Василь Кучер

Две жемчужные нити

1

Олеся тряхнула косами и негромко засмеялась.

Наверное, и правда в каждом человеке живут два. Разве нет? Олеся Тиховод по себе знает, что это именно так, что в каждой девушке живут две, до поры до времени тихо и мирно. А чуть что — начинают соперничать: кто кого? Все же чаще они живут мирно, по доброй воле уступая друг другу.

Одна девушка — та, которая работает у ткацкого станка, сидит в театре или гуляет в парке у моря, вообще постоянно бывает на людях. А другая — та, что остается наедине с собою, — одна на белом свете, как солнце. Она не чувствует на себе ничьих взглядов и потому сразу становится совсем юной, будто вернулась в детство. Задумавшись, девушка улыбается своим мыслям, а если под рукой окажется зеркальце, начинает спорить с той, которая в зеркале, доказывать ей что-нибудь, подшучивать над ней. Все-таки кто — кого?

Олеся в комнате одна.

За окнами тихо, будто таясь, поют синие горы.

Кажется, что это бурлит по камням прозрачный родник. А на самом деле — сосны поют в горах. Налетевший с моря ветер пытается сокрушить лесную стену. Но сосны лишь слегка качают зелеными шапками, посмеиваясь над морским ветром. А он, осердясь, бушует в ветвях.

— Не сердись, ветер мой крылатый! Лучше приходи ко мне в гости! — приглашает Олеся. — Да расскажи, где был, что видел и что слышал за синим морем. Прилетай ко мне в дом, в мою верную лесную сторожку, как прозвали мы его с девчатами. Я распахну все окна… Сердишься… Не хочешь… Тесно тебе в избушке лесника. А ты на подушку приляг! Вон их сколько в моем доме! Шесть кроватей — и на каждой по три подушки, не фабричные, жесткие. Это еще мамины… Девичьи… Главное наше приданое… Белые и легкие, как пушистые облачка над морем… Ты же отдыхаешь на далеких облаках, а у меня не хочешь? Что ж ты так? А! Знаю! Тебя солнце жжет. На солнце, наверно, снова какая-нибудь атомная буря. Вот ты и свирепствуешь. Мне Игнатка рассказывал про эти бури. А ты, случайно, не видел его, Гната? Ты что же думаешь, если в море много кораблей, так трудно узнать, на каком ходит мой Гнат? А ты бы подлетел поближе. Ведь мой Гнат не ходит, а, как говорят матросы, летает: с двух сторон водяные стены, высокие и словно живые, и катер несется между ними как молния. А вокруг одна вода — и только над головой небо…

Как он там, мой Гнат? Все еще сердится и хмурит брови или уж поостыл? Разве я виновата? Посуди сам. У меня такая беда случилась, а он знай свое требует: чтобы я все бросила и немедленно бежала к нему, я ему, мол, тоже нужна до зарезу. У меня экстренное комсомольское собрание, а ему вынь да по-ложь: выходи немедленно, и все тут. У нас лучшая ткачиха на шелках первого сорта напортачила, и еще ученица, не заметив, как оборвалась нитка, дала такой шелк, хоть плачь. Вот и собрание. А Гнат и слушать не захотел…

Разве виновата я, ветер мой крылатый?.. Что ж ты молчишь? Неужели и песню забыл, которую мы пели с девчатами в лесу?..

Ой, в поле могила с ветром говорила:

Повей, ветер разудалый, чтоб я не завяла…

Повей, ветер… Полети к любимому на море. Он же заметный. У него на катере, там, где вымпел, трепещет гвардейская ленточка. И у матросов на бескозырках такие же ленточки. Их издали видно. Гнат всегда стоит на палубе, возле пульта. Он у меня высокий, стройный, русоволосый, а мохнатые его брови на солнце так выгорели, что стали похожи на лен, зато глаза — синие-синие. Мой Гнат никогда не кланяется штормовой волне. Разве такого нельзя узнать в море, ветер? Разве тебе неведомо, каково девушке, у которой любимый парень моряк или шахтер? Он в море или в забой уходит, а у нее — тысячи мыслей. И тревога, и печаль, и страх…

Молчит ветер. Гудит, бушует посреди зеленого моря так, что сосны стонут, стучат в окно, плачут в дымоходе. Не идет к Олесе в гости. Зовет девушку к себе. Там приволье. Простор. Конца-края нет. Небо, море и лес в горах. А за лесом на север степи. Перекати-поле. Гуляй-поле. Савур-могила… Электростанции на Днепре. Шахты, домны и мартены. Гигантские машиностроительные заводы. Среди машин есть и такие, на которых Олеся с подружками шелк ткут. И шелк, и бархат, и гобелены. У девушек свой шелковый дом, ткацкий комбинат, — у самого моря, там, за высокими горами, в Новограде.

Новоград — режимный город. Въезд в него по специальным пропускам. Олесин же домик, спрятавшийся в лесу, по эту сторону гор, оказался за городской чертой, и потому девушка, идя на работу, каждый день должна показывать пропуск на контрольном пункте, хотя все хорошо ее знают здесь.

Капитан Корзун, которому ткачихи дали прозвище «дружба-служба» за его извечное «дружба дружбой, а служба службой», обычно приветливо встречал девушек возле полосатого шлагбаума. Он всегда был тщательно выбрит и надушен одеколоном. Видимо, симпатизировал какой-нибудь из них, но кому именно, ткачихи так и не узнали, потому что постепенно переселились в общежитие, а в сторожке осталась одна Олеся. Капитан Корзун заметно загрустил, но остался все таким же щеголеватым, блестящим от задорного сияния пуговиц, погон и хромовых сапог. Он, как раньше всех девушек, теперь встречал и провожал одну Олесю, интересовался, как чувствуют себя в ее отчем доме новые квартирантки, девушки, работающие в лесничестве. Олеся звала Корзуна в гости, чтоб сам посмотрел. Он обычно обещал, а приходить не приходил, — проницательная и молчаливая «служба-дружба», наверно, ждал, что «лесничихи» сами пожалуют к нему на контрольный пункт, когда получат пропуска и соберутся на выходной в Новоград. Тогда он с ними и познакомится. Хитрец. Корзун не раз проверял и красненькую книжечку Гната, на которой стояла большая голубая литера «Ф», что означало «флот», а точнее: «пропускать беспрепятственно». Вот он и пропускал Гната, флотского лейтенанта, когда тот провожал Олесю.

А теперь, когда о Гнате ни слуху ни духу, капитан только то и делает, что спрашивает Олесю: когда же она переберется жить в Новоград? Прямо надоел. Наконец-то она скажет ему, что сегодня уходит в общежитие и больше в сторожку не вернется. Хватит ей взбираться каждый день в слякоть и в стужу на крутую гору. Вот тут-то он сразу и сникнет, их «служба-дружба», и не будет больше приставать к ней с расспросами. Интересно, какое у него будет выражение лица, когда он узнает о ее переезде в город? В этой глуши капитан Корзун совсем заскучает, потому что лишь хмурые командировочные и военные моряки будут теперь проезжать мимо. А они, как известно, не большие охотники до разговоров с милиционером, хоть он и капитан.

— Что ж ты молчишь, ветер мой буйный? — снова спрашивает Олеся, поглядывая в окно. — Полети ты к милому моему, спроси, когда он вернется домой. И расскажи мне, о чем он там думает. Не забыл ли? Разве тебе трудно сделать это?

— Перестань, Леся! — Это не ветер, а та первая, что всегда на виду, сердито одергивает Олесю. — Ты же комсорг бригады, тебе дорога каждая минута. Беги, поостынь-ка лучше немного…

— Ну и беги, если хочешь! — Олеся показала ей язык. — А я сегодня выходная. Слышишь? Выходная! Ты уж и так мне удружила…

— Когда?

— Да когда не пустила к Игнату, а он все звонил и звонил из проходной — в море ушел, не попрощавшись… А какой моряк уходит в плаванье, не попрощавшись с любимой? Разве ты этого не знаешь, живя в Новограде? Разве не догадываешься, каково ему в море, если он не услышал от самого близкого человека два дорогих слова: «Счастливого плаванья»? Ты мне тогда уважила! Молчишь? Язык прикусила?

— Нет. Не прикусила. Просто я на самом деле не могла уйти. И потом я не собираюсь бракоделам все спускать. А знаешь, ты должна, как и до сих пор стараешься, быть примером для девчат. Везде. И на работе, и дома. Ну, что распустила нюни? Ничего с твоим Гнатом не случится. Хлебнул соленой на Баренцевом, теперь попробует на Черном… Недаром матросы зовут его Соленым… Разве не слышала?..

— Слышала! Ну и что? — топнула ногой вторая.

— Как это что? А то, что сотни моряков, когда ударит сигнал боевой тревоги, летят в море. Летят, оставив и жен, и любимых, детей! А матросы? Разве они прощаются с любимыми, если у одного девушка на Чукотке, а у другого за Карпатами? Ой, не пори ерунду, девушка…

Олеся пожала плечами, повернулась к постелям подружек:

— Вы слышали такое, девчата? Она меня бессердечной хочет сделать…

Сквозь щель в окне подул ветер, закачал вышитый рушник, под которым висели фотографии чужих отцов, родственников, знакомых. Их развесили новые девчата, поселившиеся здесь. Олеся знала их мало, поэтому она без сожаления сухо проговорила:

— Прощайте! Скоро моряки и вас научат, как надо их дожидаться. И провожать, когда в море идут…

Она сняла висевшую над ее кроватью последнюю семейную фотографию и вышла из дома. Ветер набросился на нее, рванул юбку, оголив загорелые стройные ноги. Олеся не сопротивлялась, ведь она была в лесу одна. Только придержала шелковую косынку, чтобы не растрепались волосы. Глядя на фотографию в березовой рамке, она горячо прошептала:

— Ой, мамочка, если бы ты знала! Ой, мамочка, родная…

С фотографии смотрели ласковые знакомые глаза. Снимок уже потускнел и выцвел на солнце и от соленых ветров, но глаза по-прежнему излучали тепло… Большие и внимательные, они казались усталыми.

Олеся помнит маму очень смутно, как в тумане. Иногда сквозь этот туман пробивается солнечный луч и воскрешает далекие дни, словно выхватывая их крейсерским прожектором из морской глубины. Вспыхнет прожектор, осветит какой-нибудь кусочек жизни — и погаснет. А потом уж Олеся сама дорисовывает образ мамы. И отца… И старших… И тех, что помоложе, — братишек и сестренок… И отчий дом видит…

Дом старый, но крепкий. Отец строил его сам, подбирая самые плотные дубовые бревна для сруба, ясеневые стропила, кленовые доски на пол… Олеся этого не помнит. Лесники рассказывали ей об этом и еще о том, что гранитный фундамент отец клал на морском цементе, из которого в портах строят волнорезы и фундаменты для маяков.

Век будет стоять на нем дом, построенный отцом и матерью, а их самих нет в живых, да и дети их, кто выжил в войну, разлетелись по свету. Мария вышла замуж и живет в Минске, работает на тракторном; Николай — монтажником электрических подстанций и недавно получил квартиру в Воронеже; Ленька, окончив школу ФЗУ, оказался в Свердловске, токарь по цветным металлам. Живет в общежитии, а женится, так завод и ему квартиру даст. Писал как-то об этом, хвалился Олесе. Вот и все. Трое не выжили в оккупации… А теперь и она покидает отчий дом, не насовсем, правда, потому что оставляет и кровать и кой-какие пожитки, переселяясь к подружкам в Новоград, для которых лесная сторожка была как транзитная станция. Девушки, казалось, ожидали здесь свой поезд, увозящий их в неизвестные края. А когда поезд прибывал, они прощались с домом лесника, уступая места новым постояльцам. Пусть живут на здоровье и присматривают за лесом. Может, какая-нибудь из них и останется в лесу, и полюбит деревья, как Олеся. Будьте счастливы, сельские девчата, пока что робкие и стеснительные. Может, кто-нибудь из вас найдет дорогу и к нам на фабрику. Что ж, примем! Вы не бойтесь, семья ткацкая и велика, и добра… Она научит вас многому…

В этой новой рабочей семье Олеся временами уже начинает забывать, что она круглая сирота. Она вспоминает об этом лишь тогда, когда приезжают в гости братья или сестра. А появляются они раз в год, проездом на Кавказ. До Новограда — поездом, а потом по морю. Они останавливаются на день-другой в отчем доме, любуются Олесей и все хвалят, какая красивая стала да самостоятельная. А разве они не самостоятельные? Такие взрослые все и серьезные, прямо куда тебе! Ходят по лесу или в саду бродят, пытаются узнать деревья, которые помнят молоденькими саженцами. Теперь они вон как вытянулись! Отец с мамой, когда рождался ребенок, всегда сажали дерево. Марии — грушу, Николаю — грецкий орех, который, разросшись, совсем заслонил густыми ветвями дом, Леньке — сливу, Олесе — не деревцо, а виноград. Осенью и летом Олеся посылает каждому фруктовую посылку с его дерева — угощайтесь, не отказывайтесь от гостинцев из родного дома.

Только самой старшей, Марте, Олеся не шлет посылки. Как угнали ее фашисты на каторгу, так нет и по сей день. Скиталась она по белу свету: и батрачила, и в лагерях насиделась, а когда наступил мир, Марта оказалась в американской зоне, — не захотели ее отпустить на родину. Сестра вышла замуж за француза Анри, с которым вместе были в лагере, работая на подземном заводе и надеясь вырваться на волю, в родную сторонку. Не вырвалась. Она теперь тоже работает на ткацкой фабрике. Анри на заводе. У них двое детей.

Иногда Марта пишет Олесе письма и все спрашивает: «Ой, Лесенька, родная, пропиши мне, как там мой горький миндаль растет у нашего дома? Как он цветет весною?.. Не вижу я здесь ни цвета, ни света…»

Горький миндаль вырос на славу. Приезжай, Марта, посмотри. Увидишь, как густо усыпаны ветки розовым цветом. Будто кто-то укутал дерево тончайшими розовыми полотнищами шелка. И запах у пего крепкий, пьянящий. Разросся Мартин миндаль, как дикий кизил: он цветет и перед крыльцом, и вокруг дома, и по всему саду. Послала бы я и тебе, Марта, горького миндаля, да не разрешают. Карантин, говорят. А то бы и ты посадила, Марта, миндаль у себя под окошком и смотрела бы, какого у нас тут цвета да света и в горах, и в самом Новограде, и у моря…

Луч воспоминаний, вспыхнув, выхватил из прошлого мамин образ. Молодая, статная лесничиха! Люди не переставали удивляться ее красоте. Разве скажешь, что у нее семеро детей, а восьмой на руках? Стройная, высокая и гибкая, как девушка. А какие у нее были ловкие руки! Она все успевала: в доме опрятно, в саду порядок. У детей всегда вымыты головы, чисто выстирана одежда, а лесничиха знай уже помогает мужу. Лес сажает, семена собирает, пропалывает молодые посадки. И дети возле нее стайкой. С малолетства приучает их мать к работе. Если же, бывало, уйдет из дома, уж ребята ждут ее не дождутся. Завидев промелькнувший в кустах белый платок, с радостным визгом бросаются навстречу. Мама вернулась! Гостинцев принесла.

Она любила надевать шелковый платок с большими кистями. Теперь таких не продают. Олеся помнит его до сих пор. Многое позабыла, а платок — не может. Когда отец, уходя на фронт, среди ночи прибежал прощаться, мама кутала в этот платок Олесю.

Фашисты выгнали лесничиху с детьми в голую степь, а староста поставил ее в каком-то селе прислуживать новым хозяевам. Они сразу объявились, эти хозяева, как только фашисты пришли в Таврию. Разлучили маму со старшими детьми, забрали ее с Мартой работать на чужих людей. Дожди, стужа, а их разутых выгоняют на работу. Младшие простудились, умерли. Потом маму свалил тиф. Когда Марта, узнав об этом, прибежала вместе со старшими ребятишками, было уже поздно. Мама, покрытая тем белым платком с кистями, лежала в сарае на сырой соломе, которая служила подстилкой коровам. Если бы не платок, Олеся и не узнала бы мать — так она изменилась.

Люди похоронили лесничиху, а дети разлетелись по свету. Марта на каторге оказалась, в Баварии. Марию, Олесю и Николая с Ленькой разобрали колонисты, которые издевались над детьми, морили их голодом, били. За старшую осталась Мария. Когда вернулись наши, она собрала сирот и повела их из Таврии домой к лесной избушке.

Сначала они шли пешком, потом ехали на танках, и, наконец, их подобрали матросы и усадили с собой на машину. Когда детишки увидели родной дом, они чуть не закричали от радости. Дом был цел. А вокруг цвел сад — миндаль, яблони, груши. Казалось, пена морского прибоя повисла на деревьях, запуталась в кустах. Вокруг белым-бело, как мамин платок с кистями, который Марийка выстирала, спрятала в узелок с пожитками и принесла в родной дом. Она в тот же день откопала в саду горлач меда и пуд пшена, зарытые мамой на черный день. Матросы дали им хлеба и маленький кусочек сала. И тогда детишки впервые досыта наелись пшенного кулеша со шкварками, напились чаю с медом. Потом они вымыли дом, заложили хвоей и досками окна, истопили печь да и приуныли.

Но скоро к ним пришли те матросы, с которыми служил еще покойный отец, и забрали ребят в Новоград, в детдом. Избу заколотили, навесили на дверь сургучную печать. Матросы обещали принести последнюю фотографию отца. Не принесли. Ушли дальше с боями, до самого Берлина.

Портрет отца ребята увидели потом в музее, где рядом с ним висели фотографии всех новоградских героев великой войны за отчизну. Отец вышел хмурым, с насупленными, как у Шевченки, бровями. На бескозырке виднелась надпись: «Отважный». Рядом с портретом стоял макет их маяка, что у леса, на высокой горе, — луч его, казалось, освещал лицо отца…

Теперь каждое воскресенье вместе с друзьями из детского дома приходили дети Тиховода к отцовской избушке. Весной они ухаживали за садом, возились с цветами. Новый лесничий, бывший матрос, отремонтировал сиротский дом. Воспитанники помогали лесничему сажать лес, а со временем детдом взял шефство над лесничеством.

Почти все Тиховоды, кроме Олеси, окончив ученье, уехали из Новограда. И собирались в отчем доме, куда переселилась Олеся после детдома, только раз в год. Марийка, как и прежде, была у них за старшую. Вместе с горлачом меда и пшеном, которое она вырыла в то трудное время, сестра нашла большую железную шкатулку с семейными реликвиями. И когда, как говорила Марийка, «ее дети выходили в люди», она дарила каждому из них на счастье какую-нибудь вещицу из маминой шкатулки. Николаю досталась отцовская трубка, Леньке — орден Красного Знамени, которым наградили отца еще до войны, себе Марийка оставила мамину крестильную рубашечку и крестик и белый платок с кистями, а Олесе, когда та окончила школу и получила аттестат зрелости, сестра привезла жемчужную нить. Она называла ее «моряцким ожерельем», как говорила когда-то мама, хотя не помнила, почему его так называли. Марийка знала лишь, что род их, Тиховодов, старинный, моряцкий. И нить эту жемчужную считала самой дорогой реликвией. Потому и подарила ее на счастье их несмышленышу, их малышке Олесе, чтоб той ни горя, ни страха не знать, чтоб жилось ей легко и радостно. Мария говорила это и плакала, и гладила Олесю по волосам, пестуя как маленькую…

А через год, как раз летом, когда все Тиховоды вновь собрались у Олеси, из Марселя пришла первая весточка от Марты. Нелегко ей жилось в чужой стороне, — ведь ничем не заглушишь тоску по родине.

Олеся тут же разделила жемчужную нить пополам, и они все вместе написали письмо и отправили старшей сестре в память о доме, об отце-матери моряцкое ожерелье. На счастье тебе, Марта, и мужу твоему, и детям твоим, горемыка ты наша!..

Сначала Олеся работала в лесной бригаде. Вместе с нею поселились и подружки. В доме лесника слышались песни, шутки. А потом и матросы стали топтать стежку к девчатам. Вскоре Олесю мобилизовал комсомол на восстановление ткацкой фабрики. Днем она работала, а вечерами училась. Когда пустили первый цех, Олеся встала к станку. Подруги из лесной бригады завидовали ей и незаметно поодиночке все до единой перешли на фабрику, получили места в общежитии. Теперь настал ее черед покинуть родной дом…

2

Белый платок мягко спадает с покатых маминых плеч. А в глазах странная настороженность и какая-то бездонная глубина: «Ой, смотри, дочка, не отвернись от этого дома, потому что здесь корень нашего рода. И делай так, чтобы всем было хорошо. И людям, и тебе».

Олеся прижимает к груди березовую рамку, горячо шепчет:

— Ой, мамочка, родная. Верьте мне, как верили до сих пор… Ваша Олеська не такая, чтобы кому-нибудь беду принести. Если бы вы знали, как мы теперь заживем, все ткачихи из нашего дома… Еще и сельских девчат выучим, тех, кто теперь живет в нем…

«Молода ты, доченька, других учить, — гудит на ветру березовая рамка. — Не прощайся с отчим домом, еще рано…»

— Вы же ничего не знаете, мама. Я теперь взрослая, совсем, совсем взрослая, — крикнула Олеся. — Я вам сейчас деток своих покажу, — и побежала по тропке вниз.

Дубки сразу спрятали Олесю. Крепкие, ветвистые, они, казалось, позванивали резными листьями. Когда их сажали, был холод, даже руки стыли на морозе. Ледяной ветер дул с моря. Никогда не думала, что примутся и так вытянутся.

За дубками — настоящая роща, буки и вязы, они выше дубков, прямые и развесистые. Были ведь такие крошечные, что Олеся боялась затоптать их в траве, когда пропалывала. Пересадили их на простор, они тут же пошли в рост, потянулись к солнцу… Из-за них уже и моря не видно. Лысой была гора, а теперь вся закудрявилась, нарядилась в зелень. Птиц к себе приняла, весело откликнулась морю звонким щебетом.

— Это мои дети, мамочка, — похвасталась Олеся. — Сама их растила. А теперь вот расстаюсь. Прощайте. Тянитесь к облакам. Даже в газете писали про меня и про этот лес. По десять гектаров каждый год сажала. А иногда и того больше. Вот и посчитай. Наверно, гектаров с девяносто, а то и все сто набежит.

— Хватит тебе хвалиться, — обрывает ее первая девушка, та, что на людях. — Пусть другие о тебе скажут.

— Так я ведь одна. Никого рядом нет. Не могу уж и поговорить сама с собой?

Олеся останавливается под высоким кедром, который выбрала для семян и упросила лесничего, чтобы его оставили расти, когда рубили старый лес… Высокий, мощный кедр. Одной и не обхватить его. В три обхвата будет. И шишки огромные и крепкие, как желуди молодого дуба.

— Ну, как тебе, кедрачок, далеко теперь видно? А то рос в чаще и ничего не видел… Ни кораблей в море, ни высокой верховины, на которой снег лежит до самого лета. Ни нашего шелкоткацкого комбината, как он светится каждую ночь всеми своими окнами. Теперь ты все видишь, кедрачок!.. Теперь тебе не тесно. А как тебе мои сосны нравятся? Вишь, как вытянулись! Скоро и тебя догонят и увидят все то, что в долине происходит. И наш Новоград увидят, и голубые бухты, и пещеру, и Могилу Неизвестного матроса, и вечный огонь возле нее… Держись, кедрачок-старичок, тянись все выше и выше… А то иначе сосны скоро закроют от тебя море. Вы же все мои. Навеки мои…

— Все хвастаешься, Олеся? — снова останавливает ее первая. — Прикуси язык!

— Ну уж и хвастаюсь? И перед кем?

— А перед капитаном Корзуном. Перед его сержантами возле шлагбаума? Позабыла?

— Не припоминаю…

— А я подскажу, — безжалостно бросает первая девушка. — Каждую ночь, когда ты возвращаешься с вечерней смены, капитан всегда спрашивает: не страшно ли тебе одной идти в дом лесника? Может, проводить, Олеся, через лес?

— Ну и что…

— А ты ему что отвечаешь?

— То, что думаю, — смеется Олеся. — Не страшно, говорю, капитан, потому что это мой лес. Я его сажала. Что ж мне бояться по нему идти? Придумаете такое. Будьте здоровы, я побежала… Ага? — смеется Олеся.

— Не зарывайся, — как-то неуверенно произносит та, строгая первая девушка.

— А я и не зарываюсь, — издевается Олеся. — Потому что капитан Корзун больше меня об этом не спрашивает. Подумаешь! Страшно… Пять километров лесом. Туда и обратно — десять. Каждый день. Сколько уж лет я так вот бегаю… Привыкла… И совсем не страшно. Это же мой лес. Слышишь? Мой, а не твой! И я в нем что хочу, то и буду говорить. Я одна тут. И никого вокруг нет. Только сосны мои и дубы… И бук еще да вот этот кедр ливанский… А у тебя их нет. Вот ты и сердишься на меня, завидуешь мне, потому что у тебя такого нет…

— Как это нет? А разве не я водила тебя на все комсомольские воскресники, когда ты, бывало, не хотела идти? Разве не вместе мы все это сажали? — стукнула кулаком по стволу первая.

Над самым ухом громыхнул выстрел, стократно усиленный горным эхом. Олесе показалось, что стреляют в нее. Она ойкнула, припала грудью к кедру, словно хотела спрятаться за его могучим стволом. Сердце замерло, ноги вдруг подкосились. Давящий холодный страх сковал все тело, пригибая девушку к земле. Но, ломая ветки, почти у ног ее упал старый коршун, гроза лесных птиц, хищник, которого Олеся возненавидела еще тогда, когда училась сажать лес. Он убивал на лету птиц, рвал их гнезда, нападал на зайчат, белок. Он уничтожал все живое и полезное в лесу. Лесничие всегда охотились за ним, но он гнездился высоко в горах, в недоступных урочищах, и оттуда налетал на лес. Он был не один. Их там жила целая стая. Не раз лесную тишину нарушал птичий крик, а на земле оставались окровавленные перья, падали разрушенные гнезда.

Олеся наморщила лоб. Коршун, даже издыхая, бил землю острым клювом, словно рвал какую-то птицу. Потускневший глаз хищно смотрел в небо, хотя его уже заливала кровь.

— Здравствуй, лесничиха! — послышалось из чащи, и на тропинку вышел Андрей Мороз, взвешивая на ладони новенькую винтовку. — Я тебя не испугал, Олеся? Прости, если и вправду испугалась…

— Подумаешь! Я сама стреляла их. Бригадир нам часто винтовку давал, когда шли на работу…

— Неужто? Я и не знал…

— Борода вырастет, если все знать будешь… Здравствуй. А все-таки мог бы хоть свистнуть перед выстрелом…

— Некогда было. Он за дятлом гнался…

— Подумаешь! Снайпер…

— К тому же это был прощальный салют в твою честь, Олеся. Сюрприз, — не слушая девушку, продолжал Андрей. — Ты же навсегда уходишь отсюда, Олеся, прощаешься с лесом навсегда…

— Нет. Навсегда не смогу.

— Это почему же?

— Не знаю. Пойдем, ты ведь тоже идешь домой?..

— Да. Но я могу хотя бы вещи отнести тебе в долину к автобусу…

— Опоздал. Я уже все перенесла. Бери уж лучше своего коршуна да неси.

— Когда же это ты успела?

— Потихоньку-полегоньку, пока ты по бульварам разгуливал…

Андрей взял коршуна за крыло, и тот растянулся как гармошка.

— Отнесу в школу. Пусть чучело сделают…

— Ах ты умница! — немного иронически протянула Олеся.

Не заметив иронии, Андрей с гордостью продолжал:

— А я был вон на той верховине. Там снег лежит и метет поземка… Как раз солнце всходило… Красиво! Словно сказка… Давай сходим как-нибудь туда вечерком.

— Нет уж.

— Так ведь не одни, с девчатами. Всей бригадой. Культпоход устроим, что ли. Девчата — те согласны…

— Ты бы лучше над математикой посидел, — нахмурилась Олеся, быстро спускаясь по узенькой тройке в долину.

Андрей шел по траве рядом, заглядывая девушке в глаза. А когда она вырывалась вперед, он настигал ее и, размахивая хищником, преграждал дорогу. Да он-то и убил коршуна для того лишь, чтобы сделать ей приятное, а она не догадывается. Опять укоряет его математикой.

— Математика не убежит… Наверстаю.

— Пока наверстаешь, ровесники твои кибернетику успеют изучить. Тогда снова наверстывать придется. Это гора вот только на месте стоит. А наука не стоит. Человек теперь не сделает карандашом того, что вычислительная машина. А ты до сих пор все карандашом… Математик…

— Я не машина, — присвистнул Андрей. Он лихо одернул вельветовую куртку с молниями, сбил набекрень флотский берет. Ветер тут же растрепал волосы, из-под ворота выглянула матросская тельняшка.

— Да уж это точно. Ты-то не машина, вот только возле машины стоишь.

— Это все из районной газеты, Олеся, старо и пресно, — криво усмехнулся Андрей, а уши его вмиг запылали. Он явно рассердился.

Олеся, словно бы и не замечая этого, донимала его по-прежнему:

— Газета? Нитки на станках рвутся, вот такими вот слезами ревем, сплошь черный брак идет, а ты говоришь — газета? Сколько на станке ниток?

— Тысячи, не хуже моего знаешь! — глухо бросил Андрей.

— Ниток тысячи, а ткачиха одна. Как она увидит, когда именно и какая нить оборвалась? Не увидит она. А брак уже пошел полным ходом… А ты ведь обещал… Рисовал, чертил да так и забросил… Я тебе уж давно хочу рубашку из такого вот бракованного шелка сшить… Почему ты все забросил?

— Инженер не хочет канителиться…

— А Василий Бурый разве не бригадир теперь?

— Что Василий? Махнул рукой и посвистывает: не при нас начало рваться, не при нас и перестанет… Пусть те думают, кто конструирует станки. Пусть они мозгами поворочают…

— А ты что ж, не хочешь?

— Пусть твой Гнат хочет! — выпалил Андрей и даже замедлил шаг, чтобы посмотреть, какое это произведет впечатление на Олесю.

— Да он такой же мой, как и твой, — бросила Олеся и мягко отстранила парня.

— Ха-ха! — хохотнул Андрей. — Как же это получается? Ходил к тебе, телефоны в цеху почти пообрывал… Возле проходной трется, а все не твой… Пора бы уж и в загс…

— Поспешишь, миленький, людей насмешишь…

— А ты все испытываешь, хочешь, чтобы в паспорте гарантия была? Понимаю. Только смотри, как бы случайно не сорвалась эта твоя гарантия. Посмотрят в штабе его анкету и скажут: «Хватит, браток! Послужил на море теплом, теперь давай отправляйся на Ледовитый океан». Загудит твоя гарантия…

— А он уж служил там, попал ты пальцем в небо.

— А могут и на ТОФ[1] предложить! Поедешь с ним туда?

— К тебе прибегу советоваться. Обязательно-преобязательно прибегу.

— И сядем мы на мой мотороллер да и покатим, Олеся, в горы, чтобы ни людей, ни шума. Только мы вдвоем да море, лес и горы. И орлы в небесах. Горные орлы. Беркуты! Не такие, как вот этот недоносок. Олеся, не нужно тебе никуда из Новограда уезжать. А, Леся? Так ведь лучше будет, Леся…

— Не мели ерунду, Андрей. У тебя, во-первых, нет мотоцикла, — та, вторая, что никогда не бывала на людях, решила отделаться шуткой.

— Будет, Олесенька, мотоцикл. Будет! Я уж кредит оформляю, — Андрей явно не хотел отступать. — Капитан Корзун теперь только свистнет мне вслед, когда пролечу мимо через заставу. Аллюр три креста!

Олеся шутя дернула его за ухо:

— Это же в кавалерии аллюр! Читала я, кажется, об этом…

— Правда? А я и не знал, вот уж неуч! — Серьезный разговор не получался, и Андрей тоже перешел на шутку. — Пора бы уж и для транспорта что-нибудь придумать. Давно бы уж пора… А все-таки, шутки прочь. Скажи, Олеся, твой Гнат снова на море?

— А где же ему быть, ведь он же не вольный стрелок…

— Может быть, я его заменю на время?

Андрей, не услышав ответа, вдруг опустился перед Олесей на одно колено, развел руки. В одной — винтовка, в другой — коршун.

— Прими, Олеся, от рыцаря его добычу и сердце в придачу.

— Не паясничай, рыцарь! — обошла его Олеся. — Ты вот сказал, что заменить хочешь Гната. Только ты его на море сначала замени, Андрюша, а уж потом на земле пробуй…

— А что, если моя стихия — горы, и я прирожденный альпинист, и мне свет там, где орлы гнездятся?! — Вскочив на ноги, Андрей поспешил за Лесей.

— Ты знаешь, Андрей, — Олеся хотела перевести разговор на другое, — с тех пор как появились корабли, люди стали делиться не просто на живых и мертвых, а еще и на тех, кто выходит в плавание. Они всегда на грани жизни и смерти.

— Ого! Хорошо тебя подковали морячки.

— Моряки тут ни при чем. Пойди на маяк к Дмитрию Григорьевичу, и он тебе еще не такое расскажет…

— Да бываю я у него каждый день, а ничего интересного не слыхал. Старик, по-моему, просто помешался на морской стихии. Прицепил у кровати какой-то флаг и прикалывает к нему все флотские нагрудные значки… Как заядлый турист.

— Да не какой-то флаг, а боевое знамя. И значки эти не чьи-то, это он их получил за хорошую службу на кораблях, — возразила Олеся.

— Подумаешь!

— Послушай, ты, товарищ электрик и ученик помощника мастера, отчего все-таки так получается?

— Как?

— Вот объясни ты мне, голова садовая, почему океан лишь две твари не пускает к себе — крокодила и лягушку. Они в море не живут.

— Мало ли кто не живет в твоем море…

Олеся не дала ему договорить:

— Не приживаются в море все те, кто боится испытаний. Море ведь знает пять страданий… Ты хоть знаешь их?

Андрей понурился.

— Так слушай, я тебе их назову, эти морские страдания: страх, жажда, одиночество, жалость к себе и, наконец, покаяние. Пять морских страданий, которые должен знать каждый мало-мальски стоящий мореплаватель… Вот почему в старину говорили: море каждого научит богу молиться…

— Ну что ты все учишь меня, Олеся, не надоело еще? — попытался улыбнуться Андрей.

— Да не учу я тебя. Просто к слову пришлось. Море ведь не только бросает человека в борьбу, но и творит чудеса…

— Какие еще чудеса?

— Вот царапнуло море перламутровую черепашку — и выросла жемчужина. Капля солнечного застывшего света. Жемчужина. Ты видел жемчужное ожерелье? Нет? Жалко. А сколько в море золота!

— Вот уж сказала!

— Да, да. Я как-то читала, у Дмитрия Григорьевича есть на маяке книжка одна… Если бы океан отдал все свое золото, то каждый человек на земном шаре сразу стал бы тридцатикратным миллиардером…

— Так за чем же дело? — серьезно спросил Андрей.

— Не дает океан золота. Чтобы добыть хотя бы грамм его из морской воды, человек должен приложить немало сил и стараний. Океан мудрый. Соль и рыбу дает, а золото не хочет.

— Какой же прок тогда от этого золота, мудрая морская русалка?.. Я и не знал, что ты такая.

— Какая?

— Сказкам веришь…

— Андрей, не смеши меня, это ведь почти каждый салага знает…

— Салага, может, и знает, а я вот не знал. Вот крест святой, не знал, — забожился шутливо Андрей и отряхнул брюки, к которым пристали сухие травинки и мох.

Они спустились в долину к самой заставе, вышли на асфальтированное шоссе, и оба чуть не вскрикнули от неожиданности. Олеся невольно даже прижалась к плечу Андрея — так ее поразило увиденное.

Широкие ворота, у которых днем и ночью проверяли документы и пропуска на право въезда в Новоград, были распахнуты настежь. Полосатый шлагбаум, который раньше перегораживал дорогу, валялся на земле.

Капитан Корзун стоял на лестнице возле полосатого столба и сбивал топором грозную табличку, на которой строго и четко было написано: «Запретная зона». Он был настолько увлечен делом, что даже не заметил Олеси и Андрея, подошедших совсем близко. А бывало, за сотни метров угадывал приближение человека к этим сумрачным воротам.

Возле него на камне примостился репортер новоградской газеты «Маяк коммуны» Петр Сухобрус, или, как его называли ткачихи, «где посей, там и взойдет», и что-то быстро записывал в блокнот, время от времени обращаясь к капитану. Сухобруса ткачихи хорошо знали, потому что он первый извещал в газете обо всех радостях и печалях, которые случались в цехах. Всегда веселый и непоседливый, постоянно озабоченный, вечно спешащий, Сухобрус был нынче молчалив и грустен. Он тихо переговаривался с капитаном, не поднимая головы. Разговор у них, видимо, не клеился.

— Ремонт производим? — весело кашлянул Андрей и потянулся рукой к карману с пропуском.

Олеся тоже открыла сумочку.

Корзун опустил топор и горько вздохнул:

— Какой к лешему ремонт! Пришел приказ: снять вокруг Новограда запретную зону. Теперь все открыто… Давай вали кому вздумается… Вот они со всего света и повалят…

— Ой как здорово! — обрадовалась Олеся. — К нам люди будут теперь свободно приезжать. Свободно! Кто захочет! И девушки, и ребята… И больше мы не будем сидеть за пятью замками, как в монастыре… Ветер свежий подует…

— Подожди, Олеся, я слова твои запишу! — вдруг засуетился Сухобрус. — Вы ведь первые идете в Новоград без пропусков. Это очень важно для газеты. Первыми прошли без пропусков ткачи… Как ты сказала, Олеся?

— Ой, как же теперь здорово будет! Как здорово!.. Как все люди будем жить. Без пропусков. А то отгородили красоту такую, смотрите, — виноград, сады в долине, море.

Корзун бросил топор на землю, соскочил с лестницы:

— Вот и он мне то же самое сказал…

— Кто? — оставив Олесю, Сухобрус подбежал к капитану.

— Секретарь наш. Верба Анатолий Иванович. То ездил себе мимо меня да все лишь рукой помахивал в знак приветствия. Махнет на ходу, и будь здоров…

Все окружили Корзуна, притихли.

— А тут вышел из машины, поздоровался и спросил, как я поживаю. Не скучно ли мне бывает стоять возле этого полосатого шлагбаума! А потом взглянул на долину, на сады и виноградники, да еще на море, словно малыш какой, что никогда всего этого не видел, да и говорит: «Как тут хорошо, товарищ Корзун, а мы взяли и отгородили все это от людей… Зачем?» Я так и вскипел. Хочу сказать, что тут боевые корабли, новая техника, флот обновленный и так далее, но рядом с ним стоит наш адмирал и лукаво так улыбается мне, одними глазами. Что за чертовщина? Я же тут для адмирала в основном стою, а не для Вербы. Вот адмирал и должен возразить секретарю райкома. А тот стоит, словно ничего не произошло, спокойно слушает, как Анатолий Иванович говорит дальше: «Представьте себе, товарищ капитан, красивый город, а в нем чудесный парк, у самого моря. И вот этот парк оплели со всех сторон колючей проволокой. Почему? А потому, оказывается, что там стоит несколько зениток, которые трижды в год дают салют. И в парк к морю никого не пускают. Как люди к этому отнесутся, что они скажут?» — и так внимательно посмотрел на меня. И на адмирала. А потом сели в машину и укатили, наверно, в обком. Вы слышали такое, товарищи: «Что люди скажут?»

— А люди уже сказали! — не удержалась Олеся.

Корзун зло махнул на нее, чтобы умолкла, не твоего, мол, ума дело.

Андрей Мороз задумчиво проговорил:

— Зенитки… А ведь у нас крейсеры и эсминцы, а не только одни старые зенитки…

— Вот как оно все случилось, браточки милые. Я уже тогда догадывался, но не думал, что так скоро и приказ будет… А он, видишь, и пришел этой ночью…

— Эх, жаль, что меня тогда не было возле вас, — сокрушенно покачала головой Олеся.

— А то что? — насторожился капитан.

— Да я бы их обоих расцеловала. И Анатолия Ивановича и адмирала!

Капитан вмиг насупился:

— Ну, знаете! Надо же субординацию соблюдать…

— Да зачем она мне, субординация ваша? Я ведь погонов не ношу. Я от всей души. И не от себя лично, а от всех ткачей. Мы на собрании давно говорили, что надо убрать все шлагбаумы вокруг Новограда. И резолюцию вынесли. И в Москву написали. И в обком. Да и не только мы. Это же думали и строители. И рабочие морзавода. Голос народа! Вы уж не обижайтесь, товарищ капитан, что должность вашу сократили. А чтоб безработным вам не ходить, идите к нам на комбинат, мастером по шелкам станете…

Корзун не ответил. Казалось, что ему теперь все равно, что с ним будет, казалось, его занимал теперь только ветер, шутливо шептавшийся с виноградными лозами, да однообразный шум прибоя. Он даже не слышал, как в его будке Петр Сухобрус громко кричал в телефонную трубку:

— Раечка! Стенографируйте, золотко!

3

«Здравствуй, море, и ты, славный город Новоград! Привет вам, веселые матросы и холостые капитаны. Я иду к вам. Встречайте меня возле маяка, на высокой горе. Зажигайте все прожекторы и включайте все колокола громкого боя… Слышите! Я уже иду!..» — Эти слова чуть не выкрикнула посреди степи Искра Величай, вскинув руки к солнцу. Раскрасневшееся, загорелое лицо она подставила сильному ветру и даже не зажмурила глаз. Она подалась вперед, навстречу грузовикам и автобусам, даже острые девичьи груди задрожали под шелковой кофточкой. Ветер обхватил ее всю с ног до головы и, четко очертив контур гибкого девичьего тела, стал ласкать Искру, горячо, жадно целовать оголенные руки. Только тонкой, словно точеной, шеи не мог коснуться ветер, потому что ее обвил красный шарф, концы которого трепетали за спиной на ветру вместе с тяжелой русой косой и голубой шелковой лентой.

И эта коса, и лента в ней, и шарф на шее, да и сама Искра были очень похожи на ветер, каким его часто символически изображают скульпторы или художники. Еще, кажется, какое-то мгновение — и девушка оторвется от земли и полетит к солнцу. Розовые, немного припухшие губы сами раскрылись, показав ряд белых зубов. Искра словно говорила с ветром, грезила, мечтала, забыв обо всем на свете. И про тетку Ивгу, державшую ее чемодан, и про брата Гордея, хмурого и злого, похожего почему-то, как казалось Искре, на мифического бога морских штормов и ураганов, которого она как-то видела на картинке.

Гордей стоял у широкого шоссе, нервно похрустывая узловатыми пальцами. Его привычные к работе руки были теперь, без дела, неспокойны. Эх, а надо было бы им найти дело. Надо было бы приложить ему руку к этой привередливой девчонке, которая приходится ему родной сестрой и теперь весело дожидается автобуса или попутной машины, чтобы снова убежать невесть куда… И где она такая взялась на его голову? Схватить бы ее за косу да поучить матросским ремнем с тяжелой медной бляхой. Чтобы и плясать больше не смогла, чтоб не присела на краешек стула, непоседа окаянная… Как же! Услыхала только, что Новоград стал открытым городом и что теперь можно туда свободно поехать любому, так словно ошалела. В один день перевернула все вверх ногами. Начала с ткацкой фабрики, на которой работает, а кончила в райкоме комсомола, где ее все-таки сняли с учета, потому что она-де едет в Новоград для укрепления кадров ткачих на шелковом комбинате. И поэтому она выглядела героиней, словно комсомольцы, что поехали осваивать целину. Вот как все быстро устроила эта непоседа, которую природа щедро наделила девичьей красотой, правда, не позаботившись о том, чтобы ум соответствовал этой красоте. Хотя это и не совсем так. Иная девушка неделями пороги обивает, чтобы оформить перевод в другой город, а Искра, видишь, в один день все утрясла, всех на ноги подняла. И теперь героиню из себя корчит, потому что подвела политическую базу под свой переезд в Новоград. И никто и не подумал, что она просто-напросто стремится туда, чтобы разыскать своего любимого Валю-моряка, который уехал невесть куда и не подает голоса. Вот и вся ее политика. А Гордей еще пошел ее провожать. Зачем? Спросите его… Шла тетка Ивга, вот и он поплелся, когда она его стала упрашивать. Тетка кого угодно уговорит. Сам бы он ни за что не пошел. Пусть она, вертихвостка, что хочет, то и творит, куда хочет, туда и отправляется, Гордей ей больше слова не скажет. И на помощь не придет, как когда-то, бывало, приходил. Теперь уж сама не маленькая.

Машины пролетают мимо, не останавливаются. Шоферы не обращают ни малейшего внимания на Искру, а она как полоумная бросается навстречу каждой машине, размахивая своим красным шарфом, магически действовавшим в их городке на некоторых парней, но тут на его завлекательные взмахи шоферы даже клаксонами не отвечают. Вот тебе и Искра. Среди своих боевая, а с чужими — ноль без палочки, и вся недолга.

— Говорю тебе, иди на станцию, — заметил Гордей. — Тут, в степи, ни одна машина не остановится…

— А вот и остановится! — показала ему язык Искра. — А вот и остановится, вот увидишь…

— Да уж вижу, как они тебе хвосты показывают…

— Не твое дело… Можешь идти, если в тебе нет человеческих чувств. И наделил же меня бог братиком, ничего себе…

— Искра! — предостерегающе и умоляюще протянула тетка. — Перестаньте хоть теперь ссориться. Хоть перед разлукой помолчите… Ведь не скоро увидитесь. Хоть до моря и близко, да ходить больно склизко.

— Да уж кто не умеет, пусть и не суется. Море трусов не терпит… И тех, кто колеблется да живет задним умом. Море смельчаков любит, тетенька, — засмеялась Искра, насмешливо глядя на Гордея.

— Беги, сестра, беги, смотри, добегаешься, — процедил сквозь зубы Гордей.

— Да я на подковках, братик. Не поскользнусь, — задорно выкрикнула Искра и снова бросилась на шоссе. — А поскользнусь, так моряки подхватят. Они не дадут мне упасть, братик. У них один за всех и все за одного. А не так, как у тебя: чтоб у соседа корова околела…

— Слушай, Искра, я не посмотрю, что тут машины ходят. Я сниму ремень, — пригрозил Гордей.

— А штаны как держаться будут?

— Вот уж пакостница! — пряча улыбку в угол большого платка, заметила тетка Ивга. — И в кого ты у нас такая, никак не пойму. Искра, ты слышишь, тебе говорю?

— Слышу!

— Да не забудь передать Ивану Марчуку на словах, чтобы отписал мне все подробно, как они там тебя примут, куда поставят и на какой оклад. Не забудь. Ты, знаю, про это не напишешь. Только один он и сможет мне все описать, — сетовала тетка. — Слышишь, Искра? Ты его, если в отдел кадров пойдешь, сразу узнаешь по той фотографии, что у меня над комодом висит. Слышишь ты, что ли?

Но девушка ничего не слышала. Мимо, не останавливаясь, мчались машины, и это очень задевало ее, самоуверенную и избалованную вниманием. Она сошла с шоссе и присела на чемодан, несколько сникнув.

— Ну, что я тебе говорил? — засмеялся Гордей. — Надо было на остановку идти, где все нормальные люди садятся. Так ведь нет! Полетела в степь, чтобы никто не видел, как она убегает со своей фабрики, ударница…

— А что, не ударница? — бросилась защищать Искру тетка. — Еще месяц какой-нибудь — и была бы ударница. Я сама слышала, как их парторг в парке на собрании рассказывал. Скоро бы и ей присвоили это звание, а возле нее и я бы немного помолодела…

— Вот теперь пусть начинает все сначала, — лукаво улыбнулся Гордей.

— Как же это! — всплеснула руками тетка. — Как же это так, все сначала? Нет. Она справку взяла, покажет в Новограде и сразу станет ударницей и там, на новой работе.

— Станет! Как же! Держи карман шире! — буркнул Гордей. — Там свои порядки, а начинать ей придется все сначала. Тут никакая справка не поможет. Не послушала меня, пусть теперь попробует. Ведь жила как у бога за пазухой.

— А я в бога не верю, — огрызнулась Искра и снова притихла, пристально всматриваясь в горизонт. Вдруг, заметив машину, она вскочила.

Глаз у нее внимательный и острый. Она хорошо различала все машины, которые показывались на автостраде, и сразу угадывала, кому они принадлежат. Поэтому больше не выбегала на дорогу, не размахивала красным шарфом, а спокойно стояла на обочине, словно ожидала наверняка. И дождалась. Заметив нужную машину еще издали, она выскочила на асфальт и замахала шарфом.

— Моя! Тетя, давайте вещи! И прощайте!..

Гордей хотел уж было посмеяться над такой уверенностью, но машина и в самом деле вдруг замедлила ход, плавно остановилась. Гордей только теперь разгадал, в чем дело. На радиаторе и на борту ясно белела буква «Ф», то есть «флот». А сестра заметила эту букву еще издали, сразу определив принадлежность автомашины Военно-Морскому Флоту, и потому так уверенно сказала, что машина остановится обязательно. На этот раз Искра торжествовала победу и над Гордеем, и над теткой, и над всем белым светом.

— Ну, целуй же меня на прощанье, недотепа. Целуй, как брат любимую сестру, — шипела она, толкая Гордея кулаком в бок.

Гордей поцеловал ее куда-то в ухо — так она вертелась, стреляя глазами на матросов.

Потом Искра бросилась к тетке, шепнула ей:

— Плачьте! Скорее плачьте и голосите на разлуку…

Тетка действительно всхлипывала, но девушка, чмокнув ее в лоб, вырвалась из объятий, подбежала к кабине:

— К брату в Новоград… На крейсере служит… Я очень вас прошу… Сколько машин промчалось — и ни одна не остановилась. Нет им никакого дела до моряков… Противные… Вся надежда на вас…

Искра говорила так горячо и убедительно, что оба матроса мигом соскочили на землю. Один подхватил чемодан. Другой — авоську с харчами. И девушка оказалась в кабине. Моряки сели по обе стороны от нее.

— Привет, мамочка! — высунулся тот, что сидел справа. — Ждите старост…

— А ты, братишка, зови музыкантов, — посоветовал второй.

И машина рванулась с места.

Не оглядываясь, Искра увидела в шоферском зеркальце растерянную тетку, которая все еще стояла на шоссе, обхватив руками голову. И брата увидела — он махал вслед замасленной фабричной кепкой. Скоро они исчезли за посадками, машина стремительно покатила с горы. Девушка сладко зажмурилась, вдруг представив себе, что это не машина, груженная картофелем, а легкокрылый реактивный самолет, в котором не слышно рева моторов и ты, как молния, летишь к солнцу.

Матросы покашливают, прицеливаются, с какой стороны лучше завести разговор. Нет, она в Новограде никогда не была. Названия крейсера, на котором служит брат, тоже не знает. Но на шелковом комбинате, в отделе кадров, работает один человек, который точно скажет все про ее брата. Она прямо к нему и поедет. А кто ее провожал? Тоже брат. Работает токарем на машиностроительном заводе.

Искра отвечает им сдержанно и скупо, как и подобает каждой самостоятельной и рассудительной девушке. Но ее опасения напрасны. Моряки ведут себя вежливо и корректно, даже на крутых поворотах не прижимаются к ней. В их словах она не чувствует ни насмешки, ни обидного намека, едет, мол, к морякам искать брата, не имея точного его адреса. Легче найти иголку в стоге сена, чем брата без номера воинской части в портовом городе. Разве она этого не понимает? Да, видно, не понимает, раз так смело рвется в Новоград. А что, если они помогут ей? Будут оба по очереди приходить по вечерам, потому что двоих командир не отпустит на берег, и помогут разыскать брата в матросском клубе, на танцевальных площадках и вообще везде, где есть танцы, раз он, ее брат, любит танцевать.

Ветер врывается в кабину, треплет муаровые матросские ленточки, старается сорвать бескозырки, а Искра то смеется, то лишь улыбается, перехватывая тоненькими пальчиками эти матросские ленточки с золотыми якорьками. И от этого ей становится легко и весело, и тепло на сердце, словно рядом сидит ее далекий Валентин, вихрастый, стройный, любимый моряк, которому не давали проходу девчата в их городке. Ткачихи увивались за ним в клубе, на него посматривали горячим взглядом соломенные вдовы. Так оно было, горько и тяжело! Но неистовая Искра боролась за него, даже сквозь слезы напевая: «Меня не любишь, но люблю… Так берегись любви моей…» Ей очень нравилась Кармен, Искра даже одеваться старалась, как та. Вот почему у нее на шее красный шарф, в ушах — золотые, как молодой месяц, цыганские серьги… И может быть, с этих сережек и красного шарфа и еще с песенки Кармен, которую исполняла в тот вечер Искра в клубе, все и началось. Кто знает. Только с того времени моряк стал на мертвом якоре возле Искры. И уже ни ткачихи, ни соломенные вдовы, ни танцовщицы из районного ансамбля не могли перетянуть его на свою сторону. С тех пор про него говорили: «Пропал моряк, и чайка не крикнула…» А шалой от любви Искре эти слова еще больше мутят голову. И дрожит вся от радости, и приятно ноет сердце, и хочется смеяться, и страх берет, как бы кто-нибудь из посторонних не услышал, не угадал ее радости. Не то еще сглазит… А она так боялась за свою любовь, даже руки мертвели.

Искра проверяла моряка, подсылая к нему фабричных девчат. Но он и не смотрел на них. Несколько раз она нарочно не вышла на свидание, наблюдая за ним из засады. Моряк курил папиросу за папиросой, нервно похаживал по аллее, но на молодаек, которых тут было полным-полно, он не глядел.

«Любит! Значит, любит!» — радовалась Искра. И когда все, что знала, испробовала, призналась моряку в любви. Из-за этого разругалась с теткой Ивгой и переехала временно жить к Гордею, потому что тетка не терпела, чтобы к ним в дом ходили парни. Но скоро Искра поругалась и с братом и перешла жить в фабричное общежитие.

Валентин все сносил спокойно и, кажется, еще крепче любил свою Искру, намекая, что уже время подавать заявление в загс. Девушка была на десятом небе, но ни брату, ни тетке Ивге не показывала радости. Хотела сделать брак неожиданным сюрпризом как для ткачей, так и для тетки и Гордея…

В тот день Искра ждала моряка, чтобы отнести заявление в загс. Ждала долго и терпеливо, пока не село солнце, а он все не приходил. Такого с ним еще никогда не было, и девушка горько заплакала. Потом испугалась и онемела. И всю ночь не могла уснуть. А на рассвете Валентин постучал в раму, и она, не раздумывая, вылетела к нему через распахнутое окно, горячая и испуганная, вся в тревоге и слезах. Как ласточка, что бросается на хищника, когда обороняет свое гнездо…

— Разлюбил? Говори! — как ножом резанула.

— Ну что ты, моя хорошая. У меня такое горе, — горячо шептал Валентин.

— Почему не пришел? — кипела Искра. — Я ждала и проклинала себя… Ждала и проклинала…

— Меня ловят, Искра. Я пропал, — съежился моряк и потянул ее прочь от окна.

Она послушно шла за ним по глухим переулкам, по росистой леваде, вдоль чужих огородов.

— За что же они тебя? — устало опускаясь на густую траву, сквозь слезы спросила Искра. И обняла своего моряка за крутые плечи, прижалась к его горячей груди.

Он целовал ее в губы, не давая говорить. Целовал в цыганский лоб, в глаза, в подбородок, касаясь горячими губами душистых густых волос. И с трудом переводя дыхание, время от времени повторял холодные и ненужные, как ей казалось, слова:

— Это не консервный завод, Искра, а болото. Снова недостача стеклянной тары. И не хватает много спирта. Завскладом и директор — свояки. А я, агент снабжения, чужой им. Вот на меня они все и сваливают… Я не всегда расписки на складе брал, сдавая тару и спирт…

— Ты просто не любишь меня, — вырывалась из его объятий Искра.

— Неправда! — Валентин крепко сжимал ей руки. — Я всех забыл ради тебя…

— Если бы забыл, так не было бы этого на складе… И не прятался бы от людей… Разлюбил… Все вы такие, мужчины…

— Искра! — резко отпрянул Валентин, замахал на девушку руками. — Опомнись, Искра! Что ты говоришь?.. Не поноси хоть ты меня…

— Не верю я тебе, Валентин. Не верю!

Пыталась убежать прочь. Парень держал ее силой, горячо нашептывая теплые слова любви. Искра уже слышала их не раз, и они звучали теперь не так трогательно и убедительно. Что-то оборвалось в ней, от любимого повеяло холодом черного сомнения.

— Не веришь? — с сердцем переспросил моряк. И рванул на груди белый китель.

Рванул так, что две верхние пуговицы полетели на траву.

— Тогда смотри сама, если не веришь мне.

На его широкой груди было выколото ее имя и большое сердце, проткнутое стрелой. А вокруг кожа покраснела и вспухла. Татуировка была свежей и глубокой. Не вытрешь и не отмоешь. Моряки шутя это не сделают. Это навеки!..

— О, боже! — всплеснула руками Искра и потянулась к Валентину.

Искра прижалась к нему, а в глазах закачался и поплыл черный лес, и сердце так сладко зашлось и зазвенело, словно его взяли на мягкие невидимые крылья да и понесли над землей и морем, к самому солнцу. Только тихо простонала:

— Кто ж тебе выколол это?

— Сам, навеки!

— А очень больно?

— Не чувствовал… Ради тебя на все согласен… Поверь…

— Верю, милый. Верю…

— И зачем ты только что так меня обидела? Зачем проклинала? — страстно целовал ее моряк, не давая выдохнуть ни слова.

Еще дремавшее за горизонтом солнце теперь принялось деловито растапливать ночную тьму. В высоком черно-синем небе замигали миллионы золотых лучинок. Их пламенеющий отблеск Искра вскоре увидела в глазах своего моряка. Эти глаза все ниже склонялись к ней.

— Зачем же ты меня так? — шептал моряк.

— Ой, Валечка, я же проверить тебя хотела… Я думала…

— Глупыш… Разве же любовью можно шутить?

Синие колокольчики нашептывали Искре удивительную сказку, отряхивая на рассыпанные волосы чистую росу. В траве откликнулись кузнечики, весело застрекотали. Где-то, в развесистой кроне дубов, куковала кукушка, предвещая влюбленным долгие годы и золотое счастье. Девушка тонула в каком-то тумане, забывая обо всем на свете. И о фабрике, и о девчатах, которые уже проснулись в общежитии и, наверное, ищут свою непоседу Искру. О тетке Ивге и своем родном брате она сейчас и не вспомнила. Возле нее был Валентин, и это было для девушки свершением всех ее надежд и желаний. Нетерпеливое сердце наконец свободно вздохнуло и стало жадно пить то живительное тепло, которого ему не хватало в груди.

Искра еле успела на фабрику к станку, так и не придумав причины, которая бы объяснила все девушкам…

Ночью Искра попрощалась с любимым. Они сидели на росистой траве у автострады, в густых кустах дикой маслины, счастливые и печальные, пьяные от любви и трезвые от неминуемой разлуки.

— Я вернусь, когда здесь все затихнет, — успокаивал моряк.

— А если не утихнет?

— Тогда я вызову тебя к морю и мы заживем вдвоем. Распишемся. Квартиру нам дадут… У моря…

— Морей много… — вздохнула Искра. — На каком ты будешь?

— Посмотрю. Новоград — моя первая остановка. А если нет, так я на ТОФ подамся. Там никто меня не знает… Туда и тебя возьму…

— Когда?

— Наверное, не сразу… А пока я должен сдыметь…

— Что ты сказал?

— Ну, слово такое есть у моряков, когда корабль на горизонте плывет и дымит. А потом исчезает, и его дым тает в небе… Значит, сдымел корабль… Смылся. Пропал с глаз. Вот так и я, Искорка, должен смыться на то время, пока тут все забудется… Помоги мне… Ладно?

Она не ответила, а только поцеловала крепко, прижавшись к нему. Так они и замерли у дороги, в ослепляющем мигании автомобильных фар, которое накатывалось на них, словно морской прибой на крутые берега.

Потом он вышел на трассу с чемоданчиком в руке, остановил какую-то машину. И пропал в темноте. И Искра осталась посреди дороги одна, не зная, что делать дальше…

Скоро Валентин написал письмо, пробудив в сердце надежду, и девушка ожила. Потом письма перестали приходить, но от этого Искрина любовь не потускнела. Она жгла ее смертельным огнем, поднимала с кровати среди ночи, и девушка не раз бегала в рощу, где парень показал ей свою грудь. Там в высокой траве под березой встречала Искра солнце, слушала таинственную сказку лесных колокольчиков, видела кристальную росу на цветах. Только кукушка ей больше не куковала, потому что пора куковать давно отошла.

Осенью снова пришло письмо от Валентина, и девушке показалось — весна пришла вновь и вновь поют соловьи.

Искра не замечала под ногами осенней распутицы, не чувствовала осеннего дождя, не слышала, как тоскливо завывает ветер и гремит железом на крыше Фабричного общежития. Валентин любит ее по-прежнему и скоро заберет в Новоград.

И ожидание стало невыносимо болезненным. Искра мучилась сама и мучила других. Стала раздражительной, грубой с подругами.

Но вот всему пришел конец. Новоград открыли. Въезд для всех свободен. И она мчится с матросами на ревущем грузовике по той трассе, по которой когда-то уехал из их городка любимый, Валентин. Где он только не побывал за это время! И в Мурманске, и на Камчатке, и в Хабаровске. И все-таки вернулся в свой Новоград, и уж там Искра найдет его непременно. Это же совсем близко!

Водитель, словно угадав ее мысли, нажимает что есть мочи на газ. Степь ровная, трасса видна до самого горизонта, и он гонит машину по-морски, на крейсерской скорости. Машина ревет, стонет, кажется, словно асфальт тает под ее широкими колесами.

Курчавый, будто он нарочно завивает волосы, главстаршина Виктор Добряков все подзуживает юного и розовощекого, как девушка, матроса — водителя Петра Шпичку:

— Семафор дал добро! Курс свободный, жми, браток.

Петр косит глаза на Искру и, увидев в ее взгляде поощрение, крепче берется за руль, выжимая из мотора последние силы.

— Давай, давай, — хохочет Виктор.

— Ой, Витя, — радуется Искра. — Да вас расцеловать стоит, если мы засветло приедем в Новоград…

— Ты слышал, Шпичка?

