не предприму против вас никаких враждебных действий. Ни сейчас, ни в будущем, никогда! Я гарантирую вам безопасность! Я могу вам это обещать абсолютно твердо. Слово мужчины!

— Вот, значит, что вас больше всего интересует, — сказала я, — разделим, значит, говорите? На четверых? Хорошо, я подумаю. А пока я буду думать, у меня есть следующее предложение. Мы — втроем — посмотрим, что мы там такое нашли. А вы — один — пока полежите, отдохнете. Согласны, товарищ капитан?

Он скрипнул зубами и промолчал.

Сергей Иванович уже торчал перед стеной, на которой висел щит, и внимательно его разглядывал.

— А знаешь, Оля! — сказал он. — Этот щит вряд ли из персидской добычи Разина. Он ведь — русский… У персов совершенно другие щиты были, круглые, а этот овальный. Очень ценный, кстати, щит, по всему видно. Одних камней на нем я насчитал пятьдесят четыре штуки. У большого, наверное, воеводы его отняли.

— А здесь что, в этих сундуках? — Я толкнула носком своей кроссовки один из них. — Пробовали уже их открывать?

— А они и не закрыты, похоже, — сказал Кряжимский и откинул крышку одного из сундуков.

В ноздри нам ударил щекочущий запах перца и гвоздики. Сундук, разделенный на множество отсеков перегородками, был доверху заполнен различными специями.

— Персией пахнет! — воскликнул Кряжимский. — Божественный запах.

Мы принялись рыться в тюках, сваленных под щитом. Там мы обнаружили смотанные тугими рулонами ткани.

Когда я попробовала развернуть один из рулонов, ткань начала расползаться прямо у меня на глазах и в руках у меня остались лишь обрывки и нитки.

Сергей Иванович обнаружил в одном из сундуков богато вышитую и убранную золотом и драгоценными камнями одежду.

Ромке повезло больше, он разыскал сундук с металлическими изделиями, украшенными удивительно тонкой чеканкой.

Но ни золота, ни изделий из золота не было. Драгоценные камни мы видели только на щите и на одежде. Клад производил странное впечатление. Не совсем понятно было, в чем же его особая ценность, ради чего стоило его с таким трудом прятать и убивать из-за него людей.

— Но там русским языком написано —»золотишко без дувану схоронил»! — горячился Сергей Иванович. — Так где же, спрашивается, золотишко?

— Может быть, мы не первые, кто нашел этот клад? — высказала я предположение. — Может быть, золото, о котором говорится в записке, уже кто-то унес?

— Ну да, — иронично хмыкнул в ответ Сергей Иванович. — А щит с такими крупными бриллиантами — оставил! Так, что ли?

— А может быть, они собирались вернуться за всем остальным позже? — сказала я. — Но что-нибудь им помешало, убили их например?

— Может, конечно, быть и такое, — почесал Кряжимский свою макушку. — Но что-то не верится. Нет, здесь обязательно должно быть еще и золото! Не стал бы Разин прятать пряности да материю! Не такая уж это и ценность. Раздуванил бы все это и отправился на Дон. Перцем и железными тарелками не соблазнишь никого. А за ним много народу поднялось персидскую добычу разыскивать. Значит, было ради чего подниматься! Надо искать! Смотрите внимательно, золото должно быть где-то здесь!

Связанный капитан питерской милиции, приподняв голову, следил за нами с выражением ненавистной зависти. Когда мы выяснили, что золота нет среди наваленных под щитом товаров, он откинулся назад и злорадно засмеялся.

Ромка подошел к самому щиту, который возвышался над его головой, и принялся вблизи рассматривать камни. Он попробовал, крепко ли держится на стене щит, и вдруг щит легко отделился от стены и начал падать прямо на него. Ромке ничего не оставалось делать, как подхватить его и вместе со щитом упасть на тюки с материей. Сергей Иванович бросился ему помогать. Щит был, видимо, очень тяжелым, потому что они вдвоем еле-еле смогли оттащить его в сторону, к стене.