— Да, слышал, как не слышать, — вздыхает Петр и сразу краснеет. — Кого целовать будут, а кого боцман на губу может посадить…

— Да за что?

— За бензин. На такой скорости она жрет бензин, как верблюд, — жалуется Петр, но скорости не сбавляет. — А повороты тут крутые. Того и гляди придется винтики от мотора собирать…

Виктор словно и не слышит ничего — рукой оперся о ветровое стекло, страхует Искру, чтобы не ударилась, если Шпичка вдруг затормозит.

— Ваш моряк яхты любит?

— Любит! — Искре приятно, что Виктор так кстати вспомнил о ее любимом.

— О, тогда мы его сразу найдем. Не тужите. Я из яхт-клуба сам не вылезаю…

— Найти нетрудно, — смеется Искра. — У него на груди выколото пронзенное стрелой сердце и имя «Искра».

Виктор подскочил. Глаза его вдруг округлились:

— Что вы сказали? Выколото? Не может быть. За это ведь под суд, у кого найдут хотя бы иглу и чернила. А тех, кто уже наколол, на флот совсем не берут… для военного моряка позор эта татуировка…

— Неужели? — искренне удивилась девушка.

— Точно! Вы так отстали, дорогая наша Искра, что и сказать страшно… Сейчас уже и флот не тот, и военные моряки стали совсем другие… Среди торгашей и траловиков это дело еще процветает, а у нас давно нет… Давным-давно…

— Так ведь красиво же! — восхищенно воскликнула Искра.

— Дикари и на лбу выжигали, и на шее. А в носу дырки прокалывали, чтобы прутья или кольца вдевать, как свиньям… Это же каменный век, а теперь атомный…

— Так ведь у моряков это традиция, а не дикость…

— Самая плохая, — прервал девушку главстаршина, не давая ей договорить. — Эти традиции гнали на кулачные бои целые улицы, хутора и даже села… Ни за что ни про что люди ломали друг другу ребра, выбивали глаза. И все это считалось традицией… Ну да ладно об этом. Вы мне скажите лучше другое: какая это сестра будет срочно разыскивать брата? Какая это сестра не знает его адреса? Какая сестра полетит к нему, как к любимому? Какой это брат имя сестры станет выкалывать на груди? А?

— Что же тут объяснять? — спокойно ответила Искра. — Мой брат любит одну мою подружку, а мы с ней тезки. И она его тоже! Да как любит! Света белого не видит. Так никто больше не любит!..

— Ой-ой-ой! — деланно запричитал Виктор.

— Вы уж не перебивали бы. Вот они с братом немного поссорились в письме. Я и должна все выяснить и помирить их. Ясно?..

— Ла-ла-ла! — завопил Шпичка и громко загудел в клаксон.

— Ты что, спятил? — набросился на него Виктор.

— Тут спятишь, услыхав такое, — облегченно вздохнул водитель. И стал сбавлять скорость на спуске. — А я-то думал, что влюбленная — это вы, Искра. А выходит, что это ваша подружка. Чего же вы сразу не сказали? Вот и разбери вас, девушек… Говорят одно, а думают другое… Да если бы я знал такое дело, я бы давно уж к Новограду подвозил вас…

— Так гоните же быстрее. Я вас первого расцелую…

— Меня?

— Вас! — весело выкрикнула Искра и хлопнула его по плечу.

И машина снова рванулась вперед, круто вылетая на середину трассы.

Магической букве «Ф» давали дорогу не только грузовики, но и легковые машины, словно она везла не картошку, а невесть какой ценный груз.

К вечеру они въехали в лес и услышали шелест ветра, который дул с моря и заигрывал с виноградной листвой. Машина по привычке остановилась возле шлагбаума, но там было тихо и безлюдно: ни капитана Корзуна, ни сержантов, ни флотского патруля.

4

Они шли в Новоград напрямик, по тропинке, которую хорошо знал капитан Корзун, ибо по ней ходили к пропускному кордону лишь его сержанты да флотский патруль.

Тропинка петляла среди садов и виноградников, едва приметная для постороннего глаза. Ею мало кто пользовался, потому что от шлагбаума все ходили по асфальтированной дороге. А теперь Корзун показывал эту тропинку Олесе и Андрею, чтобы она была известна завтра всем людям и стала для них наикратчайшей, как он говорил, коммуникацией от Золотой долины до Новограда.

— А куда она выходит, ваша тропинка? — спросила Олеся.

— Прямо к могиле.

— Ой! — забеспокоилась девушка. — Что же придумать?

— Как что придумать? — не понял капитан.

Леся холодно взглянула на него. Он словно маленький, этот «служба-дружба». Сам ведь не раз журил ее, когда она, опаздывая на работу, проходила мимо могилы с пустыми руками. А теперь, как только сократили его должность, сразу все позабыл…

Вместо ответа девушка сбежала с тропинки на буйно зеленеющий альпийский лужок и побрела по траве, молча нагибаясь и срывая дикие цветы: ярко-красные маки, душистую медуницу, цикорий, синие полевые бессмертники, кровавые звездочки гвоздики и желтые колокольчики и снова и снова красные горные маки.

Андрей тоже принялся рвать цветы. Он захватывал цветы вместе с травой и рвал их под самый корень, небрежно бросая на руку. Парень! Он и нес их как охапку дров. За ним двинулся капитан Корзун. Этот срезал цветы перочинным ножиком осторожно, с опаской, как неумелый садовник. Он выбирал кусты, где цветов было больше, и срезал лишь один, оставляя прочие доцветать. И бутоны не трогал, как Андрей, который валил, без разбора, все подряд. Олесе это понравилось. И она первая заговорила с капитаном:

— Хватит, капитан! Надо ведь оставить и тем, кто после пойдет этой тропкой…

— Согласен… Правду говоришь, девушка, — выпрямился капитан. С этим букетом в руке он показался ей очень хмурым и одиноким.

— Да вы не грустите! — ободряюще сказала она. — Вас в Новограде все уважают и без работы не оставят…

— Что тут грустить? — вмешался Андрей. — Была бы шея, а ярмо найдется!..

— Парень! — погрозила ему Олеся, сокрушенно покачивая головой. — Ты опять не думаешь, что говоришь?

— Простите! — Андрей вскинул на плечо винтовку, смущенно посматривая на Корзуна. Свое извинение он адресовал ему.

— Да не в этом дело! — пожал плечами капитан. — В одном уверен: теперь в Новоград валом повалят все, о ком говорят «держись, море, кизяк плывет», простите за выражение… Вот и приплывут к нам из Одессы, из Ростова…

— Да что вы! — запротестовала Олеся. — Неправда! Теперь и Ростов и Одесса другими стали. У нас ткачихи оттуда работают. Рассказывали. У них давно уж того нет, что когда-то было.

Капитан вздохнул.

— Посмотри весной на реки, впадающие в море. Сколько они несут мусора, щепок, грязи и погани, которая собирается в болотах и оврагах. И море наше все это принимает, хорошо дезинфицирует, выполаскивает в соленой воде и чистой речной водой возвращает земле. Пресная вода ведь легче соленой, морской. Вот она и находится в море сверху, и испаряется, и падает из туч дождем, свежая и чистая, обогащенная кислородом и азотом. Море, Олеся, вечный конденсатор и фильтр воды…

— Да вы метеоролог! — восхищенно воскликнула Олеся.

— Нет, девушка, я когда-то следователем был. Вот и придется возвращаться к старой профессии. Снова стану фильтром и дезинфектором, если они приплывут в Новоград, все эти рыцари темной ночи и глухого бездорожья. Если они прибудут даже не из Одессы и Ростова, то уж наверное и точно из лагерей по амнистии. Из десятка честных, все осознавших и покаявшихся один да позарится на чужое добро. Вот тут мне и найдется работа… Если не в прокуратуре, то уж наверняка там, где уголовный розыск.

— У, страшно! Прокуратура! Уголовный розыск!

— Ничего страшного. Где преступление, там и наказание, — улыбнулся капитан. — Новоград до сих пор был закрытым, режимным городом. Здесь не совершали преступлений, потому и не нужны были наказания. А вот как дальше будет, посмотрим!

— Вам это не по душе, что Новоград теперь открытый город? — не выдержал Андрей, возмущенно размахивая руками. — Вы только подумайте, сколько тут можно санаториев открыть для людей! Сколько детских лагерей возле моря! Да разве комсомольский патруль не свернет шею этим рыцарям темной ночи, если повалят сюда? Я первый пойду в патрули после работы. Знаю бокс и приемы самбо…

— Я же не против, Андрей, — объяснил Корзун. — Думаешь, мне было весело день-деньской или всю ночь стоять возле ворот? Горько, брат, было. Такую красоту от людей спрятали. И море, и виноград, и целебные источники. И пляжи! А солнце какое! А грязи! Я не раз об этом думал, конечно про себя. А когда Верба так неожиданно спросил обо всем этом, у меня язык словно присох к нёбу. Стою, ошарашенный, как пень, право, слова выговорить не могу. Только в голове все вертится: «Так точно! Так точно!» Вот до чего довела служба в милиции. Думаете, я не знаю, что ваши девчата дразнят меня «служба-дружба»? Знаю…

— Кто вам сказал? — покраснела Олеся.

— Сорока на хвосте принесла.

— Матросы? — засмеялся Андрей.

— Да хоть и они… Какое это имеет значение, если теперь я возвращаюсь к гражданско-полезному делу. Не забывайте, что когда-то и я тоже был комсомольцем и тоже недолюбливал каждого милиционера, как теперь шоферы… Да! Правду не скроешь. Вот и не трепи языком, парень, будто не по душе мне, что наш Новоград открыли… Олеся тебе правильно заметила…

Тропинка извивалась в высоких травах. Они шли по ней гуськом: впереди стройная, изящная Олеся, за ней немного грузный капитан Корзун, замыкал шествие Андрей.

— Я думал еще об одном, — неожиданно снова заговорил Корзун. — Если мы спрятали в Новограде такую природу, исторические памятники, то имеем ли мы право прятать и все то, что родилось в нашем городе хорошего уже теперь, после войны? По-моему, не имеем права. Вот так я, братцы, подумал еще тогда, но ни Вербе, ни адмиралу слова не сказал…

— И напрасно! — заметила Олеся.

— Это почему же напрасно? Они же оба больше моего знают, что в Новограде происходит. К чему зря болтать? Потому они и поддержали вашу резолюцию и в Москве и в обкоме. Наверное, для того и открыли нас, чтобы все люди увидели и кое-чему поучились. Это, я думаю, и была одна из главных причин. Как говорят следователи, первое доказательство.

— Это вы правильно! — задумчиво проговорила Олеся.

Они подходили к Золотой горе, на которой высился старый маяк.

Гора возвышалась над городом и морем, за что ее и прозвали Горой всех ветров, которые живут в море, а сюда прилетают ночевать. Гора ветров и скорбного молчания. Ветры ломали об нее свои крылья и потому не залетали в Золотую долину, где шумели сады и наливался солнцем виноград.

Люди умолкали на этой горе, снимали головные уборы, потому что здесь были похоронены матросы. С ранней весны и до поздней осени тут шумели буйные травы, переговаривались с ветром. А ночами все умолкало. Только огонь маяка показывал кораблям дорогу в море и людям — на земле. Днем маяк гас, но посылал в эфир пеленгованные радиоволны. А когда ложились на землю туманы и бушевали снежные бури, он кричал и на море и в горах громким и тревожным голосом ревуна. Этот голос хорошо знали капитаны кораблей, проходивших мимо Новограда. Его ждали военные моряки, возвращаясь с боевой учебы, потому что ревун извещал их о долгожданном отдыхе на суше, о теплых кубриках в порту у горы. И о девушках, ожидающих моряков, извещал маяк.

Во время оккупации маяк был мертв. Два года. И голоса не подавал. И огоньком не улыбнулся. Фашисты даже для себя не осмеливались его зажигать. Они зорко охраняли его. Однажды ночью маяк ожил, вспыхнул всеми огнями и показал дорогу в порт нашим кораблям и морской пехоте. И с того времени не гаснет. На маяк вернулся его прежний смотритель Дмитрий Григорьевич Яворский, посадил вокруг молодой сад, разбил цветники. Он жил тут постоянно и в Новоград спускался лишь изредка.

Старик хорошо видел с горы, а еще лучше с верхней башни маяка, как строился и рос горрд, где то тут, то там поднимались журавли башенных кранов.

О прочих событиях внутреннего значения старику рассказывала жена, говорливая и неугомонная Анна Николаевна, возвращаясь с работы. Она работала на комбинате ткачихой и обучала таких же девушек, как Олеся Тиховод, Галя Диденко, Стася Богун. Теперь они стали настоящими ткачихами и сами могут обучать других. Неутомимая на работе, она и дома успевала управляться со всеми делами, и мужу помогала присматривать за маяком, который знала как свои пять пальцев: умела зажигать его, гасить, чистить линзу, налаживать вентиляцию. Этому ее обучил старик, сказав как-то в шутку: «Смотри, жена, разбирайся. Может, когда-нибудь и девчат своих научишь, как учила когда-то шелк ткать. Они море любят. Не так, правда, море, как моряков. А маяк всегда выручает моряка в беде…» Жена засмеялась: «Не хотят девчата на твой маяк. Не хотят!» Старик нахмурился: «А наша Олеся?» Жена вздохнула: «Не ведаю, Митя, не спрашивала. Трудно спрашивать у нее…»

Дмитрий Григорьевич умолкал и больше не спрашивал жену, но и сам не решался спросить Олесю. О таких вещах надо говорить наедине, а разве Олесю встретишь когда-нибудь одну? Она всегда в компании ткачих или военных моряков.

Но старик не терял надежды. Вот и теперь, увидев Олесю, он вышел ей навстречу. Но, разглядев, что девушка снова не одна, нахмурил кустистые брови, подал Олесе руку. Корзуну и Андрею лишь молча кивнул головой. Он не уважал людей, которые, живя возле моря, не любили его. Андрей и Корзун, по его мнению, были именно такими черствыми, равнодушными людьми. Дмитрий Григорьевич обратился к девушке:

— Леся, прибегал посыльный с фабрики. Тебя партком разыскивает.

— Но ведь я сегодня выходная.

— Не спорь, дочка. Лучше позвони.

— Что звонить? Уж лучше я забегу, если так, — вздохнула Олеся.

— Правильно, — похвалил старик, взглянув на капитана и Андрея, и заметил: — Настоящий моряк не прячется, когда его вне очереди на вахту зовут. На то он и моряк.

Но тут он заметил, что у капитана и Андрея точно такие же цветы, как у Олеси, и, приподняв над головой мичманку, слегка поклонился:

— Спасибо, товарищи! Пойдемте быстрее, не то увянут…

Он повел их по асфальтированной широкой дорожке, которая тянулась от маяка в долину, где на просторной террасе высился обелиск на Могиле Неизвестного матроса.

У подножья обелиска лежала плита из белого мрамора. На плите — бескозырка, высеченная из черного гранита. И две такие же ленточки. Наискосок настоящий корабельный якорь, покрытый черным лаком, чтобы не ржавел. Черное на белом. Это было так просто и так выразительно. Вечность. Бессмертие. И огонь клокочет в бронзовом цветке, похожем на огромный тюльпан. Днем и ночью. В бури и в дождь. Вечно будет гореть сердце Неизвестного матроса. Гореть, не сгорать…

У Могилы Неизвестного матроса нести вахту старик согласился сам: «Только прошу, чаще комсомольцев посылайте, школьников. Цветы будем разводить. Деревья сажать!»

Они подошли к могиле и хотели положить цветы.

— Подождите! — остановил их старик.

Он принес из дощатой будки три обливных кувшина с водой и выстроил их перед могилой.

Поставив цветы в воду, все склонили головы.

Олеся все время смотрела на высокий каменный маяк, поросший мохом с северной стороны и густо увитый плющом у основания. Старик заметил это и тронул девушку за локоть. Она вздрогнула, словно пришла в себя, и прижала ладонь к горячему лбу.

— А наш Новоград уже открыт со всех сторон! Слышали? — вдруг сказал капитан Корзун.

— Слышал. По радио передавали, — бросил старик.

— И я сегодня первый день гуляю, — криво улыбнулся капитан, стараясь все-таки вовлечь в разговор хмурого смотрителя. Но тот глухо ответил:

— Ты себе службу найдешь…

— Я не об этом, — поморщился капитан. — Скоро и к вам, Дмитрий Григорьевич, прилетят туристы. Забот больше станет. Справитесь ли? И маяк, и эта могила. Там огонь и тут огонь…

— Справлюсь. Что ж тут не справиться. За цветы спасибо. До свидания!

Он направился к маяку размашистым и решительным шагом, как ходят матросы: голову набок, плечо вперед. Словно рассекал штормовой шквал. Из кармана кителя выбился пустой рукав и затрепетал на ветру как-то до боли сиротливо.

Капитан, глядя ему вслед, проговорил:

— И откуда он такой взялся?

— Море принесло! — воскликнула Олеся. — Ведь он герой, его в гестапо пытали, а он ни о чем им не рассказал. Ни об акватории порта, ни о фарватерах, ни о подводных камнях в гавани. Якорные мины они вытащили из моря, а что там глубже творится, так и не узнали. Их корабли к нам не заходили. Боялись… А старик молчал… Ему отрубили пальцы. По одному. Жгли железом. Молчал. Потом отрубили руку. А он все равно ничего не сказал. Вот какая история, капитан, — она пристально глядела на Корзуна, словно ждала от него ответа, а потом резко повернулась и быстро зашагала к морю, где светился ясными высокими окнами шелкоткацкий комбинат. За ней двинулся и Андрей. Капитан же Корзун даже не тронулся с места. Лишь крикнул им вслед, чтоб остановились, и неожиданно спросил:

— А старик курит?

Олеся на ходу кивнула головой.

— Так я вернусь к нему, — сказал капитан. — Вы идите, а я вернусь и попрошу у него закурить. Он почему-то сердит на меня. Надо же выяснить, что тут случилось?

Корзун быстро пошел обратно к маяку.

А Олеся взяла Андрея под руку.

— Послушай, — сказала она весело. — Может, я себе платье куплю? Неудобно как-то получается. Люди начнут к нам приезжать, а у меня до сих пор нет такого платья, какое бы хотелось заиметь. А? Помоги мне выбрать…

— Что ж, давай. У меня как раз и деньги при себе есть, — удивился и обрадовался Андрей.

— Ты что, глупый? Какие деньги? Береги их на мотоцикл. У меня свои. Могу и тебе одолжить.

— Ого! — засмеялся Андрей.

— Чего огокаешь? Водку я не пью, трубку не курю, в карты не играю, как некоторые.

— Ну, знаешь, это же бестактно, если не больше…

— Что именно? Может, насчет водки или табака? — невинно спросила Олеся.

— Нет. Парню давать деньги в долг. И обижать к тому же. Что я, не человек, если меньше тебя зарабатываю? А водка и табак, Леся, это спутники каждого моряка.

— Какого моряка? — не унималась Леся.

— Какого-какого, ну хотя бы торгового и тралового. На море его качает волна, на суше — водка… Вот так и живут наши браточки.

— Разве это жизнь, Андрейка? Лишь бы день до вечера. Заработал, напился — и снова начинай все сначала. Разве такая жизнь морякам нужна? Серая. Нудная. Да и люди не помянут тебя добрым словом, потому что ты им ничего доброго не сможешь сделать.

— Это ты брось! А селедку и морского окуня твои люди едят? Значит, должны быть благодарны траловым морякам.

— Разве что селедку! — пожала плечами Олеся. — За селедку да соленую рыбу крестьяне готовы молиться на твоих моряков. Если не веришь, спроси у жены нашего бригадира. Вон, видишь, они как раз куда-то идут. И детей с собой взяли. Пара-то какая хорошая.

— Да, ладное у них семейство…

Из боковой улицы на площадь Ткачей действительно вышли празднично одетые, какие-то уж очень торжественные бригадир Василий Бурый и его жена, продавец в магазине хозяйственных товаров, высокая пышная Марина. Рядом с ней Василий казался мальчишкой. Ну и хороша же она. Будто девушка на выданье, а не мать двоих детей. На муже серый легкий костюм, импортные сандалеты и шляпа с высоким верхом, как форштевень у крейсера. А чтоб Василий казался выше, сама надела туфли на низком каблуке. Марине казалось, что она крепко держит мужа под этим каблуком и что он без нее и шага не может ступить. И демобилизованные моряки наверняка поэтому дали Василию прозвище Маринист, а не потому, что он иногда балуется рисованием — морские пейзажи все больше пишет.

Но когда на комбинате произошли перемены: ткачихи Василия стали соревноваться за высокое звание бригады коммунистического труда и муж, ясное дело, выдвинулся на первый план, — Марина, так уж получилось, оказалась в тени. А Василий, как и подобает серьезному бригадиру, выглядел самостоятельным, решительным, независимым не только от жены во всех своих поступках, поведении и раздумьях, но и от всех членов бригады. И Марина не возражала, а, наоборот, хвалила Василия за такую, как она говорила, героическую самостоятельность среди сотен женщин и девушек… Еще и гордилась этим.

Поздоровавшись с Олесей и Андреем, она тут же запричитала:

— Вчера наш магазин продавал дюралевые раскладушки. Ну, продавали по старой цене, а оказывается, надо было по новой, дороже. Новая цена только сегодня пришла, поздно. Все кровати уже продали, их мигом разобрали… Большая теперь недостача. Кто ее покроет?

— Беда-то какая! — Олесе стало жалко Марину, она сочувствовала ей очень искренне, потому что вдруг подумала: а что, если бы это случилось у них в бригаде? — Как же вам помочь?

— Не знаю. Директор уж повесил объявление. Может, кто-нибудь из покупателей и вернет недоплаченные деньги. Вот я и иду, потому что я их вчера вечером продавала, — вздохнула Марина. — Вот тебе и выходной…

— Не переживай, Мариночка, — сказал Василий. — Кто-нибудь да вернет. А за других сообща доплатим.

— Нет, хватит выручать, Василий! Хватит! — громко проговорила Олеся. — Хватит с нас цехового буфета. Кто-то берет, а мы за него платим. Выходит, покрываем… Где же наша совесть, новая мораль?..

Василий побледнел, заморгал белесыми ресницами:

— Тише, Олеся! Ну, что ты орешь? Люди ведь услышат.

— Пусть слышат. А я больше ни копейки не дам в этот буфет. И девчата не дадут. Позор…

— Знаю, Олеся, знаю. Но это ведь наше внутреннее дело. И о нем никто не должен знать…

— Никто? — сжала кулаки Олеся. — Как это никто? В бригаде завелся нечестный человек, а мы должны его покрывать? Нет, браток. Я первая обо всем расскажу. И в газету напишу…

— Растреплешь? — покраснел бригадир. — В газету напишешь?

— Напишу!

— Ну и пиши! Тебя как раз вызывают в райком партии на какое-то совещание, вот и бей там во все колокола. Позорь честь всей бригады. В болото всех… — И, схватив жену под руку, бригадир пошел прочь, даже не попрощавшись.

5

Искра привыкла все делать сразу, не откладывая на завтра, а тут вдруг заколебалась. Она стояла у высокой горы, в которой были вырублены широкие гранитные ступени, ведущие к главному причалу. Ступени напоминали известную Потемкинскую лестницу в Одессе, но были уже и круче. А рядом стоял дом, в котором жил теткин свояк, работавший в отделе кадров шелкоткацкого комбината. Его адрес Искре дал дежурный инженер вечерней смены, обстоятельно рассказав, как ей пройти. Ориентир был один: гранитные ступени сбегают к морю, а рядом стоит фабричный дом.

Девушка легко взбежала на пятый этаж, подняла руку к кнопке электрического звонка и вдруг подумала: «А тетка не сказала, чтобы к нему на квартиру идти. Что же я, дура, пришла сюда? Да еще на ночь глядя… Он один живет. Старик и, говорили, убежденный холостяк… Значит, нелюдимый и скупой. А я ему дальняя родственница, да еще и неожиданная гостья. А может, там у него какая-нибудь знакомая женщина сидит. Чай вдвоем пьют… А я ввалюсь… Вот дура».

Она тихо засмеялась и пошла к морю, оглядываясь на широкие ясные окна, освещенные всеми цветами шелковых абажуров.

Какой неприятный свет! И дом какой-то серый, чужой. Нет, Искра не зайдет больше в него. Она подождет до утра, чтобы встретить дядю на работе. Девушка двинулась было обратно по крутым ступеням к вокзалу, где в багажной камере лежали ее вещи, но тут появились матросы. Они летели по ступеням, спеша на корабли из вечернего увольнения. Камни стонали под их башмаками, земля, казалось, ходила ходуном. В зубах матросы зажимали ленточки, чтобы не утерять бескозырки, к которым те были прикреплены.

Искра надеялась увидеть кого-нибудь из своих знакомых, но бег был такой стремительный и загорелые лица так быстро мелькали перед ней, что она вконец растерялась и, вдруг подчинившись неясному порыву, невольно подалась назад, к морю. И, позабыв обо всем, вдруг позвала:

— Валя! Валентин!

С моря ответили десятки голосов:

— Я! Ого! Иду-у!

И она, застеснявшись, зажмурилась и спряталась за какую-то статую из белого мрамора, стоящую у самого моря.

С моря, от катеров неслось:

— Завтра!.. Тут!.. Жди!..

И девушке показалось, что наконец она услышала родной голос любимого. Тряхнув головой, чтобы прогнать прочь колебания, Искра решительно сказала сама себе:

— А ну его! Какое мне дело, женат он или холостой, этот дядька? Мне с ним детей не крестить.

И через мгновение она уже нажимала кнопку звонка возле знакомой двери, прислушиваясь к писклявому дребезжанию в гулком коридоре. Искра ждала, что дядька спросит, кто звонит, но он открыл дверь, удивленно вытаращил глаза. Смущенно затоптался на месте.

— Пардон…

— Добрый вечер. Я из Самгородка, от тети Ивги. Письмо вам привезла.

— Прошу, заходите, — распахнул он настежь двери, а сам шмыгнул куда-то в кухню или ванную, оставив Искру на пороге.

На девушку пахнуло запахом табачного дыма, олифы и псины, хотя в коридоре было чисто и убрано. На стене висела шинель с погонами флотского офицера, а рядом демисезонное пальто. Тут же — мичманка с крабом и светлая кепка. Морской черный плащ и синий — гражданский. Можно было подумать: дядя то и делал, что переодевался из военного в штатское и наоборот.

Он появился, одетый во флотскую форму. Синий китель, отутюженные брюки, блестящие пуговицы и такие же башмаки. Как на парад вырядился. Прищелкнул каблуками, поклонился:

— Прошу в комнату, и давайте знакомиться. Капитан второго ранга в запасе Марчук. Служил в отделе кадров флота, а теперь тут. С кем имею честь?

— Искра Величай. Племянница тети Ивги, — девушка подала ему письмо.

— Говорите — Искра? Это что ж за имя такое? Неужели отсюда: «Из искры возгорится пламя»?

— Не знаю…

— Прошу садиться, — показал на стул Марчук. — И не удивляйтесь этому беспорядку. Живу один.

И словно спохватившись, крикнул кому-то в коридор:

— Боцман! Ходзь тута!

Из ванной вылетел огромный, как теленок, дог, косо взглянул на девушку.

— Не трогать! Свои! Командир корабля! — приказал ему Марчук, объясняя Искре: — Вот так вдвоем и живем. Умница пес. Вот скажу: «Командир корабля», — так он тут же ластится, руки лижет. А только крикну: «Старпом!» — сразу взъерошится, залает, готов разорвать. На кораблях матросы часто недолюбливают старпома, вот и я приучил собаку…

Он говорил это и одновременно читал письмо тетки, а Искра незаметно осматривала комнату. Железная кровать с солдатским одеялом. Этажерка с книгами. На тумбочке телевизор, на стенах масса морских пейзажей. Акварели и масло. Возле окна, на мольберте, большая картина. Какие-то цеха у моря светятся высокими окнами. Синий вечер. Тут же и палитра с красками, кисти. Так вот почему пахнет олифой.

— Не удивляйтесь, — оторвался от письма Марчук. — Я люблю рисовать море и корабли. А теперь вот хочу наш ткацкий комбинат нарисовать. Ночью, когда он светится всеми окнами. Море. Ночь. Далеко на горизонте корабли. Работа не закончена.

Он снова углубился в чтение, глубокомысленно изучая письмо, словно чрезвычайно важный секретный документ, которых в свое время вдоволь начитался на флотских кораблях. Но в письме было только несколько строчек.

«Сухарь, — подумала Искра. — Сушеная вобла. И хорошо сделала тетка Ивга, что не вышла за него замуж. Он, наверное, и есть тот старпом, на которого все собаки лают. Неужели он и смолоду был такой, когда ходил с теткой в одну школу в Самгородке, а потом еще было и влюбился в нее? Навряд ли он таким же был — «подсушенный параграф».

— Ну, а как здоровье тети? — наконец спросил он, пряча письмо в боковой карман. — Давно я не видел ее, давно. Постарела? Или до сих пор отплясывает гопака на свадьбах?

— Не знаю, как вам сказать, — ответила Искра и подумала: «Ничего он не сделает. Трусишка. Только напрасно к нему спешила».

— Значит, хотите сделать и свой вклад в общее дело развития нашего шелкоткацкого производства? По призыву собственной совести и сердца, как те комсомольцы, что едут на целину? Так я вас понимаю?

— Почти так.

— А может, тут романтическая подкладочка? Полюбила моряка и прилетела к нему. Или хотела найти моряка, а уж потом влюбиться? Такие к нам тоже, бывает, приезжают…

«Хитрый!» — подумала Искра и произнесла вслух:

— Нет у меня тут ни знакомых, ни моряков, ни старпомов. Приехала, и все. Вы первый, про кого я слышала от тети и с кем только что познакомилась. Больше нет никого и знать никого пока не хочу. Вас это устраивает?

— Вполне, но моя работа по кадрам требует знать много больше. Я привык уже к этому, и потому не удивляйтесь моим вопросам.

— Скажите, вы плавали на боевых кораблях? — вдруг выпалила Искра и сама испугалась своей решительности.

— Это что, взаимопроверка? Зуб за зуб?

— Вы обо мне хотите все знать, а я о вас хотя бы кое-что… Идет? — тихо засмеялась девушка.

Марчук, глухо покашливая, неуверенно кивнул головой:

— Знайте, девушка, что штабные документы флота, особенно его отдела кадров, всегда хранятся на суше, а не в море. Нечего рисковать и пускать их на воду. Это опасно. А я всегда служил при этих документах и головой отвечал за них. При чем же здесь море и боевые корабли? Там, на море, работа оперативная, а у меня штабная, кадровая… Ясно?

— Абсолютно!

— Значит, будем пить чай, дорогая моя землячка?

— Нет, спасибо, — решительно отказалась Искра, взглянув на подоконник. Там, возле палитры, стоял стакан недопитого чая, а в нем полным-полно окурков. Видно, курил, рисуя, и гасил папиросы прямо в стакане.

— Тогда яичницу, а чай потом. Или, может, кофейку?

— Нет. Я уже ужинала.

— Жаль, очень жаль, — вздохнул Марчук. — Вы немного опоздали, Искра. Надо было приезжать раньше. Намного раньше, уважаемая девушка, когда я еще тут был, как говорят, царь и бог.

— А теперь?

— Теперь доживаю последние дни.

— Что с вами? Больны? — преисполнилась сочувствия Искра.

— Нет. Я здоров как бык. Болезни для моряков — явление нетипичное. Вся беда в том, что отдел кадров на комбинате доживает, вероятно, свой век. И моя профессия — проверять людей — гибнет на глазах.

— Ой! Как же теперь будет? Анархия? — встревожилась Искра.

— Не знаю. Ничего не знаю. Сорок лет сидел в кадрах, поседел там, а теперь мне говорят, что все это устарело, что я теперь не имею ни малейшего права. Я не могу ни принять на работу человека, ни освободить его…

— Почему? Разве у вас какое-то другое государство?

— Да нет, страна одна, а только порядки устанавливают новые.

— Кто?

— Вот такие, как вы, ткачи. Теперь они на работу сами принимают, сами и освобождают. А отдел кадров только штампует их решения и оформляет документы. Я никаких прав уже не имею. Все делают они сами.

— Так это же здорово! Честное слово, здорово! — вскочила Искра и закружилась на одной ноге. — Ткач ткача сразу поймет и разгадает, чем тот дышит. А через отдел кадров часто покупали кота в мешке.

— Кота? — холодно удивился Марчук. — А если, простите, за котом за этим черный след тянется? Кто за это отвечает? Кто об этом должен узнать, если не отдел кадров? Ведь сам он, тот, кто нанимается, по доброй воле ничего плохого о себе не расскажет, всегда утаит.

— Но не нужно же так плохо думать о всех людях. Не все же они аферисты и воры, — горячо возразила Искра.

— Не знаю, но не успели открыть наш город для таких вот всех, как милиция поймала тут же двух рецидивистов. Один обокрал детский сад. Второй забрался в квартиру рабочего. На кой, как говорят, нам такая самодеятельность? А что будет завтра в нашем Новограде? Я не ручаюсь. Сюда уже и так несет всякого добра.

— Выходит, и меня принесло?

— Нет. Теперь вы моя знакомая, и я обязан заботиться о вас. Скажите мне откровенно, у вас есть точный адрес вашего дружка-моряка?

— Какого моряка? Вы что-то не поняли, — возмутилась Искра. — Никакого моряка у меня нет и не было. Я приехала работать. На подмогу вашим ткачихам.

— Вы все так говорите, пока не найдете себе моряков. Я сорок лет сижу в кадрах и это дело превосходно знаю.

— Может, и так, но мою судьбу вы не угадали, — презрительно глядя на Марчука, развела руками Искра. — Мой суженый служит в зенитной артиллерии в Карпатах, я его жду. Теперь уж недолго. Полтора года. Вот я и проживу их у вас, возле моря. Мне врач посоветовал сменить климат. И за эти полтора года и здоровье свое тут подремонтирую. Не верите?

— Не знаю. Время покажет.

— А может, вам что-нибудь тетка написала обо мне?

Он промолчал, взглянув на ее круглые, под капроновыми чулками колени. Искра заметила этот взгляд, спрятала ноги под стол, покрытый скатертью со свисающими до пола концами.

Марчук подошел к окну, закурил.

— Вы где остановились? Если нигде, то оставайтесь у меня, а я пойду к товарищу. Тоже холостяк. Тут недалеко. А завтра приходите в отдел кадров. Официально. Я попрошу, чтобы одна из бригад приняла вас к себе. Они еще иногда слушают меня. Примут, если вы нос не очень задирать будете.

— Не беспокойтесь. Я остановилась на вокзале. Вас не буду стеснять, а то еще, сохрани бог, падет тень на вашу чистую анкету холостяка. Зачем вам это, если вы так давно работаете в отделе кадров? А тете напишите, пожалуйста, что, мол, так и так: племянница была, письмо вручила, за гостеприимство благодарна, а что касается работы, так она с ткачами сама найдет общий язык. Ткач ткача не рубанет сплеча. А особенно теперь, когда отдел кадров уже не стоит поперек дороги…

— И это все? Вас не очень хорошо воспитали, — сыронизировал Марчук.

— А я не в обиде на свое воспитание. Будьте здоровы и счастливы. Завтра встретимся, — весело сказала Искра и быстро пошла к двери.

— Боцман! Командир корабля идет! Дудку давай! — приказал псу Марчук.

Дог вскочил на задние лапы, стал служить и тихо скулить, так его научили имитировать боцманскую дудку на корабле. Когда-то под пенье дудок боцманы провожали с корабля на берег своего командира. Дудки не умолкали, пока тот спускался по трапу на катер.

Но девушка, наверное, не поняла всех тонкостей корабельной церемонии и, не обратив на нее должного внимания, побежала по ступенькам вниз, далее не взглянув на Марчука, стоявшего в дверях, державшего за медный с литыми якорями ошейник пепельного пса.

Она снова увидела сказочный город над морем, лежащий у самой воды. Морская пена, похожая на кружево, тихо шелестела по песку, вспыхивая в голубоватой, скорее синей южной ночи у моря тысячами электрических искорок. Земля тускло мерцала, словно сказочный лунный камень, о котором Искра и читала и слышала от людей. В голубоватом, почти сером сиянии маняще и трогательно мигали огоньки светового телеграфа на кораблях. Над тихим морем шел большой разговор кораблей, которого не могла понять девушка. Не громкими голосами, не через громкоговорители — корабли переговаривались светом. И над всем этим, ослепляя, бросал в море свой огонь высокий новоградский маяк. Мигнет и погаснет. Мигнет и погаснет. После каждой вспышки на воду снова ложилась холодная тьма, словно море срывалось с обрыва и падало в подземные глубины. Даже звезды тускнели.

А рядом с маяком густым багровым светом пылал огонь на Могиле Неизвестного матроса. Он был рыжеват от солярки, которая подавалась автоматически через форсунки. Этот свет был как бы весомей и горячее, потому что в нем отражался отблеск людской крови. И он, этот отблеск крови, ложился на деревья, на цветы, на дома и ближние корабли, резко очерчивая их в странном мареве ночи. И все вокруг наполнялось густой кровью, пульсировало и жило какой-то своей давней жизнью, жизнью истории.

Искра не обратила внимания ни на маяк, ни на могилу, когда моряки, что привезли ее в город, показывали ей их. А теперь она прямо-таки оторопела от неожиданности, взглянув сразу на огонь маяка и огонь на Могиле Неизвестного матроса. Два огня, а как по-разному светят. Один спасает людей в море, чтобы не сбились с курса. Второй напоминает людям о тех, кто им завоевал эту жизнь, это право каждый день смеяться, любить, радоваться.

Думал ли когда-нибудь об этом ее земляк, от которого она только что убежала? Наверное, думал, ведь его окно выходит прямо сюда, на маяк и могилу. Жаль, что Искра не заметила, есть ли все это на картине или там только шелкоткацкий комбинат. Искре нужно немедленно устроиться на работу, потому что иначе все подумают, будто она приехала в Новоград искать жениха. Даже не любимого, а просто жениха. И у Марчука были все основания сделать такое предположение, тут и возразить ему нечего. А все-таки не по себе, что он о женихе спросил. Хорошо, не сказала, не призналась ему. А он тоже тихоня, холостяк, а на ноги смотрел, не знала куда глаза девать… Брр-р…

Искра спустилась по лестнице и не заметила, как очутилась на широкой Якорной площади, где посреди цветистой клумбы высился бронзовый памятник прославленному адмиралу. Она отдышалась, огляделась и неуверенно стала подходить к постаменту. С одной стороны подошла. Потом с другой. И наконец нашла ту точку, с третьей стороны, где стоял Валентин, когда фотографировался у памятника. Он подарил Искре эту фотографию в память о первой встрече в Самгородке. Она лежит сейчас на самом дне чемодана в камере хранения. Искра никому ее не покажет, пока не найдет Валентина, раз тут так строго с этим делом. А потом ей завтра еще нужно пойти в райком комсомола, чтобы помогли официально устроиться ткачихой на комбинат, ведь она приехала по призыву комсомольцев, чтобы начать соревнование за превращение Новограда в город высокопроизводительного труда, образцового порядка и культуры. Пусть только попробуют ее не принять! Она в газету побежит. Ткачиха первого класса, а в цех, мол, никто не берет.

Но это будет потом, завтра, с утра, а сейчас памятник адмиралу всколыхнул в душе девушки сладостные воспоминания.

Искра шла к вокзалу наугад, опустив голову, время от времени останавливаясь, когда где-нибудь вдали слышались четкие шаги военного моряка. Она ждала, пока моряк подойдет ближе, а заметив на нем офицерскую форму, сразу опускала глаза и шла дальше. Потом она поняла, что матросы в такое время уже не ходят, а только офицеры, и пошла быстрее.

Но тут ее настигла новая беда. Почти на каждом окне она видела белые занавески — где прозрачные, где вышитые, но везде белые.

Ну и что же? Как что? Валентин рассказал ей, что значит, если одно полотнище заброшено, а второе подвернуто, или если они оба раздвинуты. Это был его шифр, его, как говорил он, морская азбука, которую Искра сразу поняла и усвоила на всю жизнь, потому что он сам жил за такими занавесками. Она еще издали читала по занавескам все, что хотела знать о своем любимом. А теперь эти занавески вмиг окружили ее со всех сторон. С каждого дома, с каждого окна. То подвернутые, то заброшенные вверх, а то просто раздвинутые. Словно все люди знали ее тайну и решили посмеяться над девушкой, сделать ей больно и горько. Но позднее, когда в окнах стали гаснуть огни, Искра почувствовала себя совсем скверно. Пока окна не жмурили глаза, Искра надеялась увидеть в одном из них Валентина, теперь же и эта надежда растаяла во тьме.

Вот так, сдерживая в груди боль, она дошла до вокзала, поднялась на второй этаж, сняла койку в гостинице. Быстро разделась и нырнула под одеяло, погасив на тумбочке красный грибок. А в окно бил свет маяка, пылал огонь на могиле, словно где-то в море, за горизонтом вставало высокое зарево. Море шумело, билось о камни, играло белым шелковистым кружевом, как невеста фатой. Вот и усни, если так светло в комнате, если так шумно и неспокойно. Везде свет, шум, а Валентина найти она никак не может. И все говорят, что она приехала за женихом…

Тяжело засыпала, а еще труднее просыпалась. Белые занавески всю ночь душили ее, затягивались вокруг шеи. Потом увидела Валентина. Он тряхнул волосами в одном окне, потом мелькнула его тельняшка в другом, и она бежала за ним целый квартал. Валентин словно нарочно перебегал из квартиры в квартиру, от окна к окну, а Искра гналась за ним и не могла догнать. И уж где-то в последнем доме, когда собралась схватить его за руку, повстречался старый холостяк Марчук со своим псом. Он повалил Валентина и стал запихивать в какой-то сундук с сургучными печатями на трех замках. Валентин сопротивлялся и даже кричал, но Искра никак не могла его выручить. Напротив нее стояли три злющих пса, не давали даже шевельнуть рукой. Тяжелая крышка сундука с грохотом закрылась, сундук стал на попа, и Искра увидела большую папку из отдела кадров и на ней надпись печатными буквами: «Личное дело». И номер. И фамилия Валентина — дописана от руки. Ветер рванул с моря, зашелестел подшитыми листками «Дела», и девушка увидела между двумя фотографиями любимого всю его жизнь, спрессованную в казенную папку. Пионер, комсомолец, моряк. Не был. Не судим. Не принадлежал. Не имеет. Вот тебе и раз! Называется личное, а в нем нет ничего личного. Искра напрягает зрение, но никак не может найти там хотя бы одно слово про свою любовь, про верность Валентина, про клятву не забывать ее. Все там есть, а личного, что на сердце лежит, нет, и, наверное, никогда не будет. Так вот почему старый холостяк Марчук, с седоватыми бачками на висках, с пепельной собакой и палитрой художника, весь казенный и сухой, так нахально запихивает в этот сундук Валентина. Он, наверное, боится, что Валентин хочет записать в «Личное дело» все, что лежит у него на сердце, все, ради чего он живет, мечтает, борется с неправдой… А это значит, что там будет и про Искру, и про их вечную любовь. Так вот почему Марчук так самоуверенно и гордо принял Искру у себя на квартире! Теперь уж и вовсе ему ничего не скажешь. Не только фамилию Валентина, а даже его имя он не будет знать. Запирает, вяжет любимого на глазах у его девушки и пикнуть ему не дает. Это же произвол, Искра хочет закричать во весь голос, хочет броситься Валентину на помощь, но Марчук пускает на нее трех собак, и они рвут на девушке одежду, рвут ее тело. Она видит кровь у себя на руках, чувствует невыносимую боль и просыпается.

Маяк давно погас. И огонь на могиле сразу потускнел, побледнел при солнечном свете. Искра коснулась горячими ногами холодного пола и сразу опомнилась. А, чтоб тебе! Никогда не верила снам, а теперь кто его знает, что и делать. Привидится же такое, будь оно неладно.

Но сразу же все позабыла, как только, свежая после умыванья, выбежала на залитую солнцем площадь, пошла по тенистой аллее мимо душистых клумб. Искра широко раскрытыми глазами смотрела на неизвестный ей город, о котором так много слышала и читала, а вот теперь и сама приехала сюда, чтобы его завоевать, покорить своим трудом, а может, и красотой. Покорить и найти любимого. А он вернется только к такой, которая станет заметной среди здешних девчат. Он гордый, но и Искра ему не уступит.

Девушку приятно поразила идеальная чистота, которая царила на улицах и площадях. Ни бумажки, ни спички, ни тем более окурка, даже возле урн. И дворников нигде не видно. И нет надписей, как у них в Самгородке, что людям глаза режут: «Не плюй», «Не сори», «Не рви цветы».

Она задержалась возле магазина хозяйственных товаров, где толпа людей возбужденно шумела, уговаривая седого однорукого моряка. Искра подошла поближе и прислушалась. Седой моряк сердито жаловался:

— Ну хорошо, я ночью работаю, а днем свободен. Услыхал про ваше объявление и пришел, потому что купил у вас такую кровать. А все, думаете, принесут? Те, что днем работают, радио не услышат. Им некогда ваши объявления слушать. Берите с меня доплату и больше таких глупостей не порите.

— Успокойтесь, Дмитрий Григорьевич, — ласково уговаривала его женщина в синем халате. — Не нужны нам ваши деньги. Уже все деньги внесли. У нас все счета сошлись. Сколько кроватей продали, столько люди нам и доплатили.

— Но ведь я не доплатил! — настаивал моряк.

— Так оставьте их себе на папиросы, — пошутила продавщица.

— Слушай, молодуха, — хмурился Дмитрий Григорьевич. — Я шуток не люблю… Кто-то пожалел вас и, не покупая кровать, уплатил разницу. Думал, бедняга, что не все покупатели окажутся честными… Вы уж лучше его, сознательного этого, найдите и верните ему деньги. А со мной так не шутите, плохи ваши шутки…

— Кто это? — тихо спросила Искра вихрастого паренька.

— Смотритель маяка. И могилы матроса. Разве не узнали? Он же оба огня нам поддерживает. И на маяке, и на могиле, — живо объяснил он.

Искра хотела побольше у него расспросить, но паренек неожиданно рванулся от нее в сторону и побежал наперерез осанистому мужчине, который торопливо уходил прочь с пузатым портфелем.

— Товарищ! — закричал паренек. — Вы что ж это окурок на землю бросили? Вы слышите, товарищ?

Искра поморщилась. Это уж непорядок — от горшка три вершка, а взрослому замечание делает. Но, услыхав раздраженный ответ, успокоилась.

— А какое твое дело?

— Плюете! Бросаете! — громко говорил паренек. — А мой брат голову тут сложил.

Мужчина отпрянул от него и остановился.

— Тише, парень… Тише…

Потом наклонился, поднял окурок, сунул в карман и побежал на другую сторону улицы.

Однорукий моряк заерзал на скамейке у магазина:

— Не иначе командировочный. Чужой человек. Беда с ними.

Искра хотела подойти к пареньку, сказать ему что-нибудь приятное, но потом передумала и тут же оказалась возле высокого серого дома, где почти весь тротуар запрудили какие-то люди — девушки и парни, моряки. Они высыпали на улицу, видимо, на перерыв. Одни курили, другие весело о чем-то говорили.

О чем тут говорить, когда у них в Новограде такая чистота. Если бы рассказать тетке, та не поверила бы. А у них, в Самгородке, как сорвется ветер, так солома, бумага, какая-то ветошь носятся по городу. Тучи пыли стоят над площадью. А тут даже после этой толпы, которая снова вошла в здание, ни спичечки, ни окурка на тротуаре. Такое не всегда даже в цеху увидишь. А что, если войти и послушать, о чем они говорят?

Дверь была открыта, и Искра вошла в просторный зал и остановилась у входа, опершись плечом о высокий резной косяк. В зале было много народу. На трибуне ораторствовал розовощекий, красивый моряк. Искра даже вздохнула. И не заметила: председатель собрания уже вторично обращался к ней. Да ведь точно к ней, потому что все повернулись к двери, смотрят на Искру.

— Прошу вас, товарищ, пройдите в передний ряд, — повторил председатель. — Тут свободные места.

Что поделаешь? Пошла. Через весь зал, провожаемая любопытными взглядами, и села у самой трибуны.

Матрос на трибуне заканчивал:

— Уберите от нас милицию. Разве шоферы сами не наведут порядок, без автоинспекции? Наши флотские первыми наведут.

По залу пронесся гул, заскрипели стулья.

— Что? Не верите? — удивился матрос. — Так я вам объясню проще. Кто принес нам в Новоград образцовую чистоту на всех улицах, дворах и площадях? Флот! Древняя морская традиция. Вы не согласны? Хорошо. Тогда я вам свежего свидетеля представляю. Вот здесь в первом ряду сидит ткачиха из района. Она только что прошла по просьбе Анатолия Ивановича в первый ряд. Работает на прядильной фабрике в Самгородке. Так вот у них там нет моря, и ясно, что нет флота. И чистоты такой, как у нас, тоже нет. Вот спросите у нее в перерыве.

Искра пылала от смущения, а моряк шел к ней, словно ничего не случилось, под аплодисменты всего зала. Только теперь она его узнала. Это был Виктор Добряков, тот, что подвез ее до Новограда. Только зачем он стал рассказывать о ней? Кто его просил об этом? А он уж устроился рядом и демонстративно, чтобы все видели, подал Искре руку, вежливо поздоровался. Ох уж эти матросы! Ну как тут на него рассердишься? И девушка ответила на приветствие и, лишь бы что-нибудь сказать, прошептала:

— А кто председатель?

— Верба Анатолий Иванович, наш партийный секретарь. Свой, моряк. Вот скоро увидите, какой он.

— Хватит уж, насмотрелась.

— Я вас обидел, Искра?

— А то нет? — вспыхнула девушка и отвернулась к окну. — Словно снег на голову… Кто вас просил?

— Простите, что так вышло. Прошу вас, Искра, — горячо зашептал он на ухо.

Искра промолчала. Опустила голову, стала перебирать на коленях длинные кисти красного шарфа.

— Я могу показать вам все бухты и весь город после собрания, если хотите, — шептал матрос. — Мы сразу найдем вашего брата, Искра. У меня в комендатуре один дружок служит. Это хорошо, что вы пришли на это собрание. Очень хорошо, Искра… Теперь они все, кто тут сидит, вас будут знать.

— Не было хлопот, — буркнула Искра.

На трибуне уже стояла какая-то девушка. Стройная, красивая, но бледная. Даже на возбужденном ее лице горели лишь два маленьких румяных пятна на щеках, а подбородок, и лоб, и высокая шея были белы как мрамор. Даже чуть-чуть желтоваты — ясно, что ткачиха. Это оттого, что воздух в цеху насыщен пылью от пряжи, а окна не откроешь, да их и нет вовсе, потому что и температура и влажность воздуха должны быть постоянны. Иначе пряжа пересохнет и будет скручиваться и пойдет тогда брак. Искра это знала отлично.

— Я честно вам говорю, рано еще, мы не заслужили пока это высокое звание, — настаивала она.

— Олеся! — встревоженно спросил председатель. — Что случилось?

— Буфет без продавца. Каждый день недостача. Или кто-нибудь деньги ворует, или продукты берет без денег, — устало проговорила Олеся. — Как же нам присваивать звание бригады коммунистического труда? Стыдно! Мы раз уже доплатили из своего кармана. Второй раз доплатили. Но это же не выход из положения. Значит, не доросли.

На галерке кто-то вскочил, закричал:

— Так вы закройте этот буфет! Пусть снова продавец торгует.

— Закроем, продавец будет, а нечестный человек так и останется! — отрезала Олеся. — Душа у него черная, сознательности ни на грош. А мы не хотим так. Мы хотим, чтоб не только во всем нашем городе, но и на комбинате была идеальная чистота. И чтобы все у нас было чистое. И одежда, и душа, и совесть, и взаимоотношения, и вера в каждого. Вот тогда и присваивайте нам звание.

В зале наступила тишина, напряженная и холодная. Никто даже не кашлянул, когда Олеся шла на свое место. Все были в растерянности и недоумении. Как можно отказаться от столь высокого и почетного звания бригаде, которая первой из самых отсталых в их Новограде завоевала право называться коммунистической?

Анатолий Иванович объявил короткий перерыв.

Капитан Корзун сидел в самом конце зала. Когда Олеся стала спускаться с трибуны, он вдруг вспомнил, как она хотела расцеловать Вербу, а теперь вот так его ошарашила, что тому пришлось объявить перерыв. «Шальная она, да и все тут. Семь пятниц у девки на неделе. Только то и знает, что варить воду!»

Искра же почему-то подумала совсем некстати: «Какой же у нее парень, если она такая ладная и боевая? Ох, и хорош, наверное… И уж наверняка моряк».

6

Искра шла искать переправу через бухту. Возле мрачного серого здания несколько человек о чем-то горячо спорили. О чем это они, да еще посреди улицы? Девушка остановилась и стала прислушиваться.

— А не рановато ли? — сердито покашливал седенький маленький старикашка. — Вот и этой ночью на Мачтовой горе кто-то бельишко стащил. Вместе с прищепками.

— Подумаешь, бельишко. Ты, батя, отстал, — иронически цедил сквозь зубы не по годам сутулый парень.

— Бельишко, бельишко, — вмешалась краснощекая женщина. — Вон на той стороне люди замки на ворота стали вешать. Запираются на ночь.

— Эх, рановато затеял это дело Анатолий Иванович, хоть он теперь и первый секретарь…

— Глупости! Когда-нибудь надо же с этим кончать! Царского орла с короной сбросили, контру в море скинули, а тюрьма осталась. Ее еще царь строил… Так испугался матросов, что вон какую отгрохал… Броненосца «Потемкина» боялся.

— Ой, смотрите, смотрите, как бы потом затылки не пришлось чесать.

Искра внимательно огляделась. Унылое здание и впрямь походило на тюрьму. На железных воротах белела какая-то бумажка. Девушка обошла споривших людей и подошла поближе. Это было объявление о том, что заводу точных приборов требуются токари, слесари, инженеры, оптики, мотористы и крановщики. Что они, чудаки, о тюрьме разговорились, когда тут люди на работу нужны…

В это время ворота распахнулись, и из них вышел одноглазый человек в мятой одежде, с котомкой за плечами. Он был небрит и заметно бледен. Опасливо озираясь, одноглазый шмыгнул через дорогу на другую сторону улицы и уже через минуту скрылся за углом.

«Да это же на самом деле тюрьма», — только теперь поняла Искра и, вспомнив одноглазого, вздохнула: вот еще одна станет счастливой… У него, наверное, есть девушка или жена. А может, уже и детьми обзавелся… И они обрадуются, увидев отца. Только она, Искра, все одна. Не видать ее любимого и не слыхать о нем. А что, если его нет тут, в Новограде? Уехал? Но ведь последнее письмо пришло отсюда. Он не мог так скоро уехать, даже если бы его перевели в другой город. Он бы хоть намекнул ей об этом в письме. Вот такая девичья судьба. Ему одна дорога, а ей, как в песне поется, в другую сторону. Но не в этом беда. Когда-нибудь да встретятся. Самое страшное, если он себе другую найдет, а ее бросит, разлюбив. И горе в том, что об этом она узнает слишком поздно и ничем помочь себе не сможет. Если бы она раньше узнала — может, еще и бросилась бы на помощь. А теперь реви не реви. Грызи сердце. Так уж повелось, всем людям известно, они давно трезвонят, а ты ничего не подозреваешь, не догадываешься. А когда хватишься, счастье твое уж упало в огонь, уж догорает, как последнее полешко на пожаре. Это, наверное, даже потяжелее, чем перешагнуть впервые через порог тюрьмы. Единственное спасение тогда — время. Жестокое и неумолимое время, которое уходит и уходит безвозвратно и приносит забвение.

«Да что это я расхныкалась? Со мной ведь такой беды не случилось. И не случится. А, чтоб ему! — сердилась в мыслях Искра. — Чтобы какой-то там заключенный заставил меня грустить. Ха-ха. Сам себе навредил, натворил преступлений, пусть и несет наказание… Таких нечего жалеть… Да и какое мне до него дело? Взрослый уже. Пусть сам за себя и держит ответ. Если всех жалеть и сочувствовать, так скоро и ноги протянешь от забот и усталости… Для этого есть власть, профсоюзы, общественные суды… Пусть разбираются. У меня и своих забот по горло… Все-таки правду говорят люди, что своя рубаха ближе к телу».

Искра, горько вздохнув, побрела назад к центру, в отдел кадров комбината, где должна была встретиться с сухопутным моряком Марчуком.

Девушка скользила равнодушным взглядом по лицам людей, сидящих на скамьях, расставленных вдоль аллеи. В одном из них она узнала одноглазого. Он весело разговаривал с каким-то дядькой в пестрой кепке и с трубкой в зубах. И не скажешь, что одноглазый только что вышел из тюрьмы и должен спешить домой. Вот тебе и обманчивое первое впечатление, которому поддалась Искра там, у тюрьмы, взглянув на одноглазого. Вот и пожалела ирода, а он и не думает лететь на всех парусах к родному дому… Какие они все-таки, эти мужчины! Все, видать, одним миром мазаны…

Не верь им, девушка, остерегайся каждого. Смотри внимательно, потому что потом будешь горько каяться… Вишь, заливается, словно со свадьбы идет.

Мимо них прошел какой-то мужчина, и оба они почему-то сразу умолкли. А тот даже не посмотрел на них. Шел, задумчиво склонив голову, время от времени посматривая на бухту и море, словно кого-нибудь дожидался оттуда… Так и ушел прочь, тихий, спокойный. Стал спускаться по крутым ступеням, которые вели к морю. И одноглазый снова захохотал, слушая сидящего рядом с ним человека. Но тут с ними поравнялась седая женщина, она шла, вся согнувшись под тяжестью двух больших стопок книг. Одноглазый со своим собеседником мигом бросились к ней, схватили книги. Искра чуть не вскрикнула от возмущения. Вот уж хулиганье, но они и не думали убегать, как ей показалось, а пошли рядом с женщиной к крутой лестнице, по которой только что спустился мужчина, вызвавший у них страх.

«Напрасно я на людей нападаю, — промелькнуло в голове Искры. — Так и тянет меня сплеча рубить… А тут лучше бы подождать, спокойно все взвесить и рассмотреть…»

Искра и не заметила, как пришла на комбинат. И теперь этот занудливый дядька гудит и гудит у нее над ухом. Мол, если бы не он, бригада ни за что на свете не приняла бы ее, не захотела бы даже говорить. А так он все устроил — у него ведь авторитет. Теперь Искра должна благодарить его денно и нощно. Пусть и тетке напишет, каким уважением он тут пользуется — капитан второго ранга в запасе, вечный холостяк Марчук. Напишет? Искра промолчала. О чем, собственно, писать? Ведь Марчук лишь проводил ее в проходную и передал хмурой и молчаливой Олесе Тиховод.

Искра сразу узнала ее, как только та появилась в солнечном проеме темноватой проходной. А Олеся, наверное, не узнала Искру. Они стояли в узком проходе рядом с потертым железным турникетом, через который пробегали ткачи, выбрасывая вперед руку с пропуском перед вахтером. Если уж на то пошло, так девушки могли бы так встретиться и без Марчука, и нечего ему набивать себе цену. Он же решил еще и Олесю уколоть, чтобы показать свое превосходство. Хмыкнул и забубнил:

— Ай-яй-яй! Дочка! И зачем тебе нужно было выскакивать с этим буфетом на такую высокую трибуну? И свой авторитет подорвала, и дирекции хлопот… Надо было бы посоветоваться в парткоме, согласовать тезисы… Ведь не маленькая… А теперь сама виновата!..

Олеся вспыхнула, уголки ярких губ задрожали. Еле сдерживалась. Только стиснула кулачки и холодно бросила:

— Я права! Слышите? Я права!..

— Права? — ехидно прищурился Марчук. — А кто же не прав?

— Вы! — вдруг зло выкрикнула Олеся. — Вот такие, как вы! Все, кто пуговицы драит каждый день мелом и сапоги чистит, чтоб только мундир блестел. А под мундиром пусть все гниет. Вам все равно. Лишь бы честь мундира. Вызубрили одно на всю жизнь: «Есть! Так точно! Никак нет!» И хотите с этим прожить всю жизнь. Не выйдет! Не те времена!..

— Ну, ну! — отшатнулся Марчук и погрозил пальцем. — Не забывай, Олеся, в какой ты бригаде. Ваш девиз — все за одного, один за всех…

— А ваш: кто в лес, кто по дрова, лишь бы цела моя голова? Лишь бы мундир блестел? — сдержанно засмеялась Олеся.

Марчук закашлялся и куда-то исчез.

Искре очень понравилось поведение молодой ткачихи. И она сказала:

— А я вас знаю… Вы так смело сказали им про этот буфет… Прямо здорово!..

— Здорово, — задумчиво повторила Олеся. — А вот видите, как налетел?.. Да и не он один. В завкоме тоже подпевают. И бригадир наш… И дирекция косо смотрит…

— А девчата?

— Девчата горой стоят… Я же сказала не свое, а то, что все мы думали… А такие, как вот этот отдел кадров, привыкли по-старому жить. Не выйдет!

— Не выйдет! — поддакнула Искра.

Олеся внимательно взглянула на нее, словно проверяла: искренне она это говорит или только формы ради, чтобы поддакнуть той, от которой зависело ее устройство на работу. И, не разгадав мыслей Искры, заметила:

— А я вас тоже знаю… Видела на собрании…

— Вот и хорошо… Мы и познакомились, — просто ответила Искра.

Они шли по просторному двору комбината, который скорее походил на длинный сад с цветниками, чем на фабричную территорию. Олеся похвасталась Искре, что сад они сами сажали, а ее, Олесю, прозвали Лесничихой, потому что раньше она работала в лесничестве. Вот здесь они посадили яблони, а вон груши и сливы. Вдоль цехов высадили орехи и горький миндаль. Крыжовник и черную смородину вдоль дорожек.

Оказалось, что Искра тоже хорошо разбирается в садоводстве. Но вот как она разбирается в ткацком производстве? Что-то уж очень расхваливал ее отдел кадров. Правда, кажется, не напрасно. Искра, по просьбе Олеси, точно угадывала, где и какой находится цех, узнавая это по мельчайшим деталям и признакам, которые известны только опытному ткачу. А их ткацкий Искра узнала еще издали и грустно покачала головой:

— А у вас окна наглухо закрыты.

— Режим температуры и влажности, — вздохнула Олеся. — Иначе нитка становится не та. Брак пойдет.

— Знаю, — независимо ответила Искра.

Она вся как-то внутренне напряглась, словно перешагнула порог родного дома, в котором давно не была: знакомый до боли гул станков и шум сновальных машин, и острый запах красильных цехов, где рождались сказочные сочетания красок, и, наконец, склады готовой продукции, которые шелестели и трещали шелками, бархатом разнообразнейших расцветок, — от всего этого повеяло на Искру чем-то дорогим и родным. Может, это она и есть, тяга рабочего класса к родной стихии. Она никогда раньше об этом не думала. Вот чудеса! Не успела отойти от проходной, а кажется: уже давно здесь и все, все знает. За проходной увидела высокий памятник адмиралу Нахимову, и сердце радостно застучало, сладко заныло. Теперь и она будет каждый день ходить туда, где когда-то стоял ее Валентин. И разлука их будет не такой горькой. Да, да!

Девушки вошли в просторную комнату рядом с бухгалтерией и конторкой начальника цеха. За длинными узкими столами сидела вся бригада. Одни читали и что-то конспектировали, другие писали письма, две девушки вышивали у окна. Все оглянулись на Искру и тут же отложили свои занятия.

— Знакомьтесь, новая ткачиха из Самгородка Искра Величай. Хочет к нам в бригаду, — сказала Олеся. — Вопросы будут?

Искра взглянула на незнакомых ткачих и почувствовала, как у нее холодеют кончики пальцев, а под глазом начинает дергаться живчик. Ткачихи смотрели на нее внимательно, словно боялись, что она не все им скажет, а что-то утаит. Поэтому и похолодели пальцы. Но в их взглядах чувствовалась и искренняя теплота, в них светился ясный дружеский огонек. Это немного успокаивало.

— Знакомых моряков имеете? — неожиданно спросила Ольга Чередник.

Она была в блестящем сатиновом халате с белым воротничком и гордо выпячивала пышную, высокую грудь. В ладной ее фигуре угадывалась женщина. Что ей сказать? Правду? Нет уж, ни за что. И Искра четко ответила:

— Нет, моряков знакомых тут у меня нет!

Ткачихи незаметно, но многозначительно переглянулись. Видимо, этот вопрос рано или поздно они задавали всем, кто приезжал к ним на работу, потому что вслед ему полетел и второй:

— А что тебя привело к нам?

— Мой брат служил тут во флоте и рассказывал о вас, о борьбе за передовую фабрику. И о коммунистических бригадах. И о маяке.

— О маяке? — словно удивилась Олеся.

— Да, о маяке, — спокойно повторила Искра. — Вот я и решила прийти к вам, девчата. Может, и сама чему-нибудь выучусь, а может, и вам помогу, если, конечно, примете.

Девушки словно не услышали этой просьбы. Они расспрашивали Искру еще и еще — и о работе в Самгородке, и о родственниках и знакомых, о тетке Ивге и брате. Потом Олеся познакомила ее со всеми ткачихами, которые сидели тут, и коротко рассказала, как они работают и живут, какие у них обычаи и законы. Искра узнала, что Ольга Чередник хорошая ткачиха, но никак не хочет идти в вечерний техникум, потому что у нее, мол, голова не работает. Есть еще две подружки, которые сейчас сидели и вышивали, Галя Диденко в аквамариновых сережках и Стася Богун с массивной бисерной нитью на шее. Живут как игла с ниткой. Куда одна, туда и другая. А вот беленькая Светлана Козийчук с большими голубыми глазами учится на первом курсе заочного института легкой промышленности. Учится в техникуме и Олеся. И обе подружки — Галя и Стася. Поступает в техникум и их бригадир Василий Бурый. Электрик и ученик бригадира Андрей Мороз устраивается на курсы помощников мастера. Вот и весь их образовательный ценз. А как Искра? Куда пойдет учиться, когда поступит в их бригаду? Ну раз все учатся, так ей ли отставать? И не задумываясь, она ответила:

— На курсы кройки и шитья!..

— Что? — оторопели девушки.

— А потом увижу, — спохватилась Искра. — Мне трудно сразу в техникум, у меня образование маленькое.

Она посмотрела на Олесю и уже не отводила от нее взгляда. Ну а что скажет комсорг? Верит она Искре или сомневается? Почему молчит? Неужели недовольна ответами Искры? Может, сомневается и не верит ей? Нет. По глазам, во всяком случае, этого не видно. Иссиня-черные глаза по-прежнему глубоки, с огоньком на самом дне. Горят и не тускнеют. И в них светится вера в каждую из подружек. И, наверное, уже и в Искру вера есть. Только молчит об этом Олеся, потому что еще, наверное, не время. Она просит Искру:

— А теперь нас спрашивайте обо всем, что вас интересует, спрашивайте.

Поверила! Олеся ей поверила! И забывая, где она и что тут происходит, Искра спросила у Олеси:

— Скажите, а у вас есть парень? Ну, кавалер, значит. Ухажер?

Девушки заулыбались.

— Есть, — тихо проговорила Олеся и покраснела.

— А какой он? Правда, моряк? — нетерпеливо проговорила Искра. — И он вас любит? Да?

— Да, — тихо, но твердо сказала Олеся, и Искру бросило в жар.

И девушки едва слышным эхом, словно боясь кого-то вспугнуть, вслед за Олесей повторили:

— Правда…

И это было самое крепкое, самое правдивое подтверждение на свете. Но Олеся словно бы и не заметила всего этого и, раскрыв сумочку, вынула оттуда фотографию Гната Бурчака, подала Искре.

— Смотрите. Я не скрываю.

Искра выхватила фотографию:

— Он! Чтоб меня гром убил — он! — выкрикнула она.

— Кто? — вновь оторопели девушки.

— Моряк! Я именно таким его себе и представляла, когда впервые увидела вас на том собрании, Олеся. Ну, думаю, такой у нее и должен быть жених. Вот как я все угадала, девочки! Правда?

Девушки неуверенно переглядывались, словно спрашивали глазами Олесю: как им быть и что делать?

Олеся растерялась. Это случилось с нею впервые. Чужая, незнакомая девушка искренне радовалась ее любви и так восторгалась ее суженым. Олеся поверила Искре, а вот как ей ответить, она не знала. Подружки тоже молчали.

И тогда от окна бросилась Ольга Чередник и громко захохотала. От неожиданности Искра даже припала щекой к круглому Олесиному плечу, словно искала там защиты. Дебелая Чередник все смеялась, так что колыхался ее пышный бюст.

— Ой, спасите меня, ой, не могу. Вы слышали, девочки? Да у нее где-нибудь здесь жених на море вертится. А она нам тумана напускает.

— Вот уж неправда! — топнула ногой Искра. — Вы вот лучше скажите, а у вас есть жених или муж?

Она, не думая, выпалила эти слова, чтоб сбить гонор Ольги, но попала как раз в цель. Ольга тряхнула высокой прической, хохотнула, но это уже был не хохот, а что-то похожее на всхлипывание. Девушки внимательно смотрели не на Искру, а на Ольгу. Ну, что молчишь? Говори. Она у тебя спрашивает: где твой суженый или муж?

— Нет, — чуть не взвизгнула Ольга.

— Это почему же?

— Мы разошлись, как в море пароходы.

— Корабли! Корабли, а не пароходы! — закричали Галя и Стася, эти неразлейвода, которые и сидели теперь у окна в обнимку.

— Да нет, пароходы, потому что он у меня всегда под парами денатурата ходил. Потому и пароходы, — уже совсем тихо и скорее зло сказала Ольга.

— Ну, хватит, Оля, — заметила Олеся. — Пошутила, и будет. Давай к делу… Так вот, Искра. У нас такой закон. Собственно, правило. Если ты вступила в нашу бригаду, то выйти из нее можешь только в двух случаях. Если замуж выйдешь и муж тебя заберет в другой город. Или если пойдешь на дневное отделение учиться. Других причин во внимание не принимаем. Все остальное — дезертирство. Так вот, подумай хорошенько и завтра ответь нам! Согласна или нет?

— Согласна, согласна!

— Нет! Ты подумай, Искра. Сегодня мы тебя на работе возле станка увидим, а завтра скажешь свое решение. С этим не надо спешить, — рассудительно объяснила Олеся и открыла ящик, где лежал ее белоснежный фартук и такая же косынка.

Но дверь в этот миг распахнулась, и на пороге появился одноглазый, тот, которого только что выпустили из тюрьмы, за ним вошел Марчук, размахивая зеленой папкой, в которой, наверное, лежало личное дело.

— Принимайте пополнение, девушки! Павел Зарва, — бросил Марчук.

Олеся побледнела, но сдержалась. Спокойно показала на свободный табурет, и Зарва сразу же сел, положив у ног котомку. А Марчука девушка остановила на пороге. Подошла к нему вплотную и, еле сдерживая слезы, зашептала ему на ухо:

— Это издевательство! Сколько вы еще будете присылать людей?

— Не знаю.

— А кто знает?

— Главинж.

— Но это уже все? Больше присылать не будете? У нас же станков не хватит. Это же самовольство.

— Не знаю. Ничего не знаю, рыбочка.

Мужчина догадался, что ему здесь не очень рады, потупился. Искра увидела тревогу на лице Олеси, когда та шепталась с Марчуком, и настороженно притаилась в уголке, возле окна. Будь что будет, а она уже устроилась. Она, считайте, уже приступила к работе. И скоро перед ней снова появится Валентин и покорно склонит голову. Не возьмут же девчата вместо нее этого Зарву? Какой же из него ткач? Он, наверно, учеником бригадира пойдет. Ему нужно начинать все заново, раз сам себе навредил. Искра своего уже добилась. Теперь рано или поздно ее моряк бросит якорь лишь у этого причала.

7

Павел Зарва сразу же принялся за работу и стал помогать бригадиру заправлять пряжей станок. Они, присев на корточки, возятся возле больших валов, за серебряными струнами основы, которая тысячами лучиков бежит между колесами и валками, словно ей конца-края нет. Василий Бурый учит Павла самому сложному в ткацкой профессии — вязать узлы. А когда тот завяжет узел и весело показывает его Василию, бригадир объясняет ему, как пропускать шелковую нить сквозь сложные и мелкие гребни, чтобы она не спутывалась, а шла ровно и плавно, словно вода в лотках. Когда же Павел Зарва кивает головой, что понял и хитрое сплетение нитей, бригадир снова приказывает ему вязать узлы. Это сложное и канительное дело, но новичок выполняет его старательно и точно, хотя, как и всякий ученик, слишком долго и чрезмерно тщательно.

Они возятся у Олеси за спиной. И если бы не отчаянный грохот станков, девушка услышала бы их напряженное дыхание, звяканье гаечных ключей о железо и короткие возгласы, которые сопровождают каждое удачное движение, поворот гайки, оборот вала, а на нем — серебристой основы. Но девушка ничего этого не слышит, а лишь искоса посматривает на них, догадывается, что дела у бригадира идут отлично. Иначе он уже не раз бегал бы в конторку на перекур. Как бы отучить его от этого?! Говорят, врачи такие порошки придумали и еще дают чем-то во рту полоскать. Глотнул, прополоскал — и начисто отвернет от курева. И человек сразу словно заново на свет родился. Если бы! Да бригадир не захочет. Ни за что на свете. Хорошо, хоть Павел не курит. Как бы бригадир не приучил его, не то канителься тогда. Случится что-нибудь со станком, а их и не окажется поблизости. Ищи-свищи, а станок пусть простаивает. Норма срывается. Ткачиха — в плач. Олесе — тройные хлопоты. Ищи бригадира, успокаивай ткачиху и свой станок не бросай. Следи, чтобы нитка не порвалась или не спуталась. А они, проклятые, как назло, еще и песенку заведут: «Давай закурим по одной, давай закурим, товарищ мой…»

Олесе жаль одноглазого. Никогда не думала, что у них в Новограде, почти рядом с маяком, могло такое случиться. Это произошло давно, она ничего и не знала, даже не догадывалась. Имел сын моряка Павел Зарва отца и мать, а стал сиротой, сделался вором. Неужели об этом не знает и Дмитрий Григорьевич? Это же совсем близко от маяка. Старик должен помнить и покойных родителей Павла. Но Ольга Чередник тоже хороша штучка. Сколько лет живет в Зарвином доме, а и не намекнула, что это не ее дом, а сиротский, и что она оформлена как-то странно, назначена опекуншей, пока не выйдет из тюрьмы Павел Зарва. Но оказалось, что и сам Павел об этом не знал. Только что на собрании все выяснилось. Олеся спросила парня, где он жил с матерью. Павел назвал улицу и номер дома, и все девчата вопросительно взглянули на Ольгу Чередник.

Это правда, Ольга? Ты живешь в сиротском доме, а всем говорила, что снимаешь? А сейчас где будешь жить, когда вернулся хозяин? Ты хотя бы написала ему про дом, опекунша?

Ткачихи не говорили ей этого, Ольга же не объяснила ничего, хотя и прочитала в их взглядах вопросы. Этим все и закончилось. Девушки принялись за работу.

Ольга Чередник сразу же привязалась к Искре, словно они были давно знакомы или даже дружили. Может, хотела прикрыть свое смущение. А может, почувствовала угрозу, которая таилась в Искриной красоте?.. Ольга что-то шепнула Искре, когда та становилась на смену к свободному станку, на котором работал сам бригадир, все ожидая, когда отдел кадров докомплектует их бригаду. Возможно, эта девушка из Самгородка и будет той ткачихой, которую они так долго ждали? Время покажет.

Между сменами станки не останавливали, и это приятно удивило Искру. Просто девушки предыдущей смены, когда приходило время кончать работу, пускали в полотно красную нитку, которая и выводила по кайме полотна номер каждой из них. Ткачиха отходила в сторону, а на ее место становилась к станку другая, пуская новой ниткой и свой номер. Вот поэтому работа ткачей была непрерывной, и определить ее могли только бракеры, внимательно следившие и за качеством тканей, и за метражом каждой ткачихи. Метраж определяли по вытканным на кайме цифрам. А вот в Самгородке девушки останавливали станки, передавая смену. И долго разговаривали, иногда и спорили. Тут же друг дружку понимали с полуслова, по движению руки.

Ткачихи давно разбирают слова по движению губ. При таком грохоте на самом деле научишься говорить при помощи мимики и жестов. Это было и в Самгородке. Но чтобы смену принимать на полном ходу станков — такого Искра не видела…

Девушка с жаром принялась за работу. Сжала губы, повторяя про себя: «Не горячись! Будь спокойна. Только спокойна. Все смотрят на тебя, а ты не обращай внимания. Словно вокруг никого и нет. Не горячись, Искра… Ты выдержишь, ты должна выдержать, Искра…»

Как черная молния, летает челнок с шелковой нитью, намотанной на шпулю. Остановиться ему не дает грозная и неумолимая погонялка. Она бьет челнок то вправо, то влево; он еле успевает промчать до конца своей ровной стежки, между тысячами ниток, а нитки серебрятся в лучах ламп дневного света. И выдумают же люди. Погонялка! Кажется, так и стенная газета у них, на этой фабрике, называется — «Погонялка»… Искра не хочет об этом думать, но оно само почему-то лезет в голову.

За спиной стоит Василий Бурый, следит за каждым ее движением, готовый в любую секунду помочь. Искра даже слышит его горячее дыхание у себя на шее. Ей кажется, что волосы шевелятся от этого дыхания, щекочут кожу. Уже перед глазами рябят пряди нитей, плывут белым туманом, но она до предела напрягает зрение и так вовремя останавливает станок, что бригадир даже не успевает подать ей предупредительный знак. Молодец Искра. Орлиный глаз у нее. Видишь, как своевременно заметила обрыв нити. И уже нырнула белыми, словно литыми руками в серебристую основу, быстро нашла разрыв и вяжет его. И бригадир нагнулся к ней, дышит в самое ухо, внимательно смотрит, как она вяжет этот первый свой узел. Так или нет? Улыбнулся Василий. Молодец, Искра. Движение бригадира и его улыбку заметила Олеся, а потом и все ткачихи. И тепло улыбнулись Искре, но она не ответила.

Пусть простят. Некогда. И снова не отрывает глаз от серебристого сплетения нитей, от черной молнии челнока, от острых ножей.

Вздохнула свободно лишь тогда, когда Василий, тихо свистнув, отошел к своему станку. Кажется, он совсем позабыл об Искре. Да нет. Не забыл. Он теперь посматривает на соседок Искры. На Олесю и Ольгу. Следите вы, девчата, за новой ткачихой, а у меня, сами видите, сколько возни с новичком. Какой-то он странный, и все ему надо показывать и объяснять по нескольку раз, как ребенку, без крика и нервов. Потому что иначе не поверит и побежит искать другую работу. А нужно, чтобы он сразу прикипел к делу, чтоб заинтересовался сразу. Он ведь из тюрьмы. Ему нужна настоящая полезная профессия.

Глаза Искры светлеют, движения становятся свободнее и оттого точнее. Ноги уже не затекают и не немеют, как вначале, пока рядом стоял бригадир, а все ткачихи так и ели ее глазами. Ольга, стоящая рядом, кажется Искре совсем своей, знакомой издавна. Приветливо посматривает на нее и Олеся, такая придирчивая и не по летам строгая. Неужели каждый комсорг бывает таким? А где же танцы, девичье лукавство, горделивое любование своей красотой и десятки других причуд, которые не сотрет и не уничтожит в женщине никакая должность? Нет, тут что-то не так. Такой, как у нее, жених не полюбит из-за того, что она строгая и придирчивая. Есть у нее то самое девичье обаяние…

Медленно движется широкий ворс, туго наматывается тяжелая ткань на два больших барабана, нагоняя на Искру дрему. Она кусает губы, посматривает на часы и все чаще косится на другие станки, которые стоят подальше, вдоль стен. Они низенькие, маленькие, и на каждом белеют шелка, словно на тихом море наступил полный штиль. И мчит по морю торпедный катер. А на катере — ее Валентин. Он плывет выше девичьих голов, перепрыгивает через них, даже не оглядываясь — стоят они или упали. Но возле некоторых ткачих он останавливается и подолгу о чем-то говорит. С другими только здоровается и летит все дальше и дальше, но никак не может пристать к станку Искры. Что за напасть?.. Или он не видит ее, или не хочет увидеть среди тысяч других ткачих, которые так уж хороши, что не знаешь, которая лучше?..

Искра тряхнула косами и вздрогнула от прикосновения чьей-то руки. Перед ней стояла, улыбаясь, Олеся, выразительно приказывая глазами, чтобы Искра больше не дремала. Рассвет — самое опасное время для тех ткачих, которые не совсем хорошо отдохнули перед ночной сменой. А именно усталость заметила Олеся в глазах новенькой. В ответ комсоргу Искра понимающе кивнула, и та спокойно отошла к своему станку.

Вокруг продолжали гудеть станки подружек, а Олесе вспоминались первые послевоенные годы. Из руин встали первые ткацкие цеха, и поползли нескончаемые ленты шелка и белого полотна. Детям на рубашки, девушкам на платья, женщинам на юбки. Шелк и полотно стлались белыми волнами, бескрайние как море, но их все еще не хватало. За войну люди так обносились, что вся продукция Новоградского шелкоткацкого комбината, которую уже измеряли миллионами метров, все равно была маленькой каплей. Олеся знала это по себе, потому что даже в детдоме у них было лишь по две смены белья. В одном ходит, а второе, выстиранное, тем временем сохнет. Платьев было тоже всего два, не больше. А были ведь горемыки, которые и этого не имели. Те, что жили по родственникам и чужим людям. Детские дома не могли вместить даже всех круглых сирот, как и ткацкая фабрика не могла в то время всех людей одеть в новую одежду. Именно тогда Олеся и пришла в ткацкий цех ученицей, вместе со старшими детдомовцами. А потом комбинат взял шефство над их детдомом. Он не только выучил сирот ткать, но и стал одевать их, имея некоторые резервы из сверхплановой продукции. Так Олеся и познакомилась с шумной и неугомонной Анной Николаевной, женой смотрителя маяка. Та научила девушку ткать сначала перкаль, потом шелк, а со временем и ткани с цветными узорами, которые шли на галстуки, бальные, вечерние платья, дорогие шторы и занавеси. Это был высший класс. Чего Олесе еще нужно? Деньги зарабатывала хорошие. Бригада пользовалась уважением. Ей присвоили высокое звание коммунистической. Всем девушкам на собрании торжественно повязали красные косынки, напечатали их портреты в газетах. В городской их на славу расписал Сухобрус. Постарался он для них и в центральной прессе, где скоро появился групповой портрет всей бригады с подробной подтекстовкой. Ткачихи стали получать много писем. Живи, Олеся, и радуйся! Так ведь нет. Услышала она, что на комбинате организуется новый ворсовый цех, и настояла: «Пойду туда, и все». — А как же бригада?» — «Вся бригада пойдет», — не задумываясь, отрезала Олеся. «Как это вся бригада? — возмутились в завкоме. — Она же коммунистическая. А там, где все новое и сложное, сразу потеряет свое высокое звание. Подумай, девушка, что ты делаешь?» Олеся вскипела: «Да я уже подумала! Одна уйду… Уйду и буду помогать отстающим… Или вы газет не читаете? Вон ведь на других ткацких фабриках что происходит? Валентина Гаганова… Юлия Вечерова… Или вы не слышали о них?» — «Слышали, конечно, слышали, но только зачем все наперекор делать, ведь у вашей бригады, бригады пока что у единственной на комбинате, звание коммунистической?» Олеся в ответ на это тоже не лезла в карман за словом. «А если эта бригада не на словах, а на деле коммунистическая, так ее никакая сила не подорвет. Роль одной личности в истории, а тем более в истории бригады, не имеет ни малейшего значения…» Ну что они могли ей ответить? Рассвирепевший Марчук только неуверенно пожал плечами, процедил сквозь зубы: «Куда ты лезешь, сумасшедшая? Вот когда поджаришь себе пятки, никто руки тебе не подаст, чтоб тебе… Так и утонешь в проруби… За такие вещи на флоте и в армии — трибунал, а в лучшем случае последнее предупреждение: служебное несоответствие…» Да разве же она знает, чем это пахнет? И как назло у нее ни отца, ни матери. Некому взбучку ей задать или носом ткнуть, чтоб не своевольничала!..

Не раз он сам совестил Олесю. Но что из этого получилось? Девушка косилась на него колючим взглядом и, не выдержав, отрезала: «Отойдите от греха подальше. С дороги моей уйдите, а то толкну ненароком, а если упадете — перепрыгну». Какая дерзость! И откуда она у нее взялась? Обиженный Марчук, вскипев, затаил на девушку злобу. Все выжидал, когда же она споткнется. Но Олеся не споткнулась. И он стал мстить ей, вот как сейчас, когда подсунул в бригаду Павла, только что вышедшего из тюрьмы. Бригада, мол, не доукомплектована, порядка там все равно нет, а в буфете все еще недостача. Да и сама комсорг открыто заявила, что им еще далеко до высокого звания — коммунистической бригады. Так что же с ними нянчиться? И завком по совету Марчука дал согласие. Раз так, так давайте им еще одну ткачиху и того, кто вышел из тюрьмы… Известно ведь: настоящую ткачиху никто с фабрики не отпустит. Всегда испокон века так было: на тебе, боже, что нам негоже… Так и с этим Зарвой: сначала низко кланяется, а потом станет за пятки кусать… Вот как все будет…

И Марчук радовался, зажимая Олесю между молотом и наковальней.

Но девушка была упругая, как стальная пружина. И штабной служака не раз жалел, что она не матрос, а он не начальник гарнизонной гауптвахты. Он бы ей показал, где раки зимуют, как надо уважать начальство и приказы отделов, одним из которых и был для Марчука завком профсоюза ткачей. Такая ситуация не раз даже снилась ему ночью, но сон есть сон, и флотский служака только уныло вздыхал, покусывая ногти, под которыми всегда чернели синеватые полоски.

Это началось у него давно, еще тогда, когда Олеся, работая в передовой бригаде, первой стала добиваться, чтобы отдел кадров не принимал никого на работу без согласия ткачих. И добилась своего. Ее поддержали все: партком, директор, рабочие. Марчук остался как командир без армии. И, конечно, не мог простить этого желторотой девчонке, из-за которой его чуть не каждый день поднимали на смех знакомые отставники на Приморском бульваре, постоянно забивающие там козла. Вот и дожил старый моряк, что им играют на службе, как кошка мышкой, все, кому не лень. Работай для них, старайся, выискивай рабочих и учеников, которые согласятся стать ткачами, а они возьмут и забракуют твои кадры, и ты ничего не сможешь поделать. Какой же ты после этого инспектор отдела кадров. Одна табличка на двери, да и только… Чего доброго, они скоро и до директора доберутся и будут по очереди его заменять, как теперь вот хотят по очереди работать сначала вместо бригадира, а потом и начальника. Сегодня бригадиром Олеся, завтра — Галя Диденко, а потом Ольга Чередник. Будет, мол, и дисциплина. Потому что если Олесю не послушается Галя, так завтра, когда Галя будет выполнять обязанности бригадира, ее не станет слушать Тиховод. В этом есть какой-то резон, но слепая злоба к Олесе не позволяет ему иногда трезво смотреть даже на простые и полезные перемены, которые требовали и внедряли в жизнь девушки. И это тоже очень сердило старика. Ему все казалось, что Олеся хорошо видит и чувствует его злобу, но не обращает на нее внимания. И нарочно выдвигает все новые и новые идеи, чтобы насолить Марчуку и окончательно сбить его с толку.

Только он не знал, что Олесе гоже было трудно, но она этого никому не говорила, не жаловалась. Когда в холодном цеху монтировали станки, руки прикипали к железу на морозе, а она лишь посмеивалась: «Волков бояться — в лес не ходить». Потом стали рваться нитки. Бригадир ругался вовсю, а девушки втихомолку плакали. И если бы в то время были уже бесшумные станки, то весь комбинат отчетливо услышал бы доносившиеся из их ворсового цеха крутую боцманскую ругань и горький девичий плач с причитаниями, словно на похоронах. Тогда Олеся словно не слышала всего того, а упорно делала свое дело. Нитки рвались, а она вязала узлы. Вяжет их и напевает себе под нос: «В небе солнца золотой клубочек рассыпает ниточки-лучи. Руки девичьи сбирают их в пучочек, ткут узором луч на полотне». Девушка принесла эту песню в новый ворсовый цех из того галантерейного цеха, где ткались полотна невиданной красоты, и теперь не разлучалась с ней. И так всегда, в самые трудные, казалось, безысходные минуты, то песней, то шуткой сбивала всех с толку, вырывала из объятий отчаяния и растерянности, возвращала в ясный, реальный мир. Только их бригадира Василия Бурого, бывало, отзовет в дальний угол и так укоризненно посмотрит большими, как вишни, глазами: «Вася, ну ты что так? Зачем столько грязи на людей выливаешь? Ведь хуже боцмана ругаешься. А дети и жена с тебя пример берут. Васенька, я тебя очень прошу. Мы все тебя просим! Не ругайся! Ладно?»

Василий скрежетал зубами, изо всех сил бил одним французским ключом о другой, но уже не ругался. И снова бежал к проклятым, пока еще непослушным станкам, ползал возле них на животе. И так весь пусковой период.

Вот с каким трудом осуществляла свою мечту Олеся Тиховод. Даже теперь, когда станки работали нормально и задержка с пряжей случалась не так часто. Девушка пробивалась каждый раз сквозь свое прошлое, сквозь холод и ругань, порванные нитки и плач подружек и натыкалась на критику завкома и комсомольского комитета. Пробивалась, словно путаясь в колючих зарослях терна и шиповника, которые рвали на ней одежду, царапали тело и не пускали вперед, пробиралась сквозь густой лес, и все шла и шла, пока не вышла на прямую дорогу.

Станок гудит и стучит ровно, напряженно, даже железобетонный пол звенит и, казалось, прогибается. Перед глазами мелькают десятки тысяч ниток, белеет или желтеет пушистый, нежный бархат, очень медленно наматываясь на широкий барабан. На первый взгляд, однообразно и скучно. То клонит в сон, то до одури оглушает железным громом. Но Олеся не обращает на это внимания. Она привыкла. Прорвется сквозь колючие кусты неприятных воспоминаний, взглянет на тысячи серебряных ниток и широкие плюшевые полотна — и сразу поплывет вслед за ними, словно на белой пушистой волне, которая слегка укачивает. И она, эта волна, не одна. Рядом с Олесиной гонят свои волны Стася и Галя. За ними, словно стаю лебедей, выпускает из теплой ладони Ольга Чередник.

А вон и новенькая, Искра Величай.

А там еще и еще плывут волны. Настоящее море. Куда они катятся и зачем? Для кого? Вот странно. Не для Олеси же все это и не для ее ткачих. И не для ее новоградцев, которые живут тут, у моря. А для дальних, незнакомых девчат, женщин и их детей. И для парней их и мужей. Разве мужчинам не нужен этот бархат? Ого, еще как нужен. Он играет на солнце в красных полотнищах знамен. Из него шьют плюшевые пальтишки ребятам. Он поблескивает на игрушечных медвежатах, котятах, собачках и даже на тиграх и зайцах. Олеся видит свой бархат в тяжелом театральном занавесе, за которым прячется невиданный сказочный мир музыки, сказочная сила перевоплощения. Вот этот занавес качнулся, поплыл — и сотни человеческих глаз в зале вспыхнули, насторожились. Люди словно притаились в удобных креслах, обитых мягким бархатом, который пробрался и сюда, в театральный зал. И на артистах, и на зрителях Олеся узнает свои шелка и бархаты. Одни в легких платьях с прозрачными шалями, другие в вечерних, с тяжелыми фалдами и шлейфами. Везде, всюду, по всей земле ее работа. И на море. В офицерских каютах кораблей, на креслах, диванах, на шторах иллюминаторов. Ее шелка прячут тяжелую броню… И под водой они есть. И над тучами, в небе. В самолетах кресла обиты ими. Легкие шелковые занавеси на окошках. Коврики под ногами. Везде, всюду разбегаются их шелковые волны, для далеких, незнакомых людей, чтобы сделать их жизнь удобнее, уютнее. Олеся не знает этих людей и никогда не узнает так близко, как своих подруг, но с какой радостью и огромной охотой ради них переносит и этот грохот станков, и нервное напряжение, и не одну неприятную стычку с такими, как Марчук, с такими, кто и теперь хочет, чтобы его хата была всегда с краю, для кого до сих пор своя рубашка ближе к телу…

Олеся оглянулась, и ясный огонь сразу ослепил глаза. Он падал с высоты, сиял над головой, выхватив из тьмы далекий горизонт. Это светил маяк.

Олеся болезненно поморщилась. Ей привиделся отец. Он снова стоял на верхней ступеньке маяка и держал в руке факел…

Девушка вздрогнула. За спиной уже стояла сменщица, — вот и конец работе. Вся бригада вышла из цеха и, не сговариваясь, направилась к морю. Лишь там они увидели, как на высокой горе погас маяк.

За горизонтом рождался рассвет.

— Айда в воду! — звонко крикнула Олеся.

8

После того как Искру приняли в бригаду Василия Бурого, сразу встал вопрос о том, где она будет жить. Олеся Тиховод так ловко повела разговор, что Искре пришлось признаться: никаких родственников у нее тут нет. И никакого теткиного свояка — тоже. И живет она в привокзальной гостинице.

Искупавшись, бригада лежала на берегу. Искре стало так не по себе, что она бросилась в море и быстро поплыла от подруг. Но не успела опомниться, как впереди вынырнула улыбающаяся, раскрасневшаяся Олеся. Легко и умело перевернулась на спину и застыла на тихой волне.

— Ложись на спину, как я…

Искра перевернулась на спину, набрала полную грудь чистого соленого воздуха. Насторожилась. Уж теперь она не смутится и сумеет осадить Олесю, чтоб не приставала с расспросами. Но комсорг сказала совсем мирно:

— На спине хорошо отдыхать.

— Угу, — выдохнула Искра.

— Ты что это?

— Что — что?

— Что ты дичишься? Может, злишься? Да ну их, твоих родственников. Только давай договоримся: про теткину квартиру и угол дядин никогда больше не будем вспоминать. И неправду друг дружке не будем говорить. Это наш закон. Согласна?

— Пусть будет так. Согласна.

С берега кричали девчата, и Олеся лихо бросилась в ту сторону, широко взмахнув крепкими руками. Искра завистливо вздохнула: «Хороша! Ну и что из того, что придирчивая и знай за правду воюет. А видно, умница».

И уже на берегу, когда все одевались, весело шутя и посмеиваясь, Олеся сказала:

— Девочки! Шутки шутками, а Искре все-таки негде жить! Надо нам что-нибудь придумать. В общежитии мест нет и не скоро будут.

— А может, ее временно поселить в сторожке? — спросил кто-то. — Жили же мы там все, так пусть и она через это пройдет.

— Да забоится она там…

— А давайте попробуем. Нашли трусиху! — не стерпела Искра. — Ведите меня в лес… Забоится…

— Нет, — решительно отрезала Олеся.

Девушки от неожиданности притихли, не смея возразить ей, хозяйке дома лесника.

— Вон парторг идет! — облегченно выдохнул Андрей.

Олеся бросилась навстречу Анне Николаевне. Яворская шла, размахивая красной авоськой, в которой позвякивали три молочные бутылки. Сегодня в буфет снова не привезли кефира. Будет ворчать ее старик, Дмитрий Григорьевич, а потом отправится в управление торговли искать правду. Канитель с ним, да и только, но что поделаешь…

— Опять спорили? — спросила Анна Николаевна.

— Нет, — вмешалась раньше всех Олеся. — Рассудите нас, Николаевна. Это наша новая ткачиха Искра Величай.

— Знаю. Проба показала, что у нее высокий разряд, — весело прервала ее Анна Николаевна.

— Ну а жить ей негде. Бригадир предлагает поселить ее в нашей сторожке. Но ведь она одна-одинешенька. А у нас ночные смены бывают…

— А ты что предлагаешь?

— Я? — переспросила Олеся. И, тряхнув косами, выпалила: — Пусть Искра идет на мое место в общежитие, а я вернусь в сторожку. И овцы будут целы и волки сыты… Что вы на это скажете?

Девушки стояли обескураженные.

Анна Николаевна медленно опустилась на камень, положила авоську на песок и заговорила тихо, без злости, но с сердцем. Видно, ей трудно было скрывать раздражение.

— Вы, девушки, наверное, не знаете, что ваша Олеся делала с этим общежитием, так я вам раскрою все ее проделки. Как только она пришла в бригаду и ее избрали комсоргом, ясное дело, она должна была бывать на фабрике не только в свою смену, а и в свободное от работы время. Вот и пошла я к директору просить для нее место в общежитии. И выпросила. И что же вы думаете? Переехала она в общежитие? Нет. А кто переехал?

— Анна Николаевна! — выскочила вперед Галя. — Да я же ничего не знала. Олеся меня силой переселила из леса. Сказала, что по приказу директора…

— Да нет же! — вмешалась Олеся. — У тебя было воспаление среднего уха, и врачи тебе назначили кварц. А как ты смогла бы лечиться, если бы жила в лесу?

— Ты помолчи, Олеся, — прервала ее Анна Николаевна. — Побежала вскоре снова к директору. Меня чуть водой не отливали, пока выпросила. А кто переехал? Стася, боевая Олесина подружка… Правду я говорю?..

— Правду, — глухо буркнула Олеся. — Стася наконец поступила в вечерний техникум. Как она могла ходить на лекции?

— Ну, хорошо, Стася ходила на лекции. А куда нужно было твоей Светке Козийчук? Она же тогда еще не училась в вечернем институте, когда ты и ее на свое новое место в общежитие спровадила? Молчишь, товарищ комсорг? Нечем крыть?

— К Светлане, Анна Николаевна, один китобой стал нахально приставать, угрожать ей. Девчата у него финку видели… Ведь правда, девочки?

— Видели. Он и нам грозил ею на танцах, — затараторили со всех сторон.

— А что же вы патруля не позвали?

— Да парень хитрый был. При патруле не показывался. Старался перехватить Свету в лесу, где-нибудь на крутой тропке…

— А может, Светлана сама была виновата. Может, она ему повод дала? К тебе же, Олеся, он не приставал?..

— Не давала она ему никакого повода… А ко мне потому не приставал, что видел несколько раз с Гнатом… Я его Гнату показывала, но приставала был далеко…

— А что бы ему твой Гнат сделал? — вдруг вмешался Василий.

— Да спросил хотя бы документы.

— Правильно! — согласилась Анна Николаевна. — Но ты, Олеся, этим не маскируйся. Уж когда вы все перебрались в общежитие и осталась там ты одна, — продолжала Анна Николаевна, — я послала к директору настоящую делегацию, одна идти постеснялась. И выпросили мы для тебя, Олеся, последнее место. А ты что? — пошла в общежитие, договорилась с комендантом, поменяла женское место на мужское и поселила Андрея, красавца писаного, альпиниста и моряка, который туда плывет, куда ветер несет.

Девушки захохотали.

Олеся нахмурилась. Прикусив пересохшую губу, она тихо и виновато бросила:

— Андрей же от мачехи убежал. Чем он виноват?

— Он не виноват, согласна. Но почему ты все делаешь наперекор всем? Почему?

— Да не делаю я наперекор, Анна Николаевна. Не делаю…

— Не делаешь? А в райкоме партии кто сказал, что ваша бригада недостойна звания коммунистической, потому что в буфете без продавца порядка нет? Может, не стоило говорить этого?

Олеся побледнела. Длинные ресницы ее задрожали, словно она собиралась плакать.

— Ну что вы все насели на меня из-за буфета? Что ж, лучше если бы я правду скрыла? Меня правда-то как раз за язык и потянула.

— Да никто тебя на нечестный путь не толкает, — спокойно ответила Анна Николаевна. — Разве тебя кто-нибудь учил иначе поступать?

Олеся встрепенулась:

— Да вы вот сами рассудите, Анна Николаевна, учили или нет. Я в школе хорошо знала французский язык. Все говорили — способная. Может, и вправду. И вот меня в десятом классе стали оформлять в дипломатическую школу. Все было в порядке. Язык знала. Воспитанница детского дома. Комсомолка. Круглая сирота. А вышло — ничего не вышло. Не приняли. Ответили мне, что поздно, все места уже заняты, а потом оказалось, что не из-за этого меня не приняли. Просто, когда была война, я находилась на оккупированной территории, а что мне тогда и пяти не было — почему-то не приняли во внимание. Вот как меня учили.

— Подожди, Олеся. Ты просто не хочешь смотреть трезво на некоторые вещи, — попробовала остановить девушку Анна Николаевна, но вышло у нее это как-то неуверенно.

— Не могу? Да я тогда очень остро почувствовала, что такое неправда. Это меня больше всего мучило. Не рвалась я в эту школу. Анна Николаевна, а вас не мучило, когда вас из партии ни за что исключили?

Яворская молча обняла за плечи Олесю, словно боялась, что та сейчас вырвется и умчится невесть куда.

— Пойдем, не надо ожесточаться, теперь это все уже позади, — устало проговорила она, — давайте-ка зайдем к вашему новичку Павлу Зарве, поглядим, как он обосновался в родном доме. Я ведь мать твою хорошо знала, Паша.

Все шли молча. Зарва немного впереди, а остальные — вслед за ним. Подойдя к своему дому, Павел опустился на скамейку и глухо проговорил:

— Ну, открывайте, кто тут старший. Кто мне дом сберег, да вот книжку сберегательную отдал, куда за все годы квартплата внесена. Открывай, Ольга!

Чередник достала ключ из-под камня у порога. Рука ее дрожала. Она никак не могла попасть ключом в замочную скважину. Наконец открыла, пропуская Павла вперед.

Павел решительно шагнул в светелку. У него защемило сердце. Все здесь было как и когда-то, во времена детства. Широкая отцовская кровать, застеленная белым покрывалом. Большое зеркало в черной раме, а внизу — фотография. Высокий стройный моряк держит на согнутом локте бескозырку. Отец. Возле него маленькая, худенькая, вся в белом, как куст калины в цвету, его, Павла, мать. Как живая. Держит на руках Павлика, одетого в новенькую матроску. Странно. Он тогда еще и ходить не умел, а матроску ему надели. Отец настоял… Павел с усилием стряхнул оцепенение и спросил:

— А где же наша новенькая? Искра, что ли?

— Я вот она! — выскочила Искра. И, смутившись, попятилась к двери.

— Так вот что, девчата, — сказал Павел. — Пусть Ольга с Искрой живут тут — в большой комнате, а я перейду в маленькую… Мы, я думаю, уж как-нибудь договоримся… Рабочие ведь люди, ткачи, и не из артели «Пух-перо»…

— А может, они вдвоем и не уживутся? Тут характеры нужны одинаковые, как группа крови, — неожиданно возразил Василий.

— Так пусть кто-нибудь из общежития поменяется, у кого группа крови та же.

Павел громко засмеялся. Он так неожиданно предложил квартиру, что Искра растерялась и не знала, что делать: она готова была расцеловать парня, но, неожиданно для себя, смешалась и не осмелилась.

…А через час она стояла в ожидании троллейбуса с подружками на привокзальной площади, куда они пришли забрать ее вещи. Внезапно мимо промчалась какая-то парочка и бросилась к переполненному автобусу, уже тронувшемуся с места. Искра чуть не вскрикнула от неожиданности: она увидела Валентина. Он был в морском кителе, без погон, в новенькой мичманке и хорошо отутюженных брюках, в блестящих ботинках. Валентин бежал, крепко поддерживая под руку длинноногую женщину. Искра тихо вскрикнула и стала оседать на чемодан, закрывая платком глаза.

— Искра! — откуда-то издалека донесся голос Олеси.

— Может, на солнце перегрелась? — совсем рядом спросила Ольга. — Солнце опасное в такую пору.

— Опасное, предательское… очень… — быстро повторила Искра, только бы они к ней не приставали. — Предательское. Предательское. Ничего.

9

А Валентин, ошалевший, ослепленный новым увлечением, так и не заметил Искру. Собственно, он и не надеялся ее тут увидеть.

Выйдя из поезда со своей спутницей, Валентин сдал на хранение чемодан, не оценивая его, только вынул из него фотоаппарат.

— Завтра будем снимать. Пленок у меня уйма. Красота какая вокруг! Настоящий рай! Рай, если он действительно существует, только у нас… А вы как думаете, Ирен?

— Называйте меня Ирина, прошу вас. Не знаю, не видела, — тут же кокетливо улыбнулась его высокая, казавшаяся слегка сутулой спутница.

Ее сутуловатость скрадывало просторное, с высоким воротом платье, облегавшее полную, но стройную фигуру немолодой уже женщины, которая, хотя и пользовалась довольно умело косметикой, все же никак не могла скрыть предательские морщинки. Да, вероятно, именно своей незаметной красотой, которая не бросалась сразу в глаза, и привлекала Ирен. Ласковые глаза, таившие в своей глубине янтарный блеск и морские солнечные искорки; резные тонкие ноздри; ровные, хотя и редкие зубы. Высокая белая шея, чистая и тонкая, постепенно переходившая в круглые, словно точеные плечи. Под прозрачной нейлоновой тканью — небольшие, скорее девичьи груди, не знавшие еще материнства. Широкие бедра, длинные ноги…

Ирина Чугай, так звали женщину, была художницей. Именно профессия и потянула ее на юг, к морю, в живописные места Кавказа. Там море и небо переливаются, тают в дымке, ежеминутно меняют цвет. А деревья и кусты нарядились в такое одеяние, какое ни один художник не в силах нарисовать. И все окутано шелковой дымкой, словно кто-то выткал сказочные полотна и расстелил сначала по горам, а потом дальше, по морю до самого горизонта.

В поезде молчаливая, слегка застенчивая художница оказалась в обществе двух солидных директоров, которые страдали одышкой и не могли, конечно, так быстро и любезно угадывать ее малейшие желания, как это делал веселый балагур Валентин. То ли за кипятком сбегать, то ли в буфет, то ли пойти на пристанционный базарчик, который всегда шумел где-нибудь в дальнем конце перрона. Куда им, этим директорам, угнаться за молодым моряком? Поэтому они сразу прекратили свои заботы, препоручив Ирину Валентину. А он так легко и ловко делал это, что успевал и обоих директоров снабдить продуктами, ягодами и прочими базарными лакомствами чуть ли не на каждой остановке.

И делал он это без лишней суеты и зазнайства, не рекламируя ни собственную сноровку, ни умение. Вел себя в обществе молодой женщины весьма скромно. Лишь один раз он перестарался, принявшись ловко подбрасывать яблоки. Получалось это у него хорошо, и Ирина, всплеснув руками, заметила:

— Ого! Да вы еще и жонглер!

— Нет, — смутился Валентин. — Это флотская гимнастика. Вот, позвольте.

Он схватил ее маленький несессер и так ловко стал его подбрасывать, вместе с тремя яблоками, что директора притихли каждый в своем уголке. Но парень вдруг пошатнулся. Несессер, ударившись об угол верхней полки, раскрылся, и из него посыпалась всякая всячина. Валентин бросился подбирать и все извинялся перед Ириной за свою неловкость. Он положил туда и два аккредитива, которые улетели под скамью.

— Ого? Да еще вместе с контрольными талонами! — покачал он головой. — Вот этого, Ирина Анатольевна не стоит делать. Деньги любят осторожность… В дороге все может случиться…

— А я не боюсь! — улыбнулась Ирина. — Раз вы возле меня, так чего же мне бояться? Может быть, я наконец-то куплю себе у моря в горах домик. Не больше чем из двух комнаток с террасой, которая будет служить мне мастерской. И начну писать…

— А я вам буду посылать салюты с кораблей. Согласны? — засмеялся Валентин.

— Пожалуйста.

Оба директора сошли в степи на безлюдной станции, недалеко от которой должен был проходить большой оросительный канал, и Ирина осталась с Валентином наедине. И тут ее будто кто подменил. Она стала хмурой и замкнутой, забившись в уголок у окна. Наверное, думала, что Валентин, хорошо познакомившись во время пути, сразу начнет приставать к ней. Она заметила, как он смотрел на ее оголенные руки.

Но моряк, прикрыв дверь, легко вскочил на верхнюю полку и лег там, словно в купе никого не было. А Ирина сидела возле окна, безмолвная и, казалось, осиротевшая. Ей стало жаль, что она так плохо подумала об этом парне, который всю дорогу беспокоился, чтоб ей было удобно и хорошо. И так захотелось, чтобы он сел рядом, прижал к себе и обо всем расспросил простыми словами, не теми, какими говорили ее коллеги художники, скульпторы, которыми говорил и ее бывший муж Герман, скульптор по металлу.

Но моряк молчал и, казалось, даже не дышал. Она заговорила первая:

— Ну вот мы скоро и приедем. У вас тут, наверное, знакомые есть… Каждая вас радостно встретит…

— Нет, — равнодушно ответил Валентин. — Я за женским полом не волочусь…

— О, вряд ли, Валя, — лукаво ответила она, впервые называя его сокращенным именем/

— А почему вряд ли? Я могу повести вас в театр или в кино. Могу обойти с вами все бульвары и танцевальные площадки — словом, побывать везде, где собираются люди, и даю голову на отсечение, со мной не поздоровается ни одна женщина. Факт! Была у меня одна девушка тут; пока я ездил в Кронштадт в командировку, вышла замуж за офицера. И уехала на Тихий океан… Ну, что ж: у него звание повыше, да и жалованье больше… Вольному воля, а спасенному рай…

Он время от времени затягивался сигаретой, на потолке то тускнел, то поблескивал матовый плафон. Ирине снова стало жаль его.

— Не грустите, — сказала она. — Вы ведь еще совсем молоды… еще встретите на своем пути искреннее сердце…

— Что-то не видно таких сердец. И не слышно… Легко вам говорить, если у вас по этой линии все в ажуре. Деньги есть, домик в горах не сегодня-завтра будет… А потом дадите телеграмму — и прилетит на крыльях ваш скульптор…

Она долго молчала, потом вздохнула:

— Не прилетит… Ему водка и пьяные дружки дороже… Много горя он мне принес…

Валентин погасил докуренную сигарету, зажег новую. Кажется, и не шевельнулся, пока она говорила, как влюбленный, который, притаившись, слушает соловья. Наверное, представлял себе ее Германа — безвольного и ленивого пьяницу, всегда сонного и вялого. Ирина лечила мужа от алкоголя, но все напрасно. Потом устраивала подручным к разным скульпторам, но и от этого было мало пользы. Он вынес из дома всю ее одежду и пропил. Порвал и порезал все ее акварели, которые она так долго и с таким упоением рисовала. И все из-за того, что не давала ему денег на выпивку… Почему она его когда-то выбрала, полюбила?.. Не поймет теперь сама. Просто женщины часто не знают, чего хотят… Вот Валентин не любит спиртное. Ведь когда оба директора выпивали, он категорически отказался. А ей принес на какой-то станции бутылку натурального вина. Выпил с ней по рюмке, остальное же до сих пор стоит на столике. Кто знает, есть ли еще такие моряки…

— Неужели придется целый день ожидать теплохода? — спросила Ирина.

— О, да! — Валентин наконец оторвал от губ сигарету. — А я еще раз выясню на месте.

— Если так, то я бы хотела зайти к художникам на шелкоткацкий комбинат… Меня очень интересует их работа… Рядом море, горы, чудесные парки… Невиданная красота…

— Это можно, — Валентин снова затянулся сигаретой.

— А разве до сих пор нельзя было? Кажется, запрещение на въезд тут уже сняли?

— Давно… Теперь можно… Словом, там все выяснится, Ирен, не волнуйтесь. Хватит вам забот со своим пьянчужкой…

Она вспыхнула и укоризненно посмотрела на Валентина.

— Не надо, Валя… Он добрый… Это водка сбила его с толку… И не зовите меня Ирен… — Потом, помолчав, спросила: — Почему вы так много курите?

Валентин как будто нарочно закурил снова. Не ответил ей.

Лишь в багажной камере спросил, как она оценит свой чемодан. Никак. Там ценностей нет. Пусть Валентин сдает его, как и свой.

Он это и сделал. Говорил тихо, склонившись к Ирине, чтобы не слышала работница, которая принимала вещи на хранение. Парень отдал Ирине квитанцию на чемодан, и они поднялись на второй этаж вокзала, в ту комнату, где все эти дни ночевала Искра. Этой ночью Ирина будет здесь спать, а он, моряк, — напротив в мужской комнате, где две койки уже заняты, а его будет третья.

Оформляя ночлег, они задержались и потому не встретились с Искрой. А из-за того, что их автобус вот-вот должен был отправиться, они стремглав помчались к нему и сели уже на ходу. Конечно же у них не было ни единой секунды на то, чтобы рассматривать пассажиров, среди которых вместе с новыми подружками стояла и Искра в ожидании своего рейса.

…Ирина с новым спутником любовались вечерним Новоградом, долго сидели в ресторане, у самого моря, много танцевали. А в перерывах между танцами слушали, как мечтательно и убаюкивающе шумит морской прибой. И ушли почти последними.

10

— Ой, девочки, что же мне делать? — загоревала Искра, поставив посреди комнаты чемодан, ивовую корзинку и большой узел с подушками.

— Плясать! — ответила Олеся. — Квартира есть, на работу стала, а жених сам прибежит. Ты о них часто говоришь…

— Да что ты! — замахала руками Искра. — Нужен он мне! Не про это я.

— А про что?

— Не могу я тут сегодня одна оставаться! Я плакать начну от радости, что ли… Ну, пожалуйста, только на сегодня возьмите меня с собой. Возьмите, ладно?

Девушки неуверенно переглянулись. Они сегодня все заняты. Галя и Стася — в техникум на занятия идут, Светлана — у нее консультация в институте перед сессией. Олеся уже который день не находит себе места, дожидаясь из моря Гната. Поэтому она имеет право хотя бы на один свободный вечер, чтобы забежать на маяк к Дмитрию Григорьевичу и расспросить его про корабль Гната. Ольга уже куда-то убежала. Больше в комнате никого нет.

— Искра, пойдем со мной… А вы давайте по аудиториям рассыпайтесь, девчата, — решительно сказала Олеся.

— Олеся, если тебе куда-нибудь идти нужно, так я не буду хвостиком, — извинилась Искра, когда они остались вдвоем. — Я только так согласна, если ты свободна.

— Свободна до самых потемок. А потому пойду на маяк, узнать про Гната, он должен вернуться из плаванья.

— Возьми и меня на маяк. Я вам не буду мешать… Я просто посижу у моря, а потом потихоньку уйду совсем…

— Глупенькая ты, Искра. Зачем ты мне завидуешь? Разве у тебя никогда парня не было, никогда ты его не ждала?..

— Было, да сплыло, — вздохнула Искра. Но, заметив, как Олеся вмиг насторожилась, тут же спохватилась и снова стала расспрашивать: — Скажи, Олеся, а твой Гнат верный? Он не может обмануть? Да что мы стоим. Пошли. Если хочешь, отвечай. А нет — так показывай ваш город… Я ведь толком еще не видела…

Они шли по широкому бульвару, потом остановились в сквере, смотрели на море. Искра все засыпала Олесю вопросами, перескакивая с жизни личной на фабричную, интересовалась историей города и тут же выясняла вопрос о взаимоотношениях ткачих и моряков. Но все-таки больше всего ее интересовали отношения Олеси с красавцем моряком, который так долго плавает в море.

— Он верный и обмануть, я думаю, не сможет, — словно рассуждала вслух Олеся. — Он очень меня любит и ужасно ревнует. Да не в этом беда, Искра, не в этом…

— А в чем же, Олеся? — прижалась к ней Искра, не сводя внимательного взгляда с главной аллеи, по которой не спеша прогуливались офицеры и матросы с девушками.

«С нею что-то происходит. Что она бегает глазами по сторонам, не пропуская ни одной пары? Неужели ищет кого-нибудь? — глядя на Искру, думала Олеся. — Интересно, может, она нам неправду сказала? Постеснялась, что мы подумаем, будто она за женихами приехала? А если и вправду только из-за этого?»

Но Олеся ничего не сказала Искре. Наоборот, заговорила о Гнате искренне, откровенно, словно была давно дружна с Искрой. Но Искра, уловив ее минутное замешательство, снова спросила:

— А ревность — разве это злое чувство?

— Если оно слепое, то с ним горе, оно со временем может стать предательским… Да я не этого боюсь, Искра… Мой Гнат другой. Он чуточку феодал. Понимаешь, по своей психологии — отсталый феодал в зародыше. Он знает три вещи на свете: службу, непосредственное свое начальство в штабе и собственную квартиру на маяке, у стариков Яворских. Ну, конечно, в одну из этих его сторон жизни, в квартиру, должна входить и я. Это значит, что я должна после работы забыть обо всем на свете. Никаких тебе общественных дел ни в бригаде, ни в комитете комсомола. Я должна свою личную жизнь полностью подчинить ему… Это же ерунда, Искра. И откуда он у него, этот эгоизм? Как же тогда жить, если только на палубе, с матросами, все за одного, а один за всех? А на земле, вне службы, всё наоборот. И жена у него, как у немецкого бюргера, должна знать всего только три слова: киндер, кюхе, кирхе…

— Ребенок, кухня, церковь, — быстро перевела Искра и засмеялась. — Но ведь церковь здесь ни при чем, Олеся. Или он у тебя и на море богу молится?..

— Хуже, он вместо бога придумал идола похлестче: жена должна денно и нощно беречь его покой, уют, радеть только о нас двоих. Причем объясняет он это как будто бы и убедительно: что ты, мол, будешь разрываться между семьей и работой да еще общественными поручениями. Я люблю тебя и хочу, чтоб у моей жены жизнь была спокойна, да и содержать семью я в состоянии один. Ты понимаешь всю несуразность этого? Наша бригада стала жить по новым законам коммунистической морали… Ну, пусть у нас еще не все получается, но мы стараемся… Вот он говорит: «Я хочу», а мое мнение, мое желание на этот счет? Да и не он один. Я знаю многих офицеров, которые дальше этих заповедей ничего не видят и видеть не хотят…

— Олеся, — тронула Искра за рукав подругу. — А почему у вас одни моряки в погонах ходят, а другие без них, но тоже во флотских кителях и мичманках?.. Это что, они в свободное время могут так одеваться?.. Чтобы комендантский патруль не цеплялся по мелочам? Да?

— Нет. Без погон ходят демобилизованные. А военные моряки всегда одеты так, как приказывает комендант в этот день: то ли форма номер один, то ли два, то ли три или четыре.

— А я думала…

— Тут думай не думай, а закон, устав корабельный требует порядка.

— Значит, военный моряк не может надеть свою форму без погон?

— Нет, он скорее наденет гражданский костюм, чем военную форму, чтобы китель без погон или ремень без кортика. Зачем же? Золотые шевроны на рукавах все равно выдадут его звание, специальность и все прочее…

— Это хорошо. Очень хорошо, — обрадовалась Искра. — Сразу увидишь, где военный моряк, а где подделка!

Олеся внимательно посмотрела на нее, удивленно спросила:

— А разве, Искра, это так важно, где военный моряк, а где торговый? Ведь по одежке только встречают, а провожают по уму… Нередко бывает, что и на груди у него и на мичманке полный блеск, а в голове такой туман, что дальше некуда… Ведь не форма одежды определяет человеческую красоту…

— А у нас в Самгородке как выйдут парни и девушки на гулянку — словно сад расцветает, так красиво оденутся. И во все дорогое. У нас по одежке ценят и парня и девушку…

— А труд, работа? Разве они не облагораживают человека?

— Все это так. Но ведь одежда — результат труда. Как работал, так и заработал…

— Но ведь не все работают, а деньги все же загребают. Воришки, спекулянты, взяточники. Их-то одежда не может определить их работу на пользу общества, их личный вклад в наше общее дело. Ведь так, Искра?

Искра не ответила. Ее взгляд снова бегал по толпе, разыскивая среди незнакомых людей моряка без погон. Девушка всем своим существом чувствовала, что о н где-то здесь, совсем близко, но найти его никак не могла. Черные кители и мичманки были одинаковы на всех моряках, и от этого стандарта, разбивавшего ее мечты, рябило в глазах.

После того как она увидела Валентина с чужой женщиной в дверях переполненного автобуса, он стал мерещиться ей в каждом военном моряке, который шел под руку с девушкой или женщиной. От этого было так тяжело, что сердце жгло огнем, и перед Олесей было неудобно.

Теперь, правда, стало легче. Искра внимательнее начала присматриваться уже только к морякам без погон. Но и это причиняло много хлопот. У одного моряка оказались прилизанные узенькие усики. У второго мягкие курчавые бакенбарды. Третий сосал красивую, блестящую, давно погасшую трубку. И такое разочарование приносил Искре каждый моряк без погон, которого она перегоняла, таща за собой удивленную Олесю, и уже не слышала ни ее вопросов, ни странных и непривычных для нее мыслей.

Олеся даже оглянулась, словно сама хотела найти человека, который прятался тут и на расстоянии гипнотизировал Искру, водил ее за нос.

— Искра, что с тобой? — наконец спросила Олеся.

— Ничего, — постаралась улыбнуться Искра.

— Как это ничего? То тебя несет в толпу, и я бегу за тобой, как маленькая, то тебя вдруг уводит куда-то в сторону.

— А мне такие, как твой Гнат, нравятся, — вдруг неожиданно сказала Искра. — Если бы мне попался такой вот, верный, надежный, я бы ему ноги целовала. Я бы уж ему домашнее гнездышко так устроила да убрала, что он бы и нос никуда не показывал… Я давно о таком парне мечтаю, который бы на таких вот трех точках сидел, как твой, словно на мертвом якоре. Каждой девушке такого хочется, Олеся… Ты спроси любую из нас, она тебе скажет то же самое.

— То же самое? — иронически протянула Олеся.

— Да! То же самое, Олеся, — радостно подтвердила Искра.

— Смешно. А что ты скажешь, если такие люди засохнут на своих трех точках? Моя жена, мой дом, моя семья. И больше ничего. А где же здесь наше? Наша фабрика? Наша Родина? Наша цель? Да где здесь, наконец, наша работа?

Искра зевнула.

Олеся удивленно и холодно смерила ее взглядом.

— Ты против этого, Искра?

— Нет. Но только дайте мне и личное счастье. Дайте мне свое гнездышко, куда ни буря, ни гроза не залетят…

— И солнце не заглянет? — прибавила Олеся и спросила: — А что же там будет без солнца? Болото, тина, топь… Не знаю, как ты, а я даже не представляю, как можно жить вот без девчат, без друзей, без товарищей? Такая жизнь, по-моему, невыносима и ужасно скучная. Это еще при капитализме куда ни шло…

— Почему обязательно при капитализме? — вспыхнула Искра.

Она уже не бросала взгляды во все стороны, потому что они свернули и попали на тихую и безлюдную улицу, которая поднималась в гору, к самому маяку. Тут прохожих было совсем мало, Искра видела каждого издали, и потому она внимательнее слушала Олесю, пристальнее смотрела ей в глаза. И отвечала увереннее.

— К нам будут ходить гости. А мы к ним. Почему же это плохо? Каждая птица свое гнездо вьет. Закон природы. Против него никто не пойдет. Оно мое, а не наше.

— Хорошо, согласна, — уже спокойнее заговорила Олеся, — но беда в том, что это мое и на работе проявляется. Работа моя, и никому больше нет до нее дела. Какое мне дело, что у тебя нитка порвалась или нет основы? У меня свои напасти, чужие мне не нужны. Лишь бы у меня все в порядке было. Так или не так, Искра?

— Так. Только что поделаешь, если вся жизнь на этом построена. За один год ее не переделаешь, Олеся. Даже песня такая есть: «Сам пью, сам гуляю, сам постель я разбираю!» Сам!

— Не смейся, Искра, ты ведь сама скоро перестанешь петь эти песни… Ты другую затянешь, раз пришла к нам.

— На чьем возу едешь, того и песню поешь, — улыбнулась Искра.

— Нет, ты теперь не найдешь такую фабрику, где бы другую песню пели. Ты чувствуешь, как это здорово?

Искра вздохнула.

— Ты всегда такая, как сейчас, Олеся?

— Какая?

— Ну такая ясная и смелая… Тебя, наверное, никто с пути не собьет, потому что у тебя что на собрании, что дома — одна правда. А не как у других. У тех нет ничего святого за душой. Я б их вешала, гадов!..

— Зачем? Они же наши люди, только душа у них почернела, заела их зависть, погоня за длинным рублем, за богатством. Может, это внушили им их отцы, которых сделал такими капитализм. Да ну их! Что я тебе, лектор по распространению знаний или агитатор? Мы же гулять идем… Вон уже и маяк виден…

— А почему же? Ты здорово рассказываешь, — горячо сказала Искра и тут же не удержалась, чтобы не задеть Олесю. — Только на словах оно всегда все получается.