Я посмотрела на капитана Штапова и увидела, что он напряженно смотрит на стену, с которой Ромка так неосторожно снял щит. Я невольно взглянула туда же и сразу поняла, откуда взялось напряжение в его взгляде.

На том месте, где висел щит, отчетливо видны были следы кирпичной кладки. Я бросилась к стене, забыв о боли в раненой руке. Сергей Иванович и Ромка тут же оказались рядом со мной.

— Эту стенку придется разобрать, — сказал Кряжимский. — Мы с собой хоть один топор взяли?

— Один — взяли, — сказал Ромка и побежал к своей сумке.

Через секунду он вернулся с топором и начал ковырять в швах между известняковыми кирпичами.

— Дайте-ка мне, молодой человек, — сказал ему Сергей Иванович, пытаясь отнять топор.

Но Ромка упрямо дернул плечом и ответил:

— Сам!

Долго он вытаскивал только первый кирпич. Ровно обтесанные глыбы мягкого известняка не были скреплены раствором, а просто сложены друг на друга.

Минут за десять Кряжимский с Ромкой вытащили из стены почти все, и перед нами открылся проход в галерею. Не сговариваясь, мы устремились в нее, освещая путь фонарями.

Мы прошли метров двадцать по извилистому коридору, и вдруг наши фонари осветили груду золота, заблестевшего в их свете матовым желтым блеском. Это было то самое «золотишко», о котором говорилось в зашифрованном письме на картине.

Признаюсь, что только в эту минуту я поверила в реальность клада. Это было настоящее золото, которое можно было потрогать руками, попробовать на вес, глаза меня не обманывали. Золотые сосуды и чаши с чеканными, литыми и гравированными изображениями царских охот и пиров, диких животных и птиц, боевых схваток в неведомых нам войнах.

Грудой на камнях были насыпаны золотые монеты неизвестной чеканки.

Теперь я понимаю, что мы все трое немножко сошли с ума, когда все это увидели. Мы брали вещи в руки, рассматривали, ставили обратно на пол и переходили к другим. Представление о времени я потеряла, так много интересного было перед нашими глазами.

Первым очнулся Ромка. Он посмотрел на нас с Кряжимским серьезным взглядом и сказал встревоженно:

— А этот… капитан… один там остался.

— Вот черт! — воскликнул Кряжимский и бросился обратно по коридору.

Мы с Ромкой побежали за ним. Когда мы выскочили в зал, где оставили питерского капитана, он, извиваясь всем телом, корчился на камнях, стараясь подползти к лежащему на полу ножу, одному из тех, что Ромка вытряхнул из окованного железными полосами сундука. До ножа ему оставалось каких-нибудь полметра.

Сергей Иванович отбросил нож ногой в сторону и сказал капитану:

— Неудачное время вы выбрали для поисков клада, Виктор Владимирович! Злодеям клады вообще не даются. А вы же злодей по натуре? Я вам секрет один открою. В народе он, правда, известен широко, но для вас, вероятно, это секрет. Вам для того, чтобы клад найти, нужно было разыскать цветок папоротника. Тогда бы вы без всяких препятствий пришли бы сюда и завладели всей этой красотой. И ценностями тоже. Ошиблись вы, Виктор Владимирович. Вам надо было цветущий папоротник искать…

Но капитан не слушал, что говорил Кряжимский. Он во все горящие алчным огнем глаза смотрел на меня. Я держала в руках золотой кубок, который рассматривала только что, да так с ним и прибежала.

— Мое! — прохрипел он. — Это все мое! Это должно принадлежать мне! Мне отец завещал найти все это! И я нашел! Отдайте! Это все мое! Мое!

— Ну-ка, ну-ка, — оживился Сергей Иванович. — Какой еще такой отец? Уж не Разин ли ваша фамилия? Уж не приходитесь ли вы потомком знаменитому атаману? Нет? Ваша фамилия…

Кряжимский достал из кармана удостоверение капитана и заглянул в него.

— Вот. Ваша фамилия — Штапов. Всего лишь Штапов, а не какой ни Разин!