— Девушки! Можно вас на минуточку? — вдруг услышали они и, оглянувшись, увидели, как, перепрыгивая через лужи и размытую дождями брусчатку, к ним бежал Добряков.

Искра ойкнула. Все пропало. Сейчас он начнет расспрашивать о Валентине.

— Что ты? — участливо спросила Олеся.

— Ничего, это ведь мой знакомый… Они привезли меня к вам на машине, — выпалила Искра и, чтобы не дать старшине разговориться, начала первая: — Виктор, знакомься. Это Олеся Тиховод, комсорг нашей бригады. Прошу.

— Да мы давно знакомы, Искра. На всех комсомольских активах вместе бываем.

— А кроме этого?

— Не везет, — засмеялся Виктор. — Ходим, как говорят, разными курсами. А как ваши успехи, Искра? Как идут розыски?

Искра, отворачиваясь от Олеси, прижала ко рту палец. Виктор понял ее сразу и закашлялся. Олеся ничего не заметила.

— Позвольте быть вашим спутником, девчата? — попросил Виктор.

— А что ж, пожалуйста, — вырвалось у Искры. — Мы на маяк идем.

— Так я тоже с вами.

— Зачем? — удивилась Олеся.

Виктор объяснил:

— Вы, Олеся, спешите к старику, чтобы узнать, где там бродит Гнат Бурчак, лейтенант торпедного катера? А я иду, чтобы самому взглянуть на дальний рейд. Сухопутная моя командировка кончилась, и меня снова направили на крейсер. Но он в море. Вот я и жду у моря погоды. Чем без толку ждать, лучше посмотреть, где крейсер. Может, сам угадаю, когда он причалит к берегу?

— А тебя старик пустит на маяк? — спросила Олеся.

— Вчера пускал.

— Так ведь это вчера было. А сегодня, может, и заартачится. Ты его не знаешь.

— Знаю. Но перед тобой, Олеся, он все двери откроет. Тут уж и я непременно прошмыгну… Вы своей красотой так ослепите ему глаза, что он меня и не заметит…

— Заметит…

— Но уже будет поздно, — лукаво прищурившись, вздохнул старшина. — Он сразу начнет рассказывать про свой маяк, а потом только увидит меня. Именно тут ему и нужна будет аудитория. Тогда уж он не погонит. Это не в его характере…

— Ох и хитрый ты! — засмеялась Олеся.

— Не точно, Олеся. Моряк не хитрый, а бдительный. Он должен все предвидеть, взвесить и найти выход из самого сложного положения. Этому нас постоянно учит море… Так вот, пошли, девушки… Нечего терять зря время.

Он взял их под руку.

— Подождите! Без цветов не годится, — напомнила Олеся.

— Ах, да! Цветы! Цветы! Будут цветы! — закричал Виктор и потянул девушек к цветочному киоску.

11

Все произошло так внезапно и неожиданно, что Олеся все еще не могла прийти в себя. Кровь на рельсах до сих пор стояла перед глазами. Выстрелы Гната, пугающе прозвучавшие среди ночи, звенели в ушах, словно колокол, который бил и бил тревогу. Над тихой бухтой и в глубине туннелей несся полный отчаяния крик запыхавшейся и побледневшей Искры, которая прибежала, тяжело опираясь на крепкую руку главстаршины Виктора Добрякова. Если бы не Виктор, неизвестно, чем бы все это кончилось. Ночь темная. Время позднее. Все люди спят. На улицах ни комендантских патрулей, ни дружинников. А женщина, потеряв сознание, истекала кровью на рельсах, по которым с минуты на минуту должен был пролететь курьерский из Москвы. Уже грохочет это в глубоком и холодном тумане, по которому уходят вдаль рельсы.

Мертво. Тихо. Безлюдно. Только маяк вспыхивает среди ночи, как вчера и позавчера. Две секунды яркого, слепящего света — и снова на одну секунду непроглядная тьма. Так каждый день говорит с морем далекий маяк. Но услышали ли выстрелы и крик на маяке? Наверное, нет. Выстрелы прозвучали на дне глубокого ущелья, и звук их мог докатиться до маяка только по оврагу. А маяк стоял на горе рядом с вечным грохотом и шумом морской волны и ветра. И поэтому Дмитрий Григорьевич всю ночь невольно прислушивался к морю, словно не верил умным радарам и электронным приборам, которые день и ночь прослушивали и просвечивали море до самого дна. Давняя привычка, приобретенная на маяке еще тогда, когда этих приборов не было, заставляла старика делать все так, как до войны. Смотритель должен был ловить в море огоньки кораблей, каждую вспышку световой сигнализации, каждый сигнал катастрофы, который может возникнуть на горизонте.

Так вот, на маяке спокойствие, наступившее здесь еще задолго до прихода обеих девушек и главстаршины Добрякова. Правда, спокойствие это чисто внешнее, потому что Дмитрий Григорьевич еле сдерживал себя, кусая посиневшие губы. Его заскорузлые, вечно сбитые пальцы гнули стальной прут, словно это был ивовый прутик, из которого плетут лукошки. Он слушал жену, глядя себе под ноги, и время от времени вздыхал.

Анна Николаевна, зная нрав мужа, рассказывала историю Павла Зарвы осторожно, сдержанно, стараясь не вывести старика из равновесия_4 не взволновать его и без того износившееся сердце.

В комнате тихо и уютно. Пахнет лесным чабрецом и душицей. Это Олеся накосила у своей избушки душистой травы, которой теперь густо усыпан пол. Еще пахнет смолой, морскими водорослями, солью, йодом. Старик вдыхает эти запахи, время от времени посматривая в чистое окно, за которым раскинулся аккуратный дворик с буйно разросшейся акацией и высится каменная башня безмолвного маяка. Рядом с маяком вздымается длинное каменное строение, где находится запасная электростанция на тот случай, если вдруг наступят перебои в снабжении городской электроэнергией. Но даже если и эта, запасная, электростанция выйдет из строя, маяк все равно будет светить. Для этого у Дмитрия Григорьевича во второй половине дома наготове аккумуляторная станция. В высоких стеклянных посудинах залиты кислотой элементы. Они дают столько электроэнергии, что ее хватит не на один маяк. Вот и получается, что тут есть целых три источника света. И маяк никогда не потухнет, раз за ним смотрит Дмитрий Григорьевич Яворский, чародей и неизменный часовой морской стихии. Он так наловчился угадывать погоду, что куда тем синоптикам, которые рисуют розу ветров! Говорят — будет солнце, а на улице льет как из ведра. Пророчат с вечера бурю, а утром над ними смеется на море полный штиль. Дмитрий Григорьевич никогда не спешит со своим прогнозом. Даже в самый тяжелый шторм, когда на море не видишь ни горизонта, ни кораблей и никто не знает, когда этот шторм умается, старик спокойно объясняет:

— Утро принесет надежду… Обязательно…

И его прогнозы оказывались верными. Давняя морская поговорка — утро принесет надежду, — родившись в бурях и морских разгулявшихся стихиях, оправдывалась. Самая крутая непогода утихала каждый раз посреди ночи, и наутро снова выглядывало солнце, теплое и ласковое. И море уже не ревело, а только вздыхало, утомившись в трудной битве с шальными ветрами. Утро у старика всегда было символом всего ясного, доброго и счастливого не только на море, а и на земле, среди людей.

Сейчас старика волнует другое. Понимают ли там, на фабрике, что к Павлу надо быть внимательнее? Должны бы понимать… Правда, одно дело понимать, а другое — что-то делать, чтобы такие, как Зарва, не покатились вновь с горы. Дурень он, дурень, ни за что ни про что глаз потерять…

Анна Николаевна догадывается, что происходит с мужем, а потому и принимается не спеша перетирать посуду.

Старик же поднимается и идет к окну, которое выходит на маяк, к морю… Там, на море, испуганно билась о воду и громко кричала чайка. Высокая волна гремела у подножья маяка, заливая весь низ каменной башни.

Анна молчала.

В руке Дмитрия Григорьевича лопнул стальной прут и упал на пол. Старик толкнул локтем раму и распахнул настежь окно. В комнату ворвался грохот моря, соленый запах влажного ветра, а вместе с ним острый запах йода, смолы и еще чего-то, что всегда царит на морском побережье, когда начинается шторм и глубоко мутит воду.

Анна подошла к мужу, подала ему холодной воды:

— Выпей, Митя, не терзай себя понапрасну.

Даже не взглянул.

— А покойная его мать знала?

— Долго не знала. А когда услыхала, упала и уже не встала. При этом Ольга была.

— Какая это?

— Ну ее квартирантка, та, что в одной бригаде с Олесей. Ольга Чередник. Она и квартиру сохранила…

Соленый ветер ворвался в окно, разбросал седые волосы на голове старика, который, медленно опустившись на сосновую лавку, стоявшую вдоль стены, застланную старым ковриком, съежился весь, сжал зубы, словно ему сразу стало холодно и неприветливо от этого соленого ветра, без которого, кажется, он и жить не мог. Тихо, но как-то холодно и предубежденно спросил:

— А у вас, когда на работу в цех принимали, допытывались о прошлом, бередили небось рану?

— Нет.

— Хорошо. А то теперь такие языкатые пошли, им только повыспросить. Таким молокососам ничего не стоит ляпнуть ненароком, что он, мол, был вором — вором и останется.

— Это ты брось, старый. Да и молокососами напрасно ты их называешь.

— Напрасно… Да сопляки они все, переродились небось… А отчего, говорят, новенькая, что в Олесиной бригаде, все бегает да морякам в глаза заглядывает… Рановато еще… Только ведь приехала… Надо бы ей разъяснить все это…

— Разъяснили. Да не в этом дело… Просто у них в Самгородке, наверное, парней маловато… Вот и разбежались у девчонки глаза…

— Разбежались… Разбежались… — ворчал Дмитрий Григорьевич. — Смотри, чтобы у нее сердце вот так не разбежалось. А то напляшется твоя Искра по танцевальным площадкам — да и погаснет. Только пепел по ветру разнесет…

— Не волнуйся, Митя. Все будет отлично, — успокаивающе проговорила Анна и стала убирать в шкаф посуду.

— А я бы его взял на маяк!

— Павла, что ли?

— Да, его.

— Не сбивай уж его с толку, Митя. Человека бригада приняла. И отдел кадров дал согласие на оформление. А ты себе смену найдешь. Вот скоро начнется демобилизация… Только крикни, не один морячок прибежит…

— Думается мне, что он неплохой парень. Жаль только, что с малолетства споткнулся… Мне бы поговорить с ним, жена. Слышишь?

— Да вон он идет, как будто бы к нам, — взглянув в окно, сказала обрадованно Анна Николаевна.

Старик поднялся, спросил понимающе:

— Подстроила?

— Да отстань ты. Ничего я не подстраивала. Олеся их ведет. И Павла. И новенькую… Да еще и матроса какого-то. Кто бы это? А?

— Матроса я знаю. Это электрик с крейсера. Он и вчера прибегал, — взглянув в окно, засуетился старик. — А где мой новый китель с орденами? Где мичманка?

Олеся отрекомендовала Дмитрию Григорьевичу своих знакомых, и он затоптался, не зная, что ему делать. Вести всех сразу на маяк или пригласить в дом?

Выручила Олеся:

— Я не пойду на маяк, Дмитрий Григорьевич. Мне нужно с Анной Николаевной по секрету поговорить.

— Опять фракция? — спросил старик добродушно. — А мы пойдем. Да, товарищи?

— Да! — весело поддержал его Виктор.

— Вот это порядок! Так что же ты стоишь? Показывай гостям дорогу. Ты же тут свой, бывалый, — сказал главстаршине смотритель маяка.

— Дмитрий Григорьевич, взгляните на море. Не видно ли там наших? — крикнула ему вслед Олеся.

— Ты его сегодня жди, к вечеру. Ясно?

— Ясно, — улыбнулась та и зарделась.

— Соскучилась, Олеся? — спросила Анна Николаевна.

— Ой! Еще как соскучилась. Я ему цветов принесла. Откройте его комнату, пожалуйста.

— Да там не заперто. Проходи.

Олеся побежала по коридору, распахнула дверь комнаты Гната, которую он снимал у Яворских. И остановилась на пороге, как завороженная, словно боялась идти дальше, чтобы не спугнуть тишину, спокойствие и мечту, поселившиеся здесь с того времени, как девушка полюбила.

…Впервые они встретились на вечере ткачей и моряков в Доме офицеров флота, когда новогодний бал был в разгаре. Олеся стояла у самой двери, собираясь уходить, как вдруг вошел он. Один. Раскрасневшийся с мороза, немного усталый, но одетый во все новенькое, он, казалось, так и сиял весь.

— С Новым годом, девушка! С новым счастьем! — подошел он прямо к ней. — Как же вас зовут?

Олеся назвалась, подала руку. Пожал крепко. Она пошла с ним танцевать, и танцевалось ей легко. И было радостно до слез.

— Вы опоздали. Почему? — спросила она.

— Стоял на вахте.

— А где ваши друзья?

— Нет их еще у меня. Я недавно к вам назначен. Пока в гостинице живу.

— Ой! — не то с досадой, не то с сочувствием сказала Олеся и потянула его после вальса к своим, познакомила с девчатами, правда, он, кажется, мало обрадовался этому. Потом она его и на эту квартиру на маяке привела, упросила Анну Николаевну и Дмитрия Григорьевича сдать комнату одинокому моряку.

Олеся стоит на пороге и никак не может перешагнуть его, словно комната эта ей чужая и она в ней никогда не была. Все знакомо до боли. Железная солдатская кровать и синее матросское одеяло. Вместо коврика на стене висит астрономическая карта звездного неба. Над картой — кортик. На столике — глобус, большой корабельный компас.

— Проходи, Олеся! Ты что робеешь? — спросила Анна Николаевна.

Олеся вошла в комнату, огляделась: может, что-нибудь поправить, навести порядок? Нет, все на своем месте, и она лишь поставила цветы в глиняную вазу. В комнате сразу запахло не только морем, запахло жасмином и розами, и она жадно вдыхала этот запах.

— Посиди, Олеся, отдохни, я пока самовар поставлю, — сказала Анна Николаевна, прикрывая дверь.

Она видела, как, размахивая руками, показывал Дмитрий Григорьевич гостям маяк — наверное, рассказывал о том, как наши войска брали штурмом с моря Новоград и этот маяк. Нет, не так. Чтобы взять Новоград, им нужно было сначала захватить маяк, зажечь на нем огонь и показать путь десантным кораблям. Огонь маяка той ночью был для всех спасительной звездой.

— Зажечь маяк добровольно согласился отец Олеси Платон Тиховод, и с ним еще один моряк. Они высадились из резиновой шлюпки. Подползли сюда. На улице тьма, хоть глаз выколи. Дождь, ветер. Немцы боялись нос высунуть в такую непогоду. Платон догадался и постучал вот в эту дверь.

Старик подошел к маяку, показал, как тогда постучал отец Олеси. Тихо, но требовательно и решительно. И немного помолчав, старик сказал:

— Немцы откликнулись, и Платон заговорил по-ихнему. Он с малолетства подрабатывал у колонистов, вот и выучился. Беда научила. Немец открыл, и матрос, который стоял возле Платона, ударил немца финкой. Тихая смерть называется. Платон прикончил второго и стремглав бросился наверх, по этим ступеням.

Старик подвел гостей к винтовой лестнице и быстро стал подниматься вверх, четко и строго выговаривая каждое слово:

— Тут сто пятьдесят крутых ступеней, но Платон их знал хорошо, потому что когда-то служил на этом маяке; он бросился на верхнюю площадку, где линза и лампа, то есть сам фонарь. Платон уже добрался до нее. У него были спички, и зажигалки, и аккумуляторный фонарь. Только огня он не зажигал, пока бежал по ступеням.

Старик умолк, и они стали подниматься еще выше и выше, прислушиваясь к гулкому эху шагов. Парни и Искра несколько раз останавливались передохнуть, а старик поднимался легко, упругим, молодым шагом, не чувствуя ни усталости, ни высоты, ни одышки. Подождав, пока они взберутся на последний пролет, сказал:

— Но третий фашист, который притаился вверху, резанул Платона из автомата по ногам. Тиховод упал. Он услышал, как гитлеровец идет к нему по ступеням, и тоже дал очередь. Немец упал, а Платон почувствовал едкий запах бензина. Он попытался подняться, потом зажег спичку, увидел в углу бочку с бензином. Но тут прозвучал еще один выстрел. Пули были, наверное, термитные, потому что бензин загорелся. Платон собрался с силами, встал, ударил прикладом по окну, выбрался на балкон маяка, но было поздно. Ухватившись руками за металлические поручни, он пылал как факел.

Павел Зарва сжал губы и тоже ухватился за холодные перила. Искра взглянула вниз и отшатнулась, испугавшись высоты. Лишь главстаршина продолжал стоять не шелохнувшись, покусывая пересохшие губы.

— Он так и сгорел тут, отец нашей Олеси. И наверное, видел, как на его огонь рванулись в бухту торпедные катера и десантные баржи. Наши взяли Новоград и все бухты почти без боя. Платон погиб, спасая жизнь тысячам моряков. И сейчас все корабли, которые идут мимо нашего маяка, отдают ему честь. А фотография Платона висит в нашем музее. Посмотрите, когда будете там. Дочка очень на него похожа… Ну известно, после той ночи пришла к нам свобода, и кто-то назвал эту башню Маяком доброй надежды… Только кто назвал — до сих пор не знаем. Во всех лоциях мира он еще значится как Новоградский маяк, а на кораблях его уже называют Маяком доброй надежды… Он светит в вышине. Его далеко видно… Так вот вы, детки, если имеете желание, приходите ко мне почаще… Я научу вас своей профессии. Если захотите… смотрителем маяка стать не трудно. И экзамены все сдадите на пять. Ручаюсь…

Рассказ о трагической гибели Олесиного отца, казалось, парализовал всех. Хотя они и прислушивались к объяснениям старика о линзе и фонаре, смысл его слов теперь не доходил до них. Они даже не заметили, что уже стало смеркаться и рядом с ними вспыхнуло новое, ослепительное солнце в семьдесят тысяч свечей.

Они молча спустились вниз. И лишь направляясь к жилью смотрителя, оглянулись на этот огонь доброй надежды, который горел две секунды, чтобы угаснуть на одну и вспыхнуть снова на две.

…Когда вернулись с маяка, Олеси не застали. Анна Николаевна извинилась за нее, потому что девушка, как только зажегся маяк, побежала в гавань дожидаться Гната.

С маленьким букетиком жасмина она стояла под раскидистым платаном напротив контрольной будки, возле военных причалов, которые назывались «стенкой». Боевые корабли и швартовались к ней, хотя это был обыкновенный пирс, совсем не похожий на стену. Наконец через проходную, как и надлежало, прошли адмиралы. Потом — капитаны всех трех рангов. Потом лейтенанты, мичманы, старшины и матросы. А Гната все не было. Олеся отошла в самый дальний уголок скверика, чтобы не мозолить глаза прохожим, а сама не сводила глаз с проходной. Каждый раз, стоило лишь заскрипеть двери, сердце у нее, казалось, взлетало к самому горлу, словно его кто-то сжимал холодной рукой, а потом срывалось в пропасть и больно ныло.

В ней откликнулся голос той, первой девушки, которая всегда была на людях:

«И что торчишь здесь, дурочка? Если любит он тебя, сам найдет. Стыдно тебе здесь слоняться. Разве много у тебя свободного времени?» — «Это не я пришла, это меня ноги сами принесли. Люблю его. Люблю! — протестовал второй голос. — Должна же я сказать Гнату, что уже не живу в лесу, а переехала в общежитие». — «Ну и что? Думаешь, он в лес к тебе сразу побежит, не зайдя даже к себе на квартиру?»

Она так задумалась, что не заметила, как скрипнула дверь проходной и Гнат быстро вышел на широкую аллею. Голова опущена вниз, правое плечо вперед, словно пробирается сквозь толпу. Олеся бросилась ему навстречу, и он обнял ее, а потом приподнял, завертел вокруг себя так, что чуть не слетела мичманка, поцеловал, не опуская на землю. Только спросил шепотом:

— Давно ждешь?

— Не-ет. Только что прибежала, — схитрила Олеся, не зная, что каждая на ее месте ответила бы то же.

— Вот и порядок. А то мы заканителились сегодня. Все такое сложное, чтоб ему…

— А я думала, что оружие сдавал и опять очередь…

— Нет, оружие мне оставили. Приказано носить его всегда при себе. И днем и ночью.

— Всем?

— Нет. Не всем, да какое это имеет значение. Мы снова вместе, Олеся, это главное. Пойдем в парк. Потанцуем. Идет? Меня до сих пор качает море. Надо же равновесие вернуть. Пойдем напрямик, прямо по рельсам.

Они сбежали по склону. И там, на рельсах, Олеся дико закричала, наткнувшись на женщину с перерезанным горлом, истекающую кровью. И тогда Гнат выхватил пистолет и дважды выстрелил. Потом послышались тревожные свистки дружинников и милиции. Но первыми подоспели Искра с Виктором, которые, распрощавшись со смотрителем маяка и Павлом, пошли гулять к морю. И когда несчастную женщину клали на носилки, освещая фонариком, Искра узнала в ней ту высокую и стройную пассажирку, которую так быстро втолкнул в автобус Валентин. В отчаянии девушка закрыла руками лицо, но тут же невольно оглянулась. Валентина не было, и ничто не говорило о его присутствии, как она ни всматривалась в темноту.

12

Гулянье их сорвалось. Гнат расстроился вконец: сначала они вызвали «скорую помощь», а потом Олеся потащила его в больницу и заставила там чего-то ждать, хотя в приемном покое дежурный хирург сказал, что они больше не нужны.

— Ну пойдем же, — настаивал Гнат. — Мы же тут совсем не нужны, ты же слышала.

— Ну что ты! А кровь? Ведь у нас разные группы крови. — Олеся не соглашалась уходить.

— Если бы нужна была кровь, давно бы сказали.

— Товарищ лейтенант, вы же офицер флота, а говорите такое. Прямо странно вас слушать, — вмешалась Искра.

— Ничего тут странного нет, уважаемая девушка, — сдерживаясь, проговорил Гнат. — До сих пор все было в порядке. Морской патруль держал на замке все подступы к городу. А теперь открыли. Вот и удивляйтесь.

Страх, который сковал Олесю там, на рельсах, уже прошел. Как же так? — думала она. В их районе, где бригады ткачей борются за высокое звание, а военные моряки денно и нощно стоят на вахте спокойствия и мира, какая-то грязная рука посягнула на человеческую жизнь? Этого ведь не должно быть!

— Подождем все-таки, а вдруг понадобимся, — решительно проговорила Олеся и уселась на белый табурет. Гнат нахмурился и громко вздохнул.

На крыльце послышались громкие шаги. Наверное, кого-то снова привезли. Но вошел Иван Корзун в штатском, вытирая платком мокрый лоб.

— Ну вот! — обрадовался Гнат. — Они теперь мигом все выяснят.

Корзун удивленно взглянул на них, слегка поклонился и быстро зашагал по коридору. Олеся видела, как хирург распахнул перед ним дверь и кивком пригласил войти.

В окнах играли сигнальные огни кораблей, писал свои позывные маяк и билось разгневанное поседевшее море, срывая злость на прибрежных камнях и расшатанных дощатых причалах, а тут в операционной было ясно и тихо, только очень уж пахло эфиром.

И может, от этой тишины или от резкого запаха женщина пришла в себя. Хирург позволил Корзуну подойти к ней.

— Вам нельзя говорить. Но, возможно, вы напишете свою фамилию и хотя бы в двух словах, что произошло.

Она взглянула на него полными слез глазами, и горькая морщинка легла у нее на лбу.

Ей так трудно было писать, что все лицо покрылось крупными каплями пота и искусанные губы сжались от страшной боли. Все же, превозмогая боль, она написала: «Ирина Анатольевна Чугай. Чемодан в камере на вокзале».

Карандаш выпал у женщины из рук и покатился по полу. Хирург легонько отстранил Корзуна, показывая глазами на дверь. Тот мигом сложил блокнот и запихнул его во внутренний карман пиджака. Никто не видел написанных женщиной слов. Никто их не прочитал.

Срывая на ходу халат, Корзун стремительно бросился к двери, не отвечая на расспросы Олеси. И никто не обратил внимания, что вслед за ним выскочила Искра.

Перескакивая через две ступени, Искра в одно мгновение оказалась на улице перед легковым автомобилем, который как раз разворачивался. Преградив путь машине, Искра развела руки в стороны, не давая ей проехать.

— Сумасшедшая! Что это она? — зло сказал Корзун. И приоткрыл дверцу.

— Подвезите меня, пожалуйста. Тут недалеко. Я вас очень прошу. Я из бригады Олеси Тиховод, — заспешила Искра, легонько рванув заднюю дверцу.

Корзун не успел даже рта раскрыть, как она уже устроилась возле него, поправляя на коленях юбку.

— Мне недалеко… А уже поздно… В район маяка…

— Только до привокзальной площади… Давай! — сухо проговорил Корзун.

Машина рванула с места, не обращая внимания ни на какие знаки и светофоры.

— Вы знаете, мы все так испугались! — Искра не молчала ни минуты. — Гнат хочет еще стрелять, а мы не даем. Виктор бросился в будку стрелочника к телефону, а она, бедная, истекает кровью, даже в горле у нее булькает. Правда, «скорая помощь» тут как тут. Как с неба упала. Даже две сразу. Наша, из больницы, и флотская, из госпиталя. Мы вместе с ними и приехали в больницу. А когда те отъезжали, милиция как раз подъехала. Только вас я там не видела. Или вас там не было?

— А я вас не замечал в бригаде Олеси, — ответил Корзун.

— Так я же новенькая. Только что приехала…

— А зачем?

— Как это зачем? — обиделась Искра. — По комсомольской путевке, как на целину. Вам же нужны ткачи? Вот я и приехала… И сразу попала в такую переделку. За что это ее, бедняжку? Это наш кто-то сделал, новоградский. Чужой не мог знать эту стежку, мне Олеся так сказала. У вас, наверное, все подозрительные местные типы на учете. И вы легко найдете убийцу, раз он местный… Правда?

— Стоп! — вдруг резко сказал Корзун.

Водитель затормозил так, что завизжали колеса.

— Вот вам привокзальная площадь, гражданочка. Мы едем в другую сторону, прошу… Выходите…

— Счастливого пути! — бодро проговорила Искра, выскакивая на безлюдный тротуар.

Машина завернула в глухой переулок за вокзалом. «Эх, была не была!» — подумала Искра и нырнула в заросли пристанционного скверика, недалеко от буфета, который гудел и всхлипывал хмельными голосами запоздавших пассажиров и любителей выпить.

Искра не ошиблась. Знакомая машина блеснула огнями за вокзалом и вскоре, заскрежетав тормозами, остановилась на привокзальной площади, у главного входа. Корзун быстро побежал в ресторан. Искра незаметно пересекла площадь там, где не было фонарей, и стала поправлять платок, глядя в высокое ресторанное окно. Корзуна не было. Не увидела его Искра и сквозь раскрытую дверь у буфетной стойки, зайдя для этого в вокзал. Тогда метнулась вниз, к багажной камере, где недавно оставляла на хранение вещи. Корзун выходил как раз из боковой двери в сопровождении двух железнодорожников, которые тихо и услужливо повторяли: «Будет сделано. Будет сделано…»

Искра отвернулась к стене, словно завязывая платок, и капитан Корзун ее не заметил.

«Боже мой! Что же будет теперь? — испуганно подумала она. — Валентин выходил с ней из этой камеры. О боже мой, боже мой. Зачем ты меня так тяжко караешь? Разве ты не видишь, что любовь приносит людям радость, а мне только печаль, огорчения и хлопоты?»…

…Корзун теперь сидел в ресторане. Он ничего не ел и пил только нарзан. Казалось, кого-то дожидался, потому что время от времени поглядывал на дверь, как только кто-нибудь входил. В камеру хранения спустились два милиционера. Два других вышли из вокзала и исчезли в скверике, который прилегал к перрону.

«Что делать? Что делать?» — волновалась Искра, не находя себе места. Она видела, что в камере хранения засада. И ей все казалось, что Валентин обязательно попадет из-за этой истории в беду.

«Ты должна предупредить его. Ведь он никакого отношения к этому покушению не имеет. Это не в его натуре. Да он просто не способен на такую подлость. Спасти его, его надо спасти».

Искра снова, в который раз, обежала привокзальный скверик, сама не зная, как поступить дальше. И вдруг услышала его голос. Он! Родной и дорогой Валентин. Она уже хотела броситься к нему, чтобы поскорее предупредить. Но он был не один. С ним шел какой-то высокий и грузный мужчина в потертой мичманке и старой тельняшке, которая выглядывала из-под расстегнутого ворота кителя.

— Значит, завтра на пристани? Слово? — сказал он, ударив по плечу Валентина, и это даже обидело Искру. Какой-то пьяница, наверное из торгашей, моряк торгового флота, а так нахально обращается с Валентином.

— Добро! Я буду ждать на палубе, — ответил Валентин и подал ему руку. — Только не опаздывай. Корабельный порядок знаешь?

— Не забыл. Буду как штык.

И пошатываясь, он пошел в сторону пивной в самый конец скверика.

Искра ждала, что будет дальше. Валентин одернул китель, поправил новую мичманку с золотистым крабом, в котором тускло поблескивал вышитый позументами якорь, взглянул на свои начищенные ботинки и довольно улыбнулся. Потом вынул носовой платок и вытер им со лба пот. Даже не взглянув в сторону вокзала, он широко зашагал к морю, по гранитным ступеням. Искра не выдержала и выбежала ему навстречу.

Валентин отпрянул и побледнел.

— Валя, миленький! Это же я, Искра! — бросилась она к нему.

— Ты? Не сон ли? Да откуда ты взялась? — он крепко обнял Искру. И сразу же у нее перехватило дыхание от такого страстного поцелуя, что она не могла сказать ни слова.

— Ну и здорово! Вот так встреча! — передохнул Валентин. — И не думал, и не гадал…

— Ты на вокзале был? — вдруг спросила Искра.

— Зачем?

— А в камере хранения? — тревожно взглянула на него девушка.

— В камере? — удивленно переспросил Валентин. — А что я там забыл? Такое скажешь. Мой пароход уходит завтра, и этот вокзал мне ни к чему. Я встретил друга, и мне стало жаль его.

Спился человек, а мастер — золотые руки. Вот мы и зашли пивка выпить. Ты же слышала, как мы прощались, а?

— Слышала, Валенька, все слышала. А самое дорогое, что снова тебя услыхала, орел ты мой сизокрылый. Я ведь тебя искать приехала. Из-за этого и на работу поступила. Все мне опротивело в Самгородке, как ты уехал. А как только открыли Новоград, я все мигом бросила.

— Ох беда, беда! — прижал ее снова Валентин. — Что же ты не написала, что приедешь?

— А зачем?

— Как зачем? Меня отсюда перевели. Я теперь на ремонте китобойной флотилии. Вот видишь, и эмблема новая на мичманке. И шевроны совсем другие на рукаве. Механик по котлам. Еще не забыла, Искорка, вот ту: «В котлах уже нет больше пару…»? Вот как раз я по этой линии. Котлы, турбины, измерительная аппаратура и тэ дэ и тэ пэ. Ну хорошо, что я тебя встретил перед отъездом. Теперь у нас снова все пойдет по-старому, как в Самгородке. И уже никто нам не посмеет стать поперек дороги, Искорка моя милая. Никто!

— А где твои погоны?

— Ха-ха! — засмеялся Валентин. — Сразу видно, что ты из Самгородка. Разве китобои носят погоны? Погоны у военных моряков, а мы штатские. Мы как запорожцы: плывут и песни распевают. Мы — вольница, Искорка. То, что тебе больше всего по вкусу. Ты в общежитии живешь? Я тебя провожу, а сначала давай пройдемся.

Они дошли до обрыва у железной дороги. Валентин сказал:

— Пойдем напрямик… Тут тропка. Так будет ближе…

Искра заколебалась. Перед глазами вдруг всплыла женщина… Девушка взглянула на руки Валентина. Они были белые, чистые. Но сомнение сделало свое дело.

— Что ты, Искорка? Пойдем.

— Не пойду! Ты обманываешь меня! Другую себе завел, — вдруг не выдержала Искра и отпрянула от Валентина.

— Другая? Да ты с ума сошла, глупенькая!

— Нет. Другая. Сама видела, как ты сажал ее в автобус. Вон там, на той остановке. И вслед за ней втиснулся в машину, еще в двери стал, руки крестом сделал, чтобы она, смотри, не выпала.

— Дурочка! А ты вот это видела у меня на руке? — Валентин рывком закатал рукав кителя, показал Искре большие золотые часы с таким же массивным браслетом: — Смотри, Искра, это же не иголка! Я ношу их с того времени, как стал на работу в китобойной флотилии. Настоящие швейцарские золотые часы и такой же браслет. Мне их привезли друзья из Кейптауна, где останавливаются корабли флотилии. Уж их бы ты заметила?

Он вел ее по тихим, безлюдным улицам, клялся в верности, в любви, как и там, в березовой роще в Самгородке, и эти воспоминания растопили сердце Искры. Она ответила на его горячие поцелуи, прижалась к любимому, потеряла голову. Опомнилась лишь на окраине, у входа на старинное кладбище.

— Валя, ты что? Куда мы идем?

— Мертвые срама не имут, Искорка.

— Нет, нет! Как ты можешь? Я не пойду, Валя, мне страшно.

Он привлек ее, хотел поцеловать, но Искра вырвалась. Правда, она ждала, что он начнет уговаривать, наконец, насильно уведет, но Валентин спокойно взглянул на нее, пожал плечами и совсем ласково и тихо проговорил:

— Как хочешь, Искорка. Пойдем обратно. Покажешь мне, где живешь. Ладно?

— Угу, — тихо промычала Искра и медленно повернула обратно, а сама жалела, что все так кончилось.

13

Павел сидел возле шкафчика с посудой у окна, перебирал мелкие хозяйственные вещи в большой жестяной коробке, ощупывал, как скупой, прижимая к груди каждую, словно прощался навеки со своим богатством. Наперсток, вышитая подушечка с иголками, воск, которым смолят суровые нитки. Две большие иглы, которыми зашивают мешки. Сломанная мамина сережка. Какая-то дешевая брошка. Заржавевший крестик на красной ниточке. И пуговицы. Сколько тут было пуговиц! Отцовские — с якорями. Мамины — стеклянные и пластмассовые.

Он взял наперсток, надел на палец, стал внимательно рассматривать его. Задумался.

«Видишь, и ты состарился! Хоть и железный, а и тебя пробили. Берег матери пальцы, чтобы игла не уколола, а сам проносился. Ох, мама, мама! Сколько вы перештопали и перечинили, за нами присматривая. Двое нас было. Отец да я. Разве двое? А целая больница! Вы же и в больнице стирали белье…»

Павел разворачивает затертую до дыр флотскую газету, которую прислали матери моряки, и перед его глазами встает отец. Портрет в газете уже потускнел, словно отец смотрит сквозь седой туман. И на нем расплылись темные большие пятна. Это мамины слезы. Следы сотен рук, потому что тогда газета обошла чуть не весь Новоград, как только ее принес почтальон.

Из соленого тумана выплывает отец. Павел отчетливо представляет себе ночь на море, которое бешено бьется в железные борта катера, ему даже слышится шум прибоя. Он вспоминает, как к ним приезжал матрос, который чудом спасся. Он плавал на спасательном кругу и его, потерявшего сознание, подобрал наш сторожевик, возвращавшийся с задания. Павел слушал рассказ матроса и запомнил его навсегда.

Одинокий катер вел главстаршина Остап Зарва, помня короткий приказ: прорваться в бухту, вызвать огонь на себя и засечь огневые точки. Это была разведка боем. Остап Зарва помнил не только о ней. Он думал, что где-то там, на темном берегу, в подвале или землянке живут его жена и сын. Четверо матросов припали к пулеметам на палубе. Моторист замер возле дизеля. И берег выскочил из темноты как-то неожиданно. В небо сразу взвились ослепительные лучи прожекторов. Видно, гитлеровцы приняли грохот моторов за гул самолетов. Но вот, словно по команде, лучи упали в море и запрыгали по волнам, скрестились, схватив катер в тиски. Тихий берег сразу дрогнул громом пушек, вспыхнул огнем батарейных выстрелов. Перед катером поднялись пенистые столбы разрывов. По палубе и по бортам застучали осколки. Что-то острое ожгло плечо Остапа. Руки обмякли, но не упали со штурвала. Он собрал последние силы.

— Полный вперед! — приказал Зарва.

Катер ворвался в бухту. Матросы ударили из пулеметов по вражеским катерам, и там начался пожар, послышался взрыв. Все огневые точки противника были засечены. Задание выполнено. Можно было возвращаться обратно. Зарва переложил руль. Но мотор молчал. Из машинного отделения еле выбрался моторист, его тоже ранило. Когда Остап Зарва наклонился к нему, тот был уже мертв.

Катер беспомощно качался на волнах. Фашисты почему-то прекратили огонь.

— Гады! Вон чего захотели! — зло ругнулся Зарва, когда увидел, что от берега отчалили три немецких катера.

— Огонь! — приказал Зарва и по привычке рванулся на ходовой мостик.

И тогда завязался неравный бой. У Павла и сейчас пробежал по спине мороз, когда он вспомнил рассказ уцелевшего матроса. К Остапу подполз еле живой комендор, у него были перебиты ноги.

— Патроны кончились, командир, — только и успел сказать он, и его огромное тело распласталось по палубе.

Главстаршина закусил губу. Решение пришло внезапно. Припав к прожектору, Остап Зарва просигналил в темноту: «Гибну, но не сдаюсь!»

Фашистские катера подошли вплотную. Остап сорвал с гранаты предохранитель, швырнул его на стеллажи, где лежали глубинные бомбы. Взрыв страшной силы всколыхнул штормовое море. И катер ушел на дно.

Павел вынимает из коробки выцветшую муаровую ленточку с матросской бескозырки. Эту ленточку передал Зарвам в память об отце матрос с катера.

Он подходит к окну, становится на табурет и, погасив свет, смотрит на краешек глубокой бухты, которая переходит в морскую даль. Тут был последний бой катера, которым командовал главстаршина Остап Зарва. Тут они пошли на дно. «Но где, в каком квадрате? На каком румбе, отец, искать твою могилу! Море. Везде море. Оно не оставляет следов. К матери я еще приду, цветы ей принесу. Посажу калину в изголовье. А где же твоя могила, отец? Куда к тебе прийти? Кто покажет мне тропку, отец?»

Не зажигая огня, Павел закурил и вышел на веранду. Заметил Ольгу Чередник, которая кралась вдоль забора, где густо разрослась вся в цвету сирень. Что это она прячется? Странно. Ведь она давно ушла из дома, сказала, что гулять в город. Хорошо, что увидел ее вовремя и не вышел во двор, не то перепугалась бы. Еще подумала бы, что он за ней следит. Вот неувязка.

Кто-то быстро прошагал вдоль забора, но Ольга не дала ему дойти до калитки. Остановила, протянув руку из-за штакетника. Потом выбежала на улицу, взяла этого человека под руку, прижалась головой к его плечу, и они ушли.

— Будь счастлива, Ольга, — пожелал ей Павел.

Если бы он услышал, о чем те двое говорили, он, может быть, и не пожелал бы ей счастья.

Ольга первой начала разговор:

— Я так боялась, Василек, что ты придешь и тебя увидят. Скандал…

— Кто увидит? — удивился Василий Бурый.

— Ну, как кто, Павел и Искра, ты уж про все забыл.

— Да я и не подумал про это, — свистнул Василий, прибавляя шагу. — Значит, нужно принимать кардинальные меры.

— А что?

— Ну переведу тебя в другую бригаду, чтобы не тыкали в глаза, если начнут догадываться… Моральный фактор у нас на первом месте, Ольга…

— А любовь на каком? Какой это фактор, если она искренняя и горячая? Что молчишь? Скажи мне, объясни…

— Нам с тобой хорошо, когда мы вместе? Хорошо. Вот и весь тебе фактор, Оля. Давай гулять, пока гуляется…

— А жена? А дети?

— Это мое личное дело…

— Личное? А если о нем узнает хозяин моей квартиры. А потом Олеся. Что тогда, Василек? Ох, боюсь я. Чует мое сердце беду… Уж и встречаться нам негде… На квартире у меня каюк…

— Что-нибудь придумаем… Давай в лес пройдемся… Там свидетелей нет. Корзун со своей братией ушел… Везде приволье. Рай для влюбленных…

Они ушли, тесно прижавшись друг к другу.

Павел уже забыл о них, вслушиваясь в притихший говор города и шум моря, бившегося о каменные глыбы на песке.

Он снова закурил, глубоко затянулся едким дымом сигареты и двинулся по тропке.

Под ногами зашуршал мелкий гравий, напоминая о далеком детстве, в котором было так много солнца, ветра, морской воды и цветов. Цветы росли вот тут у окон, а теперь их нет. Кусты разбежались во все стороны, заглушили цветы. Кто их насажал? Мать не сажала деревья, а все больше цветы и виноград. Виноград пропал, а за деревьями, наверное, присматривают, вон как вытянулись… Свет не без добрых людей…

И на сердце сразу стало легко и спокойно, словно грудь согрело отцовское тепло. Павлу захотелось упасть на траву и так лежать и лежать.

Он подошел к калитке. Оглянулся, словно хотел увидеть кого-нибудь у себя во дворе. Но там было пусто. Павел был один.

Шумит на море шторм, крепкая волна разбивается о берег, даже далекие звезды начинают, словно с испугу, мелко дрожать. Кажется, еще один такой удар — и звезды посыплются на землю, как райские яблоки в бурю. Откуда-то с гор, из лесной чащи, доносится далекая песня. И Павел завидует, потому что два голоса ее тянут. А он один-одинешенек. А тут еще воспоминания переворачивают всю душу. Грустно, горько и немножко жаль себя. Такая досада, что Павел снова закурил, чиркнув о коробок сразу тремя спичками. Этот огонек, вероятно, привлек чье-то внимание, потому что из темноты улицы кто-то предупреждающе кашлянул и громко проговорил:

— Добрый вечер, коллега! Что скучаешь один?

— Давай вдвоем поскучаем, — улыбнулся Павел, силясь узнать этот голос.

— Некогда, Павло! Пойдем со мной, если хочешь.

— А кто ты? — так и не угадал Павел.

— Летучий голландец, — засмеялся неизвестный. — Вот дай огонька, тогда и увидишь.

Павел при свете спички узнал Андрея Мороза. Андрей стоял рядом, у калитки.

— А ты что ж это? — спросил Зарва. — Без девчат скучаешь?

— Да ну их! — махнул рукой Андрей. — Очень уж у них гонору много, внимания им много уделяй, а тут такое случилось. Всех дружинников подняли по тревоге. Кто-то женщину зарезал на путях.

Павел тут же вскочил и мигом вылетел на улицу, грохнув калиткой.

— Ты что, спятил? Женщину? Перестань ты!

— Не до шуток мне. Я уж к бригадиру бегал. А его дома нет.

— Зачем он тебе?

— Он у нас дружинник. В городе тревога. Все выезды из города надо закрыть.

— Возьми меня с собой, — попросил Павел. — Эх, попался бы мне кто-нибудь из этих мастеров мокрого дела… Всю жизнь мне искалечили. Ведь я тогда совсем мальчишкой был. Ненавижу я их, Андрей, люто!

— Ладно, Павло, хватит, — к чему старое вспоминать? Пойдем. Наш район возле вокзала, — проговорил Андрей. — Особенно внимательно приказали наблюдать за камерой хранения. Сколько я тут, ни одного такого случая не было. И вот на тебе. Женщину. У нас даже воров тут не было…

На привокзальной площади пустынно. Ни голубей, которые стаями ворковали на тротуаре весь день, ни длинных очередей возле троллейбусных или автобусных остановок, возникавших после каждого очередного поезда. Давно исчезли и настойчивые надоедливые носильщики, которые брались не только снести пассажирам вещи, а и найти желающим отдельную комнату или угол недалеко от морского пляжа.

Андрей хотел было выйти на ярко освещенную фонарями привокзальную площадь, но Павел рывком потянул его к себе.

— Назад! Ты что это, ведь площадь пустая и на ней каждый камешек виден!

— Ну и что?

— А то, что они первые нас увидят и своего носа тут и не высунут, браток. Их надо ждать в засаде. Садись на скамейку напротив калитки, а я сбоку. И ни гу-гу. Могила. Тогда, может быть, что-нибудь и заметим. А как высунемся на свет, тогда пиши пропало.

— А ты хитрый. Сразу видать, что бывал в переделках, — не то осуждающе, не то одобрительно сказал Андрей.

— Жизнь меня многому научила, — горько вздохнул Павел. — Только теперь со старым покончено…

К вокзалу подкатило такси, высыпалась веселая компания моряков китобойной флотилии, которые явно приехали догулять вечер, потому что остальные рестораны были теперь уже закрыты.

Потом одно за другим подъехали еще два такси. Сразу вслед за ними еще одно — к самому входу в вокзал. Из него вышел крепкий мужчина, с пышной шевелюрой, тряхнул головой, отбрасывая волосы со лба, направился к подвалу, где помещалась камера хранения. Как только он исчез в дверях, машина проехала вперед и остановилась на стоянке. Вскоре появилась еще одна машина, остановилась недалеко от главного входа. Из такси никто не выходил, и шофер не включил зеленый огонек. Это показалось Павлу подозрительным.

— Они! Вот побей меня гром, они! — шепнул он Андрею. — Вот увидишь, сейчас он вынесет чемодан, сядет в машину, и когда она будет проезжать мимо нас, я брошусь ей наперерез. Прямо под колеса. А ты сразу к водителю.

— Ладно, — неуверенно сказал Андрей.

Но машина не поехала вокруг площади, даже не развернулась. Чубатый спокойно вынес большой чемодан, который сильно оттягивал руку, и, поставив его в такси, медленно пошел обратно. Второе такси тоже не двинулось с места. Чубатый снова спустился в подвал. Это еще больше насторожило Павла. Андрей же только засмеялся:

— Самые обыкновенные пассажиры, и все тут.

— Ты погоди чуток, — вспыхнул Павел, но не договорил.

Словно вихрь, тяжело пыхтя, вылетел чубатый и бросился к своей машине, размахивая пустыми руками. Но тут случилось странное и неожиданное. Машина вдруг рванулась с места и, не разворачиваясь, помчалась в глухой переулок, который вел к маяку и дальше в сторону леса. Чубатый зло выругался и погрозил ей вслед кулаком.

— Лови! — вскрикнул Павел и бросился через площадь к чубатому, потянув за собой Андрея.

Тот, увидев их, с ходу вскочил в машину, которая стояла у центрального подъезда, и та вмиг скрылась за углом. Павел лишь теперь увидел, что на ней не было шахматной полоски. Значит, не такси. Они помчались по ступенькам вниз, к багажному отделению. И тут же у двери столкнулись с двумя милиционерами. На полу у стены, разбросав руки, лежал окровавленный Иван Корзун.

Все вместе они посадили Корзуна на дубовую лавку, запрокинули ему голову, чтобы остановить кровь. Раны у него не было. Бандит ударил капитана кулаком в переносицу, а потом в висок. От удара в висок Корзун и потерял сознание.

Один из милиционеров сел возле него:

— Ну, давай рассказывай, — превозмогая боль, проговорил Корзун.

— Окошко все время было закрыто. Что происходит в камере, никто не видел, — начал милиционер. — А потом в окошко постучали. Человек показал паспорт и дал квитанцию. Мне хотелось его получше рассмотреть, ведь здесь не очень светло.

— А ты? Где ты был? — поглядел Корзун на второго милиционера.

— Я сидел у двери и ждал сигнала. Как было условлено, — виновато сказал милиционер.

— Когда кладовщица считала, — продолжал первый, — он спросил: «А вещи жены я смогу получить? Вы же, наверное, формалисты. Доверенность, наверное, станете требовать?..» Кладовщица коротко объяснила: «Почему же доверенность? Принесите паспорт жены, квитанцию, и выдам»… Он побежал с чемоданом к машине и скоро вернулся с другим паспортом. И кладовщица сделала глупость: взяла и положила паспорт на имя Ирины Анатольевны Чугай ко мне на стол. А ведь за первый чемодан она сама брала деньги. Это была первая ошибка. А кроме того, бандит, видно, что-то заподозрил, заглянул в окошко и увидел там его, — милиционер кивнул на коллегу. — Вот и побежал. Пока мы открыли дверь…

— Бандит сбил меня с ног… Эх вы, растяпы, — крикнул Корзун. Кровь снова хлынула ему на грудь, заливая белую вышитую сорочку под темно-синим пиджаком.

14

Правду говорила тетка Ивга, что не каждое ясное и чистое утро заканчивается добрым и счастливым вечером. Оно как легкомысленная девушка, которая сначала танцует, хохочет, а к вечеру, глядишь, плачет. Так и тут получилось.

Хотя Ольга и Искра поздно вернулись накануне, проснулись они рано. Правда, Искра хотела подняться первой, но Ольга опередила ее. Искра еще протирала сонные глаза, а Ольга уже заваривала чай, подсаливала картошку, которая дымилась в кастрюле на керогазе.

— Ой! Я проспала! — вскочила Искра.

— Ничего, — успокоила ее Ольга. — Завтра я просплю, а ты будешь завтрак готовить. По графику.

— И тут по графику?

— А ты что же думала? Возле станка нам дорога каждая минута, так отчего же она должна пропадать здесь? Всякая задержка или опоздание, как говорят матросы, на войне смерти подобна…

— Я за мир! — засмеялась Искра. Она умывалась, пофыркивая от удовольствия. — На кой ты ее вспоминаешь, эту войну? После нее мы с братом сиротами остались…

— Вот ты и перетяни сюда брата. Построим хату на две половины. В одной будет брат жить, а в другой ты. Со своей квартирой и замуж быстрее выйдешь.

— Правда? — и удивилась и обрадовалась Искра.

— А как же. Из-за этих квартир часто вся любовь летит вверх тормашками.

— Как это?

— Да очень просто. Матрос выходит в запас и ищет, где ему жить. На работу сразу идет. Работу ему по закону должны предоставить. А вот где он будет жить? Скажем, есть у него любимая девушка, которая ждала его все годы… А жениться на ней он не может. Жить им негде… Повертится парень, поворкует возле нее, да и поплывет себе дальше, на поиски девушки с квартирой… Вот и вся любовь…

— Неправду говоришь, — топнула ногой Искра. — С милым рай и в шалаше…

— В шалаше дует, и к тому же там вас не прописывают. Сначала простудишься, а уж потом тебя выселят… Давай-ка завтракать, уже поздно. Хозяина позовем?

— Не знаю! — пожала плечами Искра, чувствуя на душе неприятный осадок.

— Хозяин! — пропела Ольга, прислонясь к двери. — Хозяин! Завтрак стынет. Просим чайку попить и картошечки отведать.

— Спасибо! — откликнулся Павел. — Я молока попил. Идти уж время.

— Подождите нас, мы быстренько! — заспешила Ольга.

Ели картошку с кильками и запивали чаем. Молча. Искра даже глаз не поднимала от стола, чтобы не встретиться взглядом с Ольгой.

Еще там, на бригадном собрании, когда Искру принимали на работу, Ольга обдала девушку ледяным холодом, спросив при всех про суженого. Разве так честные люди спрашивают? Да еще таким злобным тоном? Где же тут дружба и товарищество? Но потом это впечатление стерлось, сгладилось в памяти. И вот злоба снова прорвалась в Ольгином голосе, когда она насмешливо заговорила о любви, которой не может быть без прописки. Да разве милиция и прочие формальные атрибуты содействовали тому, что Искра так горячо и искренне полюбила Валентина?

Искра вся подобралась и, как раковина, сомкнула перламутровые створки, чтобы ее тела не коснулась ни единая соринка, камушек или колючка. Но все-таки кто-нибудь должен до нее дотронуться, чтобы там выросла необыкновенная жемчужина, красотой своею удивляющая мир. Он, любимый Валентин, коснулся ее сердца, и в нем растет, пламенеет теперь первая любовь. Правда, в последнее время, разыскивая Валентина по Новограду, Искра понемногу начала утрачивать великую веру в человеческую честность и клятвы, которой была полна до приезда сюда. Особенно пошатнулась ее вера после того, как девушка увидела своего любимого с другой женщиной. Вот тогда бы услышать ей слова Ольги о паспорте, милиции, любви без квартиры! Только тогда почему-то об этом не думалось… Ревность и боль ослепили ее.

Но как изменилось все, когда Искра глухой ночью встретила Валентина. Ей показалось, что и шторм на море сразу утих, и даже сонные лепестки цветов вдруг стали оживать. А над площадью поплыли опьяняюще нежные запахи сирени и роз, одуряюще острые — холодной мяты, маттиолы и табака, словно их кто-то только что полил… А сама Искра вдруг растерялась и не могла от неожиданности вначале выговорить ни слова. А потом, все еще ошеломленная, не помня себя, она бросилась к Валентину. Начисто забыв про Олесю и Гната, про Виктора Добрякова, дожидавшихся ее в больнице, Искра вся ушла в долгожданное и кратковременное счастье любви. Дотошно допросив Валентина про его жизнь в Новограде, она стала интересоваться тем, что он вообще делал с тех пор, как уехал из Самгородка. Но они были уже за городом, возле старинного кладбища моряков, и Валентин вместо ответа закрыл Искре рот жадным поцелуем. Как уж тут спрашивать его про жизнь и гулянки? Особенно про его ухаживания, о которых так тревожно думала и гадала она не одну бессонную ночь. Она снова верит Валентину. Он рассказал ей обо всем. Ничего не утаил. Кто теперь посмеет сказать, что он не любит Искру? Пусть попробует! Она тому глаза выцарапает. У парня даже квартиры нет в Новограде, он живет на флагманском корабле китобоев. Сегодня вечером она пойдет на пристань провожать его. Флагман плывет на Кавказ. Валентин даже дал Искре денег на всякие мелочи. Хотел и золотые часы подарить, но Искра решительно отказалась. Но он все же заставил: бери или часы или браслет. Искра взяла массивный браслет. Часы для нее слишком большие, мужские. Браслет тоже дорогой, тяжелый. Наверное, дороже часов. Если бы Ольга узнала, что Валентин твердо решил купить себе под Новоградом домик, чтобы поселиться в нем с Искрой, когда они поженятся, она волосы на себе рвала бы.

Искре очень хотелось, чтобы Ольга увидела ее с любимым возле калитки, когда они прощались. Но Валентин спешил. Крепко поцеловав Искру, пошел в сторону моря. Он оборачивался, несколько раз махал рукой, посылал воздушные поцелуи. Как в кино в последней части. И все прикладывал пальцы к губам, чтоб Искра молчала об их встрече и разговоре. Она поклялась ему молчать. И ни за что ничего не скажет. Вот только как бы объяснить Олесе свое длительное отсутствие в тот вечер, когда уехала с Корзуном на вокзал? Уехала и не вернулась…

По дороге на комбинат Зарва рассказал Искре и Ольге о событиях прошедшей ночи. Ольга, казалось, не слушала и равнодушно поглядывала по сторонам, а Искра молчала. Потом вдруг спросила:

— Он моряк?

— А кто его знает… — ответил Зарва. — Запомнилась только его пышная шевелюра.

— Наверное, у него перманент, — нехотя сказала Искра. — Вот шевелюра и показалась пышной…

— Нет, не перманент. Когда он убегал, волосы у него рассыпались, как шелк. А завивка делает их жесткими.

— О, теперь мы будем знать, к кому обращаться, когда в парикмахерских появятся очереди, — оживилась Ольга. — Вы нас причесывать станете…

— Э, нет! — махнул рукой Зарва. — Мне нужно сначала на овцах практику пройти, а уже потом приниматься за людей…

В проходной им повстречалась Олеся. Павел шутливо вытянулся перед ней и проговорил:

— Товарищ комсорг! Общежитие номер два прибыло в полном составе. Больных и уставших нет. Ночь прошла спокойно, кто гулял, кто не гулял, а на работу рано встал.

Все весело засмеялись.

— Спасибо, товарищ комендант, — улыбнулась Олеся и пожала Павлу руку, пристально глядя на Искру. Вот и не убежишь от ответа. Олеся взяла Искру за руку и доверительно прошептала:

— Мы очень тогда переволновались. Все ищешь?

Искра покраснела, утвердительно кивнула. Сразу спохватилась, но было поздно.

«Олеся, выходит, все поняла, а главное, ясно увидела, как я кивнула головой на ее вопрос. Вот и полетела вверх тормашками вся маскировка. Теперь комсорг знает, что я приехала в Новоград не помогать ткачам, а искать себе жениха. А, чтоб тебе. Хотя можно еще и отказаться, если Олеся начнет допытываться, кого я искала. Скажу, что искала преступника, хотела разузнать обо всем у Корзуна… Мало что бывает на свете. Каждая девушка — вихрь. Сама толком не знаешь, куда полетишь в следующее мгновение… чего иногда хочешь, к чему стремишься? Ветер. Десятки раз он меняет за день направление, пока не ударит черным столбом в небо. Вихрь. Попробуй угадать, куда он полетит в следующий миг?..»

Она не заметила, как Олесю окружили девчата. К Павлу подошли Василий Бурый и Андрей Мороз. Поздоровались, закурили, потому что в цехе нельзя. А все-таки она вежливая, Олеся. Не стала на людях говорить об Искриной неурядице, а радостно и весело сообщила:

— Ой, девочки! Операция прошла удачно… Она будет жить! Хотя потеряла много крови и хирург не был уверен — все обошлось… Теперь ей полегчало… И температура невысокая… Пульс входит в норму. Я только что там была. Давайте мы завтра все вместе пойдем. И будем ходить, пока не поправится. Правда, девочки?

— Конечно! Пока не выздоровеет! — загудели со всех сторон ткачихи.

…В проходной три двери, в каждой — легкие турникеты, вахтеры проверяют пропуска. Заправляет здесь длинноногий и худощавый Архип Ярчук, самый старый из вахтеров, которого называют Рында. Потертые и потрепанные, широченные внизу матросские брюки со вшитыми клинышками держатся на флотском поясе с блестящей, как солнце, бляхой.

Из-под заштопанного на локтях кителя, небрежно застегнутого, синеет чистая, выгоревшая на солнце тельняшка. Старая мичманка сияет новым лакированным козырьком и блестящим крабом. В зубах неизменная трубка, в глазах молодой огонек. Только широкий красный нос свидетельствует о черезмерном употреблении водки. За что и выгнали Архипа из капитанской рубки теплохода, бросив в эту шумную и вечно неспокойную проходную.

Но, наученный горьким опытом, он тут, на службе, теперь не пил, а дожидался выходного дня. И не обижался, когда его величали Рындой, потому что это прозвище пристало к нему еще на флоте. Однажды, не имея денег на похмелье, он с дружками продал какому-то попу корабельный колокол-рынду. Корабль, правда, был ветхий и стоял на ремонте, но рында есть рында, и тут шутки плохи. Рынду у попа, конечно, конфисковали как ворованную вещь, а Ярчука списали на все четыре стороны. Так он и оказался в проходной, поблескивая единственной флотской амуницией — боцманской дудкой. Он боялся, что, если и здесь споткнется, работы ему уж больше не видать, и потому был самым строгим и внимательным из вахтеров.

Рында видит всех ткачей, которые теснятся у проходной. От его глаза не спрячется ни одна сумочка или чемоданчик, с которыми запрещается проходить на территорию фабрики. Это шелк. Штучная пряжа. Тут шутки плохи…

Пройдя через проходную, бригада окунулась в грохот станков.

Как только бригадир проверил все машины, проверил запас пряжи, зарядку некоторых станков, они принялись за работу, сменив своих напарниц.

Искра работала в центре. Справа от нее стояла Ольга, слева — Олеся. В пролете между станками был столик и две скамейки, на столбах висели два шкафа для вещей и легкой одежды.

Грохот скоро перестал ощущаться, а перед обедом ткачихи уже совсем не замечали его. Именно в это время, когда все шло так хорошо и ладно, у Искры вдруг остановился станок. В челноке закончилась нитка. Нужно было поставить новую шпулю, так называемый уток. Искра бросилась к большой жестяной коробке, где лежали эти утки, но коробка оказалась пустой. Припомнила: бригадир сам ей давал утки и наверняка знал: будет мало. Что делать? Бригадира нет, небось убежал перекурить. Олеся не откликается — наверное, не слышит. А Ольга даже не смотрит на Искру, хотя хорошо видит, что у нее случилось.

Искра бросилась к Ольге, показала пустую шпулю, глазами попросила новую. Ольга взмахнула руками, что у нее, мол, осталась только одна. И склонилась над своим станком.

У Олеси тоже остановился станок из-за этого утка. Она — к Ольге. Нет. Олеся пробежала взглядом по цеху, уже хотела было искать бригадира, как вдруг из-за станка выскочила Искра, преграждая ей дорогу.

— Не ходи! Они тут лежат, у нас! — кричали ее глаза, шевелились губы.

— Где? — оглянулась Олеся.

— Тут! — упрямо тряхнула косами Искра и бросилась к Ольге.

Она рванула белый кусок ткани, которым была прикрыта жестяная коробка, и все увидели высокие деревянные шпули, на которые были намотаны свежие, еще не тронутые нитки для челнока. Тот самый уток.

— Дай! — гневно выкрикнула Искра, но никто ее не услышал.

— Не дам! — топнула ногой Ольга, не подпуская ее к коробке.

Искра оттолкнула ее и бросилась к коробке, но тут вмешалась Олеся. Схватив Искру за локоть, она отвела ее в сторону и, показывая глазами на Ольгу, сказала:

— Не трогай. Сама отдаст…

Прибежал бригадир, но Ольга и его не пустила к ящику. И он должен был бежать на склад и там выписывать сырье. Но время шло, станки стояли, норма летела к черту, график срывался. И когда он принес уток, наступил обеденный перерыв и главный энергетик выключил на всех станках электрический ток. Станки остановились. В цеху сделалось так тихо и гулко, что все услышали, как у Павла выскользнул из рук разводной ключ, упал на цементный пол и жалобно звякнул.

15

Хотя начальник цеха и сказал, чтобы третьей бригаде не надоедали лишней опекой (она сама разберется с этими утками), Василий Бурый все равно позвонил в редакцию газеты, и Петр Сухобрус уж тут как тут вынырнул из-за станков. И не только он. Откуда-то из браковки выполз и вечно сующий нос в чужие дела длинный Марчук, которого девушки называли просто Чук. Потом примчался представитель завкома и стал внимательно читать цеховую стенгазету, хотя просматривал ее еще вчера. Просеменила уборщица с веником и пустым ведром. Взвалив на плечи сборные лестницы, прошли электрики, поглядывая на потолок, где светились молочные трубки дневного света, — проверяли, не перегорела ли где-нибудь нить, не нужно ли заменить ее новой. Анна Николаевна не показывалась возле станков третьей бригады. Она спокойно работала со своими учениками на соседней линии, но видела, что происходит у Олеси Тиховод и ее озабоченного бригадира. Утки. Не велико событие. Девушки разберутся сами. Тут Анна Николаевна была полностью на стороне начальника цеха: не поднимать ненужного шума из-за каждой мелочи, да и будущим коммунистическим бригадам будет от этого лучше. Кроме того, они будут самостоятельно привыкать ликвидировать недостатки, промахи и ошибки, не дожидаясь помощи со стороны. Пусть не приучаются к нянькам.

Но все обернулось по-другому. Как только остановились станки и девушки, захватив еду, устроились возле своего тесноватого столика, чтобы тут же и повести разговор, как все представители сразу окружили бригаду, казалось, неприступной стеной.

— Уверен, — шепнул на ухо Сухобрусу Марчук, — женская ревность прорвалась на этих утках!.. Вполне законно. Тело молодое просит любви, и ревность в таком возрасте — самое страшное…

— Натурализм, голубчик. Стопроцентный натурализм, — тихо свистнул Сухобрус. — Какая связь может быть между ревностью и шпулей?

— Не возражайте, — хитро подмигнул Марчук. — Достоевский умел копаться в душах. Он их выворачивал, как охотник заячью шкуру. Все черное в душе показывал. До всего докапывался, как хирург до язвы желудка… Вот так и вы должны в прессе раскрывать… А не только проценты… Пресса — большая сила…

— Если она в умных руках, — проговорил Петр. И отошел прочь, давая понять, что разговор окончен и возобновлять его он не намерен.

Девушки разложили на столе колбасу, хлеб, вареные яйца, сало, которые Павел с Андреем принесли из буфета вместе с бутылками кефира и молока, и все сообща принялись за еду. А почти рядом, за соседним станочным пролетом, ткачихи из другой бригады обедали в одиночку, каждая в своем уголке.

Правда, и у них, в бригаде Бурого, было не так, как обычно. Злая Ольга, понурившись, рвала зубами твердую колбасу от неразрезанного куска. Девушки холодно косились на нее, сдерживая жгучую обиду. Какая-то страшная, напряженная и холодная тишина залегла вокруг столика, словно в большом орлином гнезде перед грозой, когда там остались одни орлята.

А в цех все сходились люди. Олесе было не только тревожно, а и неприятно и даже обидно, что вокруг столика торчали эти лишние люди. Что им нужно? Неужели они пришли вмешиваться в то, как ткачихи будут разговаривать с Ольгой и бригадиром? А почему с бригадиром? Да потому, что он не обеспечил каждую ткачиху запасом утка. Одним совсем не дал, а Ольге на две смены отвалил. Бывает. Правда, расправы, как когда-то бывало, не будет. Человек человеку друг, а не волк. Олеся весело тряхнула косами, вскочила со скамейки.

— Что же вы стоите, товарищи? Раз пришли в гости, просим к столу. Чем богаты, тем и рады. Угощайтесь.

Она обвела присутствующих взглядом, но улыбнулась лишь уборщице их цеха. Девушки тоже вскочили, уступая места гостям.

— Просим к столу, просим!

— Извините, что комфорт подкачал, — засмеялась Олеся. — Дирекция не позаботилась, чтобы к станкам подвозили горячую еду.

— Угощайтесь, раз девушки просят, — сказала Анна Николаевна.

Она неожиданно вышла из-за станка, держа в руке бублик и бутылку молока. Подошла к столику и присела на краешек скамейки.

Гости задвигались, закашлялись, чувствуя себя неловко. Один лишь Марчук не растерялся. Подошел к столу, взял кусок хлеба с колбасой и принялся есть.

— А вы не хотите? — спросила прочих любопытных Олеся. — Жаль! А то бы мы сюда буфет перетащили.

Девушки прыснули, и Василий Бурый цыкнул на них.

— Тогда просим на летучку. Подходите ближе, — важничая, но все же сдержанно пригласила Олеся. — Слово имеет наш бригадир, товарищ Бурый.

Василий вскочил, отряхнул крошки с брюк, вопросительно взглянув на представителя завкома и Марчука. Он прочитал в их взглядах твердое, холодное осуждение — и все понял. Они, как это было заведено на комбинате издавна, и на этот раз будут требовать категорического осуждения поступка Ольги, потом сурового приговора всей бригаде, чтоб это стало наукой для других. Чтобы потом говорили везде: видите, даже в той бригаде, которая борется за высокое звание, не пожалели лучшую ткачиху из-за такого нарушения и строго наказали ее. Так что же нам колебаться? Крой вовсю и нас. Гони нарушителей ко всем чертям. Василий откашлялся и начал:

— Ольга Чередник нарушила самый святой закон жизни нашей бригады. Свои собственные интересы поставила выше интересов бригады и всего коллектива. Она раскрыла свою мелкособственническую душу. И я думаю, ей не место в нашей бригаде. Я буду просить дирекцию, чтобы взяли ее от нас куда-нибудь сменной ткачихой. Пусть там учится. Потому что с такими, как она, мы не завоюем высокое коммунистическое звание. Я кончил! Точка! Всё!

И он плюхнулся на место, чуть не опрокинув бутылку молока. Даже не взглянув на девушек, принялся кромсать ножиком кусок сыра. Ольга вспыхнула на мгновенье, а потом, вздохнув, опустила голову и стала доедать колбасу. Девушки умоляюще смотрели на Олесю. Что он говорит? Не может быть! Ты-то что же молчишь? Разве и теперь все будет как раньше?

— Нет, не всё! — вскочил Павел. — Давайте спокойно подумаем. Зачем же так сразу рубить сплеча? Ольгу давайте послушаем. Давайте же наконец по-человечески разберемся, ведь у нас же в бригаде один за всех и все за одного.

Василий искоса взглянул на Павла, покраснел. Но заметив, как дрожат у того руки, насторожился.

Девушки спокойно и сосредоточенно продолжали есть, не замечая непрошеных гостей.

— Девчата, ну что же вы молчите? — спросила нетерпеливо Олеся. — У нас не митинг и не собрание. Хоть решить нам все нужно правильно.

Девушки переглянулись.

— Мы думаем так… — громко сказала Галя Диденко.

— Да кто это «мы»? Николай Второй, что ли? — вмешался Марчук.

— Да вы не зубоскальте, — отрезала Галя. — Мы — это я и Стася — тоже думаем, что Ольга, товарищи, просто ошиблась, оступилась. Забыла, что здесь все государственное: и станки, и пряжка, и запчасти. И продукция, которую мы выпускаем. В общем, все народное. Неужели ты этого не хочешь понять?

Ольга нахмурилась.

— Дайте я тоже скажу, — встала Искра. — Самгородок наш далекий и маленький. Фабрика тоже небольшая, но такого у нас не бывало, чтобы не выручить друг дружку. А у нас ведь соревнование за звание бригады коммунистического труда. И вдруг такое, как только что Ольга сотворила. Одно к другому никак не вяжется. Пусть все-таки она объяснит.

— Нате! Берите! Пусть он ими подавится, ваш бригадир! — вскрикнула Ольга и швырнула припасенные шпули.

Светлана Козийчук, потирая красные веки, заговорила решительно:

— Виновата ты, Ольга, или нет? Давай спокойно разберемся. Ты не дала уток Искре. Почему? Может, вы поссорились, а может, еще что-нибудь. Потому и не дала. Это мне ясно. А вот что ты никому его не дала, это мне не ясно. Что это значит? Ведь теперь всей бригаде позор. Из-за простоя план сорвали. Стыдно. Вчера буфет без продавца не могли наладить, сегодня — срыв производства.

— Называйте вещи собственными именами. Это саботаж, — довольно проговорил Марчук. — Гнать ее нужно в шею.

— Нет, Ольгу мы не отдадим, — вмешалась Олеся. — Она начала с нами это соревнование и закончит его, как и все мы, в красной косынке. Иначе всем нам грош цена. Вы знаете, люди, по-моему, делятся на три категории: знакомые, приятели, друзья. Я долго не могла себе объяснить разницу между ними, а теперь вот поняла. Друг — это гот человек, который догадывается, что мне нужна помощь, и просить его об этом не приходится. А приятель, мне кажется, тот, кто помогает мне, когда я попрошу. А знакомый — гот человек, которого я пока еще не решаюсь о чем-нибудь попросить, потому что еще мало его знаю. Но скоро решусь и попрошу. И тогда знакомый станет мне приятелем, а вскоре и другом. Вот и получается, что Ольга, как это ни жалко, пока еще только знакомая наша. Но я верю, скоро она станет нашим другом.

— Я официально заявляю, — возмущенно сказал Василий Бурый, — у нас нет воспитателей, чтобы нянчиться тут и педагогику разводить.

— Василий, а про тебя разговор будет особый, и твою вину с тебя никто не снял, — тихо сказала Олеся.

Анна Николаевна поднялась, подошла к Олесе, обняла ее за плечи и погладила по голове широкой шершавой ладонью.

— А они ведь тебя к лучшему тянут, бригадир. Это их руками слава к тебе идет, люди тебя уважают, газеты о тебе пишут. Ты подумал об этом? А скажи на милость, кто вместо Ольги к станку станет? Может быть, ты сам, непогрешимый герой времени? Ведь не получится у тебя.

— Подумаешь! Не найдем замену, что ли! Незаменимых у нас нет, Анна Николаевна, — поддержал бригадира Андрей, помогая девушкам собирать со стола остатки обеда.

Павел Зарва поднимал цветные шпули, разбросанные под столом, и снова складывал их в жестяную коробку, которую швырнула Ольга.

— Нет на тебя, девушка, палки хорошей, — бормотал он. — А то еще лозу вымочить в рассоле — да выдрать тебя, чтоб знала, как нужно дорожить товариществом, непутевая моя квартирантка…

В дальнем углу раздался звонок. Обеденный перерыв кончился. Энергетики включили первую секцию станков. Потом — вторую. Третью. Железный гром и грохот покатились по холодному цементному полу, ударились штормовым валом о высокий потолок.

Девушки побежали к станкам. Бросилась и Ольга. Она шла по цеху, высоко подняв голову, но была вся неестественно скованная и, казалось, ничего не видела перед собой. Два ремесленника, которые подвозили к станкам автокар с утками, еле успевали свернуть в сторону, чтобы не наехать на нее. А Ольга даже не взглянула на тележку, наполненную шпулями, из-за которых все вышло так глупо. В пролете к Ольге подбежал Марчук, преградил ей дорогу, что-то стал говорить.

Но она рывком обошла его, тихо бросив на ходу:

— Прочь с моей дороги… Я вас не знаю…

— Ну-ну, — пригрозил пальцем Марчук и стремглав побежал в конторку начальника цеха, в которой исчезли Петр Сухобрус, представитель завкома и Анна Николаевна.

В комнатке тихо и уютно. Оглушительный грохот станков сюда почти не доходит. Нет и начальника цеха, который, словно нарочно, куда-то исчез. За него оправдывалась Анна Николаевна, но вместе с тем она внутренне торжествовала победу. Она вообще не любила, когда в цех приходили разные представители, мешая работать и ткачихам, и плановикам, и контролерам, и бригадирам.

— Мы же с начальником цеха просили не приходить сюда, — заговорила она. — Если бы, скажем, бригадир что-нибудь напутал, то Олеся не дала бы ему усугубить ошибку. А потом сами же девчата грамотные. Их вокруг пальца не обведешь.

Представитель завкома молчал.

Марчук не выдержал:

— Но ведь там безобразие…

— Какое? — наивно спросила Анна Николаевна.

— Ольга Чередник сорвала производственный процесс, а они не хотят ее наказывать. Категорически против того, чтобы Чередник перевести в другую бригаду.

— В штрафную, хотите сказать? — резко прервала его Анна Николаевна. — Так знайте, что таких бригад у нас уже нет… Нет и не будет… Противно, противно было все это… Эти штрафные, словно арестантские бригады…

— Я понимаю, но так можно черт знает куда скатиться, — рассердился Марчук. — Раньше они хотя бы боялись. А теперь никто и ничего не боится. Кто что захочет, то и творит… Полная анархия… Даже наш отдел кадров, который когда-то решал все, перевелся… Никто никого не боится…

— Так это же хорошо! — вскочила Анна Николаевна. — Исчез у людей страх… У них над головой больше не висит меч наказания за малейшую провинность… Собственно даже не за провинность, а за правду, которую ты сказал в глаза начальству, потому что больше не мог терпеть…

— Ого! — ехидно прищурился Марчук. — Попробуйте сказать в глаза главному инженеру о его квалификации! Слабовато! Или намекните, что он держится на этой должности из-за того, что его родственник сидит в совнархозе!

— Что же, согласна. Но об инженере у вас неправильные сведения. Позавчера мы сказали ему об этом на партийном собрании. И его родственника в совнархозе вспомнили. Когда-то, как вы говорите, боялись бы, а может, и не сделали бы этого. А сейчас — делаем! И будем делать. Я думаю, что теперь и инженер и его родственник найдут наконец себе дело по своей силе и квалификации. А если сами не смогут, так есть люди, кто поможет им…

— Поживем — увидим, — пожал неуверенно плечами Марчук и спросил: — Ну и как он, инженер? Сам пришел на собрание?

— Да. Я ему сказала, что коммунисты и ткачи нашего цеха хотят с ним поговорить. Вот и пришел, — спокойно ответила Анна Николаевна.

— Странно и не похоже на правду, — опять пожал плечами Марчук.

— Ничего странного. Раз народ требует, пришел… И если он на самом деле честный коммунист, то, я думаю, он сделает для себя вывод…

Анна Николаевна взглянула на Сухобруса:

— Если у вас нет вопросов, так я побегу в цех, к своим ребятам… Там нужен глаз да глаз…

— Мне все ясно, — ответил Сухобрус.

— А цифры вам не нужны?

— Нет. Я же не для прессы тут сидел, а для истории. Я вообще слежу за этой бригадой, чтобы потом на ее примере показать историю возникновения коммунистических бригад. Мы же начали писать историю вашего комбината…

— Ну, тогда ладно, — обрадовалась Анна Николаевна. — Так вы не забудьте и про тех написать, кто жалеет о старых порядках, когда люди боялись друг друга…

Марчук вобрал голову в плечи, фыркнул и стал подчищать пилочкой и без того короткие ногти. Делал вид, что не о нем речь. Ждал, пока Анна Николаевна уйдет, чтобы снова приняться за свое…

Анна Николаевна шла по цеху. Прямые ряды станков, шелковые платки ткачих. Между белыми косынками то здесь, то там уже алели, как маков цвет, и красные косынки. Они все ближе и ближе окружали бригаду. «Недолго уж. Недолго ждать, скоро и Олеся наденет красную косынку. Мы поможем вам, девчата».

Но, проходя мимо их станков, она даже взглядом не выдала Олесе своих мыслей. Только повернула к Ольге и слегка обняла ее за плечи, как мать. Ольга вздрогнула, но, увидев Анну Николаевну, виновато, одними глазами улыбнулась. Она не услышала, а, скорее, угадала по губам слова Яворской:

— Держись! И больше не оступаться и не падать. А сейчас не раскисай. Мы же все рядом…

И пошла быстро и прямо, как умеют ходить лишь ткачихи, простоявшие всю жизнь у станка. Только на повороте, где начиналась новая линия, она задержалась на миг, оглянулась. Все девушки были заняты делом. Одна Ольга глядела ей вслед.

Не успела Анна Николаевна скрыться за углом, как Ольгу снова кто-то тронул за плечо.

— Нитка! У тебя обрыв! — кричала ей в самое ухо Искра.

Ольга тут же остановила станок. Этого еще не хватало. Брак. Спасибо, что Искра такая глазастая и незлопамятная, а то снова бы неприятности. Ольга быстро нашла разрыв, и вскоре станок вновь загудел ровно и весело.

Когда закончилась смена, Ольгу потянуло к Искре. Она чувствовала себя виноватой. Ей хотелось быстрее помириться с Искрой, которая даже немного перевыполнила норму, хотя у нее и был простой из-за Ольги. В бригаде заметили, что Ольга снова вместе с Искрой, и обрадовались этому.

— Куда вы? — подбежала к ним Олеся.

— Да куда глаза глядят, — пошутила Ольга.

— Да уж вижу! — хитро подмигнула Олеся. — Туда, где ленточки шумят. Где бескозырки плывут.

— Да зачем они нам? — засмеялась Ольга. — Бери уж сразу повыше! Лейтенантов нам подавай, капитанов, мичманки нам по душе!

— А может, еще и адмиралов?

— Они нам если только в деды сгодятся. Да и вся сила у них — в нашивках на рукаве, а у лейтенантов — в сердце. Тебе ли, Олеся, не знать! — не унималась Ольга.

— Да ну тебя! Что болтать глупости, — смутилась Олеся и пошла рядом с ними.

— Да мы на пристань идем, — решила объяснить Искра. — Там флагман китобоев отплывает. Интересно.

— Прощаются там все сейчас небось, — вздохнула Ольга.

— А я не люблю вокзалов и портов. Всегда бывает грустно, когда видишь прощанья.

— Почему же? — удивилась Искра. — Ведь там бывают и встречи.

— Ну что уговариваете! Пошли! — И Олеся первая потащила их в порт.

— Давайте назад отойдем! — стала просить Искра, когда они подошли почти вплотную к флагману. — Вблизи плохо видно. Задирай голову. Издали получше будет.

Они отошли подальше, и флагман предстал перед ними целиком, со всеми палубами, каютами, надстройками. Они увидели моряков, стоявших на верхней палубе, навалившихся грудью на леера, протягивавших руки к берегу. Вокруг стоял такой шум и гам, что нельзя было ничего понять. Все что-то кричали морякам, посылали им поцелуи, что-то показывали руками, размахивали платками, шарфами.

— Постойте здесь. Я его еще впереди посмотрю, этот флагман, — сказала Искра и, не дожидаясь ответа, скрылась в толпе.

Она бегала вдоль причала, внимательно, пристально всматриваясь в каждое лицо моряка, но Валентина среди них не было. Не узнала она его и среди китобоев, которых отпустили с корабля попрощаться с близкими у трапа.

Ей вдруг стало горько и досадно. Она отошла за штабеля каких-то ящиков и горько заплакала. Валентин снова сказал неправду. Не только обманул ее, а еще и насмеялся. Если она не могла узнать его на корабле, он ведь мог увидеть ее на пристани. Она ведь для него надела самое красивое свое платье, которое так ему раньше нравилось. В нем ее видно издалека. Значит, его нет на флагмане. А может, он просто нарочно не хотел ее видеть?

Искра прижалась к ящикам, закрыла лицо своим красным шарфом и дала волю слезам. Она не слышала, как прощально загудел флагман, как с грохотом поднимали трап и громада машин, огней и людей уплыла в море. Она услышала лишь знакомые голоса подруг, которые тревожно и настойчиво звали ее на опустевшей пристани. Искра вытерла слезы, немного припудрила нос и щеки, чтобы не видно было слез, и выбежала к ним.

— Искра! Искра! — закричали девушки. — Мы здесь. Куда ты бежишь?

— А я вас там искала, за воротами, — схитрила Искра. — Толпа меня вынесла прямо за ворота.

— Ты плакала, почему? — встревожилась Олеся.

Ольга тоже внимательно присмотрелась, спросила:

— Плакала?

Искра ответила:

— Все плакали. Вот мне и стало грустно. А слезы у девчат сами льются…

— Привет! — крикнул кто-то.

Они оглянулись, не зная, им ли это предназначалось. Размахивая фотоаппаратом, к ним бежал Петр Сухобрус — казалось, он во что бы то ни стало хочет задержать флагман.

— Девушки! Бандита поймали!

16

Сад пришел к Ирине в палату. В горле защекотало, слезы застлали глаза. Жить! Буду жить! Как сильно, крепко пахнут белые, словно окропленные росой, лилии. Сколько цветов осыпалось за эти две недели, что она пришла в себя, а они всё стоят в изголовье и, кажется, покачиваются и шелестят лепестками. О чем они шепчутся, что скрывают от нее? В палате ведь даже занавеска не шелохнется — так тихо, а цветы все покачиваются и покачиваются, склонив опечаленно белые головки, отряхивая на белую скатерть желтую пыльцу.

Какие чудесные, невиданные краски. Кажется, цветы еще никто такими не нарисовал. Дайте-ка только Ирине набраться сил, подняться и сесть за мольберт. И тогда цветы оживут на картине, запахнут даже зимой. Вот только не будут качаться от ветра. Нет, будет и ветер. Ирина передаст его порывы на листьях, в нежных лепестках. Цветы вспыхнут как алмазы. Алмазы — огни.

Огни. Почему огни? Ведь они светились и тогда, когда Ирина с Валентином переходила железнодорожные пути, в холодном и темном овраге. Они и тогда были перед глазами, сказочные огни. А потом что-то тяжелое и острое ударило в грудь — и глухая ночь упала на глаза. Огни погасли. Алмазные цветы упали в какую-то пропасть, словно их столкнула туда старуха-смерть. И все исчезло. Молодость. Любовь. И сказочные цветы на тропинке к счастью. Огни. Сад. Неужели снова улыбнется судьба? Ох, как тяжело! Горло до сих пор как в железных тисках, его сжимает холодная чужая рука.

Хватит, Ирина! Уже день. Солнце снова улыбается людям. За окном ослепительное море и вечнозеленые кипарисы. Ты не любишь кипарисы? Почему? Говоришь, что это мертвое дерево пахнет тленом, А сосна? Они ведь одной породы. Сосна и кипарис. Проснись, Ирина, ведь сад твой, полный цветов и сладких запахов, снова вернулся к тебе. И не где-то там на курорте, куда ты так спешила, среди зелени, в горах, а здесь, совсем рядом, у самой кровати. Сад в палате, словно свидетель страшного поединка жизни и смерти. Кто кого победит? Сад или глухое забытье в холодном овраге? Сад победил, Ирина. Разве ты не видишь? Сад и цветы, Ирина…

Откуда они появились, эти не по сезону поздние гостьи, ведь пора их цветенья давно отошла? Она всегда мечтала о такой жизни, в которой будет много цветов. Но кто принес их ей в эти самые трудные дни? Кому хочется заботиться о ней?

Кто? Этот вопрос столь жгуч и полон женского нетерпения, что Ирина готова вскочить с кровати и задать его каждому, кто захочет ее выслушать и понять. Но ведь ты, Ирина, даже говорить не в силах. Ты даже прошептать это не сможешь, не то что закричать. А потом, какое это имеет для тебя значение? Страшнее сейчас то, что ты можешь вообще лишиться голоса. Ведь профессор не гарантировал тебе вернуть такой же, как был, звонкий голос, у тебя перерезаны голосовые связки. И шрам на шее останется. Глубокий порез горла. Но это не беда. Шрам можно бусами прикрыть. Или высоким воротником, как это она и делала из-за своей длинной шеи. Не беда. А вот голос?..

Настороженная, как птица в гнезде, Ирина поворачивается на знакомый скрип двери и едва сдерживается, чтобы не захлопать от радости в ладоши. Милая тихая девушка-санитарка несет целую охапку темно-красных с лиловатым отливом роз. И в этой охапке несколько белоснежных цветков. Яркие, бархатистые розы привораживают глаза. И своим ароматом заглушают запах остальных цветов. Настоящий цветочный угар. Кто его создал у ее кровати?

Ирина смотрит испытующе на санитарку, протягивает ей кусочек бумаги, и на нем тревожное: «Кто?» Санитарка звякает о табуретку эмалированным ведерком, в которое ставит розы, удивленно поднимает глаза.

— Как же так? А я думала, вы знаете кто. Это же Олеся Тиховод и ее подружки. Олеся вас сюда и привезла. И почти всю ночь просидела здесь, пока профессор вас оперировал. Ткачиха она, работает на шелкоткацком комбинате. А после смены приходит с девчатами, цветы вам приносит. И когда на работу идет — тоже забегает. А мы решили, что она вам родственница.

Ирина покачала головой. Ей было жалко, что она не родственница этой девушки. Хотелось посмотреть, какая она, хотелось поблагодарить.

— Позвать? — догадалась по ее взгляду санитарка. — Только сегодня не Олеся — другая. Эта тоже часто бывает. Вот я сейчас посмотрю. Только вы уж ненадолго, чтобы врач вас не застал. Приказ милиции такой. И что выдумали? Какое дело милиции? Они к нам еле живых привозят, а мы людей от смерти спасаем, на ноги ставим. Ей надо здоровыми заниматься. Слабых пусть в покое оставит. Жаль, что не я профессор, я бы все это высказала Корзуну. Когда-то людей к нам в город не пускал, а теперь сюда свой нос сует. Так я сейчас позову, только вы не пробуйте заговорить с ней. Пусть она говорит, а вы молчите. Я все ей объясню… — Она вышла и тут же вернулась с Искрой, взволнованной и смущенной.

— Вы не двигайтесь и молчите, — тихо сказала ей Искра. — Я знаю, что к чему. Мне санитарка сказала. Вот только вас мы совсем не знаем, но когда поправитесь, приходите к нам в гости. Тогда и расскажете, если захотите, а сейчас не нужно. Мы всей бригадой так решили: будем ходить к вам, пока совсем не выздоровеете.

Ирина показала рукой на цветы, как бы говоря, что не нужно тратиться.

— Вы не волнуйтесь, — поспешила успокоить ее Искра. — Это из леса, — Искра боялась и на мгновение умолкнуть. — У нашей Леси в лесу свой домик есть и сад… Вот мы там и сорвали эти розы. В городе уж отцвели, а там нет. В лесу прохладнее.

Ирина, которая водила карандашом по листу бумаги, словно рисуя, протянула его Искре: «Спасибо вам, дорогие. Вовек не забуду. Целую всех!»

Она потянулась к Искре, привлекла ее к себе и поцеловала.

— Ну что вы! — смутилась Искра. — Вот познакомитесь с нашими девчатами. Тогда мы уж не дадим вам грустить. А вещи ваши найдутся, и деньги вам вернут. Говорят, капитан Корзун и его поймал, того, что на вашу жизнь покушался.

Ирина побледнела, тонкие ее ноздри задрожали. Она, вспомнив, наверное, ту страшную ночь, закрыла ладонью глаза, безвольно откинувшись на подушку.

— Вам плохо? Может, врача позвать? — бросилась к ней Искра, проклиная себя за противный характер и длинный язык. Сколько раз зарекалась вовремя прикусить его, а он все-таки выскакивает некстати.

Ирина отрицательно покачала головой, притянула Искру к себе, стала гладить ее мягкие густые волосы.

Искра боялась шевельнуться, чтобы нечаянно не причинить боль Ирине. Опершись локтями о край кровати, она принялась успокаивать больную:

— Ну, не надо волноваться. Ну что понапрасну переживать?

Взволнованная Ирина снова взялась за карандаш: «Я нарисую тебя, Искра! И цветы эти нарисую возле тебя…»

— Ой, что вы! — смутилась Искра. — Разве можно? Нет, не надо! Вы лучше нашу Олесю нарисуйте.

«Я вас всех нарисую, — быстро, но разборчиво писала Ирина. — Среди цветов. Пусть смотрят люди и спрашивают: кто лучше — девушки или цветы?»

Она прислонилась к плечу Искры, забывая о ране, в надежде найти хоть капельку того тепла, которое только и может целительно согреть сердце даже в самый сильный холод. Именно такого тепла и не хватало Ирине в те черные дни, когда жизнь еле теплилась в ней. Теперь все прошло. Жизнь разгорается снова, мертвящая ночь отступает перед ней. Мастерство врачей вернуло ей жизнь, а бригада девушек, где работает ткачихой эта непосредственная и чистосердечная Искра, спасла от одиночества.

Неожиданно скрипнула дверь — на пороге появился капитан Корзун, завязывая на ходу халат. Он поздоровался и, улыбнувшись Ирине, сказал:

— Простите, Ирина Анатольевна, но мы задержали человека, которого подозреваем в преступлении. Прошу вас при свидетелях опознать его. Иначе я не могу начать расследование и задержать его.

Ирина сжала руку Искры своей дрожащей, вспотевшей ладонью…

— Войдите! — оглянувшись на дверь, сказал Корзун.

Искра замерла. А вдруг сейчас приведут ее Валентина?

Но в палату вошел не Валентин. Его появление, наверное, меньше всего поразило бы Искру. На пороге стоял не кто иной, как хозяин ее квартиры Павел Зарва. Неужели это он поднял руку на Ирину? Молниеносно промелькнула перед глазами тюрьма и люди возле нее. Зарва шел мимо, низко опустив голову. Его о чем-то спрашивали. Ему что-то кричали. А он даже не оглянулся и не поднял головы. Вскочил на ходу в трамвай и исчез за углом. Потом Искра видела его на морском бульваре. Он там говорил о чем-то с мордастым дяденькой в пестрой кепке. А мимо них прошел какой-то мужчина, которого они испугались. О, да это же был капитан Корзун, который спрашивал теперь Ирину, показывая на Павла:

— Он?

Ирина долго и внешне спокойно, словно забывшись, смотрела на Павла Зарву, потом на возбужденную Искру, глубоко вздохнула и отрицательно замахала рукой. Нет. Это не он. Такого она видит впервые. Тут какая-то ошибка.

— Ошибка? Это точно? — переспросил Корзун.

Больная закрыла ладонью глаза, прижимаясь к Искре. Точно. Ошибка.

Капитан кивнул головой, и Павел Зарва, густо покраснев, отошел к окну.

Перед Ириной у самой ее постели остановился Андрей Мороз, понуро опустив вихрастую голову. Уши его так и горели от стыда. Лицо тоже. Припухшие, казалось, ото сна глаза проснулись и блестели, но он их прятал за густыми ресницами. Большие, непослушные, тоже красные руки неуклюже повисли вдоль тела. Хоть бы в карманы их сунул, что ли. Дурак! Искра зло смотрела на Корзуна, но сдерживала себя, чтобы не поднять шума. Ну что он выдумал, этот Корзун? Неужели он не видит, что Ирина еще даже говорить не может, а он придумал эту канитель. Ясно ведь, что они все подставные, эти ребята, раз после Павла Зарвы вошел тихий — ни рыба ни мясо — Андрей Мороз.

Ирина снова отрицательно махнула рукой. Она протянула капитану блокнот, где большими буквами написала: «Нет».

Теперь вошел третий. На нем кирзовые сапоги, матросские брюки, заправленные в голенища, потертый китель, из-под которого видна грязная, вся в заплатах тельняшка. На толстой шее, почти сросшейся с плечами, сидит голова с выдающимся вперед подбородком. Над глазами, которых почти не видно под лохматыми выцветшими бровями, навис лоб. Пальцы короткие, как обрубки.

Капитан даже не успел задать ей вопрос, как Ирина замахала руками, словно испугалась, что этот страшный человек бросится на нее и начнет душить своими грязными медвежьими ручищами. Она упала на подушку и спряталась у Искры за спиной, чтобы не видеть и не слышать, что будет происходить дальше.

— Я прошу вас, Ирина Анатольевна. Он или нет? — спокойно спросил Корзун.

Больная дрожала, словно ее ударил электрический ток. Перед глазами рассыпались алмазные искры.

— Отвечайте, прошу вас! — настойчиво и решительно требовал Корзун.

Ирина молчала. Что-то мешало ей ответить.

— Он или нет? — как приговор звучал простуженный голос капитана.

И больная не выдержала, — собрав последние силы, она приподнялась и медленно, но отчетливо выдохнула:

— Не он! Нет!

Ирина бессильно откинулась на подушку, ухватившись за руку Искры.

Голос у нее был еще слаб, казалось, он несся со дна морского, но его услышали все, кто здесь находился. Ирина обрадовалась. Значит, все в порядке. Голос ожил. Она снова будет говорить, смеяться, петь. Она снова расцветет в людском саду. А тот, кто должен сидеть из-за нее в тюрьме, останется на свободе. Ирине некого опознавать. Напрасно старается Корзун. Не этот, кого ей только что показали, пытался ее убить. Не этот…

Скрипучий голос Корзуна снова нарушил тишину:

— Вы помните, гражданка Чугай, человека, который пытался вас убить?

Ирина написала в блокноте: «Да».

— Узнаёте его среди тех, кто перед вами?

Рядом с первым словом появилось второе: «Нет».

И тогда лобастая голова мужчины повернулась к капитану, заскрипели кирзовые сапоги, слегка задвигались налитые кровью пальцы-обрубки. Сам он нагло ухмыльнулся.

— Наверное, забыла. Я полоснул ее ножом, чего уж тут…

— Помолчите, — прервал его Корзун и снова обратился к Ирине: — Вы твердо уверены, что его туг нет?

Больная дважды подчеркнула в блокноте второе слово.

— Посмотрите внимательно еще раз.

Ирина еще раз внимательно пригляделась ко всем. Лобастый мужчина, встретившись с ней взглядом, заговорил:

— Если забыла, напомню. Она шла с моряком под ручку, я под мостом был. Моряк сразу бросился наутек, а я полоснул ее ножом по горлу. Вот и вся карусель! Ну, что воду в ступе толочь?

— Замолчите! — прикрикнул на него Корзун.

— Что вы врете? — вмешалась Искра. — Моряк не станет убегать, когда нападают на женщину.

— Прекратите разговоры! — приказал Корзун и в последний раз спросил Ирину: — Так, значит, вы твердо уверены в том, что его здесь нет?

Дежурный врач вошел в палату и, показав на часы, попросил прекратить допрос.

Когда милиция уводила мужчину, за ним ушли ткачи. Ирина вцепилась обеими руками в Искру и никак не хотела отпускать ее. Она умоляюще смотрела на врача, но тот был неумолим. Он укоризненно поглядел на Ирину, а растерянной Искре, как и милиционеру, спокойно указал на дверь.

На улице капитан поблагодарил дружинников за помощь, извинился, что задержал их дольше, чем предполагал, и проверил замок на машине, куда посадили заключенного. Он уже собирался уезжать, как на улицу выскочила Искра.

— А скажите, красавица, — заспешил Корзун, — почему вы думаете, что моряк не убежит, если на его спутницу нападут бандиты? А другие, не моряки, выходит, будут убегать?

— Нет, — ответила Искра, — если они честные люди, так не убегут. И моряки. И ваш брат милиционер. И просто работяги, — подмигнула ему она. — Есть же неписаный рыцарский закон для мужчин, который определяет их обязанности перед любимой женщиной.

— Любимой?

— А что вы удивляетесь? Разве вам не знакомо это чувство?

Ее вопрос заставил капитана вдруг закашляться. Он, не зная, что ответить Искре, неожиданно даже для себя предложил ей:

— Садитесь, я подвезу вас. Помните, как на вокзал подвозил.

— Так ведь тогда ночь была, — захохотала Искра. — А сейчас светло-рассветло. Да и люди что подумают, увидев, что меня подвозит раковая шейка? Лучше уж когда-нибудь потом… Спасибо за внимание… Пока!

Она шмыгнула в сад, а раковая шейка (синяя машина с красным ободом по кузову) помчалась к прокуратуре…

Когда Ирина Чугай написала, что ее вещи в камере хранения на вокзале, следователь прокуратуры Иван Корзун потерпел первое поражение. Лобастый мужчина забрал из камеры один чемодан и, отнеся его в машину, вернулся за другим, который будто бы принадлежал его жене. Кладовщица раскрыла паспорт, прочитала имя Чугай и растерялась. Лобастый, заметив милиционера, опрометью выскочил, сбив с ног появившегося в двери Ивана Корзуна. Но он не успел добежать до машины, в которой оставил первый чемодан, как она рванулась с места и исчезла за углом. На какое-то мгновение лобастый растерялся, но сразу же сел в другую и умчался. А через несколько дней Иван Корзун неожиданно задержал лобастого на вокзале, когда тот покупал билет на Москву. Личный обыск ничего не дал. Ни документов, ни вещей у него не нашли. Назваться он не хотел. На допросе вел себя как бывалый преступник, держался нагло. Расселся в кресле, положив ногу на ногу, и, закурив, спросил:

— Ну, гражданин следователь, о чем будет речь?

— О вашем преступлении, — ответил Корзун.

— Преступлении?

— Да, об ограблении гражданки Чугай Ирины Анатольевны.

Иван Корзун ожидал чего угодно, но только не того, что произошло. Он был уверен, что лобастый упрется и будет молчать, откажется давать показания. Только так и вели себя закоренелые преступники, хорошо зная все статьи уголовного кодекса. Это было их типичное поведение на первых допросах.

Именно к этому и приготовился Корзун. И каково же было его удивление, когда лобастый ясно и четко ответил:

— Так точно, гражданин следователь… Я еще в ресторане приметил, что дамочка денежная… Из-за этого и морячок к ней пришвартовался… Ну, вот я и проследил за ними, как они переходили возле туннеля через полотно. Морячок сразу припустил… Вот и весь рассказ…

Корзун почувствовал, как на спине у него выступил пот. От волнения стало печь в груди, но он, сдерживая в голосе радостную дрожь, тихо сказал:

— Нет, не все. Расскажите подробно. Давайте вспомним все по порядку…

— Зачем подробно? — вскочил лобастый. — Свидетелей нету. Я один остался. Морячок сразу дал ходу, еще когда никаких подробностей не было… Это вам ничего не даст, гражданин следователь… Да и мне неприятно вспоминать… У меня память к тому же плохая… Забывать все стал… Вот еще помню, что сегодня случилось… А что вчера — хоть убейте…

— Ну что ж. Раз так, я отвезу вас в больницу, там, может, что-нибудь и вспомните…

— В больницу? Зачем в больницу?..

— К Ирине Анатольевне Чугай, на жизнь которой вы покушались.

Лобастый растер ладонью пот по лицу и с поспешной готовностью затараторил:

— Пожалуйста, пожалуйста… Мне самому это все надоело, осточертело… Скрывать, врать, выкручиваться, прятаться…

Но почему же Чугай его теперь не признала? В чем дело? Может быть, побоялась?

— Что с ним делать, товарищ начальник? Куда его девать? Он уже черный кофе просит. Рановато, я вам скажу, закрыли у нас тюрьму. Канителься теперь с ним, — прервал его мысли вошедший конвоир.

— А какао он, случайно, еще не просит? Уточните еще раз его имя, фамилию.

— Да я уточнял, все то же. По паспорту чешет. Коржов. Только врет, по-моему.

Капитан вздохнул и махнул рукой:

— Вы свободны. Я вас позову, когда будет нужно…

17

Олеся вымыла пол, старательно протерла высокие окна, слегка обмахнула камышовым веником потолок и присела на табуретку у порога. Чисто, уютно. За окнами играет море, в прозрачной дымке бархатисто синеют горы, покрытые лесами. И матросы невольно останавливаются у дома. Один бескозырку поправит, другой волосы расчешет, глядясь в стекло, словно в зеркало. Только бы подольше постоять у окон девичьего общежития. Третий высматривает любимую, а еще кому-то не терпится завести знакомство. Тропинка к дому хорошо утоптана. Девушки не скучают по вечерам. Олесе это приятно, и она всегда особенно старательно моет не только пол, но и большие стекла. Олеся несет свою вахту торжественно, раз в четыре дня, как матрос в главной рубке корабля. Принимать Олесину, как говорят на флоте, «приборку» можно послать самого строгого боцмана, и он не найдет недоделок. Девушка так старается не только ради чистоты и порядка, а и для того, чтобы приучить к этому и Светлану Козийчук, которая вечно сидит уткнувшись носом в учебник, зубрит лекции; чтобы закадычные подружки Стася Богун и Галя Диденко не чурались никакой работы, не ленились в свое дежурство. Девушка должна уметь делать все, даже мужскую работу. Чтобы не давать ребятам повода говорить: это, мол, не женского ума дело, не для женских оно рук…

Олеся внимательно осмотрела каждый уголок, заглянула под кровати. Чисто. Можно уже и девушек звать. Хватит им галок считать во дворе. Пора приниматься за домашние дела.

Нет, еще минутку, чтобы окончательно собраться с мыслями. Итак, зарплата получена вчера. Снова едва удастся свести концы с концами, и все оттого, что раньше, когда Олеся работала в шелковом цехе, она получала в два раза больше денег и не научилась их экономить. Ну что же? Отлично ведь знала, куда шла. Нечего сетовать. Только будет ли этому конец? Когда же ты, Олеся, снова станешь получать сполна за свою работу? Не знаешь? Нет, знаешь! Когда вырвемся вперед. А тогда что? Снова пойдешь подтягивать отстающих? А может, отстающих тогда и не будет… Может… А пока наберешь ли себе наконец на платье, или снова будешь бегать в прошлогоднем, когда наступит лето? Гулянья в парках, в горах, поездки на пляж, за город, в лес… Яркое солнечное платье, усыпанное алмазными звездочками, которые вечно горят и не гаснут. Даже вечером при электрическом свете весело переливаются. Купи материал, а там видно будет… Не хватит на жизнь — займешь. У кого? Да в кассе взаимопомощи…

«Нет, не возьмешь в кассе, — просыпается тот голос, что звучит для людей. — В кассе чаще всего дают многосемейным и тем, кто только что получил квартиру и хочет купить мебель. И еще тем, кто строится… А тебе зачем? Потому что обнову решила приобрести, и всего-то? Уж лучше сэкономь на еде…»

«Ну, и сэкономлю, как все девчата! — решительно махнула рукой Олеся. — А материал все равно куплю… Хотя это и неправильно — экономить на еде. Будь я большим начальником, тотчас подписала бы приказ: всем ткачихам в счет зарплаты выдавать талоны в столовую на трехразовое питание. А остальную часть заработка — деньгами. Тогда можно быть уверенной, что мои девчата будут нормально и вовремя есть. Набираться сил, хорошеть не по дням, а по часам. Талоны они не потратят на пудру, украшения и конфеты. Точно! Но что поделаешь, если я никогда не буду таким большим начальником. Ну и ладно! Заканителилась я что-то…»

— Девочки, — позвала Олеся, выглянув в окно. — Готово! Занимайте позиции.

Со двора донесся хохот, визг. Галя Диденко вырвала у Светланы книгу, а Стася Богун — тетрадь. И ну носиться вокруг стола. Светлана ловила их и не могла поймать. Так и ворвались в комнату. Запыхавшиеся, разгоряченные, словно за ними гналась стая волков.

— Принимайте работу, — засмеялась Олеся. — Одеяла сами отвернете… Да всех заставляйте хорошенько вытирать ноги. Я положила у порога мокрую тряпку… Девочки, не позабудьте снять во дворе мое белье, когда просохнет… Только не комкайте его, не швыряйте, как Светланка книги и тетради, а аккуратно сверните и положите в тумбочку. Гладить буду завтра… И на смену не опоздайте… Как обычно, приходите немного раньше…

— Ку-ку! — раздалось в окне. — Они что, без няньки жить не могут? — из-за занавески, махнув красным шарфом, выглянула Искра, обдав всех дурманящим запахом пудры и духов. — Привет невестам… Айда на бульвар, а то последних женихов разберут…

— Пусть разбирают, — рассмеялась Галя Диденко. — Наши в море плавают, а не баклуши бьют по бульварам… Наших так просто не достанешь… Они, верно, уже к турецким берегам подплывают…

— Не то что ваши, сухопутные. Плывет, плывет — а на берегу потонет, — тоненько рассмеялась Стася Богун.

— Наши искры высекают, — шутя похвасталась Галя.

— А из наших самгородских космонавты выходят… Я уж своих подожду. А ты что скажешь, Светлана? Ждать или не ждать самгородских космонавтов? Ну, чего снова в книжки уткнулась? Спой-ка лучше: «Полюби меня, Гагарин, полюби меня, Титов»… Хороша? — тараторила Искра.

Светлана заткнула уши пальцами, громко твердила:

— Бином Ньютона!.. Бином Ньютона!..

Она всегда поступала так, когда девушки шумели в комнате и мешали готовиться к лекции. Все привыкли к этому. Только Искра не знала. Она кружилась по комнате, весело напевая:

— Ну и танцуй со своим Ньютоном!

Девочки неодобрительно поглядели на Искру, потом на Олесю. В глазах просьба: «Ну скажи ей, чтобы не мешала Светлане сорвиголова. Если не умеет вести себя, так поучи ее, отчитай хорошенечко. Ты же комсорг! Слово твое для нее — закон!»

Девушки ждали, что Олеся сразу же приструнит Искру, накричит на нее, но она лишь подмигнула своей новой подруге и приветливо повторила ее же слова:

— Айда на бульвар!

Искра опешила. Она думала расшевелить подруг, вытащить их на улицу. А если не удастся, то хоть посмеяться над ними, а может, и поругаться. И вдруг на тебе! Олеся сама зовет на бульвар.

Искра насторожилась:

— Вдвоем?

— Конечно. Чтобы им не мешать. Выберем мне шелк на платье. Ты ведь умеешь выбирать, Искра?

— Можно подумать, ты не умеешь! — улыбнулась та.

— А вот и не умею… Ткать умею, а на платье выбрать — нет. Как сапожник, который всегда без сапог, — уже с порога бросила Леся. И оглянулась на подружек: все ли ладно у них, не забыла ли чего напомнить. Кажется, нет.

Светлана сидела на кровати в своей излюбленной позе — ноги по-турецки, подушка под боком. Вокруг разбросаны книги и конспекты. И уже никто не оторвет ее от занятий.

Олеся радовалась. Станет Светлана отличным инженером, ничего, что подруги прозвали ее Биномом Ньютона. Потихоньку-полегоньку, а гляди, как обскакала всех. Пока Олеся заканчивала текстильный техникум, Светлана поступила в институт. А когда Галя и Стася закончат техникум, Светлана получит диплом инженера. Молодец!

И обе ее соседки, Галя и Стася, тянутся за ней. Теперь они не такие, какими были вначале, когда приехали из деревни. Учиться не хотели, книжек не читали. Все танцы да танцы на уме. А нет танцев — усядутся у окна и запоют тоскливо. И все глядят на сумрачный осенний лес. Нелегко было Лесе расшевелить их. Вначале таскала повсюду с собой. Потом, когда попривыкли, поручила Светлане учить подружек понимать не только уроки, но и прочитанные книги. Научились. Сейчас и учеба дается им легче. А как вышивают! И мулине! И гарусом! И бисером. Олеся верит подругам, как самой себе, потому и уходит из общежития спокойно. И на работу их не будит. Только на людях они до сих пор робеют, дичатся. Недоверчиво поглядывают исподлобья, боятся, как бы кто их не обидел, не обманул. И друг за дружку держатся, словно маленькие. Надо смелее толкать их в жизнь, как ребенка в море, чтобы научился плавать.

— А какую материю ты хочешь выбрать на платье? — вывела ее из задумчивости Искра, догоняя уже на улице.

— Я думаю, шифон. А если нет легкого, прозрачного шифона, тогда — марокен. Яркий, словно солнечный луч.

— Марокен неплохо… Но лучше репс, нежный, как полевой цветок… В нем и гулять можно. И на концерт… В гости… И с твоим моряком не стыдно пройтись под руку.

— Ты все свое! Под руку, на бульвар, на танцы… Парням головы кружить…

— Ну что ты! — отмахнулась Искра. — Я шучу! После всего, что произошло с нашей подшефной, той, что сейчас в больнице, я за десять километров обхожу кавалеров. А то они и меня так ножом! Хотя я думаю, не кавалеры это…

— А кто же?

— Скорее всего, муж… Если не сам, то мог кого-нибудь подкупить. Раз преследует, значит, ревнует…

— Не знаю, — вздохнула Олеся. — Знаю одно. Я бы к такому мужу ни за что не вернулась. Никогда!

— Что же ей делать?

— Вот и я думаю, что же ей, бедняжке, делать? Как вернуться на работу? Все начнут расспрашивать, сочувствовать… Найдутся и такие, кто посмеется… Не будет ей там жизни. Чувствую, не будет, — вздохнула Олеся.

— Ты-то хоть не принимай так близко к сердцу…

— Не принимать? — удивилась девушка. — Женщину искалечили в нашем городе, а ты говоришь — не принимай к сердцу? Ну, выпишут ее. И куда ей деваться? На все четыре стороны? Или в море? Да?

— Я этого не говорила, — стала оправдываться Искра. — Я думаю о другом: кто она нам, родственница, знакомая? Если ты собираешься оставить ее здесь, нам от этого только хуже будет. Ведь капитан Корзун станет водить к ней подозрительных моряков, чтобы опознала того, одного… Приятно будет нашим морякам? Ты об этом подумала, Олеся? Это же восстановит против нас всех матросов.

— Пусть восстановит. Пусть и они, если виноваты, отвечают. Э, не знаешь ты Корзуна. Он все равно не успокоится. Ему не важно, где будет жить Ирина — у нас или в другом городе… Он к ней и туда моряков повезет.

— Такой настырный?

— Скорее честный.

— Недаром оттого и холостяк…

— Нет, он честен сам с собой. Совесть у него чиста.

— А видно, скупой?

— Да, очень скуп на чужое. Чужого никому не даст, сам не возьмет и никому не позволит взять… Ни за что на свете. Собой пожертвует, а не позволит… Ни государственного, ни личного. Знаешь, он, по-моему, из породы тех людей, кто не пройдет мимо брошенного куска хлеба. Эх, служба-дружба, все бы люди такими были, как ты, — вздохнула Олеся.

Они шли вдоль моря. Шагали в ногу, иногда замедляя шаг, а то и вовсе останавливаясь.

Походка Искры — чарующая, девичья, не игрива и в то же время плавна. Так начинается танец в ансамбле «Березка» — девушки плывут, словно лебеди. Но у танцовщиц ноги скрыты под длинными широкими юбками, а у ткачих они оголены до колен. Полные, упругие, словно точеные, и бронзовые от солнца, как осенние желуди. Искра это отлично знала и потому нарочно играла своею походкой. Может быть, именно поэтому прохожие оглядывались на девушек. Олеся заметила эти взгляды сразу, но промолчала, давая подруге полную возможность покрасоваться, а та встречала и провожала прищуренными глазами чуть ли не каждого моряка. Она и впрямь кого-то ищет. Пусть ищет. Придет время — сама обо всем расскажет. Девичьи тайны скоро перестают быть тайнами для товарищей, а особенно для друзей. Олеся же хотела по-настоящему подружиться с Искрой, а путь к этой дружбе был один — откровенность и искренность. И потому, не в силах больше выносить кокетничанье Искры, она резко спросила:

— Чего ты вертишься, Искра? Что с тобой? Не таись, скажи…

— А что говорить, Олеся? Я давно присматриваюсь ко всем девушкам и женщинам, — какие они платья носят, из какого материала и как пошиты. В общем, гляжу, что здесь модно, а то и опозориться недолго, когда станем выбирать тебе материал…

«Хитрая», — подумала Олеся, а вслух сказала:

— Спасибо за внимание. Только я вот о чем: говорили мы о Корзуне, о том, что честный он человек. А я тебе про другого честного хочу рассказать. Есть у нас в отделе кадров такой Марчук. На службе очень честный, старательный, ничего не скажешь. Все по инструкции — ни шагу в сторону. Как автомат с газированной водой. Есть копейка — нацедит стакан. Нет, хоть головой об стену бейся, хоть умри, ни капельки не выпьешь… Честно этот Марчук выполняет свои служебные обязанности, как ты думаешь? По инструкции — да. А часто честность его похожа на издевательство. Правда, они, эти кабинетные службисты, вообще чересчур консервативны…

— И моряки?

— А разве среди моряков не может быть автоматов?

— Как же тогда Гнат? Ведь, кажется, так было. Марчук вышел в отставку, а Гнат пришел на флот… Я слышала, нигде так не наследуют традиции, как на флоте… Хорошие, конечно. Но бывает, что и плохие. А если твой Гнат станет таким вот Марчуком, который без копейки не даст человеку глотка воды?

— Не бойся. Сейчас не те времена. Это Марчука, Искра, завели, как пружинку… А мой Гнат иной системы, или, как теперь говорят, другая у него автоматика… Я стараюсь, чтобы эта система и вовсе изменилась.

— И помогает?

— Да всяко бывает. Он у меня упрямый. И все же, Искра, он не марчуковский автомат… Марчук ни за что в мире не пойдет к начальству передоложить, хотя отлично видит, что иной приказ только тормозит общее дело… Наберет в рот воды и молчит, пока само начальство не опомнится и другим приказом не исправит ошибки. А сколько было вреда оттого, что Марчук молчал, не ходил передокладывать. Все боялся, что ему влетит, что понизят в должности или раньше срока спишут в отставку, не дав дослужить до большей пенсии… Не суй свой нос в чужой огород…

— А твой Гнат уже суется в чужой огород?

— Пробует. Еще робко, но пробует.

— Ну и как?

— Во всяком случае, если речь зайдет о чести и совести флота — не смолчит… Я верю в это, Искра. Ну вот и универмаг. Давай быстренько на второй этаж. Выберем — и обратно…

Не успела Олеся произнести эти слова, как уже заколебалась: «А может, не покупать шелк? Истрачу деньги, а на что жить до получки? Оттого, что стану вертеться перед зеркалом в новом платье, сыта не буду, да и осень еще только, до лета долго».

«Опомнись, Олеся, не глупи!» — запротестовала та, первая девушка, которая всегда на людях.

«А почему ты молчала раньше, когда я говорила Искре о правде и честности? Гляди какая хитрая!… — запротестовала вторая, та, что была наедине с Олесей. — Тогда молчала, крыть было нечем. Здесь ты никогда не победишь, ибо закон для меня один: что на словах, то и на деле. Так почему же ты проснулась сейчас, когда я иду покупать шелк? Ты только погляди, сколько девушек и женщин идут по лестнице в новых платьях. А мне что, прикажешь ходить в прошлогоднем? Нет, милая! Знаешь ли ты, что это, может, мое последнее девичье платье? Может, сразу после него я надену свадебное? Молчишь? Ну и молчи».

Толпа на ступеньках универмага подхватила девушек, обдав их ароматами различных духов и одеколонов, пудры и кремов. Хотя и была осень, но не по сезону пестрые платья из яркого ситца, который вошел в моду этим летом, все еще звали, манили всеми цветами радуги. Блеск и лунное сияние. Буйство весны и пламя осени. Серебристая волна и свет маяка. Алмазы на черном небе и бисер на ослепительном снегу. Ночь и день. Лето и зима. Крыло сойки и кипение горного водопада. Соревнование художников, красок и человеческого разума. Все для радости, счастья. Поглядите, как мы красивы в этих нарядах! Склоняйте пред нами головы, ведь мы красивы вдвойне. Сочетанием живой природы и высокого искусства. Любуйтесь, пока мы молоды и здоровы.

— Выберем самую лучшую, — шепчет Олеся, — фасон ты мне подскажешь. Анна Николаевна зимой сошьет… Попрошу.

— Погляди, Олеся! — удивленно озирается Искра. — Вон Андрей Мороз… Увидал нас — и вышел из очереди… Бежит сюда. Ну что он такой нескладный, прямо ни рыба ни мясо?

— Он еще не развернулся, Искра! Он еще себя покажет. Вот увидишь. Андрейка, привет! Ты что здесь делаешь? Невесту себе выбираешь, нас не спросив?

— Нет, мотоцикл «Ява». Люкс с коляской. Хочу оформить в кредит, — Андрей потряс паспортом.

— Так беги, а то очередь пропустишь, — забеспокоилась Олеся.

— Я поменялся, теперь не скоро. Провожу вас и тогда…

— Погляди, каков рыцарь! Разве я тебе не говорила? Рыцарь, а не ученик бригадира. Ну веди же нас, соколик, к прилавку и выбирай, как Вакула черевички… О деньгах не думай… Мы сами заплатим, ты и так со своим мотоциклом на голодный паек сядешь…

— Не сяду. Я завтра сдаю на разряд, буду электриком.

— Вот и покупай, когда сдашь, — весело проговорила Искра.

— Нет! — отрезал Андрей, взяв девушек под руки. — Пойдемте, ваш слуга покорный… Все контакты зачищены, высоковольтная линия в порядке, трансформатор поет…

Узнав Олесю, продавцы отдела тканей стали выкладывать рулоны лучших шелков, бойко разворачивая их. Ткань весело, знакомо шелестела, словно хлопал на ветру парус. Продавцы вспоминали, что девушка не раз стояла за этим прилавком как представительница шелкоткацкого комбината, выслушивая пожелания покупателей. Знали продавцы и о ее переходе в отстающую бригаду. Только одного не ведали: почему Олеся так привередничает. Ткачиха. Ткань знает отлично. Расцветки тоже. А вот никак не подберет себе на платье.

Легко им рассуждать. Если в кармане много денег, то можно долго и не раздумывать. А если с трудом собрала на платье, тут не разбежишься, здесь будешь выбирать долго, боясь прогадать. Об этом продавцы не подумали, хотя хорошо понимали, что значит для передовой ткачихи перейти в отстающую бригаду. Олеся уловила их мысли и неожиданно для всех попросила:

— Покажите мне, пожалуйста, вон тот отрез репса. Кажется, это «березка»?

— Да. Кусок от рулона остался. Зачем вам остаток? — удивились продавцы.

Олеся откинула краешек нежной, словно молодая березовая кора, ткани, поглядела на серую боковую кромку с номером и заявила:

— Возьму. Это воспоминание о прошедших хороших днях… Как она сохранилась?

— Сами не знаем. Рулон расхватали за день, а этот кусочек остался… А что?

Девушка вспыхнула. На сердце потеплело. Как им объяснить? Еще не так поймут. И зачем объяснять? Поэтому она сказала:

— Ничего. Просто я люблю березку… Красивую молодую березку. И все…

Продавцы недоуменно переглянулись. Что за чудеса? «Березка» вышла из моды. Ее, кажется, уже не вырабатывают, а Олеся берет. Да что тут удивляться! Деньги уплачены — покупка выдана, и все. Девичья душа — потемки.

Но продавцы не знали, что в тот день, когда Олеся прощалась с передовой бригадой, переходя в отстающую, девушки ткали вот эту самую «березку». Сколько Олеся потом мечтала о таком шелке, но нигде не могла найти его. И вот теперь такое счастье! Не только платье, но и дорогие воспоминания о прежней жизни, о былых подружках, о красных косынках, которые скоро заалеют и в ее новой бригаде. И материнское ожерелье, настоящий жемчуг, наконец увидит свет. Засияет оно на шее дочери.

— А теперь туфли, сумочку, берет, — тянул Олесю к другому прилавку Андрей. — И чтобы все белое, как кора молодой березки… Как и это платье… Согласны?

— Обойдется! — весело махнула рукой Олеся. — Береты нам скоро дирекция выдаст. Туфли и сумка у меня есть… Итак, конец первой серии. Иди, Андрейка, покупай свой мотоцикл…

— Нет уж, я с вами пойду… Провожу до самого дома… Не могу так, как другие: «Наше дело не зевать. Встретил, глянул и бежать». Раз с этим платьем серийное дело, так я хочу поглядеть и вторую серию…

— Не увидишь. Я еще в поликлинику зайду, — сказала Олеся. — Мне надо к окулисту. Ниток на станке много, света мало… Что-то зрение подводить стало… Глаза скоро устают и к вечеру болят… Подождите меня здесь, на лавочке. Я скоро…

Старик окулист удивленно развел руками, не понимая, что хочет эта красивая и задорная девушка? Глаза у нее не болят, очки не нужны. Что же тогда? И при чем здесь парень? Почему у него нет глаза? Кто он ей? Ничего не ясно.

— Я вас очень прошу, — уговаривала Олеся. — Искусственный глаз, как и живой, должен быть темно-карий. Ведь Павел смуглый, лицо загорелое. Но лучше вы сами присмотритесь, когда будете во время медосмотра проверять зрение у ткачей. Вы и его вызовите… Я очень вас прошу от имени нашей бригады, от всех девушек вставить ему искусственный глаз. Парень красивый… И на тебе, такое горе…

Пока окулист, важно кивая головой, заполнял карточку на Павла Зарву, записывал его адрес, пока размышлял над услышанным, Олеся выбежала из кабинета.

— Ну что, Олеся? — бросились к ней Искра и Андрей.

— Ерунда. Запретили читать лежа. А я так люблю перед сном… — вздохнула Олеся и опустилась на лавочку.

— Ну, как он выглядит здесь, на солнце, мой репс?

Она разворачивала ткань медленно, осторожно, словно боялась, что та расползется у нее в руках от малейшего прикосновения. На девушку повеяло зеленым шумом березовых рощ, надувался белый парус в море, и натянутый до отказа канат на яхте уже звенел как струна…

— Я ведь эту материю видела только при лампах дневного света, в цеху. А какие это лампы? Светят, правда, ярко, но люди при этом кажутся зелеными, как мертвецы. Вот какая она, моя «березка», днем, при солнышке…

И тут произошло удивительное. Олеся вскочила, и шелк соскользнул на землю.

— Близна! [2] По всему отрезу! — вскрикнула она.

Искра подняла ткань, раскинула ее на руках и увидала длинную, извилистую грязновато-серую полосу, словно кто-то забрызгал нефтью молодую березовую кору. Близна — стыд и позор любой ткачихи. Брак. Обрыв ниток, на нем незатканное полотно — черное пятно на ее совести. Крик и шум на всех собраниях и заседаниях. Близну обычно замечают в браковке, а этот кусок проскочил даже на прилавок универмага. Искра наморщила лоб, тяжело вздохнула, но тотчас решительно тряхнула головой:

— Ну и что? На свете бывает и пострашнее… Не хнычь!

— Хватит! — вскочил и Андрей. — Пойдем обратно. Пусть дают другой отрез или возвращают деньги… Я их заставлю.

Он вынул из кармана красную повязку и стал прилаживать ее на рукав, хотя эмалированный значок дружинника всегда был у него на пиджаке.

— Оставь, Андрей, — тихо и виновато проговорила Олеся. — Это мой брак. Я сама его сделала…

— Олеся! — бросилась к ней Искра. — Ты-то при чем здесь?

— Так ведь мой номер выткан. Посмотри, — еще тише проговорила девушка, подняв на Искру полные слез глаза. — Как же это?

Андрей закрепил повязку, откашлялся.

— Давай шелк. Я все возьму на себя… Верну и заберу деньги…

— А номер! Мой же номер выткан!