— Мое! Это мое! — продолжал хрипеть капитан. — Отдайте!

Вдруг Сергей Иванович посмотрел на него очень внимательно и как бы заново его увидев.

— Позвольте, так ваша фамилия Штапов? — спросил он и снова взглянул в удостоверение. — Ну, точно — Штапов. Так это ваш отец… Нет, простите, ваш дедушка, наверное, был убит в тридцать втором году голодными крестьянами? Так это у вашего дедушки над обеденным столом висела картина, которую вы столь грубым образом отняли у нашего юного друга и едва не лишили его жизни при этом? Ну конечно — Штапов! Потомок того самого комиссара, который притащил к себе домой картину из коллекции арестованного им же, возможно, самим профессора Мордовцева! Так отец, говорите, завещал? Отцу-то вашему как про клад стало известно, позвольте полюбопытствовать?

— Дед дневник оставил, — выдавил из себя Штапов. — Там про картину было написано. А откуда дед узнал — я не знаю.

— Ну, дед-то понятно откуда, — возразил Кряжимский. — Он у вас в таком ведомстве работал, которое все слухи и сплетни собирало. Вот и зацепили его уши историю об умирающей женщине в тифозном бараке, которая в бреду про клад и картину говорила. А там и картину ему добыть удалось. То ли случай удачный, то ли сам подсуетился, разве ж теперь узнаешь!

— То, что вы, Штапов, убили художника Фомина, — сказала я, решив поблефовать немного и взять его на пушку, — принесшего вам копию картины из музея, мы можем доказать. На ноже и на бутылке милиция обнаружила отпечатки пальцев, которые обязательно совпадут с вашими, когда их будут сличать. Ответьте мне только на один вопрос. Я знаю, что вы представились Фомину тарасовским краеведом, который разыскивает эту картину. Но кто тогда был водопроводчиком, приходившим в художественный музей сразу после аварии и пытавшимся сначала украсть, а потом купить у Фомина картину?

— Я приходил, — сказал Штапов. — Жаль, что я тогда же и не придушил этого гада. Если бы он мне картину взять не помешал, я был бы здесь раньше вас и нашел бы все это! И краеведом был я! Надел парик и опять к нему пошел. Мне нужна была эта картина!

— Зачем вы его убили? — спросила я. — Чем он-то вам помешал?

— Он меня узнал, — сказал Штапов. — И начал интересоваться, зачем мне картина. Я боялся, что он что-то узнал про клад. Я не мог допустить, чтобы его нашел кто-нибудь другой.

— Но допустили же, — усмехнулась я. — Уплыл от вас ваш клад. Впрочем, он не ваш. Этот клад оставил другой злодей. Не вам чета. Совсем другого уровня. Вы так, мелкий пакостник. Жаль только, человека хорошего убили…

…Рассказывать о том, как мы выбирались обратно из пещеры, как несли тяжелые сумки, нагруженные золотыми вазами и чашами, как спускали со скалы на веревке капитана Штапова, не рискнув развязать ему руки, я не буду. Это займет слишком много времени.

Скажу только, что, когда мы вылезли из подземелья на верхушку скалы, была темная волжская ночь и небо было усыпано яркими крупными звездами. Вы наверняка догадались, какие ассоциации вызвали у меня эти звезды. Не знаю, как мои спутники, а я тотчас вспомнила висящий на стене пещеры щит и переливающиеся в свете фонарей камни на нем.

С удивлением мы поняли, что, пока мы путешествовали по пещере в поисках клада, прошло уже два дня. Над Волгой стояла ночь с субботы на воскресенье. Только когда мы сдали Штапова дольской милиции и сразу же, из райотдела, связались сначала с дежурным тарасовского горуправления, а потом и с капитаном Барулиным, я почувствовала, как я устала. Гостиничная кровать показалась мне самым прекрасным местом на земле.