— Ничего! Я осторожно его вырежу… Все будет хорошо. Давай материю… Мы найдем для тебя еще лучшую…

— Не смей! — топнула ногой Олеся. — Кого хочешь обмануть? Комсомолец!.. Сам у себя воровать вздумал…

— Да хватит вам! — цыкнула на обоих Искра. — Надо что-то придумать, чтобы раздобыть тебе материал на платье…

Андрей пожал плечами, косо поглядывая на Олесю. А она не видела ничего перед собой, покусывала пересохшие губы. Оба ее голоса заговорили вместе. Они не спорили, не дискутировали, а разматывали ясную и четкую нить воспоминаний.

«Мой номер… Я ткала, а они прибежали поздравить… И комитет комсомола, и завком… Прямо к станку… Как назло завертели целую карусель. «Ты молодец, что идешь в отстающую бригаду. Настоящая ударница коммунистического труда…» А на станок, где двигалась эта молодая «березка», никто не взглянул… И я уже не смотрела: как бы не подумали, что не рада им, глаза отвожу… Позор… Вот и надела свое лучшее платье… И ожерелье материнское… Сколько раз зарекалась! Не хвались до поры. Вот тебе и расплата. Что же теперь? Кто рассудит? Не эти же двое — Искра и Андрей. Они скорее на обман пойдут… И Гната нет рядом… Он подсказал бы… Что же делать, что же делать?..»

— Знаю что, — вдруг решительно вслух проговорила она. — На комбинат! В цех! Быстрее!

Искра и Андрей едва поспевали за ней, так стучали ее каблучки по крутым ступенькам. А потом она и вовсе побежала. И все оглядывалась, просила поспешить, и Искре вдруг расхотелось искать Валентина. И это казалось ей странным и удивительным, и было обидно, что Олеся не замечает происшедшей с ней перемены.

18

Ольга Чередник и бригадир вышли из леса, прячась за поредевшими кустами, и остановились у раскидистого ореха. Видно, не торопились, ведь отсюда до фабричной стены рукой подать.

— Ты и не любил меня по-настоящему, — глотая слезы, всхлипывала ткачиха. — Даже любовь у тебя была по графику, на проценты разделена. Когда с женой, а когда со мной. Где у тебя совесть?

— Неправда! Я и сейчас тебя люблю, — стоял на своем Василий Бурый, приминая носком башмака опавшие листья.

— Любишь? А почему же орал на собрании, чтобы меня выгнали из бригады за эти несчастные утки? Чтобы отправили в последнюю дыру, туда, к самой стенке? Куда никто и не заглядывает…

— Неправда! Я хотел тебя от людского глаза схоронить, чтобы и дальше встречаться, — беззаботно оправдывался бригадир. — Чтобы и дальше жить спокойно…

— Спокойно! Вырвал меня из бригады, где работают все мои бывшие подруги. Они уже надели красные косынки. Загнал в эту дыру, а сейчас хочешь запихнуть еще дальше? Не выйдет! Я только слезы от тебя видела и постоянный страх… Ночью плакала от злости, проклиная судьбу. Боялась встречи с твоей женой, которая когда-нибудь да произойдет… Ты брал у меня все, а взамен не возвращал ни крошечки…

— О, нет! — криво улыбнулся Василий. — А кто приписывал тебе десятки метров шелка, которых ты никогда не ткала? Кто завышал процент в нарядах? Признавайся, если честная…

— Честная… Я честная, потому что намучилась с пьяницей и поверила тебе, что будем счастливы… Что навсегда уедем отсюда… Что бросишь жену и будешь моим… Ты сам умолял и настаивал… Не я начала первая… О какой же честности говоришь ты, бригадир?

— Нет, нет. Не уклоняйся от ответа. Брала деньги за чужие метры? Получала за перевыполнение плана, который никогда не выполняла?

— Брала! Но вечером все тебе же возвращала. На рестораны, на гульбу. Все, до копейки. Еще и свои добавляла, когда на курорты ездил…

— И это все? Скажи честно: все?

— Нет, не все. Запамятовал, как бусы мне подарил… Говорил, настоящий жемчуг… А оказалась подделка… Крашеная пластмасса…

— За что купил, за то и продал! Я не ювелир, чтобы докапываться до истины…

— А я докопалась. И нашла твою пробу… Ты яблочко румяное только сверху, а в середине червивое… Противно… Страшно… Как гадко!.. Больше этого не будет!.. Я тебя выведу на чистую воду. Карьерист во главе бригады, которая борется за самое светлое, самое честное звание!

— Ты меня не пугай. Я пуганый…

— А я тоже не из пугливых. Натешился, и будет. Я повторяю, больше это не повторится.

— Что? — Василий выскочил из-за куста и преградил дорогу Ольге, которая собиралась выйти на тропинку. — Скажи, Ольга, о чем ты?.. Чтобы я знал наперед.

— Да о том, что и я при тебе, и Марина под боком… Не могу я обманывать твою жену и деток, как обманывала до сих пор… Стыдно мне перед девчатами, перед Олесей. Уйди с моей дороги, чтобы я больше тебя не видела. И забудь, что знал меня… Забудь, а то плохо тебе придется…

— Но ведь я не могу, Ольга, сердце не позволяет, — вкрадчиво проговорил Василий.

— Сердце? Да оно у тебя как футбольный мяч: летит, куда посылают… Бессердечный, вот ты какой! Не верю я тебе больше… Уйди с дороги, а то быть беде… И давай возвращайся к жене, к детям, а станешь искать новые развлечения, обо всем расскажу…

— Тебе не поверят…

— Поверят. У меня свидетели есть…

— Кто?

— Нас ребята видели. Дважды… Только молчат до поры… А если начну я, то и они откликнутся на твою голову…

— А может, на твою?

— Нет!

— Ну так знай: ни тебе, ни жене. К третьей пойду… На целину сбегу… Меня давно в Красноярск на капроновый зовут…

— А наша бригада? — казалось позабыв обо всем, что между ними произошло, вскрикнула Ольга. Даже руки протянула к Василию. — Ты что выдумал, сумасброд?

— То, что слышала.

— Не пустим. Хочешь вредить еще и гам? Тебя здесь раскусили, здесь и положат конец твоей брехне. Как только твоя жена до сих пор не догадалась?

Ольга в отчаянии обхватила голову руками и кинулась прочь. Горячие слезы, душившие ее во время разговора, вдруг прорвались, заслонили весь мир. Тот пьяница избивал ее до полусмерти, пока не выгнала. Этот, проходимец, измывается. До каких же пор так будет? Кто его осадит, чтоб не опутывал паутиной людей, которые его еще не раскусили? Олеся ведь ничего не знает. Анна Николаевна тоже ни о чем не ведает… Вот он и распоясался… Вызвал среди бела дня Ольгу в клуб, увел в лес, стал вымогать деньги. Даже не спросил, есть ли они у нее. Не спросил, как она себя чувствует, что станет делать в выходной, слова ласкового не сказал… Вынь да положь деньги… Словно Ольга раба его…

И туг она вскипела. Выложила все накопленное за долгие дни, недели, месяцы… А он показал себя таким, каков был на самом деле — мелочным и никчемным!

Ольга бежала, не разбирая дороги, и лишь у проходной пришла в себя. Но глаз все равно спрятать не смогла. Заплаканные. Лицо осунулось. Даже пудра не помогла. До того довел, изверг, что и свет не мил. На небе солнце, у нее же перед глазами туман, словно моросит частый дождик, который скоро зарядит и у них в Новограде, — а нитка на станке тонкая. Тысячи ниток… Как тут быть?

Рында, увидав Ольгу, хохотнул:

— Вот до чего морячки доводят…

Ольга пропустила его слова мимо ушей. Не до этого. В другой раз не смолчала бы. А Рында был зол, как всегда, когда не успевал опохмелиться.

Но не успел он еще что-нибудь добавить, как на пороге появилась Олеся, и тоже сама не своя. С красными от слез глазами. Еще бледнее Ольги. Дрожащими руками она торопливо развернула какой-то сверточек, ткнула его Рынде под нос. Старик оторопело, бессмысленно хлопал глазами, никак не мог взять в толк, чего от него хотят. Что они там еще натворили, эти кандидатки в коммунистическую бригаду?

— Прошу вас, Архип Иванович, — всхлипывая, говорила Олеся. — Взгляните на этот шелк и запомните. Он мой. Я хочу пройти с ним в ткацкий цех. И выйти обратно. Поглядите, чтобы потом не задержали и не заподозрили меня в чем. Я только что купила его в универмаге. Мне надо показать его всем и вынести обратно… Вот свидетели!..

Олеся показала на Искру и Андрея, те утвердительно кивнули. Не раздумывай долго, старый Рында, а то вон уже какая очередь ткачих выстроилась. Проверяй пропуска, и пусть проходят.

— Ладно! Только смотрите мне! — Рында погрозил пальцем неизвестно кому и зачем. Верно, он так и не понял, что это за материал, зачем его показывать в цеху и почему у Олеси глаза полны слез.

Шла новая смена, людской поток захлестнул проходную и чуть не унес с собой Архипа. Вздохнул старик свободнее, лишь когда пошли ткачихи в красных косынках из бригады коммунистического труда. Казалось, у ворот зацвел полевой мак или, как на первомайской демонстрации, затрепетали флаги. И любо было старому Архипу глядеть, как весело и красиво шли девушки из коммунистической. Сердце радовалось.

Смена прошла, в проходной снова тихо и пусто. Очень обрадовался старый вахтер, увидав еще одного знакомого, бригадира Василия Бурого. Поманил его пальцем, таинственно зашептал:

— Послушай, начальник! Что у тебя делается в бригаде?

— А в чем дело?

— За так не продаю… Ставь магарыч! Вечером, говоришь? Давай вечером. И что у тебя за бригада? Только что пробежала вся в слезах, злая, как старпом, Ольга Чередник. За нею Олеся Тиховод с дружинником. Комсорг, а тоже вся в слезах. Какую-то материю понесла в цех. Показывать. А за ними еще эта, сорвиголова из Самгородка… Ох, смотри, бригадир, как бы эти слезки камнем в тебя не полетели.

— Пускай! Нам не привыкать! — хвастливо заверил Василий.

Но вдруг заволновался, даже побледнел. Нервно покусывая губы, стал жаловаться:

— Вот видишь, отец, какая у меня бригада! Одна в слезы, другая в пляс, третья в лес… А ты хоть головой об стену бейся.

— Ого! — сочувственно заметил Рында. — Ты уж держись, сынок, да смотри голову не разбей.

— Нет уж, Рында. В доску расшибусь, а на своем поставлю… Будут они у меня, как шелковые, по ниточке ходить. И звания для них добьюсь, и косынки красные наденут… Я на своем поставлю…

— Поставь, сынок… Поставь! Да гляди, чтобы они тебе шею не свернули. И главное, не давай бабам волю, а то как сядут на загривок, сам черт не сбросит… Так на тот свет и понесешь, в самое пекло… Хорошо на кораблях… Не было на палубе юбок, нет по сей день и никогда не будет… В Запорожской Сечи тоже…

— До свидания, старый. Потом доскажешь. Некогда! — сказал Василий и прошел в узкий коридор проходной.

Щемило сердце. В горле жгло, и он заскрежетал зубами. Сжал кулак так, что запястья побелели, ногти больно впились в ладони. Случись это раньше, он бы и бровью не повел. Раньше стоило бригадиру позвонить в отдел кадров или написать рапортичку, как от такой непокорной Ольги или языкастой Олеси и следа не осталось бы в Новограде. Милиция мгновенно аннулировала таким ткачихам прописку — и выметайся в двадцать четыре часа. Тогда и город был закрытый, и тот, кого здесь лишали прописки, долго еще обивал пороги в других местах в поисках работы. А сейчас что? Правду Марчук говорит: сейчас никто никого не боится… И отдел кадров так же, как милиция, не имеет права никого высылать без суда. Сейчас ткачихи могут сесть тебе на голову, а ты молчи, если и дальше хочешь оставаться бригадиром. Уже не ты ими командуешь, а они передвигают тебя, словно пешку на шахматной доске. Чуть что не так — сразу собрание, строгие требования к дирекции и партийному комитету. Вот тебе и единоначалие бригадира на производстве! Дожили! Бригадир без силы и без власти! Вертите им, как хотите, а он вас и пальцем не тронет.

Не тронет? О, нет! Вы еще не знаете Василия Бурого, если так думаете. Кто отвечает за выполнение плана в бригаде? Бригадир! Кто заправляет ткачихам пряжу в станки? Бригадир со своими учениками. Кто заботится о пряже, запасных частях к станкам, освещении цеха и вообще о работе всех ткачих? Так чего же ты нос повесил, Вася? Выше голову! Разве ты не можешь так заправить станки Ольге и Олесе, что они волком взвоют и поклонятся тебе низко? Можешь! Разве не можешь дать Ольге такую пряжу, с которой она ни за что не выполнит план? Можешь. Так в чем же дело? Чего ты горюешь, словно матрос, которого навсегда списали на берег? Тебя же еще не уволили? Нет! Вот и бери снова кнут и вожжи в руки. Одну взнуздай, второй вожжами указывай дорогу. Третью можно раз кнутом, а раз — пряником. Охаживай их, как добрых коней, и они снова станут послушными. Вот придешь сейчас в цех. И прежде всего поставь Ольгу вязать узлы. Отдели ее от Олеси. Пусть плачут по отдельности. А то как сойдутся вместе, непременно выплачут друг другу свое горе. И тут Ольга а не устоит. Все разболтает… Итак, Ольгу — вязать узлы, Олесю — на заправку станков. Пусть сама попробует. Бригадиру некогда. У него профилактика. Павел и Андрей будут с ним. Вот так. Твоя власть, бригадир, всех к ногтю. Выше голову! Ольгу в тот конец цеха. Комсорга — в другой. Морской порядок… А сам — посередине. Не давай им сойтись.

Василий нахмурился, рванул дверь цеха.

Он уже и рот раскрыл, чтобы накричать на ткачих, и руку с часами поднял к глазам, чтобы показать всем, как бригадир бережет на работе каждую минуту. Думал, пока пройдет от порога до станков, ткачихи заметят на его лице недовольство, притихнут, покорно примутся за работу. Бригадир! От него зависит их заработок! А ведь самое главное — заработок. Слово бригадира — закон. К этому приучает их Бурый давно. Но на пороге весь его воинственный запал мгновенно угас.

У станков, хотя его смена должна была уже приступить к работе, не было ни единой ткачихи из его бригады. Девушки, которые закончили работу, тревожно выглядывали из-за станков, словно спрашивая усталыми глазами: «Где же твоя смена, бригадир? Опять митингуют? А время не ждет! Если каждый день так работать, то и план и обязательства — все полетит вверх тормашками… Взгляни, как твоя бригада готовится к смене!..»

Бурый поглядел в противоположный конец цеха и увидал всех девушек, тесным кольцом окруживших Олесю. Здесь были и ткачихи из шелкового цеха, где она когда-то работала; они вели себя так решительно и смело, словно кто-то слил всех в одну монолитную бригаду и назначил нового бригадира. На Василия никто даже не обратил внимания. Он дернул воротник, словно ему было жарко. Потом кашлянул и стал громко сморкаться в большой, старательно выглаженный, сложенный вчетверо клетчатый платок. Марина даже надушила его. Одна из девушек оглянулась, то ли Стася Богун, то ли Галя Диденко, — Бурый не узнал. Но и та взглянула только мельком и тотчас снова показала ему спину. Вот остолоп! Разве в таком шуме можно расслышать стук двери или то, как сморкаются? Василий быстро направился к ткачихам, на ходу приосаниваясь и раздвинув локти, словно собирался растолкать девушек, чтоб как можно быстрее добраться до Олеси Тиховод.

Но вдруг увидел Анну Николаевну и остановился на полпути. Та стояла возле Олеси, сокрушенно покачивая головой, краешком белой косынки вытирая крепко сжатые губы. Такой он не раз видел ее на партийных собраниях, когда парторг собиралась дать кому-то бой. Что делать? Быстро опустившись на одно колено, бригадир стал завязывать шнурок, хотя тот был в полном порядке.

Как тут быть, когда рядом с Анной Николаевной стоит и Ольга Чередник, прижав ладонь к щеке. Глаза у нее грустные. По обе стороны от нее, словно охрана, сильные и стройные Андрей Мороз и одноглазый Павел Зарва. Они так сочувственно слушают Олесю, а на него, Василия Бурого, и не смотрят. Так что молчи, бригадир, раз опоздал и потерял власть над ткачихами. Прислушайся лучше, о чем они говорят. Даже посочувствуй им, и тогда снова возьмешь верх. А так что же получается? Ты опоздал, и они одни, без тебя, решают наболевший вопрос.

— Вы говорите — не беда, а я помню, как возле нашего детдома в лесу, вскоре после войны, мальчишки пасли коров, — говорила Олеся. — Кто-то нашел заржавленный снаряд. Разложили они костер и давай вытапливать из снаряда олово. Хотели сделать блесны и грузила для удочек. И девочек двух уговорили. Обещали им кольца сделать из этого натопленного олова или меди. Оловянные перстни… Ну и наделали: два дуба повалило, а когда матросы прибежали, не было уже ни пастухов, ни скотины. Только девочка без руки истекала кровью в кустах. Эти ребята учились в нашей школе. Всех нас повели к поваленным дубам. И учитель показал нам все: где разжигали огонь, где росли поваленные дубы… На одном дереве нашли шапку пастушка… Сумочку с хлебом на сосну забросило. Матери голосят: там ногу найдут, там руку. А учитель нам все показывает: «Глядите, дети, что снаряд натворил. Не трогайте таких игрушек. За десять километров обходите. Товарищам своим расскажите, детям, когда вырастут… Чтобы наука всем была».

Ткачихи не знали, к чему Олеся ведет, но не перебивали, слушали. Только Искра не утерпела:

— А потом что?

Олеся мяла в ладонях бракованный репс, побывавший уже в руках у всех девчат, от чего белокорая березка потускнела, помрачнела, словно и ее опалило тем огнем.

Анна Николаевна подошла к Олесе, забрала отрез:

— Дай сюда. Не мни…

Искра снова спросила:

— Ну а дальше что, Олеся?

— Что дальше? Кажется, все. Вот так и этот репс, девушки. Вот и я натворила дел, как те пастушки. Вспомнились они мне сейчас… И я повела вас к этим поваленным дубам…

Ткачихи, не отрывая от нее широко раскрытых глаз, зашептались. И тотчас притихли, задумались, плотнее прижавшись друг к дружке. Галя Диденко обняла за плечи Стаею Богун. Ольга Чередник все еще шмыгала носом, вытирая глаза вышитым, мокрым от слез платочком, который она все время вертела, надеясь найти сухое местечко.

Анна Николаевна развернула шелк:

— Сколько здесь метров? Три?

— Три, — вздохнула Олеся.

— Шесть косынок выйдет… Продай мне на одну. У кого есть ножницы?

— И мне, — бросилась Искра.

— И я возьму, — подошла Ольга Чередник. — Продай мне тоже… Пусть вся бригада в таких ходит, пока заслужим красные.

Андрей Мороз раздобыл ножницы. Ткачихи столпились возле Анны Николаевны, размеряя отрез и незаметно оттесняя девушек из шелкового цеха, где Олеся выткала этот бракованный репс. Наконец бригада плотным кольцом окружила Олесю и Анну Николаевну, как будто это было глубоко интимное дело, не касавшееся других. Хотя все ткачихи отчетливо слышали и видели, как все произошло. Олеся побежала не в свою бригаду, а именно к тем девушкам, с которыми работала в коммунистической. Им показала она свой брак. А сейчас девушек даже не подпускала к репсу. Они встревожились. Там не шесть, а десять косынок выйдет.

— Дайте и нам, — закричали они.

— Нет уж, — решительно заявила Искра. — Сами разберемся…

— Чья невеста, того и ленты, — неожиданно отозвалась молчаливая Галя Диденко, вдруг заговорив о свадьбе.

Не выдержала и Стася Богун:

— Невесте — свадьба, а дружкам — каравай. Мы ее дружки. Разве вы не видите?

И ткачихи из шелкового не спорили, все видели: их Олеся попала в бригаду, из которой будет толк. Сперва переглядывались, соображая, как помочь Олесе справить новое платье. Но видят — девушки из Олесиной бригады все чудесно придумали. Самые молчаливые из них Галя Диденко и Стася Богун, из которых, бывало, слова не вытянешь, вдруг заговорили, решительно став на защиту комсорга.

Сухо трещит шелк под острыми ножницами. Хлопают, как паруса, косынки. Откуда-то появилось зеркало и девушки примеряют перед ним новые платочки.

— Искра! — предупреждает Анна Николаевна. — Гляди не проторгуйся. Хорошенько считай деньги…

— Полный порядок. Все до копеечки, как в аптеке. Кому вручить? — девушка протянула обе руки: в одной деньги бумажные, в другой — серебро и медяки.

— Хозяйке! — улыбнулась Анна Николаевна. — Пусть покупает новую ткань, да хорошенечко смотрит…

Олеся хотела поблагодарить подруг, но в горле что-то застряло, и она не могла вымолвить ни слова. И, как рыба, лишь шевелила губами, ладонью смахивая вновь набежавшие слезы.

Потом бросилась к Анне Николаевне, та обняла ее, стала гладить по голове, словно ребенка, и Олесе стало тепло и легко, будто оборвался страшный сон и она сама не могла уже вспомнить, о чем он. Она ясно видела цех, веселых, бодрых, как всегда перед сменой, девчат, тесно обступивших ее. Подружки, казалось, боялись, что она вот-вот бросит их. Им так шли новые косынки! И вместо благодарности Олеся вдруг спросила:

— А где же моя, девочки?

Ткачихи переглянулись. Все были в новых косынках, а для Олеси не осталось. Еще миг — любая из них снимет и протянет свою косынку. Но откликнулась Анна Николаевна:

— Тебе не надо, дочка. Зачем тебе, чтобы те дубы всегда стояли перед глазами? И пастушки, которых разметало снарядом? Ты же все это видела…

— Видела, — вполголоса ответила Олеся.

Взяв девушку под руку, Анна Николаевна повела ее к станкам. За ними потянулись остальные ткачихи. Обозленный, опешивший Василий Бурый даже не успел подать команду о приеме смены. Не получилось у него: Ольгу — в один конец цеха, узлы вязать, Олесю — в другой. Не решился при парторге разлучить их. Только косо взглянул на Андрея Мороза и Павла Зарву, прижав два пальца к губам, что означало — перекур, ребята, пока бабы угомонятся. Чужая душа — темный лес. А бригадир любил даже в лесу ходить по хорошо утоптанным тропинкам.

Павел Зарва, наблюдавший эту сцену, поколебавшись, пошел за бригадиром. Андрей Мороз стоял посреди цеха, встревоженный увиденным и услышанным. Его поразило волнение и сочувствие ткачих. Олеся так откровенно и честно рассказала им о шелке, который решила купить на платье, несмотря на то что с деньгами у нее было туго. Гулко гудели станки, но в этом шуме Андрею отчетливо слышалось пение мотора «Ява», который завтра будет у него в руках. Эх, гуляй тогда душа на все румбы.

И на тебе. Встреча с девушками в универмаге. Словно ничего особенного не произошло. Ну, купила брак, так пойди и обратно возьми деньги. Так нет же, она номер свой увидала. И все пошло шиворот-навыворот. Андрей видел, как ткачихи той бригады, где работала раньше Олеся, с тревогой бросились к ней, с огорчением разглядывали материал.

Даже спокойного, равнодушного Андрея Мороза незаметно для него самого увлекли девичьи заботы об Олесе.

Вместе с девушками он тоже вздыхал, сочувственно покачивал головой, соображал, чем именно можно сейчас помочь Олесе? Может, купить у нее этот репс и подарить мачехе в день рождения? Нет. Олеся на это не согласится. А девушки могут засмеять. «Хорошо, что она не рассказала девчонкам, как я хотел отдать этот шелк в универмаг, всучить его продавцам, а Олесе вернуть деньги», — подумал парень. Он только теперь сообразил, что мог натворить. А ведь что-что, а совесть у него, кандидата в ударники коммунистического труда, должна быть чистой.

Андрей не заметил, как из-за этой истории отдалилась его давняя мечта и до боли родной голос чудесной «Явы», не раз уже во снах уносящий его в сказочный мир, вдруг стал глуше.

«Да, Андрей, не будет покоя твоей душе, пока ты не разберешься со своей совестью. Понадобился тебе мотоцикл, как же. Вынь да положь. Денег не хватает, вот ты… — Андрей потер лоб, будто это могло подсказать ему решение. — Девчата так тебе верят, слышишь, Андрей, верят, — лихорадочно стучало в висках, — ведь еще не поздно… Ну, решайся же, тяжелодум несчастный. Что стоишь на распутье?!»

Он огляделся, все работали. Тогда парень опрометью бросился к злополучному буфету. К счастью, там никого не было.

На столе стояли тарелки с бутербродами и студнем, в стаканах сметана, ветчина — порциями. Винегрет. Ливер, сырки в обертке. Квас и ситро. Для холостяков — это роскошь. Посредине знакомая тарелка с деньгами. Денег мало. Несколько бумажных рублей. Одна пятерка. Две трешки. Серебряные и медные монетки.

Андрей бросил на тарелочку рубль за сметану и колбасу, взял сдачу. И глубоко вздохнув, вдруг положил две десятки. Обернулся — у него за спиной стояли Василий Бурый и Павел Зарва. Они все видели. На столике — завтрак Андрея за пятьдесят копеек, а на тарелке двадцать рублей. В голове так зашумело, что парень даже не смог сообразить, что к чему.

— Так вот оно что! — воскликнул Василий Бурый. — Я давно уже, брат, ловлю, кто же это на даровщинку живет, да никак не поймаю. Разве твоя сметана да колбаса двадцать рублей стоят? Выходит, ты целый месяц ел в долг, а сейчас положил в кассу? Ловкач. Вот из-за кого нам не присваивают звание бригады коммунистического труда. Видали такого? Эй, кто там? Сюда! Я вора поймал…

— Я не вор! Вы не имеете права! — побагровел Андрей, растерянно хлопая глазами. — У меня денег не хватало. На мотоцикл собирал. Я же не вор. Положил весь свой долг. Все двадцать! Посчитайте. Я ничего не украл…

— Не украл? А целый месяц кто за тебя платил? Мы в складчину покрывали недостачу. Все девчата давали деньги. Эй, кто там? Сюда!

Павел Зарва, перекладывая из руки в руку новенький французский ключ, проговорил, сдерживая злость:

— Бригадир! Не устраивай шухер… И я тебе свидетелем не буду. Слышишь, Василий? Я очень тебя прошу…

— Не проси! И вообще уйди с дороги, коли сам такой. Шухер… Знаем, чем это пахнет и откуда взялось. Думаешь, если тюрьму закрыли, так и будешь гулять?

— Я бы огрел тебя, бригадир, за такие слова, но не хочу возвращаться туда, откуда вырвался. Ты меня можешь ударить, а я тебя — нет. Не поднимай шухер, прошу тебя, — выдавил Павел, загородив собой Андрея. — Он не виноват, раз сам признался.

Но на пороге уже выросли контролеры из браковки и с ними Марчук.

— Кто тут кричал? Что случилось? — бросился он к Василию.

— Да вот этот, — Василий нехотя указал на Мороза, — брал еду в буфете, как бы это сказать… в кредит…

— Так вот какие вы кандидаты в коммунистическую? Нет, голубчики. Сюда прежде всего надо прислать уголовный розыск, а уж потом думать о бригаде коммунистической. Вам нужен капитан Корзун, который убийц и бандитов ловит. Факт! Так и запишем. Ведь он же вор!

У Марчука за красным мясистым ухом торчал острый карандаш с пластмассовым наконечником. Марчук выхватил его, чтобы составить акт. В дверях испуганно перешептывались браковщицы из ОТК, не зная, что делать. Откуда обо всем узнала Олеся, неизвестно, но в этот момент она стремглав влетела в комнату.

— Что? — звонко спросила она. — Ты брал в буфете целый месяц еду и не платил, а сейчас после получки положил все деньги сразу? Но почему ты ничего не сказал нам, мы бы одолжили тебе деньги. Какой же он вор, товарищи? — обратилась Олеся к окружающим. — Ведь Андрей вернул все до копейки. Ну, плохо поступил, а теперь одумался… Недостача восстановлена.

Девчата тихо засмеялись, и это разрядило нервное напряжение, созданное Бурым и Марчуком.

— Я так рада, что наконец обнаружилась эта проклятая недостача. Так рада, что и сказать не могу… Какой же ты молодец, Андрей! Даже сам не знаешь, какой молодец!

— Ну, знаете! — вскипел Марчук. — Потакать ворам! Я этого не допущу, я составлю акт!

— Пишите! Составляйте! Вам бы только людей судить, властвовать над рабочими. Командовать все рветесь. По-старому мыслите: рабочие, мол, винтики. Это мы-то винтики, кто хлеб сеет, уголь добывает, варит сталь, делает машины, полотно ткет?! А кто же тогда хозяин страны, творец, товарищ Марчук? Да это вас судить нужно, что людей ни в грош не ставите, что не доверяете нам. Э, да что вам объяснять, все равно не поймете, горбатого, говорят, могила исправит. А нам работать пора. Пойдем, Андрей, пойдем, бригадир!

И Олеся молнией вылетела из буфета. Андрей даже не взглянул на нетронутый завтрак, оставшийся на столе.

19

В кабинете сидели двое, которые симпатизировали друг другу, — Корзун и Сухобрус. Курили.

— Значит, в отпуск? — спросил Корзун. — Вокруг Европы на пароходе? Греция, Италия, Англия. И наша соседка Турция. Босфор. Золотой Рог.

— Деньги внес и дела как будто подогнал. Хочу еще одну статеечку для газеты написать, если подкинешь материал.

Корзун заходил по комнате, нервно похрустывая пальцами. Видно, было трудно и неприятно начинать разговор.

— Ты же знаешь, я сейчас занимаюсь только покушением на художницу. Но писать об этом рано, можно всех птичек спугнуть. Они носом чуют, какой на них ветер дует. У тебя есть свободное время? Вот и хорошо. Я хочу еще раз проверить себя. Садись сюда, к окну, и читай эту мерзость — тут и валютчики, и проворовавшиеся торгаши, больше вроде ничего серьезного в городе не было, а я буду разговаривать с нашим старым знакомым. Ты слушай, если интересно, но глаз не поднимай. Так, словно тебе совершенно безразлично то, о чем пойдет речь. Может, напишешь когда-нибудь книжечку и о нас. Скучно тебе не будет. Гарантирую.

Привели лобастого, опухшего от сна Коржова. Он был старательно выбрит, но бледен. Из-под расстегнутой рубахи выглядывала грязная, заплатанная тельняшка. Положив на колени толстые, словно сардельки, пальцы, он задумчиво смотрел в окно на море и тихо вздыхал. А краешком глаза тревожно поглядывал на стол Корзуна. Хотел знать, что новенького там лежит. Но стол, как обычно, был чист. Все лежало в наполовину задвинутом ящике, который Корзун прикрыл локтями.

— Тебе, Коржов, пришло письмо, — вполголоса сообщил Корзун.

— Письмо? — равнодушно переспросил лобастый. Но глаза, заметавшись по комнате, остановились на фигуре Петра Сухобруса. — Шутите, гражданин начальник. От кого письмо?

— Из дактилоскопической лаборатории. Мне пришло в голову проверить твои пальчики. Каков у тебя маникюр.

— Не понимаю, — брови Коржова взлетели.

— На, читай.

Корзун протянул хорошо знакомое всем преступникам безжалостное доказательство — бланк дактилоскопической лаборатории. На нем отчетливо виднелись отпечатки пальцев лобастого, каждый по отдельности, и вся ладонь в уменьшенном виде. Отпечатки взяли тотчас, как только Корзун задержал бандита у вокзальной кассы. Преступник, отлично знавший точную механику дактилоскопии, понял, что погиб. Лаборатория никогда не ошибается. И вот ответ пришел. Пан или пропал? Пронеси и помилуй, господи, и на сей раз. Пронеси и помилуй, если рука твоя крепко владеет этой грешной землей. Что тебе стоит спасти еще одного грешника, милый боже? Лобастый купит тебе тысячу свечек и поставит во всех церквах, которые остались на территории области. Смилуйся, всевышний начальник, и весь грешный мир снова упадет перед тобой на колени.

— Читай вслух.

Бланк задрожал в руке. Лобастый побелел и опустил голову. Нижняя челюсть отвисла, словно человеку не хватало воздуха. На шее запульсировала синяя жилка. Коржов лихорадочно глотал слюну, но никак не мог проглотить.

— Может, ты позабыл азбуку?

— Не могу. Ох, не могу, гражданин начальник, — с трудом выдавил лобастый.

— Тогда слушай. Лаборатория, куда были посланы отпечатки твоих пальцев, сообщает, что они принадлежат Луке Ферапонтовичу Цимбалу, преступнику-рецидивисту, известному под кличкой Жора-Каин. Ясно?

Бандит безнадежно кивнул головой, уставившись в пол.

— А вот и твоя фотография, сделанная в Ростове. Профиль и фас. Правда, тогда ты был помоложе и выдавал себя за механика по ремонту телевизоров. Ходил с чемоданчиком по квартирам, пока не застукали. Погляди. И ателье знакомое. За спиной измерительная рейка, поделенная на сантиметры. Во всех уголовных розысках они одинаковые, эти рейки с сантиметрами. Помнишь?

Цимбал поглядел на обе фотографии, нервно вздрогнул и грудью упал на приставленный столик.

— Ой-ю-ю! Ой, мамочка родная, — стонал он, и плечи его вздрагивали.

Он не плакал, скорее злился и ругал себя на чем свет стоит за то, что связался с этим проклятым моряком, который так бессмысленно, по-идиотски втянул его в это мокрое дело. А ведь все шло как по маслу. Все заставы остались позади, впереди лежал путь к вольной и красивой жизни. И кто только выдумал эти фотоаппараты и лаборатории по криминалистике! Чтоб у них руки отсохли и зенки повылазили! Скоро придумают, гады, аппарат, который сам будет читать чужие мысли, сам найдет тебя за сотни километров и сам притащит в милицию. И что за жизнь пошла, черт ее подери? Ни тебе развернуться, ни свечкой стать, ни «занять» денег у кого они лишние, без дела лежат. Вильнуть некуда. И ничего не придумаешь. Тебя ведь не люди, машина поймала. А у нее хватка мертвая. Станешь лгать или отмалчиваться — новую беду накличешь! Еще пятерик прибавят к тому, что имел там, где мороз бабу щиплет и рубят лес. Бр-р-р! Даже мурашки по коже побежали, в черта, бога-христа и всех апостолов мать! И как назло, голос начальника совершенно спокоен. Хоть бы он закричал, ударил, все легче бы стало. Но тот хоть и говорит спокойно, а будто гвозди в душу заколачивает.

— Два месяца назад ты, Цимбал, сбежал из исправительно-трудовой колонии. Поддельных документов не достал и вынужден был скрываться. В это время открыли Новоград, и ты прибыл в город, надеясь раздобыть тут какие-либо документы. Днем спал на чердаке дома, который я покажу тебе позже, а вечером выходил из укрытия и отправлялся в пивную напротив вокзала. Тебе тяжело жилось на чердаке… Но погоди! Что это я все тебе рассказываю? Давай уж ты немного. Плохо было на чердаке?

— Ох, плохо. Кости до сих пор ноют. Дайте закурить, гражданин начальник… И воды…

Корзун выполнил просьбу и сел на свое место к большому столу. Бланк дактилоскопической лаборатории и фотографии спрятал в ящик, не закрыл его, а снова загородил локтями.

Цимбал заметил это, и его реденькие ресницы мелко задрожали. Какие еще бумаги хранит следователь в этом ящике? Там их много. И все ополчились против него. Держат его крепко, не дают свободно вздохнуть, соврать хоть слово. Вот времена настали, сгори они в огне. Ничего не поделаешь. Хоть круть-верть, хоть верть-круть. Медленно, проклиная свою судьбу и тех, кто предал настоящую дружбу, Цимбал постепенно разговорился.

Петр Сухобрус даже рот раскрыл, пораженный точной работой Корзуна. Он знал, что Иван Прокофьевич старый следователь, правда, специальной школы не кончал, а знания получил на практической работе. Петр никогда не присутствовал на таких допросах и смотрел теперь на Корзуна удивленными глазами, словно видел его впервые.

— Я пил пиво в уголке — и ни чирик, гражданин начальник. Ваш милиционер трижды заходил в пивную — верно, кого-то искал, на меня внимания не обратил. И еще один, в штатском, ваш, там сидел. Он на меня тоже ноль внимания. Я уже хотел было идти к себе в гостиницу на чердак, как тут-то ко мне подсел незнакомец в морском кителе. Я сразу понял: фраер, из блатной братии… Он сказал мне несколько слов, и я тотчас почуял в нем корешка… Но о себе ему ничего не рассказал… Пусть гром разразит! Чтобы мне с этого места не сойти, если лгу. «Моряк» дважды поставил мне по сто пятьдесят с прицепом. Угостил, зараза, и думал, что уже купил… Покажите мне его, гражданин начальник. Я ему, провокатору, глаза выдеру…

— Покажу. Вот расскажешь все, и покажу, — спокойно ответил Корзун. И нажал кнопку звонка.

Вошел дежурный, лихо козырнул.

— Подготовьте к очной ставке его напарника. Можно в кителе, — приказал Корзун.

— Есть! — уже где-то за дверью отчеканил милиционер.

Цимбал смутился, покраснел. Он, как видно, не ожидал такого внезапного решения и поэтому заговорил как-то быстро и путано, словно боясь, что его вот-вот уведут.

Корзун не перебивал. Ему, как следователю, картина всего происшедшего была ясна.

Когда они вышли из закусочной, продолжал лобастый, новый знакомый, которого звали Вова, предложил ему получить вещи из камеры хранения на вокзале. Цимбал сразу догадался, что дело не чисто, но расспрашивать не стал. Да и этика их среды не разрешала этого. Согласился выполнить просьбу, установив свою цену. Вовка даст сто рублей и паспорт. Требование было выполнено. Это подкупило Цимбала. Они сели в машину и поехали на вокзал. Цимбал пошел к камере хранения, а Вовка остался ждать в машине. Когда за Цимбалом началась погоня, тот скрылся. Больше он этого моряка не видел, не встречал и ничего не знает. Но пути господни неисповедимы. Гора с горой не сходится, а человек с человеком непременно встретятся, каким бы круглым ни был наш земной шар. И Цимбал обязательно спросит того морячка, что все это значит? Бросать товарища в беде и бежать так, что только пятки сверкают! Это за пределами обычаев даже их преступного мира. И тут Цимбалом овладела такая досада, что он решил немедленно исчезнуть с новоградского горизонта, но попался у вокзальной кассы. Пусть гражданин начальник простит за то, что, удирая из камеры хранения, он так сильно ударил его. Лобастый принял капитана за обычного постового легаша, а не следователя. Если б знал — возможно, все обернулось бы по-иному.

— А зачем же ты взял на себя такое преступление? Ту женщину, что в больнице? Зачем было выгораживать этого моряка? — спросил Корзун. И стукнул ящиком стола, чтобы напомнить Цимбалу о других документах, находящихся там. Цимбал нервно, но чуть заметно вздрогнул. Стук произвел на него впечатление.

— Это я с ходу, когда меня на очную ставку вели. Был удобный шанс, гражданин начальник. Такой шанс, если бы не эти бланки, из лаборатории…

— Яснее…

— Я признаю себя виновным, — глухо заговорил опять Цимбал. — На очной ставке в больнице. Говорю, что сам резанул дамочку. Она отнекивается. Меня не признает, боясь мести. Вы, гражданин начальник, закругляете следствие и передаете дело в суд. Здесь, в суде, я заявляю, что обвинения против меня ломаного гроша не стоят. Отрицаю все, о чем говорил на предварительном следствии. Дамочка тоже подтверждает в суде. Она же меня не знает, я же ее не резал… В судебном деле подшит паспорт, который мне дал Вовка. Помните? Я рассказывал, что Вовка дал мне сто рублей и паспорт, перед тем как я пошел в камеру хранения… Вы забрали у меня паспорт, денег уже не было… Суд меня оправдывает, выпускает, я получаю имя того неведомого чудака и паспорт… И овцы целы, и волки сыты. И ваша работа не пропала даром. Суд прикрыл дело. А я схватил бога за бороду… Все было на мази — и вот сорвалось… Что же теперь? Возвращаться обратно на Колыму, в свой санаторий, гражданин начальник? Ох, и морозы же там! А я вырос у моря, люблю тепло и солнце. Вот видите, поглядел на море из вашего кабинета и сразу стал добрее, мягче, все рассказал… Не забудьте упомянуть, когда будете составлять на меня сопроводиловку… Что же делать дальше?

— Бери чистую бумагу и чернила, — сказал Корзун. — Садись в соседней комнате вместе с милиционером и пиши все, что только что рассказал. Я потом проверю… Только все точно. И не думай в окно прыгать. Там стальные решетки. И расписывайся на каждой страничке.

— Хорошо! — вскочил Цимбал, как бы обрадовавшись.

Милиционер увел его, плотно прикрыв дверь.

Вдоль берега прошли яхты. Послышался звонкий девичий смех, донеслась старинная песня: «Живет моя отрада в высоком терему, а в терем тот высокий нет хода никому…»

Корзун замурлыкал этот мотив.

— Как ты поступишь с этим Цимбалом? — спросил Петр.

— Не с Цимбалом, ты хотел сказать, — поправил его Корзун, — а с этим лжеморяком в кителе, который дал ему паспорт?

— Конечно.

— Сам не знаю. Мы дважды подробно допрашивали художницу, как только она выздоровела. Нет ни малейшего сомнения. Лобастый сказал правду. Вместо одного преступника мы задержали другого. То, что у Цимбала не его паспорт, я понял сразу, поэтому объявил всесоюзный розыск и получил сведения, что Коржов, год назад утерявший паспорт при весьма странных обстоятельствах, не знает, где он его утерял, проживает в Самгородке, рабочий. Попутчики Ирины Чугай, к сожалению, никаких новых данных не сообщили, лишь повторили имя, которое я знаю от пострадавшей, и описали наружность… внешность.

— Заколдованный круг.

— Нет. До сих пор был заколдованным, а сейчас, пожалуй, нет, — как-то радостно, с облегчением вздохнул Корзун, положив горячую руку на плечо Петра. — Только что, когда Цимбал раскалывался, меня осенила идея… Знаешь, так иногда бывает: ходишь-бродишь все вокруг да около, как в дремучем лесу, когда заблудишься, — и вдруг наткнешься на дерево или куст. А на нем маленькая надломленная веточка, которую ты сам и надломил, когда вошел в лес. Надломил просто так, подсознательно подумав: а может, заблужусь в лесу… Такой вот веточкой стал для меня паспорт… А вдруг ниточка на самгородском Коржове не обрывается? А вдруг попутчик Ирины вертел ся возле Коржова? Надо бы тут все прояснить.

— Иван Прокофьевич, я думаю, напрасно они держали тебя все эти годы возле полосатого журавля, на контрольно-пропускном пункте. Твое призвание — следствие, а не проверка документов у людей…

— Кто знает, — неуверенно произнес Корзун. — Может, и это помогло… Кто знает, Петр. А теперь искра вспыхнула — и я загорелся. Ну что ж, ты скоро в Европу поедешь, а я покачу в Самгородок. Хочу побеседовать с настоящим Коржовым лично. Думаю, эта ниточка не оборвется. Придется, правда, использовать для этого отпуск, а то начальство поговаривает, не прикрыть ли дело вообще. А мне хочется его закончить.

20

Художница вышла из палаты бледная, задумчивая, не зная, куда податься. В гостиницу? Скажут, нет мест. На вокзал? Нет. Все началось там, с камеры хранения, и сейчас не хочется туда идти. Снять у какой-либо старушки уголок недалеко от моря, окрепнуть, отдохнуть, а потом решить, куда ехать. Удивительно, как счастливо все закончилось. Хорошо, что есть на свете такие девушки, как эти ткачихи с комбината. Хорошая, милая Олеся. Веселая, беззаботная, как мотылек, Искра. И неразлучные подруги — Галя Диденко и Стася Богун. И чем-то обиженная, грубоватая Ольга Чередник. И молчаливый, с замедленной реакцией Андрей Мороз. И одноглазый Павел Зарва. И неразговорчивая Анна Николаевна. Милые, хорошие люди…

Ирина распростилась с доктором, медсестрой, поблагодарила их. Душевная, милая санитарка в вестибюле протянула ей злополучный чемодан, перекочевавший сюда из камеры хранения, и мимозы, которые девушки принесли вчера в палату. Все. Сейчас Ирина выйдет на улицу, посидит в сквере у моря, на свободе все хорошенечко обдумает. Куда ей прежде всего идти? Что делать? Тихонько звякнул звоночек у входной двери. Вот-вот в глаза брызнет ослепительное солнце и ударит в грудь пьянящий ветер с моря. Ирина боялась, что не устоит на ногах, и схватилась за перила на высоком крыльце. Но она ничего не увидела — ни солнца, ни ветра, ни моря.

Гром аплодисментов грянул со всех сторон, словно она была любимой актрисой и уходила после спектакля через запасный выход. Что за чудо? Сон или мираж? Нет, это они, вся бригада, сидели на скамейках вокруг крыльца и бросились к Ирине, как только та встала на пороге. Первая Олеся Тиховод. Обняла за плечи, поцеловала в щеку. Потом Искра, Ольга Чередник и две неразлучные подружки. Каждый протягивал Ирине свой цветок, даже парни. Андрей Мороз — красный тюльпан. Павел Зарва — нежный нарцисс. Не было только Василия Бурого.

Слезы душили художницу.

— Ну, зачем так? Выходной день, а вы снова здесь…

— Мы в лес едем, гулять. Весна ведь. Хотели и вас взять! Там вы и будете жить, в лесной сторожке, — одним духом выпалила Искра.

— Да! Машина на ходу! — прибавил Андрей. — Поехали, Ирина Анатольевна. Не пожалеете…

Ирина колебалась, тяжело дышала и все держалась за спасительные перила.

Олеся глазами указала Павлу на чемодан, тот мигом подхватил его и положил в кузов новенького грузовика, борта которого были украшены горько пахнущими кудрявыми веточками тополя. Вот и верь им: действительно ли они собрались в лес или приехали специально?

— Вы будете у нас художницей! — вырвалось у Искры. — Ладно? Мы уже в отделе кадров договорились. Будете придумывать рисунки для тканей…

— Искра, кто тебя за язык тянет! — вскипела Олеся. — Что за анархия? Я ведь просила вас, девочки…

— Какая же тут анархия, — хмыкнула девушка. — Это ведь правда, Ирина Анатольевна. У нас все очень здорово: ребята собрали и установили на станках ломели. Теперь стоит нитке оборваться — тотчас замыкание и станок сам останавливается. У нас нет брака. Шелк и плюш выпускаем только первым и вторым сортом. Первым — восемьдесят процентов, вторым — двадцать. Мы уже почти бригада коммунистического труда.

— Не говори гоп, Искра! — предостерег Павел Зарва.

— Ну что мне с ней делать? — улыбнувшись, развела руками Олеся. — Дитя, да и только. В детский сад ей надо. Радио и то запаздывает по сравнению с ней. Всегда отстает радио…

— Поехали, раз так… — шепотом ответила Чугай, но сесть в кабину решительно отказалась. Устроилась в кузове на скамейке, зажатая с обеих сторон девушками. В кабину влез Андрей. Павел Зарва уселся напротив девушек на канистре, глубже надвинув на лоб синий берет.

Ирина долго смотрела на него, потом спросила:

— Когда вы повязку сняли? Так намного лучше. И совсем не заметно.

— Вон наш маяк! — вмешалась Олеся.

— Я хотела бы побывать там. Можно? — спросила Ирина.

— Можно. Только отдохните. Теперь все можно, раз есть силы, раз вы решили остаться с нами… Ведь правда, Ирина Анатольевна?

— Куда же я от вас денусь, — тепло улыбнулась Ирина и прижала к себе Олесю.

Машина взревела, поднимаясь на крутую гору.

— А здесь стоял шлагбаум и все годы дежурил капитан Корзун, — пояснил Павел Зарва.

— Тот самый? — спросила художница.

— Да, тот самый…

— Лес! Это уже наш лес! — захлопала в ладоши Искра. — А вон и домик. Видите? Он как белая яблонька в саду.

— Искра! — дернула ее Ольга Чередник. — Не ты же сажала этот лес. И сад. Зачем же выдумывать? Наш лес, наш сад…

— Ха-ха! Раз я с вами, так он и мой, этот лес. И сад мой. Это так ясно и просто.

Рассыпались по саду, смеются, перекликаются. А Ирина словно завороженная. Прямо из больницы — и вдруг оказаться в лесу. Это все равно что слепому сделать операцию и, сняв повязку, в первый же день показать, как цветет гречиха. Целое поле до самого горизонта.

Вышел лесник и те девушки, которые жили теперь в Олесином доме. Стали приглашать в дом.

— Вот ваша кровать, Ирина Анатольевна. Девушки целый день на работе, и вы сможете отдыхать. У них своя маленькая столовая. Обед варят по очереди. Примут и вас в компанию, — сказала Олеся. — Я уже договорилась. А потом оформитесь к нам на работу. Искра правду сказала… Мы о вас говорили…

В горле снова горячо. Все ее сегодня трогает. Ирина готова разреветься, как девочка, и потому тянет Олесю из дома, и, подойдя к кусту горького миндаля, который посадили Марте родители, спрашивает:

— Олеся, а где же Гнат?

— Не знаю, — услышала она печальный ответ. — Снова в море. Уже который день. Все нет моего Гната…

— Грибы! Первые сморчки! — крикнула Искра.

— Какие грибы? Еще рано, — думая о другом, проговорила Олеся. И тряхнула косами, словно прогоняя тревогу.

Вдруг налетел ветер, пригнул деревья почти до земли, пригнал тяжелую тучу. И сразу наступили сумерки, как в предвечерье, Олеся сжалась:

— Ой, шторм… Снова шторм…

21

Шторм бушевал третьи сутки, матросы валились с ног, тревожно поглядывая на командира, младшего лейтенанта Гната Бурчака. Он стоял, словно каменное изваяние, на палубе, под штормовым козырьком из плексигласа, сверяя ход катера по компасу и карте, устно рассчитывая градусы, румбы, давая поправку на крутую волну и неимоверную качку.

Катер то и дело накрывала высокая волна. Разве в таком аду удержишь карандаш и планшет? Море сразу все вырывает из рук, смеясь над неопытностью командира. Гнат хорошо знаком с этой предательской привычкой стихии, он в училище тренировал память на математических расчетах. А сейчас это было спасением.

Водяные глыбы достигали уже высоты пятиэтажного дома. Гнат зорко следил, чтобы катер бросало на острый гребень не поперек, а только параллельно. Если бросит поперек, то рассечет пополам, как острый нож ломоть арбуза. Поэтому он не отходил от рулевого Бориса Ваганова, готовый каждую минуту прийти тому на помощь, выхватить скользкий штурвал. Но чем сильнее бушевал шторм, тем спокойнее Ваганов держал руль и даже не пригибался, не закрывал глаза, когда на катер обрушивалась очередная пятиэтажная лавина воды, — казалось, он и под водой видел все, что там делается. А может, и зажмуривался на миг, кто знает, но то, что он и там не выпускал штурвала, это уж точно. Гнат чувствовал его твердую руку даже тогда, когда катер мчался залитый водой.

Большие герметические наушники, микрофоны, пиявками присосавшиеся к горлу, связывали Гната Бурчака с каждым матросом. Если надо было, он мог не только видеть, но и слышать, как тяжело и нервно дышит матрос Петр Шпичка, виртуозный водитель на земле и чуткий, словно барограф, комендор своих смертоносных орудий. Комендор Шпичка сидел на стальном креслице, намертво привязанный ремнями, обеими руками вцепившись в обшитую кожей металлическую дугу. Он каждую минуту готов был дать залп и тоже не закрывал глаз, когда на палубу с ревом и грохотом накатывался водяной пятиэтажный дом. Только чуть пригибался и вбирал голову в плечи, словно боялся, что за ворот потечет вода.

Не видал Гнат только матроса Федора Пугача, но по тому, как тот сопел в глубине трюма под бронированной палубой и только изредка пускал соленое словцо, кашлял, пыхтел, лейтенант догадывался, что моторист уже не ходит, а ползает вокруг дизель-моторов, чтобы не стукнуться головой об острые зазубрины и различные выступы. Там не походишь, когда тебя швыряет из стороны в сторону и каждую минуту ты ждешь команды «полный вперед!» или «стоп!». Команда может свалиться как снег на голову — значит, дизель-моторы должны быть в полной готовности. Федор Пугач ожидал всего. Ему только хотелось хоть разочек взглянуть на море. Силу шторма машинист ощущал и в трюме, а как выглядит все на поверхности, где несут вахту его командир с медлительным Петром Шпичкой, он не знал. Больше всего ему хотелось знать, который теперь час. День или ночь? Есть ли на небе солнце, или оно уже спряталось? Его так швыряло, что матрос потерял счет времени. Когда Пугач оказывался возле люка, ведущего в кубрик, он краешком глаза замечал, как прыгали подушки на койках, летали полотенца и ездила по внутренней палубе книга Джека Лондона «Белый клык», которую они читали по очереди, отдыхая от вахты. Собственно говоря, отдыхал кто-то один, а вахту несли двое. А теперь и отдохнуть некогда. Все на вахте. Книжка очень смешно каталась по полу, трепетала раскрытыми страничками, словно их листал сам штормовой ветер.

«Есть там солнце или нет? — подумал Пугач и сразу опомнился. — Вот чудак! Какое же солнце, если книжка ездит по кубрику? Шторм. Солнце в тучах. Вокруг него снова какие-то магнитные бури, вспышки и бог знает что еще… Следи за моторами, Федор. Не подведи ребят, которые там среди водяного ада стоят на верхней палубе».

И снова вспомнились слова лейтенанта Бурчака, который как-то раз спросил: «Что такое палуба?» Матросы удивленно переглядывались. Ну и чудак их лейтенант. Задает такие вопросы, на которые и малое дитя ответит. Так думал и Пугач. А оказалось, что все гораздо сложнее. Гнат объяснил им так: «И стоит на железной палубе морское товарищество, готовое каждый миг сцепиться с ветром, морем, с самим чертом. Поняли, ребята? Палуба — это морское товарищество…» «Молодец, Гнат. Вот и свершилось — сцепились с ветром, с морем, с самим чертом… Как же там ребята? Мне хоть и жарко в трюме, но водой не заливает. Верно, они завидуют?»

Но на палубе ему не завидовали. Иногда матросы думали: «Как там наш Федор Пугач? Не устал ли? Выдержит ли такой режим? Хоть бы ничего не произошло с его дизель-моторами, только бы не заело. Так должно быть! Ведь Федор никогда не давал им даже понюхать чистого спирта, который выдавали для протирки клапанов в дизель-моторах. Как только его ни уговаривали, как ни просили, он твердо стоял на своем: «Я ведь непьющий, ребята» — и точка. Даже слушать не хотел, что клапаны преотлично можно протирать чистым бензином, а спирт есть спирт и его следует пускать на обогрев матросской души… Книжку ему подсунули о моряке, который мог все с себя продать, только бы угостить друзей. У него даже было вытатуировано на ладони: «Боже, храни моряка». Федя прочитал и стоически заявил: «Вот пусть бог и поднесет вам. Я не бог, ребята…»

Теперь матросы рады, что дизель-моторы ревут как бешеные, а их клапана, протертые спиртом, играют и приплясывают. Молодец, Федя Пугач, хоть и обливается горячим потом в этом пекле. Они бы ему и о солнце рассказали, и о дне и ночи, будь у них прямая радиосвязь с трюмом, как у лейтенанта. Нет, Федя, у нас ни солнца, ни дня. Такие тучи нависли, что трудно разобрать, какое сейчас время суток. Водяные скалы, обрушившиеся на катер, так черны и холодны, что кажется, сейчас в самом деле ночь. И куда идет катер, знает только лейтенант. Он все знает, но молчит, и стоит так, словно его навечно привинтили к палубе. Только изредка поглядывает глубокими, карими, с живым огоньком глазами. «Держись, орлы! Не выпускай, раз схватил этот ветер как бога за бороду. Не выпускай, славное мое товарищество на железной палубе!»

Ревут волны и так стонут, что даже не слышно, как свистит ветер в ажурных антеннах радаров. Гневается море, злится. То разбежится, страшно взвоет, разверзнет бездонную пасть, показывая белые зубы, с которых даже пена летит, и ударит по катеру, схватит его зубами и затянет в самую глотку, так что его уже и не видно под водой. То, захлебнувшись, застонет от бессилия, в бешеной злобе выплюнет катер назад, ломая о холодную броню белые зубы, и они разлетаются клочьями рыжей пены. И снова штурмует. И снова на высоком гребне водяных валов скалит море белые зубы — страшные буруны, готовые обрушить удар еще потяжелее. И все начинается снова. Сломались одни зубы, вырастают другие. Матросы, глядя на своего лейтенанта, тоже как бы прикипели к палубе.

Как схлынет водяной вал, Гнат поглядывает на них: все ли целы, не смыло ли кого. Целы. Молчат. Только отфыркиваются, как моржи, выплевывают противную соленую воду. Но аппараты из рук не выпускают. В герметических наушниках лейтенанта попиС’ кивает далекая морзянка, и он представляет себе молодого адмирала, склонившегося в этот миг над огромной картой моря. Ухом тот слышит каждый корабль, видит на экране его очертания, внимательно наблюдает за ходом, проверяя до секунды точность выполнения боевой задачи. Гнат как-то был у него в кабинете: там одна стена вся сплошь стеклянная, и сквозь нее отчетливо виден весь морской горизонт. Ничто не ускользнет. Но сейчас поблизости нет ни этой стеклянной стены, ни адмирала. Гнат один в море со своими матросами на железной палубе. Надо лишь не упустить момент, когда секундная стрелка покажет точно обозначенное время и Бурчак сможет вынуть из бронированного сейфа секретный пакет номер один. В нем приказ: как поступить дальше в этом аду из воды и ветра, которые, кажется, выворачивают тебя всего наизнанку. Что в пакете? Не какая-нибудь легонькая тактическая задача. Для этого не надо третьи сутки гонять катер в такой шторм. А возможно, ничего особенного нет. Ведь говорят, что адмирал любит выводить эскадру не в тихую погоду, когда греет солнышко, а бросает ее в море, когда синоптики точно предсказывают сильный шторм.

Попискивает радио в наушниках лейтенанта. Очень хорошо, значит, есть прямая связь со штабом, а там адмирал. Но где он? То ли качается в море, то ли сидит за стеклянной стеной, где тихо и тепло, а ноги утопают в пушистых коврах? Но какое значение это имеет теперь — ведь секундная стрелка уже отсчитывает последние мгновения. Конец длительному, нудному ожиданию, которое, казалось, тянулось вечность. Уже все. Конец. Вот и этот рубикон.

Гнат поворачивает ключ в стальном сейфе, где лежат секретные карты, лоции и квадраты моря, и, затаив дыхание, выхватывает пакет номер один. Пакет был вручен Бурчаку в штабе три дня назад, и при этом приказано вскрыть конверт и прочитать его в заданном квадрате моря, в точно указанное время, секунда в секунду.

Треснула сургучная печать — и приказ ожил. Короткий и четкий.

Гнат, до боли стиснув зубы, печально поглядел на мутный и волнистый от шторма морской горизонт. Разорванный конверт с приказом положил обратно в сейф. Сухо щелкнули стальные замки. Лейтенант взглянул на матросов и понял: они все видели и ждут его команды. Но в глазах его лишь на миг сверкает знакомая искорка: «Держись, орлы». А потом он сдвигает густые брови, так что они совсем сходятся на переносье. Стоит словно перед боевым строем, одергивает реглан, крепко стянутый поясом. И нет больше доброго, чуткого Гната Бурчака. Его место занимает суровый, непоколебимый лейтенант военно-морского флота командир катера, от которого сейчас зависит все. Нет, не все. На железной палубе он не один. Здесь морское товарищество. Его приказ звучит по радио хрипло, простуженно, но твердо и отрывисто, как удар стального леера. И когда он вслед за тем спрашивает, как люди поняли боевое задание, то искорка «Держись, орлы!» вспыхивает снова. Матросы поняли и точно повторили приказ. Надо обнаружить в заданном квадрате за далеким горизонтом «вражеский» корабль. Командиру предстоит увидеть его на экране радара, определить направление, скорость хода и доложить в штаб шифровкой, что цель поймана, орудия наведены, катер готов к выполнению задания. После чего из штаба последует приказ расстрелять крейсер.

Петр Шпичка даже привстал. Было ясно, в штабе уже засекли это мгновение на всех штурманских часах и ждут, как поведет себя во времени катер лейтенанта Бурчака. Штурманские часы отсчитывают секунды, а в распоряжении Гната Бурчака были еще меньшие единицы времени, на которые он и старался делить каждую операцию экипажа. Тут он не боялся. Катер уложится в самую жесточайшую норму. Его тревожило другое: цель — живой корабль. Странно. Более чем странно!

А шторм свирепствовал, захлебывался, впивался белыми зубами в железную палубу, которая не высыхала третьи сутки. Но приказ есть приказ. Его не передокладывают. Гнат вспомнил, как Олеся спорила, доказывая, что это косность, если офицеры не передокладывают адмиралу о явно нелепых приказах. Нет, девочка, флот есть флот. Тут некогда передокладывать. Поймал вражеский корабль. Засек. И бей! Не думай! Бей!

Квадрат «вражеского» корабля найден. Ох как далеко. Сотни миль. Гнат чувствует, как вздулись вены на висках и кровь прилила к голове. Молниеносно и точно он множит и делит десятки цифр, запоминает главные узловые результаты. И слышит, как напряженно и чутко ловит невидимые стрелы его радар. Как сотни далеких лучиков, словно солнечный свет, летят к высоким антеннам и там, в сложнейших аппаратах, превращаются в визуальную картину. Даже не верится, что видимые на экране предметы на самом деле находятся где-то далеко, за этим разбушевавшимся морским горизонтом.

Припадая к резиновым окулярам телевизионного экрана, который стоит в стальном ящике вертикально, Гнат краешком глаза следит за Петром Шпичкой. Отфыркиваясь, тот уже не отряхивает комбинезон, не ежится перед новым валом — приседая, наводит орудие на цель. Теперь Гнат окончательно убежден: Петр Шпичка отлично усвоил науку. Он, точно рассчитав траекторию полета, поставил магнитный заряд, прежде чем возвел ствол в небо.

«Подам рапорт, чтобы Петра Шпичку представили к награде за отличную службу. Орел!» — думает Гнат Бурчак, ловя на экране далекие, почти недосягаемые импульсы. Но они все же есть! Они уже мигают, всякий раз утолщаясь и приобретая более отчетливые контуры, визуально очерчивая движущуюся цель. На катер обрушиваются один за другим пятиэтажные валы, швыряют его под воду, Гнат забывает обо всем. Вначале, разорвав пакет, он хоть на миг вспомнил Олесю, а сейчас позабыл и о ней. В голове и перед глазами лишь искристые импульсы далекого корабля и множество цифр, из которых надо запомнить только главнейшие.

Гнат напряжен как струна.

В первую минуту он нервно покусывал потрескавшиеся губы, пока не увидал кровь на чистом платке. Он чутко прислушивался к тому, как выполняет его отрывистые команды радиометрист Павлов. Тот прибыл на катер совсем недавно, и команда еще не успела с ним хорошенько познакомиться. Впервые наблюдал его в таком походе и лейтенант. Подведет или нет? Поймает ли силуэт далекого корабля, или так и засохнет на этих импульсах, от которых у Гната уже рябило в глазах? Бурчак склоняется над аппаратами, показывает Павлову все новые и новые кнопки, рычажки.

Вдруг экран блеснул. Засветился. И словно из тумана, как в сказке, в штормовом море возник крейсер.

Один миг — и Петр Шпичка нажмет кнопку, наведя на цель электронные дальномеры. И все. Крейсеру конец. Эта мысль заставляет Гната скомандовать всем своим постам, всей железной палубе:

— Отставить!

До боли в глазах он всматривался в экран, пытаясь узнать крейсер. Это был старый, заслуженный красавец. Долгое время на его мачте развевался флаг командующего. Он принимал на своей палубе самых дорогих гостей нашей страны, водил в далекие походы всю эскадру. И вдруг — огонь? Это какая-то ошибка! Не может быть! Там же люди. Матросы и офицеры. Полторы тысячи. Кого ты собираешься расстрелять, Гнат? Своих?

Лейтенант ловит на себе удивленные взгляды штурвального, комендора Шпички, слышит прерывистое дыхание и трюмного машиниста Феди Пугача. Они ничего не знают, экран им не виден. Только Павел видел все и догадался. А секунды летят. Что, лейтенант, боишься передоложить?

И кажется, что в наушниках слышится хохот Олеси и всех девушек. Последняя капля переполняет чашу колебания. Бурчак отрывисто диктует радисту шифровку для передачи молнией в штаб. Не по инстанциям, а, нарушая всякую субординацию, прямо адмиралу. Посылает раньше, чем того требует приказ в пакете.

«Атом. Я — Ракета. Цель обнаружена, но там люди. Крейсер наш. Открыть огонь не могу. Подтвердите приказ».

И полетели в эфир на крыльях электрической искры его слова, упрятанные в десятки единиц и нулей. Все цифры и цифры, и ни единого слова.

Гнат присел на стальное креслице, боясь потерять крейсер на мигающем экране. В его воображении возникала ясная картина того, что произойдет сейчас в штабе. И он не очень ошибся.

Эту ленту прочитали высшие штабные офицеры и замерли от изумления. Такого флот еще не знал. Какой-то лейтенант поставил под сомнение приказ адмирала, начал с ним бессмысленную дискуссию.

Пока огненная ленточка подвигалась к адмиралу, офицеры теснились вокруг оперативного стола, готовые взорваться от гнева. Но произошло неожиданное. Адмирал стукнул ладонью по ленте Гната и одобрительно воскликнул:

— Молодец! Он думает, товарищи! Не слепой! Не испугался, передоложил. А остальные, как видите, испугались. Представить к отличию. Бурчак раньше указанного времени засек цель и был готов к бою… А что крейсер?

— Еще пять минут, — доложил начальник штаба, — и крейсер тоже уложился бы во времени.

Адмирал поглядел в иллюминатор, увидал ту же картину, что и три дня назад. Две водяные стены мчались на эскадренный миноносец, а он рассекал их острым носом, и от этого в иллюминаторе было сумрачно, словно надвигалась ночь.

Такая же тьма нависла и над лейтенантом Бурча-ком. Он может потерять цель. Почему они там медлят?

Адмирал взглянул на часы, спросил:

— Крейсер?

— Жду, — ответил начальник штаба.

К этому времени на крейсере все было закончено. Его команда отплывала все дальше и дальше от корабля на самоходных баржах, катерах, эскадренных миноносцах, куда ее погрузили по тревоге номер один, или, как говорят матросы, по готовности «номер раз». Хотя матросов на крейсере было меньше, чем положено по уставу, но все же пересадить команду с крейсера на другие суда в такой шторм было делом нелегким. С недобрым предчувствием покидали моряки палубу крейсера, унося за плечами вещевые мешки с нехитрым моряцким скарбом. Прощались скупо, боясь уронить слезу. Они обращались к крейсеру, как к живому, близкому человеку, на «ты», разговаривали с ним шепотом, словно стыдились собственной растроганности. Крейсер на глазах всей команды вдруг осиротел.

На последнюю баржу спрыгнули котельные машинисты, электрики, комендоры. Следом за ними покинул крейсер Виктор Добряков. Все видели, как он отцепил спущенный корабельный флаг, бережно сложил его вчетверо и, распахнув бушлат, засунул его за пазуху выцветшей фланельки. Руки у него были заняты. Виктор прижимал к груди обыкновенный глиняный горшочек с геранью, которая пышно расцвела у них в кубрике. Прыгая на баржу, он споткнулся, упал, но матросы его тут же подхватили.

— Все? — спросили они.

Виктор молча кивнул головой, опустив глаза.

— Никого там нет? Может, замешкался кто? Как бы не забыть…

— Не волнуйся. Старпом пересчитал. Все здесь, — мрачно пояснил Добряков, кусая губы. — Но за что мы его так, словно воры? Ограбили и бросили в море… Разве заслужил это наш старикан? Служили ему верой и правдой. И на тебе!

Но тут на баржу спрыгнул их командир, поскользнувшись на мокрой палубе. Он последним покинул палубу осиротевшего крейсера. И злой Виктор Добряков сразу замолчал. Почему-то вспомнилась веселая девушка Искра, которую они подобрали с Петром Шпичкой на трассе. Где она, что делает в эту минуту? Это воспоминание постепенно разогнало досаду.

Командир крейсера снял мичманку, матросы — бескозырки, печально глядя вслед кораблю. Крейсер метался в штормовом урагане. В его трюмах и на палубе не было ни единой живой души, но машины продолжали работать на полную мощность. Ярко горели ходовые огни, рассекая мрак. Корабль мчался в неизвестность. Без флага на мачте, без руля и без команды. Он удалялся, растворяясь в тумане.

Радисты уже отстукали последнее донесение: флаг снят. Командир покинул палубу крейсера. Ходовые огни горят.

Адмирал приказал:

— Катеру «Добро». И благодарность.

Точно, секунда в секунду, в назначенный приказом час, Гнат Бурчак скомандовал Петру Шпичке:

— Огонь!

На катер мчалась высоченная волна. Грозные белые зубья-буруны уже взметнулись над палубой, но Петр Шпичка не колеблясь нажал кнопку.

— Там нет людей! Нет! — закричал в микрофон Гнат Бурчак, не отрываясь от экрана. — Крейсер пуст!

Далекие импульсы мерцали на экране; вот в центре палубы, над главными башнями, в самой груди крейсера, где билось его сердце — дизель-моторы, вспыхнуло пламя, и взрыв страшной силы потряс судно.

Гнат сцепил зубы и оторвался от экрана. Больше он не смог смотреть на искалеченный крейсер. Передал по радио своим матросам благодарность адмирала, потом приказал дать отбой боевой готовности, а катеру взять курс на базу, к родным берегам.

— Посмотрите, товарищ лейтенант. Посмотрите, — одновременно и просил и требовал радиометрист.

Гнат снова припал к экрану. На крейсере погасли ходовые огни. Два буксира барахтались на крутой волне, все ближе подбираясь к подбитому кораблю. Радио возвестило об отбое боевой тревоги.

— Теперь передайте адмиралу наше спасибо за вынесенную благодарность. Передайте открытым текстом: «Служим Советскому Союзу!» Потом — код!..

В порт пришли под вечер. Команда осталась на корабле проводить большую приборку. Только Петра Шпичку лейтенант отпустил в город. В благодарность за меткую стрельбу.

Покончив с некоторыми формальностями в штабе, Бурчак решил идти домой. В проходной военной гавани он столкнулся с Петром Шпичкой, который сиял начищенными пуговицами и башмаками. Они вместе вышли из порта, невольно пошатываясь, потому что их все еще покачивало.

Но не успели они сделать несколько шагов, как им навстречу выбежала Олеся. Кинулась к Гнату на грудь, целовала, горячо шепча:

— Ой, Игнатка, как я боялась. Этот шторм… Такой шторм… А тебя нет и нет… Я уж все глаза проглядела…

— А кто тебе сказал, что сегодня?

— Ну кто же мне скажет, как не Дмитрий Григорьевич!

— Вот старик… Никак не может помолчать.

— Не сердись, родной. Я же его так просила… Так просила… Он под большим секретом…

— Ну разве что под секретом, — ласково улыбнулся Гнат, беря Олесю под руку.

Он только теперь заметил Искру, которая стояла возле Петра Шпички чем-то встревоженная и опечаленная. Олеся, уловив в глазах подруги тоску, подумала: «Ну до каких же пор эта привереда будет искать себе моряка? Или скрывает что-то?»

Искра поняла этот взгляд и громко спросила у Петра Шпички:

— Где вы были так долго?

— Картошку возили. Потом разгружали, черт ее подери, — не задумываясь, выпалил Шпичка. — Точно как тогда, на трассе. Помните?

— Помню! А где ваш друг, Виктор?

— Там, — матрос указал рукой на порт. — Сдает накладные боцману. Канитель нам с этой картошкой, да и только… Даже голова кругом идет… Может, в кино пойдем, чтобы рассеяться?

— Пошли, — вздохнула Искра, сама не зная, чего она хочет.

22

Искра знала, что именно сегодня придет это желанное и такое нужное письмо «от любимого». Еще бы! Столько времени прошло с тех пор, как она хвасталась подругам, что ее жених не тут, в Новограде, а где-то за Карпатами, а теперь выходит — наврала. Письма от него до сих пор не было. Даже открыточки маленькой, которую свободно может прочитать и почтальон, и старый Рында в проходной комбината, и все, кому не лень заглянуть в ящик, где хранятся письма ткачей, разложенные по алфавиту.

Девушки уже перешептываются, пожимают за ее спиной плечами, а скоро, верно, спросят:

«Зачем ты нас обманула, что он далеко в Карпатах дослуживает срок в артиллерии? Будь так, он давно бы прислал письмо, а ты бы, конечно, не выдержала и показала нам».

Тяжело Искре сносить немые взгляды подруг. Но хуже всего в проходной после смены. На работу она может прийти и одна. А с работы все возвращаются вместе, бригадой: куда здесь денешься! Через высокую стену не перепрыгнешь. А проходная, где стоит неумолимый Рында, одна на весь комбинат, ее не обойти.

Идут туда девушки после смены хоть и усталые, но веселые. Разговаривают, смеются, шутят, задевают друг дружку. О письмах и матросах разговаривают. О том, что кому снилось, куда вечером пойдут, кто какую книжку читает или уже прочитал. Это если смена прошла хорошо и никаких происшествий возле станков не было. А если у кого брак или близна пошла, так прощайте и сны, и матросы, и книжки. Олеся как заведется в цехе, всю дорогу не смолкнет, доискиваясь причины, браня недотепу так, что ту седьмой пот прошибет.

У проходной ткачихи, словно сговорившись, замедляют шаг. Одной в зеркало надо поглядеться, другая пудриться вздумала, а Ольга все платком своим любуется — белым полушалком с розами по краю. Светлана Козийчук вечно копается в книжках, перекладывает какие-то шпаргалки в конспектах. Парни обычно закуривают, остановившись поблизости. Василий Бурый — «Беломор», Андрей Мороз — самые дешевые сигареты, Павел Зарва — махорку. Каждый свое — к чему привык. Девушки изредка перешептываются. Заговаривают парни, чаще всего бригадир:

— А ну, Искра, погляди в ящик! Может, уже пришло тебе письмо…

— Во-во, — дымит Андрей Мороз, чтоб ему поперхнуться. И не просто дымит, а еще и кольца пускает, приговаривая: «Лети, лети, мой листок, с запада на восток, не теряйся, никому в лапы не попадайся… В небесах, под водою только бы сердце с тобою». Только бы да только… Только бы во рту выросли грибы.

Павел Зарва старается переключить внимание Андрея на другое, но тот недогадлив. Перестает дразнить Искру и тихо напевает всегда одно и то же:

Свисток свистит, свисток свистит,

Пароход уходит,

А мой милый, такой бледный,

По палубе ходит…

Искра бежит к проходной, чтобы не слышать завываний Мороза, летящих ей вслед.

Она нарочно долго копается, чтобы досадить Морозу. Пусть еще раз попробует затянуть свою дурацкую песенку. Но задерживаться в проходной нельзя. И девушка возвращается печальная, молчаливая. Боится даже глаза поднять. Нет. И на этот раз нет письма…

Шутки стихают. Бригада идет молча, всем передается настроение Искры, пока Олеся не бросит какое-либо словцо. Тогда девчата снова заговорят, засмеются, позабыв обо всем.

Так бывало не раз. Даже Рында заметил это и, как ни странно, проникся сочувствием к Искре. Он запомнил ее фамилию, которая была для него не так легка, и сам просматривал все письма на эту букву. Еще издали он махал руками, как такелажник в порту, накрест, словно отгоняя кого-то. Нет письма. Нет, моя хорошая. Пусть проходят дальше твои парни, не устраивают шум у проходной. Нечего здесь пудриться и поправлять платки. Для этого есть раздевалка с зеркалами. Нечего и дым пускать на территории комбината, где повсюду шелк и полно химии. Рынде стоит только бровью повести — и тотчас пожарник свалится на их головы. Ишь что выдумали! Насмехаться над бедной девчонкой, доводить до слез песенками!

Но сегодня все изменилось. Не успели парни закурить, а девушки прихорошиться, как навстречу выскочил Рында, весело размахивая розовым конвертом.

— Пришло! Письмо пришло! Не грусти, Искра! Бери и читай. А это тебе, Тиховод Олеся. Из самой Франции.

— Это от Марты. Как давно она не писала. — Олеся торопливо разорвала конверт.

Девушки окружили Олесю и Искру. Искра медленно, осторожно стала надрывать конверт, а ее бросало то в жар, то в холод. Знала, о чем там написано, а побороть волнение никак не могла. Вынула листок, начала читать, а ноги гудят, словно оловом налитые. Подруги не выдержали:

— Показывай! Искра!

Она вдруг высоко вскинула руки: в одной — конверт, в другой — письмо, и передала все Олесе. Сама же, повернувшись к Андрею, иронически подмигнула ему:

— Что ж не поешь? Затяни-ка про пароход, артист…

— Не могу, Искра. Забыл дома ноты, — улыбнулся парень.

— Тогда пляши! — топнула ногой Искра. — Ты же уверял, что я не получу письма. Никогда не получу. А оно пришло. Пляши!..

— Вот это да! — развел руками Андрей. — Письмо получила ты, а плясать должен я? Ну, знаешь…

Ольга надвинула Андрею модную кепку по самые уши. Парни подхватили его под руки и вынесли из проходной на площадь. Тут просторно. В густом, разросшемся парке, где летом зеленели чистые травы, повсюду скамейки, беседки, но никто не запрещал садиться на траву, потому что это и не парк вовсе, а часть того леса, который тянется все дальше и дальше за город на самую вершину горы, где стоит лесная сторожка.

— Да читайте же поскорее, а то я только глазами пробежала, — торопит Искра. — Разве такие дадут? Им все ха-ха. Уже усы под носом взошли, а в голове и не пахано.

— Хватит вам! — примиряюще сказала Олеся, усаживаясь на скамью под развесистым, еще по-зимнему сиротливым кустом кизила. Ткачихи окружили ее, словно веночек из полевых цветов, а парни, стоящие за ними, казались крепкими вечнозелеными листочками, которые не боятся холода и зеленеют даже под снегом.

— Читай лучше сама, Искра! — Олеся протянула ей письмо.

— Нет, нет! Читай ты! Я не умею вслух. Еще заикаться начну.

— А может, там написано такое, что нам и знать не положено? Погляди, Искра.

— Нет. Ничего такого там нет. Читай. Здесь все свои, — сказала Искра и решительно надвинула платок на лоб, чтобы солнце не слепило.

— Слушайте. — Олеся, легко вздохнув, стала отчетливо читать: — «Десятого пятого сего года.

Добрый день или вечер, моя любимая, дорогая Искорка! Прости, что я так долго тебе не писал. Но я в этом не виноват. Ты сама отлично знаешь, что такое служба, да еще теперь: сегодня я тут, завтра — там, а послезавтра еще дальше. Словом, не буду и не могу всего описать, потому что тебе это совсем не интересно. Наша солдатская служба известная. Иди куда пошлют. И я живу тем, что считаю денечки, сколько мне их осталось, пока приду к тебе, моя рыбонька, и мы направим свои молодые шаги в загс, и пригласим на свадьбу целый духовой оркестр из пожарной команды, где служит, как ты знаешь, мой брат Корней».

Девушка остановилась, поглядела на Искру.

— Читай дальше, Олеся, читай, — быстро сказала та, покраснев.

Олеся читала:

— «Знай, Искорка, одно. Я был твой и остаюсь твой и буду до скончания века, даже если земля расступится и само небо упадет мне на голову. Целую тебя, моя звездочка, цветок мой душистый, тысячу, тысячу раз в твои ненаглядные глазки, в чистые губоньки, в лебединую шейку».

Олеся помолчала, сложила письмо и протянула его Искре:

— Ну что ж, будем ждать твоего милого. Встречу ему устроим отменную!

— Ну а что тебе пишет сестра? — не выдержала любопытная Искра.

— Да все то же. Денег не хватает. Ведь Анри инвалид — потерял ногу в Алжире, много ли он теперь зарабатывает! А детей кормить надо. Ромен уже учится. Марианна болела очень тяжело. А хотите я вам все письмо прочитаю?

— Читай, читай!

— Ну, так слушайте. «Мой Анри бросил костыли, бесплатно выданные правительством, стал ходить на протезе, правда, это обошлось нам очень дорого, все пришлось купить на собственные деньги. А где их взять? Помощи — кот наплакал. На работу устроиться и то чего ему стоило. Только и чести, что, когда переходит улицу, полисмены, которых у нас зовут «ажанами», останавливают поток автомобилей и весело кричат:

— Ветеран! Ветеран!

Сестричка родная! Спасите нас от этой проклятой войны! Прекратите разбой, ведь солдаты возвращаются без рук, без ног, а дети остаются сиротами…

Да и я тут живу как сирота. Все оттого, что по Новограду очень тоскую. Я так и не поняла, Олесенька, где могила отца нашего! Или, как и маминой, не сыскать могилки? Спасибо тебе за фото с картины, что стоит в вашем музее. Я рассказала марсельским морякам об отце, показывала фотографии. Они его героем называют. Все мечтаю, сестричка, приехать на родину, а то тут, в Провансе, тоже растут виноградные лозы, но не такие, как у вас. И солнце светит ярко. Светит, да не греет. У нас вон все газеты и радио до сих пор горланят, что, мол, кто вернется на родину насовсем, попадут в лагеря в Сибири, которые еще страшнее, чем в Германии были. А я бы пташкой полетела, только бы домой вернуться. Да уж поздно. Свыклась я с чужими людьми, с чужой страной. А о доме мне моряцкое ожерелье напоминает, держит меня на свете. Будто сил прибавляется, когда на него взгляну, и перед глазами встает Новоград, и наш маяк, — старики Яворские, которые хорошо знают историю нашего ожерелья. Олеся, родная, а здесь ничего не знают об этом обычае, сколько я ни спрашивала… Еще смеются».

— А какое это ожерелье? — спросила Искра.

— Мамино, жемчужное, оно передается по наследству на счастье. Мне его Мария подарила, а я разделила на две нити. Одна у меня, вторую послала Марте. Берегла ее сестра как зеницу ока — ведь единственная это у нее память о маме, о доме, о родной земле. Такие жемчужные ожерелья есть во многих моряцких семьях. Надо Дмитрию Григорьевичу отнести Мартино письмо, он любит читать ее письма, — продолжала Олеся.

— Все на фабрике любят читать эти письма, некоторые из них даже в газете напечатали. Только Искра и Павел их не читали, — вставил кто-то из девчат.

— Девочки, а в конце Марта пишет, что они с Анри, как им это ни трудно, стали откладывать деньги — сантим к сантиму. Копят на билеты и просят меня пригласить их в Новоград. Ведь валюту дают только на дорогу, а кормить будем мы. Ой, как я рада, девочки, побегу обрадую стариков Яворских.

— И мы с тобой, ладно? — подбежала к ней Искра.

Ткачи застали безрукого боцмана возле маяка, он сушил на солнце линзы и иллюминаторы, хорошенько протерев их бархатом и замшей. Старик вскочил, обрадовался.

Олеся отдала ему Мартино письмо.

Старик опустился на скамью и углубился в чтение. Дочитал и радостно воскликнул:

— Пошлем им приглашение!

Он взял листочек, стал перечитывать еще раз, потом поднял глаза и неожиданно спросил:

— А вы знаете, что такое ленточка на бескозырке!

Все недоуменно переглянулись: к чему он ведет? Знают, конечно. Муаровая ленточка. Золотые якоря на ней. И надпись: «Черноморский флот» или «Балтийский флот».

— А знаете, почему она на бескозырке? Знаешь ли ты, Павел, моряцкий сын, или нет? — обратился боцман к Павлу.

— Нет, Дмитрий Григорьевич. Хоть и стыдно, а честно скажу: не знаю.

— Так знай. Когда-то очень давно, когда еще моего прадеда, а может, и прапрадеда не было на свете, морякам, уходящим в море, любимая повязывала на шею ленточку. Чтобы не забыл девушку, возвратился к ней здоровым. И чтобы беды с ним не приключилось. Ленточка на моряке была символом любви… Потом моряки перенесли ленточку на бескозырку. Ленточки были у всех моряков. Одному повязывала его девушка, другому — жена. Тут Марта пишет о жемчуге — вот мне и вспомнились давние времена: тогда-то именно и родилось наше моряцкое ожерелье. Теперь о нем забывать стали. Ленточка осталась на бескозырке, а ожерелье… Что это за моряк, который плавает на корабле и не умеет достать дна морского, открыть там глаза, рассмотреть, где что лежит? Не с подводной лодки, конечно, и не с аквалангом и баллонами, как нынешние водолазы, а просто так, в чем мать родила…

— Но ведь тело легкое. Вода не пустит на дно, на поверхность вытолкнет, — возразил Павел.

— Они камни к шее и к груди привязывали и опускались. Нос зажимали костяной зажимкой. А когда доходили до дна, сбрасывали камни. Даже в Тихий океан спускались. И выносили на поверхность каждый свою заветную ракушку. Вскрывали ее уже на палубе. Есть ли там жемчужина или нет? Если нет, то снова на дно, и так до тех пор, пока не выловит. На кораблях были мастера, которые умело просверливали жемчужину, пропускали сквозь нее просмоленный шнурок и при подъеме корабельного флага надевали смельчаку на шею. И были матросы, которые носили по пять, а то и по десять жемчужин. Герои.

— А купить они их не могли? — вмешалась Искра.

— Купить? — обиделся боцман. — Чтобы матрос покупал отвагу? Ну, знаешь, милая… — и старик поглядел на нее осуждающе. — Не было у матроса денег, чтобы ее покупать. За всю службу он мог собрать только на одну жемчужину. Это ведь сокровище. Жемчуг и сейчас стоит бешеные деньги. Настоящий, конечно…

Дмитрий Григорьевич набил обкуренную, из вишневого корешка трубку, пустил дым носом и не закашлялся.

— А когда такой матрос умирал, ожерелье переходило к сыну. И сын добавлял в него свои жемчужины. А от сына к внуку. И так из поколения в поколение, от моряка к моряку. Только после революции это вышло из моды. Матросы охотнее надевали на шею пулеметные ленты, чем ожерелье. Жемчуг же оставался женам. Женщины дарили дочкам. А те — своим детям… Я еще видел такие же ожерелья в нескольких семьях, здесь, в Новограде. Было ожерелье и в семье Тиховодов. Ну, о нем вы знаете…

— О, да тут вся честная компания в сборе, — раздался голос Анны Николаевны, а потом из-за зеленой дощатой будки показалась и она сама. — Ты что ж это, старик, молодых на улице принимаешь, ведь не лето. Озябли небось. Пойдемте-ка, я вас чайком угощу.

— Спасибо! Мы не голодные! — ответила за всех Искра.

— Нам Дмитрий Григорьевич только что про Олесино ожерелье рассказывал. Олеся от Марты письмо получила, а мы за ней сюда увязались.

— А ожерелье вы видели? Показала бы девчатам, Олеся, а? — попросила Анна Николаевна, — Пойди принеси, в шкатулке моей лежит.

Когда Олеся ушла, Анна Николаевна, глядевшая ей вслед, обернулась к девушкам:

— Она сама у нас как жемчужина. Это ее Гнат так зовет. Говорит, что его Олеся — драгоценнейший дар природы. Ведь он прав, девчата?

— Везучая она, — вздохнула Искра и задумалась.

Сказанное Гнатом о невесте глубоко ее взволновало. Она чуть не заплакала. Кто и когда так скажет о ней? Где он, ее Валентин? Одна-одинешенька, как сосна на крутой скале, которую клонят штормовые ветры.

23

Когда девчата, наглядевшись на жемчуг, ушли (парни — те исчезли раньше), Олеся решила поговорить с Анной Николаевной о том, что пора бы уж бригаде присвоить звание коммунистической. План они перевыполнили и продукцию дают высокой сортности. Бригада живет дружно, прогулов у ткачих нет. Андрей Мороз сдал экзамен, получил разряд, работает электриком. Павел в совершенстве овладел профессией помощника мастера и свободно может заменить бригадира. Как-то даже заменял, когда Василий Бурый болел гриппом. Девушки оказались чуткими, ласковыми. Их заботы помогли Ирине Чугай найти свое место в жизни, теперь она работает в художественном цехе. У них на станках установлено ломельное приспособление, и станок сам останавливается, если обрывается нить. А что это значит? Брак ликвидирован. Простои уменьшились. Продуктивность труда сразу возросла. Фонд зарплаты не увеличивали, потому что новых ткачей не набирали, и метр вытканной ткани подешевел. Тут Олесе помог Гнат, работая над приспособлением с Андреем и Павлом Зарвой. Изготовили его электрики и слесари из экспериментальной мастерской. И зарплата в бригаде увеличилась. Ясно же: чем выше продуктивность, тем значительнее прибыль у государства, а следовательно, и зарплата рабочих. Скоро у людей будет не только больше денег, но и других благ: детских садов, и ясель, и домов отдыха, и санаториев, и новых квартир, которые государство дает бесплатно. Все то, чего не имеет Марта во Франции и чего никогда не будет иметь. Олеся в этом уверена — и поэтому часто плачет над письмами Марты. А девушки в бригаде, читая эти письма, по-иному оценивают свою работу и все окружающее. Олеся ничего не добавляет, не объясняет. Берите, читайте. Не маленькие.

Да, пора поговорить с парторгом, девушки это заслужили…

Анна Николаевна уже принялась за стирку. Дмитрий Григорьевич что-то строгал на верстаке.

Старик, сдвинув очки на лоб, весело поглядел на Олесю.

— Небось пришла порядок наводить у Гната в комнате? Молодец, дочка.

— Очень хочется, чтобы было чисто, когда Гнат вернется из похода. Страх как не люблю беспорядка…

— Ну а что слышно с новой квартирой?

— Охо-хо! Еще не скоро эта квартира будет!

— Почему же? Наши ткачи заканчивают новый дом. Я снова пойду к директору… — включилась в разговор Яворская. — Ты ведь у нас, дочка, не из последних. Да и у Гната положение…

— Что это вы мастерите? — весело спросила Олеся, пытаясь перевести разговор на другую тему.

— Качели.

— Кому? — вскинула брови девушка.

— Детям, — спокойно пояснил боцман. — Они ведь летом каждый день прибегают ко мне за маяк, в мой сад. Там уютно, на берегу чистый песок. И море неглубокое. Старшие купаются, бычков ловят, а маленькие плачут. Их в воду не пускают. Вот и будут им качели. Широкие, в две доски. И низкие. Просмоленные морские канаты пропущу сквозь железные кольца. А потом поставлю шведскую стенку. Пусть карабкаются на здоровье. Дети любят лазить вверх. И мне веселее… А ребят к маяку стану приучать. Подрастут — может, кто и выберет эту профессию…

— Мог бы и горсовет поставить качели, — осторожно заметила Олеся.

— Поставят, жди! Они отгрохали в городском парке детский уголок на камнях, где жара, пыль и духота… А сюда, говорят, бюджет не тянет. Планируют года через три поставить возле моря качели… Был я у них, потолкался по кабинетам. Ты, говорят, Дмитрий Григорьевич, сам депутат, вот и выискивай внутренние ресурсы. Я и выискиваю. К адмиралу ходил. Моряки привезли песок и гальку. Трубы достал у подводников. Доски — на причале. Автоген — у водолазов. Пошло дело. Навеки мастерю, чтобы и твоим детям было.

— Ну что вы? — смутилась Олеся.

— То, что слышишь. И оглянуться не успеешь, как детки пойдут. Вот и будет им забава. Не могу я так, чтобы наши дети, которые живут здесь, у маяка, бегали в жару на качели в парк, на камни. Пусть качаются возле моря и карабкаются по шведской стенке. А увидят это дело родители, и в них совесть заговорит. Начнут мне помогать… Мы скоро такой уголок детям организуем, что куда твоему горсовету.

— Муженек! — окликнула Анна Николаевна. — А может, Олеся получит квартиру на Мачтовой горе?

— Нет, она должна жить тут, около маяка. Вон там два дома заканчивают, — боцман показал молотком на гору, где строители выкладывали шиферную крышу на обоих домах. — Жила Олеся рядом с маяком. Тут и будет жить.

— Но ведь это дома флотилии «Слава», — шутя напомнила Олеся. — Мне там не дадут. Я рыбу в океанах не ловила…

— Зато рубашки рыбакам ткала. И капроновые сети для рыбы. Дадут. Я еще пойду в райисполком, а Анна к вашему директору, — пояснил боцман.

— Дадут! — Яворская встряхнула отжатым полотенцем. И, обращаясь уже не к Олесе, а к мужу, сказала: — Дадут, если снова не станет носом вертеть. Сколько я тогда помучилась с общежитием? Так и на этот раз может случиться… Мы будем пороги обивать, а она возьмет да и откажется в последний момент…

Анна Николаевна внимательно поглядела на Олесю. Так или нет? Говори честно…

Боцман стукнул молотком о выструганную доску, точно выверяя работу, и тоже поднял глаза на девушку.

— Нет, не откажусь, — улыбнулась та. — Мои девушки уже все устроены. У каждой есть крыша над головой. Свой уголок. За них я спокойна… Разве только…

— Ох, горюшко! — всплеснула руками Яворская. — Ты слышишь, муженек? Опять она за свое. Ну, что там еще, говори сразу…

— Я точно не знаю, но всяко может быть. Если кто-нибудь из наших девчат выскочит замуж раньше меня… Вот возьмет и выйдет раньше меня. Тогда что? Тогда мы с Гнатом и здесь проживем… Нам не тесно. И все-таки возле вас будем…

— Мы тебя и Гната не гоним, — хмуро бросил боцман. — Живите. Но заслуги всегда есть заслуги. Раз вы оба заслужили новую квартиру, так чего же от нее отказываться? У каждого должно быть свое гнездо… Таков закон, дочка. И будет во все века, при любой власти.

Олеся промолчала. Боцман продолжал строгать доску.

— А вообще-то, — вдруг начала Олеся, — я хотела поговорить с вами о нашей бригаде, думаю, нам теперь можно присвоить звание коммунистической.

И, не дав парторгу опомниться, девушка коротко и сжато перечислила все главные производственные показатели бригады. Яворскую это удивило и тронуло. Наконец Олеся почувствовала свою силу, поверила в каждую ткачиху, знает теперь, на что та способна. Они честно заслужили это высокое звание.

Но Анна Николаевна не спешила с окончательным решением.

— Хорошо. Наденете красные косынки, вас поздравят, а потом что? Опять уйдешь в отстающую бригаду?

— Нет, не уйду. Останусь в своей.

— А в своей что?

Олеся задумалась.

Море лениво шумело волной между камнями, шуршало на белом песке. Вдали волна замирала, словно тихо засыпала, и море отливало ртутью. Стоял такой штиль, что было отчетливо слышно, как у берега всплескивала рыба и по гранитным ступенькам весело постукивали девичьи каблучки.

Застегивая начищенные пуговицы кителя, к женщинам подошел боцман, приглаживая большим пальцем седые усы:

— Садись, дочка, и ты, Анна, давайте посоветуемся. Я вот что думаю…

— Дмитрий Григорьевич, — перебила Олеся, — вы ведь были у нас на комбинате в ткацком цехе?

— Был.

— Вам ничего не бросилось в глаза, как только вы открыли дверь?

— Бросилось, да только не в глаза, а в уши. Так бросилось, что до сей поры гудит да гремит, словно усадили меня в большой корабельный котел и бешеные клепальщики бухают по нему сотнями молотков. Ты еще маленькая и не знаешь, что все клепальщики глохнут от работы. А на войне еще и так бывало: накроют фашисты нашу подводную лодку, она ляжет на грунт, а они со всех сторон швыряют в нее глубинные бомбы. Если лодка уцелеет и вернется на базу, матросы все равно оглохнут. Хоть в ухо стреляй, не слышат. Не знаю, как вы до сих пор не оглохли?

— А вот представьте себе, что приходите вы однажды к нам в цех, — говорит Олеся, — распахиваются широкие светлые двери — и вас прежде всего поражает необычная тишина. Да, да. Великая, необычная тишина! Станки работают. А слышно лишь, как что-то слегка позванивает. Нам, привыкшим к грохоту и шуму ткацкой, это может показаться неправдоподобным, словно сказка или далекая мечта… Но мы мечтаем, как мечтал Ленин, когда нас еще не было на свете. Он мечтал о превращении грязных мастерских в чистые, светлые лаборатории. И мы мечтаем… Я мечтаю о станках без челноков. Такие не шумят… Они ведь уже есть и работают в одном из институтов под Москвой. Сама читала. Уже придумали, как установить их у нас, на больших ворсовых машинах, где, казалось, без челнока, а значит, без грохота, не обойтись. А выходит — можно, Дмитрий Григорьевич, можно. Вот почему я выбрала конструкторское отделение вечернего техникума.

— Светлая ты голова, — сказал боцман и тронул жену за колено, чтоб та не перебивала Олесю.

— Вы еще к одному приглядитесь повнимательнее, Дмитрий Григорьевич. В цехе нет ткачей, которые бегают от станка к станку. Где же они? Станки работают, а ткачей не видно, но они есть — ткачи-операторы. Сидят за пультами управлений, а система сигнализации помогает им видеть все, что происходит на их участке. Много перемен будет… Я уже ясно вижу, как все можно переделать у нас в ворсовом. Придумали же мы ломельное приспособление, и сейчас, как только оборвется нитка, ломель замыкает ток и станок останавливается…

— Кто сделал?

— Реле приспособил к станкам Василий Бурый, но не довел дело до конца. Тогда я попросила Гната, и он, вместе с Павлом Зарвой и Андреем Морозом, все закончил. Заказ по нашим чертежам изготовили слесари и электрики в экспериментальных мастерских.

— Кто чертил?

— Немного я помогала, — смутилась Олеся. — Меня все время волнует такой вопрос. Ткацкое ремесло — одно из самых старинных. Сколько столетий сменило друг друга! Сколько свершилось промышленных и социальных революций, а ни одно ремесло не оставалось таким консервативным, как наше, ткацкое. На комбинате после войны произошло больше перемен, чем за всю историю ткацкого дела. Машины, изготовляющие пряжу, переведены на поточный метод. Придумали прядильные машины непрерывного действия. На полотне — автоматические ткацкие станки. А я мечтаю идти дальше. Вперед и вперед. Чтобы еще больше облегчить работу ткачей. Чтобы не было у девушек и женщин ночной смены… И все эти наши мечты не кажутся мне ни чуточки фантастическими, ведь они опираются на опыт, уже полученный нами. Эта мечта для меня как маяк…

И только теперь, высказав самое заветное, Олеся вдруг заметила, что обе девушки, которые жили в ней и постоянно спорили, приумолкли, затаились, слились в одну.

Дмитрий Григорьевич радостно сказал:

— Пожалуй, ты права, дочка! Хорошо сказала. Настоящая жизнь, она такая — от маяка к маяку, все вперед да вперед…

— О, ты, Дмитрий, агитатор, — улыбнулась Анна Николаевна.

— Нет, жена, я профессию свою люблю. Какой из меня агитатор? Мне бы только маяк светил на все четыре стороны света.

— А я хочу, чтобы этот маяк светил всем моим ткачихам. Вот почему я не пойду в другую бригаду, а останусь в этой, — заявила Олеся.

— Не уйдешь? — внимательно поглядела на нее Анна Николаевна.

— Нет, — проговорила девушка и крепко сжала губы.

— Тогда, прежде чем присваивать бригаде звание, ты должна узнать у твоего бригадира, почему он не разговаривает с Ольгой Чередник. В чем дело? Знаешь?

— Я не знаю. При мне они разговаривают.

— Не удивительно. При тебе он и соловьем запоет. Очень прошу тебя, Олеся, разберись. А потом уж о звании потолкуем.

Видно, последние слова Яворской очень обескуражили девушку. Она попрощалась и, ссутулясь, зашагала прочь, словно уносила на плечах тяжесть.

— Зачем ты ее так? — повернулся Дмитрий Григорьевич к жене. — Ну, не разговаривает бригадир с кем-то, и шут с ним. Разве при коммунизме люди перестанут ссориться и не разговаривать друг с другом по целым дням? Ого! Жизнь человека — ведь это штормовое море.

— Тем лучше, раз штормовое море. Скорее научится плавать, — отмахнулась Анна Николаевна и пошла к своей лохани, по локти погрузив руки в белую пену.

Яворский посмотрел на гору — и у него отлегло от сердца. На самой вершине, где на каменном постаменте высился танк, первым ворвавшийся в оккупированный фашистами Новоград, стояла Олеся. Она глядела на море и, сняв платок, кому-то махала. Ветер, надув пальто, словно парус, казалось, старался подхватить девушку на крылья, унести далеко и высоко, под перистые облака, к самому солнцу.

Потом Олеся всплеснула руками и помчалась вниз, сразу скрывшись по ту сторону горы. То ли кого-то увидала, то ли сама распутала сложный клубочек, брошенный ей вслед Анной Николаевной?

А клубочек и впрямь был сложный и запутанный. События не заставили себя ждать. Клубочек запутался. Новая беда обрушилась на бригаду. Ольгин станок целый день простоял на заправке, а когда все было кончено и ткачиха побежала напиться воды, кто-то чиркнул ножом по тысяче шелковых ниток, натянутых словно на гигантскую арфу. Казалось, никто к станку не подходил. Василий Бурый, закончив заправку, отпустил на перекур Павла Зарву и Андрея, а сам побежал в контору. Олеся и девушки тоже ничего не видели и не слышали. Только когда вернулась Ольга и тихо, горько заголосила, упав на изорванные нити, ткачихи бросились к ней и остолбенели. Искалеченная пряжа, которую весь день натягивали ниточка к ниточке, сиротливо повисла. План бригады сорван. Производственные показатели сразу снизятся.

Сбежалось начальство, примчался Марчук. Василий Бурый, бледный как стена, бешено ругался, во всем обвиняя учеников ремесленного училища, которые пришли в цех на практику и шныряют повсюду. Вот и резанул кто-то лезвием, которым чинят карандаши. И Василий, позабыв о девушках, снова выругался. Все склонились над станком, галдели, спорили, а он стоял как обгорелый танк на поле боя.

Олеся, потом Искра бросились утешать Ольгу, усадили за широкой колонной, где стоял столик их бригады. Она захлебывалась слезами, голосила:

— Чтоб у тебя руки отсохли, ирод… Чтобы ты детей своих больше не видал, гадина, за то, что сотворил со мной!

— Оля! Ну, хватит, — обняла ее за плечи Олеся. — Перестань.

— Ой, не перестану. Ой, пустите меня, я его задушу, палача! Изверга!

— Кого, Оля? Кого ты проклинаешь? — допытывалась Искра.

Остановились станки, закончилась смена, и среди холодной тишины прозвучал визгливый голос бригадира:

— Какой она парторг, если не следит за своими ремесленниками? Ваша Анна Николаевна поставлена учить их, а не доклады читать. Позор!..

И сразу замолк Василий Бурый, как бы подавившись этой небывалой тишиной, вдруг обрушившейся на людей. И, должно быть, пожалел, что так громко кричал. Если б знал, что именно в эту минуту остановятся станки, верно, не орал бы так.

— Хватит! Не ругаться! — звонко сказала Олеся, и слова эти вывели всех из сильного нервного напряжения.

К бригадиру подошел Павел Зарва и, чтобы никто не слышал, шепотом сказал:

— Слушай, Маринист. Пусть девушки идут домой, а мы останемся после смены, заново заправим. Подумаешь, не поспим ночь! Черт нас не возьмет. Кто же станок заправит, если не мы? Давай без шухера, друг! А если ты устал, так я один останусь. И Андрей Мороз… За ночь и день управимся.

Василий сплюнул и, ничего не ответив, остался с Павлом и Андреем заправлять станок. Правда, два раза бегал в отдел кадров к Марчуку, пока, наконец, в третий раз, застал его одного. А застав, начал просить. И чтобы задобрить, даже назвал бывшим воинским званием:

— Товарищ кавторанг, избавьте нас от Ольги Чередник, от этой истерички. Она нас в гроб вгонит. Переведите ее в другую бригаду или пошлите на какие-нибудь курсы. Терпенья нет: то одно, то другое. У меня и дома покоя нет. Жена ревнует, ругается, а эта чертова Ольга нарочно играет на нервах.

— Подавай рапорт. И резолюцию начальника цеха.

— Будет! Все будет, хоть пять рапортов, только чтобы Леська не узнала. Даже не догадалась, пока не будет приказа, — уговаривал Бурый.

Но напрасно, Олеся узнала.

Через несколько дней после происшествия со станком заплаканная Ольга поздно вечером прибежала в общежитие и вызвала Олесю во двор. Ольга даже не напудрилась и губы не накрасила. Растрепанная ее коса выбилась из-под платка.

На берегу моря, под прикрытием скалы, куда они пришли, Ольга упала Олесе на плечо, залилась слезами. Рыдания так душили ее, что она не могла вымолвить ни словечка. В горле клокотало, дыхание прерывалось, сердце замирало. Олеся долго билась, пока ей удалось успокоить Ольгу, заставить заплести косу, аккуратнее повязать платок, застегнуть на груди кофточку.

— Вот и хорошо, Ольга. Теперь ты снова красивая. А то была сама не своя. Зачем себя так мучить? Доведешь себя до того, что парни глядеть перестанут… Ты же красивая…

— Красивая? Ты правду говоришь?

— Не только я. Мой Гнат не раз говорил: «Красивая у вас Ольга. Таким, как она, в кино играть надо. Любовные роли». — Олеся знала, так она легче всего успокоит подругу.

— Спасибо, Олеся. Орел он. Если бы не был твоим, отбила бы. Когда Гнат идет по улице, — все девушки оглядываются, — вдруг забыв про слезы, шутя заметила Ольга Чередник.

«Как мало нужно женщине, чтобы высохли слезы, — подумала Олеся. — Похвали ее красоту, и уже на душе у ней хорошо».

Над морем замерцали чистые звезды. Казалось, они опускаются все ниже и ниже к слепящим мечам маяка, рассекающим темную ночь. И, расплываясь, тают на легкой шелестящей волне. Не спит старый боцман — освещает путь.

— Какие большие сегодня звезды!

— А какая твоя? — спросила Ольга.

— Моя? У меня нет. Как это — моя? — удивленно переспросила Олеся. — Не понимаю…

— А что тут понимать? У каждой девушки или женщины есть своя звезда. Моя во-он, светит — Аврора. По ней все моряки дорогу узнают. Только я своей дороги не вижу… Несчастливая у меня звезда. Придется, наверное, переменить…

— Ольга! — вдруг сказала Олеся. — Живем коммуной, друг дружку как облупленных знаем… Ну, что случилось? Чего ты ревешь? Почему не расскажешь?

Ольгу затрясло.

— Да как же не реветь, будь он проклят! Как стерпеть такое измывательство. Он ходил ко мне тайком, жил со мной да все обещал: брошу жену, поженимся. И уедем далеко-далеко. Куда моя звезда показывает… А сейчас, когда я вот-вот вместе с вами получу красную косынку, он, подлец, хочет выгнать меня из бригады. Коленом в спину. За что?

— Погоди, Ольга! Кто — он? Чью жену? — не понимала Олеся.

— Ой, прости, Олесенька. Больше не могу молчать. Камень на сердце. Не туда я, глупая, пошла. И звезда меня не остерегла. Черт попутал… Помнишь историю со шпулями, ведь это он, черт, бригадир наш, меня попутал, уговорил так сделать, все сам придумал, а я, глупая, послушалась. Но ты не бойся. Я теперь с этим покончила. Все отрезала. Из сердца вырвала… И я честна перед вами, девочки.

Далеко в море, на невидимом горизонте, часто-часто замигал световой телеграф крейсера. Ему ответили эскадренные миноносцы, торпедные катера — завязалась перекличка. Где-то там был и огонек Гната. Олеся старалась угадать, который — и не могла. А так хотелось — это придало бы ей сил и терпения спокойно выслушать печальную историю, которую путано выкладывала Ольга. Она раскрыла всю сложность своих взаимоотношений с Бурым, откровенно рассказала о разрыве в лесу, после которого прибежала заплаканная на работу. Тогда Олеся этого не заметила, ее одолевали собственные заботы. Ольга ушла от Бурого, и тот стал мстить. Ольга уверена: разрезанная на станке пряжа — его работа. Не сам, конечно, резал, а подослал кого-то. Возможно, даже ремесленников, которые слоняются по цеху. А теперь Бурый подал рапорт, просит убрать Ольгу из бригады. Просил Марчука сделать все шито-крыто и поскорее подготовить проект приказа, чтобы ни Олеся, ни Анна Николаевна ничего не узнали. Вот какой он.

— Оля, это недоразумение. Тебе кто-то наговорил, или сама в отчаянии придумала, — пробовала остановить ее Олеся.

— Нет, это мне сам Марчук рассказал, — снова зарыдала Ольга. — А этот тоже хорош! — И, путая слова и события, захлебываясь слезами, поведала Олесе новую свою беду.

— Я женщина, мне нельзя без семьи, — плакала Ольга. — Я детей хочу. Сына и дочку. Думала, выйду замуж. Думала, он культурный, честный. В кино ходили. Потом упросил меня посидеть, пока он с меня портрет напишет. Я сидела. И как будто хорошо получалось. Масляными красками. Платок вот этот — цветастый. И коса. Потом стал рассказывать о натурщицах, которых художники голыми пишут… Давай и меня уговаривать. Вот это, мол, будет портрет. Подлец ты этакий. Бросился на меня, стал платье срывать. Ну показала же я ему! Швырнула на пол и давай дубасить. Не будь собаки, задушила бы, наверно, подлеца! Ох, несчастная моя головушка, к кому и куда я ее приклоню, когда старость придет?

— Какая старость? Что ты говоришь, Оля? Тебе еще жить да жить, и счастье свое ты найдешь. Большое, полное солнца и любви. И муж будет, и детки пойдут… Вот попомнишь мои слова.

Олеся взяла Ольгу за руку, как ребенка, и та покорно пошла за ней. Они устроились рядом на выступе скалы. У Ольги все еще вздрагивали плечи, она тихо всхлипывала.

— Ну, будет тебе, будет, — прижимала ее к себе Олеся. — Ты ведь не маленькая. Я моложе, а вот утешаю тебя. Куда это годится?

— Правда, ты моложе, — всхлипнула Ольга. — И я никогда, слышишь, никогда не пожелаю тебе испытать то, что испытала я… Будь хоть ты счастлива, Олеся…

— И я буду счастлива, и ты. И все наши девчата.

— Скоро ли?

— Не знаю, Оля. Не могу назвать точно срок, но к каждой придет ее счастье. Непременно придет.

— А ты не можешь подсобить, чтоб оно поскорее пришло?

— Если б это было в моих силах! — вздохнула Олеся. — А что приказа о твоем переводе не будет, это я тебе обещаю, — уже твердо закончила она.

Ей хотелось отвлечь подругу от горьких воспоминаний, вернуть в реальный, добрый мир. К ласковому, воркующему морю, к ясному месяцу, который взошел над маяком. К большим звездам в небе, высоким паркам, к белокаменному Новограду, равного которому нет на земле, где родились и выросли они с Ольгой.

— Не горюй, Оля, милая, — продолжала уговаривать подругу Олеся, — ты еще встретишь хорошего человека и выйдешь замуж…

— Замуж? Я — замуж? — перебила ее Ольга.

— Конечно! — сказала Олеся и засмеялась. — Но с одним условием. Ты должна забыть все и до поры до времени здороваться с Васей, на людях говорить с ним, будто между вами ничего не произошло.

— А с Марчуком?

— Да я думаю, он тебя за десять километров обходить станет. Тем более что приказ этот подлый мы ликвидируем. В этом будь уверена.

— Спасибо тебе, Лесенька! Спасибо! — впервые за весь этот трудный вечер с облегчением вздохнула Ольга.

24

Теплоход пришвартовался в Марселе, на главном причале, и его встретила пестрая, шумная толпа. Докеры, рыбаки, мелкие служащие, грузчики, женщины с детишками задержались здесь, увидав советский теплоход. Своими бухтами Марсель напомнил Петру Новоград.

Причал бурлил и шумел на все голоса. Уже вечерело, но Петр сегодня же решил навестить Марту…

Старенький лифт дребезжал и качался, поднимая Петра и матроса, который уже бывал в Марселе, на седьмой этаж серого, мрачного дома.

Дверь отперла хозяйка, удивленно раскрыла глаза.

Петр и матрос остановились в тесном, темном коридорчике. В комнате было тихо.

— А мы с Украины. Поклон вам от Олеси…

— Анри! Ты слышишь, Анри? О, деточки мои милые! Идите сюда! Идите! Это же наши пришли. Из Новограда…

Стуча протезом, из соседней комнаты вышел мужчина. На шее у него повисла белокурая Мари. Смуглого Ромена он держал за руку.

Отец и дети поздоровались с гостями, не понимая, что здесь происходит. Первой опомнилась Марта. Она пригласила гостей в комнату. Матрос поставил на стол бутылку водки с перцем. Петр вытащил стеклянную баночку черной икры.

— Принимайте гостинцы. От нас и Олеси, — говорил он, протягивая Марте еще несколько свертков.

Марта заметалась по комнате, словно не знала, куда их положить, что делать дальше. Потом принялась хлопотать у стола: поставила масло, финики, сыр, бутылку вина «Мистраль». Ребятишкам дала по апельсину.

Петр разлил по рюмкам водку. Выпили за здоровье хозяев и их детей. Но сами хозяева не рассчитали своих сил, позабыли, что это не слабенькое вино. Хватили — огонь, вскочили с мест, кашляют, прикрывая рты ладонями.

Марта громко смеялась.

— Пробуйте, детки, пробуйте, это вкусно, — показывала она на икру. — Они ни разу не пробовали, — объяснила она гостям.

Хозяева теперь пили понемногу, а Петру и матросу Марта снова налила до краев.

— Кланяюсь родному дому в горах. И саду нашему в лесу. И сестре моей, Олесе. И маяку новоградскому, где отец мой… И тем людям в степи, что помогли схоронить маму… И всему роду нашему, от Сибири до Белоруссии, низко кланяюсь… Не забыла я вас и во веки веков не забуду, сестры и братья мои родные…

Марта прижала к глазам чистое полотенце: плакала.

Все потупясь молчали. Лишь ребятишки о чем-то весело переговаривались между собой, не понимая, что происходит с их матерью.

— Ну что же я, глупая, — сквозь слезы пыталась улыбнуться Марта. — Тут счастье такое, своих увидела, а они, окаянные, льются. Как тогда, Анри, помнишь? — повернулась она к мужу, и тот закивал в ответ. — Он у меня понимает по-нашему. Выучила его, еще когда в лагере были. Это я вспомнила, как к нам в порт прибыл первый советский теплоход. Мы тогда все по-праздничному нарядились, я даже жемчуг надела, он у меня тогда дома был, только-только выкупила из ломбарда. Сердце будто чуяло, что тот день для нас радостным будет. Ну вот, приходим в порт, а народу тьма-тьмущая. Я своих ближе к причалу тяну, хоть рядом с теплоходом, с людьми советскими постоять. А как вплотную к борту подошли, у меня и вырвалось: «Нет ли кого из Новограда?» — земляков, мол, нет ли. Думала, и не услышал меня никто, там ведь такой шум стоял. Ан нет. Уж когда мы уходить собрались, спустился по трапу сам капитан и прямо к нам идет. Я так и обмерла. Неужто, думаю, неужто? А капитан, старательно так выговаривая французские слова, спрашивает меня: «Мадам, я из Новограда. Что вас интересует?» Мне бы хоть землицы из вазона у него попросить. А у меня язык отнялся. Руки-ноги дрожат. Господи боже мой, неужто за все мои страдания такое счастье! — Марта вышла из-за стола. Видимо, воспоминание сильно взволновало ее. — Погодите чуток, милые… Даже говорить сейчас трудно…

— Успокойся, Марта, — потянул ее за руку к столу Анри. — Очень она тогда переживала. Мне пришлось капитану все объяснить: и что сама она оттуда родом, и что сестра у нее там, и что земли родной горсточку хочет Марта попросить. Говорят, у родной земли дух особый. И что по лагерям ей пришлось скитаться, — он неторопливо вел свой рассказ, путая украинские слова с французскими, и гладил руки Марты. — Капитан выслушал меня, сам пошел на теплоход, нас звал подняться на палубу, но мы тогда Сибири боялись и оробели.

Женщина спокойными, но все еще печальными глазами смотрела на Петра, а тот сравнивал ее с Олесей. Сестры были очень похожи друг на друга. Только старшую словно угнетало что-то. Казалось, она устала от жизни. А ведь внешне Марта была красива, и даже простенькое платьице выглядело очень эффектно на ней.

— Марта, — поднялся Петр. — Я хочу поднять тост за счастье вашей семьи и за ваше лично. Жаль, что судьба забросила вас так далеко от родины, что пришлось вам столько пережить.

Все встали и молча выпили.

— Мне ли одной пришлось! В глубоком подземелье, за крепкими железными воротами, нас были тысячи. А эсэсовцы — с проволочными нагайками… Чуть что не так — или собак на тебя натравят, или виселица. Номера нам, как тавро скотине, на руке выжигали. Вот глядите, на всю жизнь память осталась, — Марта закатала рукав, и взгляд ее стал ненавидящим. — Как скелеты все были. Вот и он такой же, костлявый, тощий, казался длинным, как жердь, — глаза Марты вмиг потеплели, — хоть и под солнцем жил, а не как мы — под землей… Как уж он меня заприметил?

— Я даже все о тебе разузнал, — улыбнулся Анри. — И кто ты, и что ты.

— Разузнал… Он мне, помню, розу белую однажды принес и сунул в руки, чтоб охрана не видела. А я держу ее и понять не могу: вправду я ему по душе пришлась или, может, подвох какой? Ведь первый раз в жизни цветок мне дарили. Так и не поняла вначале, А он вскоре букетик гвоздики принес. Протягивает его, а сам все кланяется, словно прощения просит. И глаза печальные, прямо душу выворачивают.

— Значит, любовь оказалась крепче неволи? Это ведь очень примечательно, Марта. А теперь как живете? Как детишки растут?

— Да все как будто ничего. Как попали сюда после всех пересыльных лагерей — я ведь в американской зоне оказалась, не пустили меня на Украину, — поженились мы с ним, да и остались здесь — по их закону жена за мужем должна следовать.

Первые годы, думала, умру от тоски по Украине, теперь свыклась понемногу. Время свое берет. А потом дети пошли… — Марта задумалась. — Я вначале все удивлялась, все не по-нашему во Франции. Родила Ромена, вернулась из больницы, а в доме пустота, Анри все продал. Роды стоят очень дорого… А вот когда ее родила, — показала Марта на дочь, — еще большие деньги заплатили. За девочек дороже берут… Подрос сынок, работать пошла, на ткацкую фабрику. Больше, правда, дома сидела, очень он у нас болел. А докторам тоже нужно платить, и немало. Да и боишься, что с фабрики уволят. Бывало, уйду на работу, сыну и трех еще не было, запру его одного на целый день в комнате… Все было, — вздохнула она. — Или вот: на одежду, обувь и транспорт мы тратим меньше, чем на налоги. Бывает, франк на черный день трудно отложить. Вам это странным небось кажется. Мы до войны об этом не думали. Ни отец, ни мама. А дочке вот приходится. — Марта снова вздохнула и тут же вдруг решительно тряхнула головой. — Ну, что это я все плачусь. Надоело вам, поди, мои жалобы слушать. Посмотрите лучше, как живем, — и она первая вышла из-за стола.

В комнате, где они ужинали, стоял квадратный стол, четыре по числу членов семьи стула, горка-буфет, диван в углу, у окна газовая плита на две конфорки и шкафчик для посуды. В другой комнате с трудом умещалась широкая двухспальная кровать, платяной шкаф и две детские кроватки. Тумбочка, на ней — старенький радиоприемник и ночничок с бумажным абажуром. Ни кухни, ни ванной не было…

— Вот так и живем, в тесноте, да не в обиде. Детки, вам спать пора. А мы еще посидим. Я хоть душу-то отведу. Кроме мужа, ведь не с кем и поделиться. Мари, давай-ка побыстрее, — торопила она дочку, которая не хотела уходить от старших. — Только вы не подумайте, что люди здесь плохие. Нет. Помогают друг другу. Вот и дом этот выстроил наш муниципалитет, когда у власти стояли коммунисты. Добились правительственных кредитов. Хороший дом, а главное — наш. Анри недавно в союз металлистов вступил. Стал активистом цехового комитета. А на выборах в муниципалитет мы снова голосовали за коммунистического депутата. И победили. Да и я за мужем тянусь: и работаю, и по хозяйству, и французам рассказываю о нашей стране… Как живем, спрашиваете? Теперь живется полегче. Помогло, правда, не правительство, а страховое общество, куда мы вносим свой пай. Да еще пособие на двух детей получать стали. Хоть и не много, а все же лишняя копейка. Когда Марианну рожала, Анри снова в долги влез. Имя-то у нашей доченьки особенное. Марианна в красной фригийской шапочке — символ Франции. Ее портрет можно встретить и на плакатах, и на почтовых марках, и даже на деньгах… Дочка у нас счастливая будет — на отца похожа. Ему же, горемычному, не повезло. Ногу потерял в Алжире. Я с ним тогда даже проститься не успела. Одна с детишками осталась. Вот они какие были, — Марта достала семейный альбом и стала показывать гостям фотографии.

Петр взглянул на часы. Время позднее, пора возвращаться на корабль.

— Как быстро пролетел вечер. Марта, нас уже ждут на теплоходе. Мы обещали не засиживаться допоздна. Что же Олесе передать от вас? Может, в гости к нам соберетесь?

— Приедем, приедем. Мы уж и деньги на билеты скопили, и о визах хлопочем. — Марта снова плакала. — Скорее бы уж Украину увидеть.

25

Василий Бурый сказал жене, что идет на комбинат в конструкторский отдел, надо разобраться в новых ткацких автоматах. На этих станках непременно что-то недоделано, и может быть, он снова придумает какое-либо изобретение или усовершенствование. Вот и будет женушке новая шуба.

Марина поцеловала мужа, посоветовала надеть новый костюм и зеленую шляпу. Нет. Он пойдет в рабочей одежде, как на смену. Машина есть машина, под нее надо лезть, чтобы постичь всю премудрость. И ушел, захватив пакетик с едой. Он ведь останется на вечернюю. Это не шутка, Марина, отсталую бригаду в передовые выводить, сделать ее коммунистической. Сама знаешь, какое у меня сборище богородиц. Одна Искра чего стоит. А Стася и Галя, а психованная Ольга Чередник? А комсорг Олеся, у которой семь пятниц на неделе? Попробуй с ними сладить. А надо. Попал между молотом и наковальней, выкручивайся, бригадир, не осрамись.

Марина сокрушенно вздыхала, бродила по квартире, не зная, как угодить мужу. Она не роптала, когда он, вернувшись с работы, валился как убитый и сразу же засыпал рядом с ней. Не ласкал ее по неделям. Может, разлюбил? Сплетничали люди об Ольге Чередник, да Марина верила мужу, а не людям. И все надеялась — вот выйдет бригада в передовые, тогда легче станет, они снова заживут как прежде.

Но почему она волнуется? Все пока хорошо. В окно виден Василий, идет он медленно, степенно. Гордись им, Марина. Не глупи! Легче будет жить на свете. Вот видишь, Василий словно почувствовал, что ты глядишь на него в окно, — оглянулся, приветливо помахал рукой и скрылся за углом. Принимайся и ты, женщина, за работу. До того как уйдешь в магазин, свари студень, напеки пирожков с творогом, наполни большую стопку. Как вернется с работы, на рассвете, ты и угостишь.

А Василий о Марине забыл тотчас, как скрылся за углом.

Перед глазами возникла Ольга Чередник. После размолвки в лесу она окончательно оттолкнула его. Сперва это злило Василия, потом стало раздражать. Он чувствовал, как напрягается каждый нерв. В его воображении вставало ее роскошное тело. Ольга была так покорна! Блуждающий взгляд, ненасытные губы. И вдруг все оборвалось. Заупрямилась она, словно ножом отрезала. И в другую бригаду не захотела перейти, чтобы удобнее было встречаться. Василий зверел.