Впрочем, долго отдыхать мы себе не позволили. Утром мы снова заявились в райотдел и потребовали у дежурного, чтобы тот срочно вызвал начальника. Он сначала и слушать об этом не хотел, но, когда я достала из сумки и продемонстрировала ему огромную золотую чашу персидской работы, дежурный поднял на ноги всех. Он вызвал и начальника, и директора местного музея, и даже мэра Дольска.

Взглянув на лоснящееся самодовольством лицо мэра, я что-то заволновалась за судьбу клада и, позвонив в Тарасов, объяснила ситуацию Барулину и попросила его сообщить о нашей сенсационной находке директору тарасовского краеведческого музея.

Барулин обещал все устроить и попросил не показывать клад никому в Дольске до тех пор, пока он не прилетит в Дольск.

В Дольске Барулин появился ровно через час. Он прилетел на вертолете губернатора, и не один, а с сопровождающими, из милиции и из музея краеведения.

На скалу Барулин доставил нас на вертолетах. Всех прибывших мы повели по пещере к месту, где обнаружили клад. Начались ахи и восторги, на лицах милиционеров появилась озабоченность, а на лицах музейщиков — выражение, которое я могу назвать только словом «эйфория». Еще бы, Тарасовский краеведческий музей после этой находки становился на долгое время самым известным в России.

Когда восторги поутихли, началась обычная работа — подсчет, обмер, расчистка, взвешивание и прочее, и прочее. Нам троим, собственно говоря, делать в пещере было больше нечего.

Воспользовавшись приглашением Барулина, который хотел доставить Штапова побыстрее в Тарасов, мы погрузились в вертолет и часа через два уже сидели с Кряжимским в редакции и пили крепкий чай. Ромка сразу же помчался к матери в больницу.

Сергей Иванович хитро на меня посматривал и явно что-то хотел сказать, но не решался.

— Ну, ладно, Сергей Иванович, — не выдержала я. — Хватит со мной в кошки-мышки играть. Выкладывайте, что там у вас на уме?

— Да у меня не на уме, Оля, — сказал Кряжимский, — у меня в кармане.

И, сказав это, он извлек из кармана своих широких брюк золотую статуэтку древнего персидского воина. Сергей Иванович поставил ее на стол и вздохнул.

— Не удержался, как видишь, — сказал он. — Все думал, что несправедливо это, клад нашли мы, а весь он попадет в музей. А мне дома хотелось что-то иметь, на стол свой письменный, думаю, поставлю и вспоминать буду, как мы по пещере путешествовали.

— Нам заплатят за эту находку, — сказала я, — и очень прилично заплатят. Стоимость клада еще не определена, но я не сомневаюсь, что она достаточно высока, чтобы мы не были разочарованы.

— Ах, Оля, — сказал Кряжимский, — что мне, старику, деньги? Куда мне их тратить? Всю жизнь холостяком прожил, некому и оставить. А вот такая штучка меня долго бы радовала… Но потом я подумал, а я ведь тоже несправедливо поступаю. Нашли клад мы втроем, а фигурку эту я себе хочу забрать. Поэтому и решил ее здесь оставить, в редакции. Для общего, так сказать, пользования.

Я хитро улыбнулась ему в ответ, пододвинула ближе свою сумку и достала из нее высокий золотой кубок, края которого были украшены ажурной резьбой.

— Я о редакции сама позаботилась, — сказала я. — Оставьте этого воина у себя. Пусть охраняет вашу спокойную старость.

Кряжимский покрутил головой, разглядывая кубок.

— Красивая вещь, — сказал он. — В хороших руках долго радовать глаз будет.

Его фраза напомнила мне его разговор со Штаповым в пещере.

— Сергей Иванович, — спросила я. — А что это вы советовали Штапову папоротник искать? Говорили, будто дурным людям без папоротника клады не даются. Это поверье такое, как я понимаю. А если бы он нашел цветок папоротника, он, выходит, тогда и клад смог бы найти?

— Да бог с тобой, Оленька! — ответил Сергей Иванович и засмеялся. — Папоротник вообще никогда не цветет…

Content

Светлана Алешина
Когда зацветет папоротник

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7