Неужто станок с перерезанной пряжей не убедил ее, что все-таки надо немедля переходить в другую бригаду? Знает она или не знает, что готовится приказ о ее переводе на другую работу? Верно, знает. Иначе почему вдруг на людях стала так ласкова с ним, приветливо здоровается, как тогда, когда они скрывали свои отношения. А вчера вдруг сама заговорила:

— Не могу я больше без тебя. Ох, не могу! Приходи завтра утром.

— Куда? — удивленно спросил бригадир.

— Ко мне домой. Я буду ждать.

— А Искра? А Павел?

— Они идут в лес, навестить Ирину. Я одна дома останусь. Погляди на ворота. Там будет наш старый знак…

— Что принести?

— Ничего. Я сама приготовлю. И вино твое любимое. И закуску…

Все было как прежде, как в прекрасной волшебной сказке. Василий даже запел от радости. И полетел, как на крыльях, все время останавливая себя: «Не беги, дурак, а то люди уже оборачиваются. Иди медленно, как и надлежит помощнику мастера, бригадиру».

Он уже представлял себе, как берет Ольгу за руки, крепко обнимает. Потом в большом зеркале видит, как она раздевается. Он пьянеет, мигом теряет рассудок. Стоит ли жалеть о станке испорченной пряжи? И разве не стоит бороться за переход Ольги в другую бригаду? Стоит и еще раз стоит! Ради нее он бы и отца родного не пожалел!

Весело кричит чайка над маяком. А море и впрямь смеется, об этом он когда-то читал у Горького. Тогда не поверил, а сейчас сам видит: смеется. Как все меняется от настроения. Если так пойдет дальше — чего доброго, и эти мрачные горы улыбнутся ему. А почему бы и нет? Каждый человек ищет утешения и счастья. В таком деле бригада, даже самая передовая, самая коммунистическая, нуль без палочки. Рыба ищет где глубже, а человек — где лучше. Святой закон.

Закоулками, через проходные дворы, он вскоре добрался до знакомого дома, огляделся. У калитки на заборе висит мокрая белая тряпка — старый пароль: все в порядке. В крайнем окошке занавеска задернута до половины. Добрый старый знак. Василий прошмыгнул в калитку. Ни души. Как отлично все получилось. Без стука открыл дверь. Встал в сенях, прислушался. Тишина. Даже слышно, как стучат ходики в комнате девушек, где отдернута занавеска. А сердце неистово колотится. Верно, так бывает у вора, который крадется к чужому. Он подхватит ее на руки, понесет… А засов? Вот раззява. Он вернулся, задвинул засов, с облегчением вздохнул, словно гора с плеч свалилась.

Рванул нетерпеливо дверь, ведущую в комнату, и замер, чуть не упал. Покраснел так, что загорелись даже уши. А потом кровь отхлынула к ногам, и он побледнел, словно его осветили лампами дневного света.

В комнате сидела вся бригада. Искра в красном углу, как невеста. В глазах чертики. Рядом с ней Стася Богун и Галя Диденко. Смущенно глядят на него исподлобья. Светлана Козийчук уткнулась в книжку, притворяется, что читает, а сама в пол глядит, мимо книжки. Ольга глаза прячет. У края стола Ирина Чугай и рядом, словно ни к чему не причастная, Олеся. Увидев ее, Василий даже глазами захлопал. Ее-то он боялся больше всех. Не будь Олеси, все можно обернуть в шутку. Девушки нарядные, словно в театр собрались. Только он один в рабочем комбинезоне.

Василий снял кепку, отвел руку назад, чтобы прикрыть дверь. Но она сама хлопнула. Бурый оглянулся. На пороге, подпирая дверной косяк плечами, стояли Павел Зарва и Андрей Мороз. Вот это влип! Такого с ним не бывало. Выхода нет, надо покориться.

И он попробовал:

— Привет рабочему классу!

Не ответили. Только Искра кивнула головой или, может, знак какой подала. Павел Зарва выдвинул ногой табурет на середину комнаты, сказал:

— Садись, бригадир. В ногах правды нет…

— Садитесь и вы, ребята. Прошу, — снова хотел улыбнуться Василий. Но не вышло.

— Обойдемся. Мы на вахте, — буркнул Павел, расстегивая воротник, который вовсе не был тесен ему.

— А мы в лес не поехали… — как всегда, выскочила Искра.

— Я все видел, братцы! Вот и подумал: дай зайду, узнаю, что здесь происходит? Собирались — и не поехали. Я ходил к главному механику в бывшую тюрьму. Решил по дороге вас проведать, — как можно спокойнее сказал бригадир.

— Вот и хорошо. Ирина Анатольевна придумала несколько новых образцов ткани, хотела с нами посоветоваться. Пожалуйста, Ирина Анатольевна.

Ирина развернула рулон бумаги, пришпилила кнопками все листки в простенке между окон. Девушки отошли к двери и удивились. На стене висели яркие акварели со знакомыми пейзажами. Какие же это ткани? Это же Новоград. Его горы, леса. И море. Спокойное, задумчивое. И разное. Утром — чуть розовое, как самая дорогая жемчужина в ожерелье. Днем — ослепительное, как серебро. Вечером золотое, почти алое от зашедшего за горизонт солнца. Узкая полоска скал полуостровом врезается в море. Сады над водой. И лес, и маяк. И цветы на Могиле Неизвестного матроса. Во всем ощущается покой, прохлада, жизнь. Сады цветут. Клумбы. Цветок на белом подоконнике. И те букеты, что они приносили ей в палату…

— Ох ты! — громко вздохнула Искра. — Как здорово!

— И все живое, — откликнулась Светлана Козийчук. — Хоть надписей нет, а я узнаю знакомые места…

— Да, вещь! — важно заметил бригадир. — В музей надо, на выставку, чтобы все люди…

Олеся перебила его, не дала договорить, протянула руки к картине.

— Море! На море поглядите, девочки. Оно же дышит…

Павел и Андрей, не отходя от двери, удовлетворенно хмыкнули и закурили.

— Не хвалите меня очень, — попросила Ирина Чугай. — Это мои первые морские акварели. Ради них я и ехала сюда. Приглядитесь внимательно, они далеко не так совершенны, как кажутся. Первые мазки. То, что поразило глаз и сердце… Что помогло набросать контуры рисунков для будущих тканей… Вот они…

Ирина развернула еще рулон и под каждой картиной приколола рисунок будущей ткани. Ткачихи приблизились к стене, внимательно разглядывая узор. А парни продолжали стоять у двери, подпирая ее широкими плечами.

— Для такой работы, — объясняла Ирина Чугай, — художнику не нужен ни мольберт, ни полотно, ни рамы, ни набор кисточек — только обычная тетрадь, карандаш, иголка, ножницы. Да и профессия имеет свое наименование — десинатор. Слово это пришло из французского языка и означает «рисовальщик по ткани». Но не будь этих картинок с садами, цветами и морем, не было бы и рисунков для ткани. Одно рождает другое.

Дальше девушки все поняли сами. И художница замолчала. Они смотрели на рисунки, отходили к окну и снова подходили.

И впрямь новость! Они хорошо представляли себе все это уже нанесенным на ткань. Вот такая, с блестками, напоминает утреннюю росу. Серебристая с синеватым отливом — тихое, ласковое море, оно искрится, отливает ртутью, словно кто-то рассыпал ее по всему полотну. А блузочная — веселая, солнечная и вполне оправдывает свое название «Лесная поляна».

Особенно красивой казалась черная ткань с золотыми блестками. Художница назвала ее «Маяк».

Словно море ночью, а на нем огоньки далекого маяка. Этот шелк будет легкий и совсем не мнущийся. Будет и репс «березка», но не такой, как когда-то ткала Олеся, а потом бракованный купила себе на платье, — значительно нежнее, красивей. Глаз не оторвать!

— За рисунки голосую обеими руками, — сказал Василий Бурый. — Но кто будет ткать? Не каждый рисунок подойдет для нашего шелкового производства.

— Конечно, не каждый, — согласилась Ирина. — Если художественный совет примет эти образцы, можно будет разослать их по другим ткацким фабрикам. Ну, скажем, на ситценабивные… Остальные сотку сама… Я умею. Может быть, не так быстро, как ткачиха, но сумею. Правда, мне нужна помощь заправщиков. Да еще химиков…

— Заправщики есть! — откликнулся Павел Зарва.

— Что там говорить. Поможем! — поддакнул и Андрей Мороз.

Девушки холодно поглядели на Василия Бурого.

Слова бригадира больно задели их. Светлана вскочила с места и решительно заговорила:

— Кто станет ткать? Все слышали? Слышали. Вот это и есть, девочки, платформа современного гнилого мещанина. В чем ее вред? Да в том, что ехидный вопрос «А зачем?» в устах такого мещанина имеет уже не творческий, а разрушительный смысл. Он мгновенно приземляет каждый малейший порыв, подстреливает романтику на лету. Убивает нашу мечту, девочки…

Василий заерзал на стуле. Он беспартийный, в политике разбирается слабо, а цель его всем ясна. И дирекции и парткому. Давай план, давай первый сорт. Как и чем его дашь — это не так важно. А про Ольгу они ничего не знают. Это просто какое-то странное стечение обстоятельств. Поглядим, что будет дальше…

— Кое-кто считает, что мещанин стоит в стороне и не вмешивается в нашу жизнь. Нет. Мещанин не стоит в стороне. Мещанство — это не только равнодушие. Равнодушный человек просто не вмешивается, чтобы сохранить свое личное счастье, покой. Мещанин, чтобы достичь благополучия, воинственно использует все: обман, очковтирательство, лицемерие, подхалимаж, чинопочитание. Иногда говорят о фикусах, канарейках в клетке, о плохих вкусах мещанина, о его «собственном» мирке в жизни. Но ведь главное не в этом, а в идеологии мещанина. Ясно я говорю, девочки? Вы меня понимаете?

— Понимаем!

— Такие люди уклоняются от острой борьбы, проходят мимо нее или даже прячутся, чтобы в этом столкновении им не досталось.

Советская власть приучила мещанина работать. Он трудится. Иногда даже очень исправно. Но мещанин не умеет мечтать. Он практичен. А мечта может и обмануть. Может и не сбыться. Мещанин боится просчитаться. Он должен знать, стоит ли применять новый метод производства и будет ли он полезен ему лично. Голосовать ли за данного товарища, или он может провалиться? Защищать ли товарища, если у него нет шансов на успех? Дарить ли женщине цветы «просто так»? Нет, эти люди, как известно, выразили свой принцип счастья и благополучия поговоркой: «Рыба ищет где глубже, а человек — где лучше». Надо, чтобы человек понимал не только разумом, но сердцем: самое большое счастье — это приносить счастье другим.

— Ты давай с примерами, а то больно учено говоришь, — хохотнул Василий.

— Да что далеко ходить. Вот тебя взять, Василий, ты и за ломельное приспособление хотел себе куш сорвать.

— А где это видано — от денег отказываться? Ради них и работаем… Для того и прогрессивка существует…

Ирина Чугай не дала ему закончить. Бледная, встревоженная, она заговорила, обращаясь к Василию:

— Вот гляжу на ваши руки и вижу, не долго они в детстве держали куклу или игрушку. Рано вы взяли молоток, рубанок, косу, топор. А потом стали к станкам. Разве руки, с малолетства огрубевшие от косы и молота, не скажут, как трудно добывать деньги?

Бригадир вопросительно поглядел на художницу: гляди, какая ловкая. Имеет дело с бумагой да красками, что-то там рисует, а туда же, поучать рабочий класс. Не много ли на себя берет?

— У меня есть портреты рабочих. Кузнецы, шахтеры, сталевары. Я стремилась написать их правдиво. Но всю красоту вкладывала в лица — глубокие глаза, высокий, гордый лоб. И, конечно, в руки. Есть даже портрет без лица. Не пугайтесь, это не модернизм. Позже покажу его вам, ребятки. На коленях белоснежный фартук. И на нем руки. Узловатые, крепкие, с синими жилами, но живые и горячие. Готовые к любой работе. Все они умеют. И ткать, и стирать, и детей нянчить, и горы и реки поворачивать вспять. Я так и назвала портрет: «Руки ткачихи Ковалевой».

— И мы ее знаем, — обрадовалась Олеся. — Помните, девочки, я вам читала про нее? Она первая пошла в отстающую бригаду и вывела ее в передовые. Сейчас она депутат, парторг цеха. Инструктор по ткацкому делу. Немного напоминает нашу Анну Николаевну.

— Точно, — улыбнулась Ирина. — Я написала ее руки. Люди, глядя на них, стали задумываться. Над чем? Над тем, что именуется рабочей гордостью. Просто если ты знаешь с детства, что такое рабочая гордость, когда тебя наполняет подлинная радость оттого, что вещь сработана твоими руками и нужна другим, ты уже не сможешь этими руками жадно набивать собственный карман. Если сам навсегда понял, что жить стоит лишь для того, чтобы своим трудом создавать счастье для многих, что только такая жизнь подлинно красива… Владимир Ильич Ленин завещал нам и это…

Девушки охотно потеснились, снова усадили художницу в середину. Возбужденные, благодарные. Так вот какая она, эта художница! Вроде и тихоня, а как отбрила бригадира! Надо к ней прислушиваться. Она многое может рассказать. И многому научить, раз так любит рабочих людей.

— Все это правильно, но поговорить я хотела о другом, — начала вдруг решительно Олеся. — Именно о том, ради чего мы здесь собрались. Не оглядывайся, товарищ бригадир. Ольга, тебе лучше уйти.

Ольга сжалась, согласно кивнула и вышла из комнаты, на ходу бросив:

— Я на маяке буду…

Василий вскочил. Маленькие колючие глазки забегали по стенам, по потолку. Одной рукой он мял кепку, другой одергивал пиджак.

Западня. Они устроили ему западню. Кто же спасет его? Будь тут Ольга, он бы довел ее до слез и тем самым разжалобил девушек. Вот бы она у него заголосила! А за ней и остальные ткачихи. А так что? Вон как хитро все подстроили! Ну и дела. В груди похолодело, поджилки дрожат, в горле словно камень застрял, никак не проглотишь. «Но не дождетесь. Я пересилю себя и не покажу, что творится сейчас у меня в душе. Не покажу!»

— А что, собственно, произошло? — совершенно спокойно спрашивает он и расчесывает волосы, часто продувая зеленую расческу.

— У тебя, Василий, красивая жена, двое маленьких детей. В квартире всего полно. Живите да живите себе на здоровье. Зачем же ты до сих пор пристаешь к Ольге? Она противится, не хочет твою семью разбивать, а ты все свое — злишься, мстишь ей, словно купчишка, гонишь ее из бригады. Рапорт подал, с Марчуком приказ решил подготовить. Я точно не знаю, кто порезал пряжу на Ольгином станке, но скоро узнаю. Что ты сам-то думаешь?

— Неправда, — завертелся Василий. — Я просил Ольгу перейти в другую бригаду.

— В бригаде все останутся на своих местах. Ольга не вышла замуж и не уезжает к мужу из Новограда. И мы станем бригадой коммунистического труда в том составе, в каком начали за это бороться, — решительно заявила Олеся. — У нас не проходной двор, не цыганский табор, где перебегают с одного воза на другой…

— Не лезьте ко мне в душу, — махнул кепкой Василий. И хлопнул ею по колену.

— Мы должны выяснить главное: есть ли здесь любовь, — запротестовала Олеся. — Настоящая любовь. Скажи, Василий, ты любишь свою жену?

— Ну, допустим…

— Значит, не любишь. А Ольгу?

— Не знаю…

— Ого! — удивилась Олеся. — Жену не любит, а любит ли Ольгу — тоже не знает… Тогда скажи нам, Василий, что такое любовь?

— О чем тут говорить? Вы без меня все хорошо знаете, — отмахнулся бригадир.

— Нет, — настаивала Олеся, — такой любви, о которой ты говоришь, мы не знаем. Вот ты и расскажи…

— Это было так давно, что я позабыл… Может, Марина помнит, а я нет, — усмехнулся Бурый.

— Забыл, а за Ольгой увивался?

— Ну что вы пристали с Ольгой? Говорю же вам, нет мне из-за нее покоя. Марина грызет, и вы еще тут…

— Это мы грызем, Василий? Вот узнает Марина об этом разговоре, тогда поглядишь, — сказал Андрей Мороз, обняв за плечи Павла Зарву.

— Вы что, очумели? Разве можно этим шутить? — вскочил с места Бурый, беспомощно разведя руками, как бы ища защиты у девушек.

— А мы не шутим, — твердо проговорила Олеся. — Мы хотим, чтобы разговор этот был первым и последним. Чтобы о нем никогда не узнала твоя Марина. И давай, наконец, выясним, кого ты любишь, с кем сейчас твое сердце, — здесь, с Ольгой, или с Мариной и детьми?

— Говорите, мы слушаем. Почему вы молчите? — со всех сторон кричали ткачихи, обращаясь к Бурому на «вы».

А он сидел, обливаясь потом, и не знал, куда девать беспокойные руки. То сунет в карман, то положит на колени, то заложит за спину, но все равно все видят, что он нервничает, злится, ничего не может с собой поделать.

— Не знаю… — выдавил сквозь зубы Бурый. — Ничего я не знаю… Дайте с мыслями собраться.

— Тогда мы скажем тебе, что такое любовь! Кто хочет, девочки?

Василий поглядел на девушек грустными глазами, покачал головой.

Дожил! Эти желторотые галчата будут учить его, отца двоих детей, тому, что такое любовь. Позор! И зачем черт принес его сюда? Как зачем? Ольга пригласила. На любовное свидание прибежал, дурак.

И что они скажут? Чему станут учить? Как они разгадали его мысли! И здесь перехитрили его. Вот напасть! Теперь от них не скроешься. Они тебя, бригадир, и на дне морском найдут…

— Можно мне, — поднялась Чугай, шелковым платком прикрывая шрам на шее. — Я хочу еще сказать о себе. Со мной произошла история, схожая с той, что случилось у бригадира и Ольги. Это не любовь. И вы знаете, девочки, она чуть не стоила мне жизни. Не подбери вы меня на рельсах — конец всему… И все оттого, что попался этакий веселый балагур Валя-морячок.

— Кто, кто? — заикаясь, спросила Искра. — Как вы сказали?

— Не понимаю…

— Как зовут его?

— Валя.

— Ты что, знаешь его, Искорка? — поинтересовался Андрей.

Его вопрос снова застал девушку врасплох. Так ее звал только Валентин.

— Никого я не знаю. Отстаньте вы, — найтись она всегда умела, — просто у нас девчонок Валями зовут, а парней мы всё Валентинами величаем.

— Ладно, девчата, — остановила любопытных Олеся. — Ну что мы Ирину Анатольевну прервали! — Олеся добродушно журила подружек, а сама пытливо смотрела на Искру, которая не могла унять дрожь. — Ирина Анатольевна, мы слушаем вас.

— Спасибо вам за все, девочки. Спасибо, — снова заговорила Чугай. — Это была физическая катастрофа. А может быть, и духовная. И я боюсь, чтобы такая духовная катастрофа не произошла у нашего бригадира, если он и впредь будет метаться между женой и Ольгой, не зная, к которой раз и навсегда приклонить голову. Где же его любовь? В том возрасте, когда уже есть дети, любовь приобретает новые формы. Она зачастую переходит и на детей. А муж и жена привыкают друг к другу.

Олеся, подойдя к табуретке, на которой сидел Бурый, громко спросила:

— А теперь скажи, будет это продолжаться или нет?

— Нет, — с запинкой произнес Василий. И отрицательно покачал головой.

— Все! — И Олеся сама вздохнула с облегчением. — Сейчас все свободны, девочки. Кто куда… До начала смены…

Павел и Андрей распахнули дверь, и бригадир пулей вылетел из комнаты. Когда за ним хлопнула калитка, Зарва сказал:

— Я ему не очень верю, девушки, и побегу на маяк за Ольгой. Сейчас ее одну нигде не оставлю… Ну, что вы так смотрите на меня? Не для себя стараюсь, а для всех нас… Я побежал, девчата!..

— Молодец наш Павел, — довольно сказала Олеся. Глядя в окно, она видела, как Павел, застегивая новый пиджак, сорвал на ходу две белые розы, завернул в чистую бумажку и стремительно вышел со двора. Тотчас же скрылся за соседским садом.

А бригадир едва добрался по тем же глухим закоулкам до центра города и, боязливо озираясь, шмыгнул в гастроном. Не дай бог еще раз попасть в такой переплет. Вот тебе и желторотые галчата! Вроде и неприметные на первый взгляд, а приглядишься поближе — умные. Много книг прочитал сам, а того, что они ему про любовь преподнесли, не знал до сих пор. Что же теперь? Будь, что будет.

— Дай, друг, бутылку водочки с перцем, — попросил продавца. — Нет, без закуски. У меня, понимаешь, именины. Еда есть. Спасибо вам, спасибо…

Василий вдруг стал очень добр и ласков с продавцом. А за кустами в укромном уголке, опорожнив полную бутылку, еще больше подобрел. Ему хотелось выскочить на площадь, где стоит памятник адмиралу Макарову, упасть на колени и играть с веселыми детьми. Но боялся. Страшно было идти к людям среди бела дня, да еще под мухой, ведь пакостная водка не подсказала ему проклятого решения, как быть…

Сколько просидел в кустах, Василий не помнил. Придя в себя, спохватился — давно пора на комбинат. Перевязал щеку носовым платком — зубы болят. Так и вошел в цех.

Девушки стояли у своих станков. Ольга тоже. Павел Зарва и Андрей заправляли запасной ученический станок, а Ирина Чугай что-то показывала им. Василий Бурый помахал ткачам рукой, поздоровался, словно они сегодня не виделись. Ольге даже поклонился, чуть приподняв кепку. И, прижав ладонь к перевязанной щеке, наклонил голову.

Все, конец! Они работают без него. Павел Зарва успешно заменяет бригадира. Выучил на свою голову.

26

Корзун приехал на безлюдный полустанок ночью, сдал коня милиционеру, а сам сел на узкоколейку, которую здесь называли «чугункой», и утром прибыл в степной городок. Зашел в милицию, и тут все подтвердилось. Действительно, год назад к ним обратился Коржов и просил выдать новый паспорт, потому что старый он где-то потерял. Все сошлось. И фотокарточки, и анкетные данные. Коржов работает на машиностроительном заводе. Родителей у него нет. Воспитанник детского дома. Позвонили на завод. Коржов? А кто спрашивает? Милиция? Странно. Коржов — один из лучших токарей, ударник коммунистического труда. И портрет его висит на Доске почета в центре города. Он сегодня в ночную смену. Сейчас должен быть дома.

Сомнений не было. Паспорт попал к преступнику случайно. Но как и к кому? Токарь должен знать это или хотя бы догадываться.

Капитан долго сидел в скверике, рассматривая на Доске почета портрет Коржова. Смуглое открытое лицо, глубокие, проницательные глаза, тонкие, крепко сжатые губы. Белокурые волосы расчесаны на пробор. Он. Корзун вскочил с лавки и чуть не побежал. Но сдержался, пошел обычным шагом, как ходят люди, которым некуда спешить. Шел по приметам, которые указали ему в милиции, изредка поглядывая на номера домов. Двухэтажный старый дом с узкими окнами замаячил еще издали, и Корзун встрепенулся, увидав его.

Медленно, равнодушно вошел он в первый подъезд. Прислушался. Тихо, где-то заплакал ребенок. Шумел примус. Пахло кошками и собаками. Корзун поднялся на второй этаж и дважды нажал кнопку звонка.

Дверь открыл Коржов. Капитан сразу узнал его.

— Я к вам.

— Пожалуйста, заходите.

Провел к себе в комнату, прикрыл дверь.

— Слушаю.

— Я из прокуратуры, — представился Корзун и показал удостоверение. — Мне надо выяснить, при каких обстоятельствах вы потеряли документы?

Коржов задумался, а Корзун стал рассматривать его жилье. В комнате все было опрятно. Корзуна поразил до блеска натертый пол. Холостяк, а за домом следит. У окна, рядом с самодельным, простым и изящным книжным шкафом, забитым книгами, примостился небольшой письменный столик, один угол которого занимал аквариум. Вдоль другой стены стоял телекомбайн — телевизор с радиолой и приемником. Рядом с ним — шкаф для одежды. Тахта, застеленная украинской плахтой. Но что-то в комнате было не так. Корзун оглядел все еще раз и понял, в чем дело. На стене висел портрет Шевченки, под вышитым рушником. Этот рушник да еще целая галерея фотографий, приютившихся ниже портрета, говорили о том, что к убранству комнаты приложила руку женщина.

— Вспомнили?

— Очень смутно, — покачал головой хозяин и пригласил Корзуна сесть.

Они сидели друг против друга у квадратного стола. На голубой льняной скатерти резко выделялась массивная пепельница в виде конской подковы. Корзуна потянуло закурить.

Он вынул сигареты с фильтром.

— Закурим?

— Нет. Таких не курю. Там вата. Я «Беломор», — улыбнулся Коржов, вытаскивая начатую пачку.

— Что я помню, — тут же заговорил он. — На завод я никогда никаких документов, кроме пропуска, не носил и не ношу. Хожу я на работу вот в этом сером пиджаке. В нем пропуск и деньги на обед. Только на обед — и баста… Заводской пропуск всегда при мне, а паспорт, военный билет и другие документы я держу в пиджаке нового костюма. Вон он, в шкафу висит.

Коржов откинулся назад и открыл шкаф. Там действительно висел синий костюм, плащ, осеннее пальто. И зимнее, с серым воротником. Внизу стояли желтые туфли и коричневые ботинки. Несколько верхних сорочек тоже висело на плечиках. Чистые, отглаженные. Здесь был образцовый порядок.

— В Москве у меня объявилась дальняя родственница, тетка. Она перевела по почте деньги, чтобы я прислал ей абрикосов. Чудачка, как будто я бы так не прислал. Но ничего не поделаешь. Деньги пришли, надо их получить на почте. Верно, в тот день я и взял с собой паспорт на работу…

— Возможно или точно?

— Сейчас трудно сказать. Когда на заводе я полез в карман и не нашел паспорта, то подумал, что оставил его дома. Придя после смены, вывернул все карманы — паспорта не было. Значит, его украли у меня в трамвае или я просто потерял…

— В трамвае, когда вы едете на работу и с работы, бывает тесно?

— Нет, свободно. Как в плацкартном вагоне. Даже никто не стоит. Раньше, когда заводы начинали работу в одно время, приходилось туго. Но мы настояли, и все изменилось. Один завод начинает в семь утра. Другой — в половине восьмого. Третий — в восемь. Теперь свободно!

— А деньги на обед где были?

— Там же, — показал Коржов на карман.

— Вытащили?

— Нет.

Что за напасть? Паспорт украли — деньги нет. И пиджак цел. Карман застегивается. Коржов всегда застегивает его. И в этот раз тоже. Помнит все хорошо, сам во всем любит порядок. Паспорт, как он уверен, остался дома, на старом месте. Уверен ли? Вот откуда надо начинать.

— Представьте себе, товарищ Коржов, что вы все-таки запамятовали и взяли паспорт с собой на работу. Сели в трамвай. И, как ни прикидывай, в трамвае его вытащить не могли. Почему? Да вы же сами это только что объяснили. Во-первых, карман был застегнут. Во-вторых, деньги остались на месте. И в-третьих, украсть паспорт в трамвае, если там мало народа, очень трудно. Вы согласны с этим?

— Согласен.

— Тогда скажите: не кажется ли вам, что паспорт пропал дома? Кто ваши соседи?

— Ну, что вы! — рассердился Коржов. — Придумаете тоже!

— А все-таки, кто они?

— В одной квартире — Герой Советского Союза, бывший танкист без ноги. Во второй — директор нашего завода. Недавно орденом Ленина наградили… Разве можно их подозревать в таком деле, товарищ Корзун? Они же мне эту комнату дали, когда я из детского дома пришел на завод…

— Простите — возможно, у вас бывают гости?

— У меня знакомые такие же, как соседи. А никто из посторонних в комнату войти не может. Дверь и шкаф, где висит костюм, я запираю. И ключ всегда у меня или у сестры… Погодите, погодите, я припомнил одну штуку. Сестра меня уверяла, что я переложил паспорт к себе в карман и с ним поехал на завод.

— Сестра? У вас есть сестра?

— А чем я перед богом провинился, что у меня не может быть и сестры? — улыбнулся токарь. — И сестра у меня есть, а скоро и жена будет. А там и детки пойдут. И внуков дождемся…

— Фамилия вашей сестры тоже Коржова?

— Нет.

— Она, наверное, замужем и взяла фамилию мужа?

— Нет, опять не угадали, — уже откровенно рассмеялся токарь. — Тут дело сложное. Мы оба круглые сироты. И тетки наши — здешняя и московская — тоже не родня нам по паспорту. Мы их родственники, как бы это сказать, приемные. Они часто ходили к нам в детский дом, приносили подарки на праздник. Сестра была в московском детдоме. Я на Урале…

Говорил он скупо, все время поглядывая на часы. И Корзун уже не перебивал его.

Хотя рассказ этот не имел прямого отношения к делу, но он поразил следователя. Корзун припомнил свою фронтовую жизнь. Раненый и обессилевший, он тогда в одиночку пробирался на восток, чтобы не попасть в плен. Так и мать этих детей. Он ясно представил страшную, растрепанную женщину, которая бежала по пыльной дороге, прижимая к себе младшенькую и таща сына за руку, а вокруг рвались бомбы. Мимо проносились машины с ранеными. Одна остановилась. Мальчонку проворно подхватили и сунули в кабину, сестренку — в кузов. Мать не успели. Машина умчалась, и женщина осталась в степи. И уже не догнала деток. И выросли они в разных местах. И документов никаких при них не было. Только у каждого в кармане лежала карточка. Они были сняты вместе. Без подписи, без адреса. По этой вот фотографии, когда выросли, нашли друг друга. И съехались после детского дома в этом тихом степном городке. Поэтому и фамилии у них разные, а своей настоящей, отцовской, они не знают. Брату в детдоме дали одну фамилию. Сестре — другую. Размножили они потом эти свои детские карточки, разослали по разным городам и районам, по всей степи, до самого Николаева и Одессы — может быть, родственники какие-нибудь откликнутся. Нет, никто не ответил.

И, может, потому, что брат сидел сейчас перед Корзуном, крепкий, сильный, волевой, а сестры не было, следователю стало так ее жаль, что он даже прикрыл ладонью лоб, скрывая влажный блеск глаз.

— Может, чайку согреть? Я мигом… — вскочил Коржов.

— Нет, нет! Очень благодарен, — сказал Корзун. И тоже поднялся, зачесывая седоватые, поредевшие волосы. — А сестра ваша где? С вами живет? И я больше не стану вас задерживать. Побегу!..

— Жила у меня. Работала здесь. А потом мы поругались…

— Что ж так? — удивился Корзун.

— Шальная она у нас, прямо сорвиголова настоящая. Училась в Москве, жила у той тетки, которой захотелось абрикосов. Вы не подумайте чего-нибудь, абрикосы я тетке послал сразу, в тот же день, хотя перевода не получил, паспорта-то не было. Купил целый ящик. Выбрал самые лучшие. А теперь сестра в Новоград махнула…

Корзун от неожиданности чуть не вскрикнул, торопливо спросил:

— В Новоград? Как зовут вашу сестру?

— У нее и имя-то такое, как она сама. Словно порох — Искра. И придумают же! Искра… Величай! Не хотел, чтобы она уезжала в Новоград. Но что поделаешь, если у нее в голове ветер? Спросите даже девушек на фабрике…

Ткачихи все подтвердили. Искра была весела, легкомысленна. Крутила любовь с одним морячком — Валентином звали. Потом он куда-то исчез и больше не появлялся. Подруги расспрашивали, что случилось? Нет, Искра не поругалась с ним. Просто моряк уехал в другой город. Скоро он там устроится и заберет ее к себе. Они поженятся… А потом и сама сорвалась и уехала в Новоград.

И следователь припомнил все… И допрос Цимбала. И написанные его рукой показания: «На груди у Вовки вытатуирована женская головка, а под ней одно слово — «Искра». И то, что Ирина называла своего спутника Валентином.

В ту тревожную ночь, когда он прибежал в больницу и тяжело раненная Ирина Чугай написала три слова: «На вокзале чемодан», Корзун в вестибюле больницы увидал Олесю Тиховод, Гната и еще какого-то моряка. А потом к ним в машину попросилась и сама Искра.

«Куда вы едете? На вокзал? Подвезите и меня».

Подвезли. И она осталась там…

Тяжко было все это слушать. Корзун припомнил Искру. Красивая, стройная, живая и, как видно, веселая, певунья. Какие тяжкие испытания свалились на нее в детстве! Какая черная судьба! Выжила. Вышла в люди. И вот на тебе…

Подпрыгивает на выбоинах старая полуторка, на которую усадил Корзуна в Самгородке милиционер. Она мчится напрямик к трассе, по которой идут в Новоград автобусы, экспрессы и машины военных моряков.

Полуторка подкатила к шоссе, где стоял сержант дорожной милиции. Взглянув на удостоверение Корзуна, он остановил первый же автобус, шедший в сторону Новограда.

Гудит мотор экспресса. Дремлют пассажиры в высоких мягких креслах. А Иван Корзун примостился сзади, поверх какого-то ящика, ему не спится, а колеса слаженно выстукивают: «Искра! Искра!»

Сейчас Корзуну намного легче. В планшете фотография бандита, полученная из его личного дела в отделе кадров Самгородского плодоовощного комбината. В белой рубашке, нарочно расстегнутой, чтобы была видна тельняшка. Типичная фотография недавно демобилизованного моряка, которые живут и работают среди нас. Попробуй найди убийцу и бандита среди этих честных, работящих моряков? По одной фотографии не найдешь. Нужны отпечатки пальцев, чтобы дактилоскопическая лаборатория дала официальную справку, как на этого Цимбала, который уже отбывает свой срок где-то на лесоразработках. Преступник уехал и, наверное, рассказывает там о Новограде, где он засыпался.

«Искра! Искра!» — стучат колеса.

Спеши, капитан, а то можешь опоздать. Если она не разобралась, что к чему, и до сих пор ослеплена любовью, то он может с ней поступить, как с Ириной Чугай. Такой не остановится на полпути. Искра верит ему. Может быть, до сих пор помогает, сама не ведая, что Делает. Возможно, до сих пор прячет где-то в Новограде. И тут бандита надо немедленно схватить. Не дать ему шагу ступить. Так, чтобы не успел оглянуться. Провести операцию внезапно и неожиданно.

Но как? Когда и как лучше всего подступиться к Искре? Она поднимет крик. Девушки узнают о ее проделке с паспортом брата и о том, что она пустила гулять по свету Валентина, который искалечил жизнь Ирине Чугай. А может, и не одной Ирине? Что тогда будет? Бригаде и так трудно. То им прислали одноглазого Павла Зарву из тюрьмы, то эта неприятная недостача в буфете. А тут бригадир еще начал фокусничать. Где уж тут думать о высоком звании. А теперь, если они узнают еще об Искре? Олеся первая выступит против красных косынок, хотя мечтает о них день и ночь. И получится так, что именно он, их старый друг Иван Корзун, помешает бригаде получить почетное звание. Нет, так нельзя. А как? Незаметно. Так, как поступал до сих пор. Незаметно? Но ведь ее брат в Самгородке уже догадывается, в чем дело. Он этого так не оставит. Токарь узнает, что Иван Корзун был у девушек на ткацкой, а потом в отделе кадров плодоовощного завода и взял там фотокарточку Искриного моряка. Он немедленно напишет обо всем сестре.

Хоть они и в ссоре, все равно напишет. Возможно, уже написал. Как же тут действовать незаметно? Сужай круг свидетелей. С кого начал, с тем и кончай. Ирина Чугай здесь неподалеку…

Приглушенно заревели моторы, от зеленой кипени потемнело в окнах. Экспресс влетел в тихий лес. Капитан попросил шофера остановиться у знакомого поворота, но именно тут-то и была остановка. Корзун спокойно вышел из автобуса. Все пассажиры поехали дальше, сошел он один. Ого! Даже следа не осталось от полосатого журавля. И сторожевая будка исчезла. Вокруг клумбы, подрезанные кусты. Кружевная беседка увита виноградом, вокруг много цветов. А девушки из лесничества продолжают сажать еще, присев на корточки.

Иван Корзун поздоровался:

— Девушки, позвольте помочь вам. Как-никак я простоял здесь восемнадцать лет, проверяя пропуска и документы. Восемнадцать лет, день в день. А иногда и ночи напролет. Дайте посажу хоть цветочек на память. Пусть людям будет веселее.

— Пожалуйста, — защебетали девушки, пододвигая к нему ящик с рассадой. И он пошел ровно по шнурку, высаживая летние и осенние цветы.

— Хорошо у вас тут, девушки, но мне пора.

И, перебежав дорогу, скрылся в орешнике. Показался на крутой тропинке, которая взбиралась вверх к домику лесника.

— Кто там? Войдите, — откликнулась Ирина. И увидав капитана, заметно побледнела. Снова вспомнилось страшное. Ночь, больница. Он ворвался тогда в палату. Потом приводил какого-то бандита. Чего еще хотят от нее? Зачем растравлять старую рану! Она уже стала все забывать с девушками и Олесей Тиховод, а он снова пришел… Не ходил, не ходил — и вот тебе…

— О, как хорошо вы рисуете! — Корзун поглядел на стены. Подошел к мольберту, на котором шумел лес.

— Я уже и на ткацком станке работаю. Вот взгляните, — Ирина протянула несколько образчиков новой ткани.

— Отлично! Красиво! Значит, полный порядок?

— Спасибо Олесе. Она такая милая, сердечная. А вы ко мне?

— Да, Ирина Анатольевна, к вам. Помогите мне, пожалуйста. Взгляните на эту карточку… И скажите мне, Ирина Анатольевна, честно…

Художница поглядела, схватилась за сердце и медленно стала оседать на скамейку, ловя руками стену. Корзун не дал ей упасть, поддержал, усадил в кресло. Подал воды. Намочил полотенце, приложил к голове и, вздохнув, отошел к раскрытому окну. Закурил.

У Чугай глаза закрыты. Плечи конвульсивно вздрагивают, руки прижала к горлу — кажется, ей больно и все горит огнем.

Корзун тихо кашлянул, женщина открыла глаза, обвела взглядом комнату, как бы припоминая, где она и что произошло.

— Он? — шепотом спросил Корзун, держа в руках карточку.

Ирина вздрогнула, выходя из глубокой задумчивости. Утвердительно кивнула и одними губами прошептала:

— Да.

— Вы не бойтесь. Он далеко. Я один поеду к нему. Только очень прошу — никому ни слова. Даже Олесе.

Скоро он уже сидел в парикмахерской, рассматривая себя в зеркале. Устал. Под глазами синяки. Не выспался. И на висках предательское серебро. А в голове до сих пор гудит дизель: «Искра! Искра!»

— Может, немного смоем этот снежок? — предложил знакомый парикмахер, коснувшись гребешком седины. — Рановато, Иван Прокофьевич. Рановато. Неудобно. Такой молодой — и уже седой.

— Давай! Черт с ним! — махнул рукой, как шашкой, Корзун. — Только не переусердствуй…

Капитан встал с кресла и не узнал себя. Куда только подевалась усталость? И в голове перестало гудеть.

Дома он быстренько переоделся. Светлые габардиновые брюки, легкая шелковая тенниска, мягкие чешские сандалеты. Синий берет. И не скажешь, что приехал прямо из степи, намотавшись до чертиков. Пижон.

Корзун открыл небольшую шкатулку, спрятал пистолет и планшет с документами. Еще раз взглянул в зеркало, подмигнул себе и, легко шагая, спустился по лестнице. Здравствуй, море, и ты, славный город Новоград!

27

Марина прибежала на работу заплаканная, злая. Этого с ней никогда не бывало. Как ни расспрашивали подруги, как ни уговаривали — ничего не сказала.

Только просила не вмешиваться и подменить ее за прилавком. Так молча и ушла.

В скверике, перед шелковым комбинатом присела на лавочку за кустами. Вынула письмо, так взволновавшее ее. Почтальонша опустила его вместе с газетами. Марина подняла и, собираясь положить на кухонный стол, невольно подумала: «Опять Василия куда-то приглашают. Все его да его. А когда меня?» В груди что-то шевельнулось. Вспомнилось: с тех пор как вышла замуж, не получила ни одного письма… Марина взглянула на конверт и остолбенела. Там было выведено большими буквами: «Марине Евдокимовне Бурой». А в скобках: «Лично», и еще дважды подчеркнуто. Что за напасть? От кого? Вынула письмо, стала читать, перед глазами все заволокло туманом. И телевизор. И холодильник. И швейную машину. И белоснежные салфетки. И подушки на кровати и диване. Словно кто-то напустил в квартиру едкого дыма — и Марина задыхается, не знает, что предпринять. Спасать имущество или скорее бежать?

А может, там ничего страшного и нет? Прочитаю еще разик. И за кустами в скверике стала перечитывать письмо. Листочек из школьной тетрадки в клеточку. Числа нет. Буквы ровные, круглые. Аккуратно нанизаны, словно бусинки, а читаешь — змея шипит.

«Уважаемая Марина Евдокимовна! Я долго не хотела вам писать, но при одной мысли, что ваши дети могут остаться без отца, а вы без мужа, сердце мое обливается кровью. Муж обманывает вас и гуляет с Ольгой Чередник. За это его уже прорабатывали в бригаде, точно доказав, что он путается с Ольгой. Если не верите, спросите Олесю Тиховод, комсорга, или зайдите к Марчуку в отдел кадров. Ваш муж подал рапорт, просит перевести Ольгу на другую работу. Он больше не может быть с ней в одной бригаде. Шило вылезло из мешка. Об этом знают все, только вы, бедная, ничего не ведаете. Спасайте мужа и деток, пока не поздно, потому что эта развратница пустит вас по миру с сумой. Я не могу сейчас назвать себя, но пройдет время и вы сами в этом убедитесь, тогда я и объявлюсь. Если ваш Василий будет выкручиваться, спросите его, куда он бегал утром двадцать пятого мая. Не знаете? Тогда я вам скажу. Эта шлендра назначила ему рандеву у себя на квартире в доме одноглазого Павла Зарвы. Но это дело разнюхала Олеська Тиховод. А когда взялись за вашего мужа, ту потаскуху Олеська отослала на маяк. Бригадир только рот разинул. В комнате сидела вся бригада. Тут-то они дали ему жизни. А приказ о переводе вашей разлучницы на другую работу у Марчука забрали, отменили. Пустили, выходит, в курятник лису. Итак, берегитесь, Марина, не зевайте, а то поздно будет. Гоните ее, проклятую куртизанку. Ваша доброжелательница Р.».

— Ой, боже! — встрепенулась Марина и помчалась в здание дирекции, выходившее фасадом в садик. Пропуска в дирекцию не надо было, и она постучала в дверь, обитую железом. Из зарешеченного окошечка выглянул Марчук.

— А-а-а! Кого я вижу! Прошу, заходите, — пропел он, широко распахивая дверь.

Марчук не раз бывал у Марины дома, выпивал с ее мужем, советуясь и договариваясь, куда кого перевести, как заменить в бригаде одного другим? Этот Марчук знал все и многое мог сделать. Он всегда был ласков, вежлив с Мариной. Не раз хвалил ее за чистоту и порядок в доме, за хорошую закуску, вкусные пироги, виноградное домашнее вино, крепленное чистым спиртом. Солидный. На него можно положиться.

Марчук прочитал письмо, покраснел и вышел из-за стола, заваленного какими-то анкетами, папками и чистой бумагой.

— Да, — сказал Марчук. — Такой факт был. Рапорт Василий подавал. И приказ я подготовил. Но все поломалось. И собрание тоже было у одноглазого на квартире, но никого, кроме членов бригады, туда не пустили. Даже из отдела кадров. Это тоже факт. Просто не понимаю, Марина Евдокимовна, что их тянет к этой Ольге Чередник? Говорят, она мужа своего довела до белой горячки, потом выгнала. Сейчас ищет нового… И чего они ее держат?.. С такими работницами ни одна бригада не станет коммунистической…

Марчук стоял у окна, пускал дым кольцами и, казалось, разговаривал сам с собой. Он был одет в морской китель без погон и напоминал отполированный столб — так все на нем блестело.

— А мне? Что же мне делать? — стукнула ладонью по столу Марина. — Скажите!

— Я бы помог вам с дорогой душой, Марина Евдокимовна, расследовать это дело, но должен спешить в домик лесника. Новые кадры ткачей подбираю. Партийное поручение. И вообще, моя служба — кадры… Глядите сами. Подумайте: как женщине, вам виднее…

— Глядеть? На кого глядеть? — вскочила Марина.

— Вы же грамотная. В школе учились, — успокаивал Марчук. — И, верно, читали произведения такого писателя, как Нечуй-Левицкий. У него есть очень поучительная книжечка. Называется «Баба Параска и баба Палажка». Или ее продолжение, как сейчас говорится, вторая серия. И тоже веселое название: «Помогите бабе Палажке скоропостижно умереть…» Вещь! Пальчики оближешь… Вот и вся наука, Марина Евдокимовна…

Марчук поспешно стал запирать большие стальные сейфы, прятать бумагу в ящики. Карандаш с наконечником, торчавший за ухом, сунул в боковой карман, но так, чтобы тот был виден.

Марина вышла от него мрачная, злая.

Вечером, перед концом смены, она снова появилась у проходной, притаилась за кустами на лавочке, почерневшая, отрешенная, в накинутом поверх платья длинном сером жакете. Одна рука лежала на коленях, вторая свисала как плеть.

Все глядела на проходную, которую уже запрудила первая лавина ткачей. И увидела мужа, а рядом — Ольгу Чередник. Марина рванулась, полетела, как спущенная пружина.

— Ах ты, потаскуха! Вот тебе! Вот…

И, выхватив из рукава скалку, принялась колотить ею Ольгу по голове, отчаянно выкрикивая:

— Фонарь тебе нужен красный, а не косынка! Фонарь…

Но тут из толпы выскочил одноглазый Зарва, подхватил Ольгу на руки и повернулся к Марине спиной. А она в бешенстве уже колотила скалкой его по спине. Вдруг спохватилась. Кто-то вырвал скалку. И тогда женщина набросилась на мужа. Вцепилась в волосы, стала царапать лицо.

Когда их разняли, Бурый был весь в крови, исцарапан и помят.

— Ну что ты разошлась, люди кругом! Дома поговорим, — попытался он урезонить Марину.

— Погоди! Я тебе еще и дома добавлю! — истошно кричала женщина.

— Следователь! Товарищ следователь! — позвала Стася, заметив нарядного Ивана Корзуна, оказавшегося здесь.

Но ее опередила Олеся. Она схватила под руки обессилевшую от крика, слез и драки Марину и сказала:

— Не надо! Никакого следователя не надо!

И увела Марину, вполголоса приговаривая:

— Марина Евдокимовна! На кого вы похожи? Боже мой! Поглядите в зеркальце, какая вы страшная… О чем вы думаете!.. У вас же детки такие славные! Разве муж вам ничего не рассказал? Как же это так? Что теперь будет, Марина Евдокимовна? Позор! Боже мой, какой позор… Мы ведь сегодня опять месячный план выполнили, раньше срока на четыре дня. Думали вечером собраться…

Подбежали Стася и Галя, подхватили Марину и Олесю под руки. А Павел Зарва с Ольгой вскочил на ходу в автобус. Андрей Мороз повел бригадира в медпункт, чтобы люди не засмеяли. За ними побежала и Светлана Козийчук.

В сторонке у проходной осталась Искра. Она отошла к кирпичной стене, чтобы ее не закружил людской поток. Увидев Корзуна, девушка оробела. В тот день, когда она услышала от Ирины имя Валентина, Искра не находила себе места. А вечером ей вспомнилось, как Валентин попросил у нее паспорт Гордея на один день и потом сказал, что потерял, а она, глупая, слушала его, развесив уши, и верила каждому словечку… Вот теперь и придется расплачиваться.

И действительно, на следующее после собрания бригады утро Олеся крепко взяла ее под руку у проходной и спросила:

— Искра, расскажи, что с тобой было на собрании?

— Олеся, трудно мне говорить об этом. Одно скажу: художница на день им увлеклась, а я из-за него голову потеряла, любила до смерти, из-за этого и в Новоград приехала. А выходит, вора, бандита полюбила. Ой, Олеся, если бы ты все знала! Не могу говорить, не могу…

— Ну ладно, после скажешь, если захочешь. Только вот что нужно сделать тебе обязательно: зайди к Корзуну, он этим делом занимается, и расскажи ему все, что знаешь. Ведь нельзя, Искра, чтобы бандит на воле гулял…

— А может, вместе пойдем?

— Ну, пойдем вместе.

В прокуратуре им сказали, что Корзун в отъезде, но скоро должен вернуться — большего они не добились…

И вот теперь, когда Корзун стоял перед Искрой, она не знала, как себя вести.

— Здравствуйте, Иван Прокофьевич, — наконец проговорила тихо.

— Добрый день, Искра, — Корзун пожал горячую девичью руку.

— Откуда вы знали, что здесь должен произойти скандал? — спросила она.

— Даже не догадывался. Я был в лесу, только что вернулся, — объяснил Корзун. — Я сегодня свободен. Может быть, пойдем вместе в кино?

— Так? Не переодевшись? Ну что вы! — заколебалась девушка.

— Если вы свободны и никого не ждете, то я могу подождать. Поедем в центр. Я поброжу, а вы переоденетесь.

— Пошли, — неуверенно пожала плечами девушка, не зная, как быть: к добру это или к беде? Незаметно поглядела на Корзуна. Вежлив, хорошо одет. Даже красив. А в берете совсем молодым кажется. Девушки рассказывали, что он ухаживал за Олесей, когда стоял на контрольном пункте, ухаживал, раздумывал, а Гнат Бурчак выхватил девушку у него из-под носа. Видно, он не очень смел. Так и простоял у шлагбаума, не найдя себе пары среди Олесиных подруг. Каков же он сейчас? Поглядим. Пока Искра будет переодеваться, можно все взвесить и решить. Идти или не идти с ним в кино? А почему не пойти, если уж согласилась? Как это называется, когда человек соглашается, а потом берет свое слово обратно? Так и скажут все: лгунья. Хорошо, она пойдет. А где он будет ждать, пока она переоденется? На улице, у забора? А почему бы и нет? Первый раз нельзя приглашать в дом. Никак нельзя. Таков обычай.

У своего дома приказала:

— Проходите в сад, посидите на лавочке, а то в квартире ремонт. А я здесь не хозяйка. Не скучайте. Я быстро…

И помчалась, с грохотом распахнув дверь.

Павел выглянул из кухни, цыкнул на нее:

— Тише! Что ты гарцуешь? Ольга только что заснула, я порошок ей дал…

— Ой, Павлик, в окошко погляди, кто меня в кино пригласил. Погляди в окошко. Только так, чтобы он тебя не видел…

Павел выглянул, развел руками:

— Да ну? Он же меня из тюрьмы выпускал… Неужто в кино?

— Как видишь. Сам подошел, когда вы разбежались… И пригласил. Как ты думаешь, можно мне с ним идти?

— Иди. Да гляди там…

— А Ольга где спит?

— У меня. Я знал, что ты прибежишь, и уложил ее у себя. Да не стучи за стеной. Есть будешь? Нет? Ну, как хочешь! Возьми в рот хоть кусочек колбасы, — показал он на тарелку.

Искра схватила два кружочка и стала быстро переодеваться. Раскидала всю одежду. Это — не к лицу, то — не к лицу. Одно из моды вышло. Другое — тесно стало. И не будь красного шарфа на плечах, который все скрашивал, и Ольгиной плиссированной юбки, которую Искра надела без спроса, так, верно, и не нарядилась бы по-настоящему. Слегка надушилась своими, а потом Ольгиными духами и выскочила в сад, легкая, веселая, словно цветочек, умытый утренней росой. Во дворе разговаривала тихо, сдержанно, а как вышли на улицу, свернули за угол, сразу оживилась. Щебечет, смеется, красным шарфом играет. То легонько сбросит его на плечи, то обовьет вокруг рук. А у самой сердце так и стучит.

Чем ближе они подходили к центру города, тем чаще встречали моряков. Те хоть и спешили куда-то по своим делам, но невольно восхищенно смотрели на Искру. Даже оглядывались. Она видела это и радовалась в душе. Глядите, матросы, завидуйте. Сейчас не я к вам присматриваюсь, а вы ко мне. Все переменилось. Чем плоха девушка? И кавалер, с которым она идет, хоть куда! Сама не думала, не гадала, что все может сложиться так просто.

Искре приятно, что в фойе театра с Корзуном вежливо здороваются разные уважаемые люди. Сейчас они слегка кланяются не только Корзуну, но и Искре. Даже странно. Вот поздоровался адмирал. Молодой, а весь в золоте. На погонах и рукавах. Думала ли она когда-либо о таком? И не воображала, не мечтала…

— Кто это? — шепотом спросила про адмирала.

— Мой сосед, — равнодушно ответил Корзун.

— Сосед? — переспросила Искра и вдруг, не зная для чего, выпалила: — А где вы живете, что адмирал ваш сосед?

— Там же, где и ваш дядя. Он тоже мой сосед…

— Дядя? Какой дядя?..

— Марчук.

— А-а! — рассмеялась Искра. — Он такой же мой дядя, как вы тетя.

— Тети вашей я не знаю, а брата знаю, — шутя бросил Корзун и, взяв девушку под руку, повел в зал, усадил в десятом ряду, сам сел с края, у прохода.

— Вы знаете моего брата? — Искра склонилась к плечу Корзуна, горячо дыша. — Какого брата?

— Гордея. Разве у вас есть еще брат?

— Нет, но…

— Гордей жив, здоров. Хвастался, что хочет жениться. Я был у него дома.

— Были дома, — встревожилась Искра и тут же перевела на другое: — Ну, как вам понравился наш Самгородок? Красиво там?

— Красиво. Тихо. И люди хорошие. Работящие, добрые. Там у меня родственник работает. Я был у него в гостях…

— Он ткач?

— Нет, механик на консервном заводе. Автоматы по разливу соков ставит…

— Как бежит время! — удивилась Искра. — Когда я уезжала, об этих автоматах только разговаривали. А сейчас они уже работают?

— Да как! — уверил Корзун. — Такое облегчение для людей.

Искра вздохнула. Свет погас. Сказать поскорее, непременно сказать Корзуну, что она знает Валентина! А может, капитан уже догадался, иначе зачем бы он заходил к Гордею? Кто их разберет, этих мужчин? Но вот ожил экран.

Смеялось солнце и вода, игриво шумел лес, отряхивая росу, величественно плыли облака в высоком небе, такие же нежные и недоступные, как и первая любовь. Иногда они сгущались, надвигались, затмевали солнце. И тогда на лицо героя ложилась густая тень. Он тонул в ней, лишь блестели глаза. Но герой упрямо шел вперед, ища героиню. На поездах, на грузовиках. Даже бросался в реку и плыл к тому берегу, откуда доносился заливистый смех девушки, а затем, уже из леса, далекая милая песня. Он догонял любимую, пробивался к ней сквозь десятки сложнейших препятствий, и это нравилось взволнованной Искре.

Так, и только так, должно быть и в жизни, а не так холодно и горько, как было у несчастной Искры. Она хорошо знала: герой догонит девушку, они объяснятся и будут счастливы. Потом свадьба. А если нет, то поцелуются под занавес. Непременно поцелуются. Картина захватила Искру, она, сдерживаясь, тихонько вздыхала, легонько похрустывала пальцами, не зная, куда девать руки. А потом ее словно потянуло в бездну. Она забыла, где и с кем находится. То схватит горячей рукой Корзуна за локоть, то прижмется к его плечу, затаив дыхание, то дернет за рукав. Почему вы молчите? Разве можно так спокойно глядеть на экран? Эта гордая девушка все еще убегает от парня, не понимает своего счастья. Что она делает, глупая?

Корзун положил широкую ладонь на пылающую руку Искры и медленно пожал ее, словно хотел успокоить.

Девушка встрепенулась, вырвала руку, на экране в этот момент герой снова ловил девушку. Искра тронула пальцы Корзуна. Эта игра рук продолжалась долго. Девушка мелко перебирала пальчиками, водила по его ладони мизинцем, словно гадала, иногда сжимала ладонь, если на экране парень целовал любимую. Свадьбы не было, и Искра отшатнулась, вырвала руку именно в ту минуту, как в зале вспыхнул свет. Не раньше и не позже.

Но тотчас увидела матросов, которые шли по проходу, и сама взяла Корзуна под руку, гордо шагая с ним в ногу. Шла, как невеста: не ступала, а плыла… Оглянувшись, не подслушивает ли кто, спросила:

— Отчего в жизни не бывает так красиво, как в кино?

— Что вы, Искра. В жизни все красивее и сложнее…

— Ничего вы не знаете, Иван Прокофьевич…

— Почему же я ничего не знаю?

— Потому что не знаете, — упрямо тряхнула головой девушка, снова сбрасывая шарф на плечи. — Откуда вам знать? Ведь вы не страдали и не искали любимую, как этот парень на экране? Нет. Я все видела. И как, простите на слове, вы смотрели равнодушно. И как чуть не зевнули, когда он целовал ее. Не искали вы своего счастья, Иван Прокофьевич, не горевали о нем. Верно? Или, может, я не угадала?

— Угадали, Искра, — вздохнул Корзун.

Девушка праздновала победу. Он, этот мрачный, неприступный следователь, у которого на первом плане служба, а уж потом дружба, признался в самом заветном. Недаром девушки прозвали его «служба-дружба». Служба есть служба, но не такой уж он сухарь, раз откровенно заговорил о личном и, верно, наболевшем. Надо ему посочувствовать, пожалеть, а не насмешничать. А может, и помочь. Ой, кто кому еще поможет?..

— Море! Поглядите, какое море! — схватила его за локоть Искра. — Давайте посидим немного…

— С удовольствием, — он подвел ее к каменной скамье за скалами и постелил белый, старательно отглаженный платок. — Садитесь… Правда, здесь излюбленное место влюбленных и мы будем им мешать… Сюда никто не ходит, кроме них… Неловко как-то…

— Подумаешь, — заважничала Искра. — Черт не возьмет этих влюбленных.

— Так-то оно так, но это старинный новоградский обычай. И никто еще его не нарушал.

— А вот мы нарушим. Пусть думают, что хотят. Садитесь. Зачем стоять? Такой красотой надо любоваться, жадно пить, как доброе старое вино…

— Вы пьете вино? — удивился Корзун.

— Немного и очень редко, — улыбнулась Искра. — Но сейчас я вспомнила, что сказал Диккенс о старом, выдержанном вине… Да садитесь поближе, не бойтесь. Я не кусаюсь… Море! Какое море! Я никогда не видела такого… Вода светится.

— Идите сюда! — Корзун схватил ее за руку. И повел по камням к самому морю. Вскочил на валун, потянул за собой девушку. — Обмакните руки, Искра! Не бойтесь! Вот так…

И, опустившись на колени, погрузил в воду обе руки. Вытащил, поднял над головой. И они засветились зеленоватыми блестками, похожими на ночной блеск фосфорического циферблата. Большие, сильные руки, густо поросшие черными волосами, переливались мириадами огоньков, они мерцали, звали к себе. Искра потянулась, откликнулась на этот призыв! Высоко. Рукой не дотянуться до воды. Девушка мигом сбросила туфли, она была без чулок, и села на камень. Оперлась на сильное, крутое плечо Корзуна, звонко рассмеялась, болтая в воде ногами.

— Искупаюсь! Ей-богу, искупаюсь.

— Здесь нельзя. Пляж за вашей фабрикой. Завтра пойдем туда.

— А я хочу сейчас! Кто мне запретит?

— Милиция. Она на катерах…

— Ха-ха, подумаешь! Разве милиция вам не подчиняется? Вы ведь сейчас в прокуратуре работаете?

— Закон, Искра, есть закон. Он один для всех, — сказал Корзун.

«Вот оно что, — подумала девушка, — верно говорили подруги: сухарь он и есть, этот «служба-дружба». Настоящий сухарь. Недаром никто не вышел за него замуж! Для такого служба дороже жены. Ей-богу».

Она вздохнула, насупилась.

— Нашу скамейку заняли, — вывел ее из задумчивости Корзун.

— Ну и пусть! А где ваш платок?

— Там.

— Зачем же он там? Несите сюда, — приказала девушка. И сама удивилась своему поведению.

Он пошел покорно, словно ребенок. Принес и постелил на камни. Сели рядом.

Море играло и искрилось вокруг них, теплое, ласковое на поверхности, а в глубине — холодное, страшное.

— Теперь я знаю, — сказала Искра.

— Что?

— А то, что у вас все было наоборот. Когда вы говорите, что не искали свою девушку, не добивались ее, как тот в кино. Значит, девушка сама долго вас ловила, а вы удирали от нее. Она стремилась вам навстречу, как речка к морю, а вы бежали от нее все дальше… Так и море может высохнуть. Ну что, на этот раз угадала я или нет?

— Угадали, Искра. Все угадали, — мрачно ответил Корзун.

— Но почему? Зачем вы так делали? Это ведь преступление — мучать себя и других…

— Не знаю. Я хотел как лучше… На фронте я любил одну радистку. И она меня. Хотели пожениться. Но я подумал: «А что, если меня убьют? Одной вдовой на свете больше? Одним ребенком-сиротой? Зачем?» Этого я ей, конечно, не сказал. Но она почувствовала мои колебания, и мы разошлись…

— Жаль, — вздохнула Искра. — И больше никого не встретили?

— Встретил.

— И что? Снова колебались?..

— Должно быть, так… А потом этот шлагбаум на пути к Новограду. Все вечера там, а иногда и ночи. Еще война шла. Думал, после войны встречу. Не встретил.

— А наша Олеся? Снова колебались? Пока то да се, а морячок и подхватил ее, — смелее продолжала Искра, возбужденная тем, что он так легко покоряется ей. И главное, искренне все рассказывает.

— Точно. Пока то да се, а морячок тут как тут…

— Верно. Природа не терпит пустоты. Таков закон, — повторила Искра когда-то заученное в школе. И тотчас принялась успокаивать Корзуна: — Да не горюйте. Хотите, я вам помогу?

— Чем?

— Очень просто. В нашей бригаде есть три свободных девушки. Это я вам точно говорю. Но одна сразу отпадает…

— Кто?

— Конечно, Светлана Козийчук, наша книжная душа. Хоть она и красива, но все равно пары из вас не получится. Она борщ станет варить, а носом все равно уткнется в книжку. Вот и пропал обед. А у вас день и ночь законы. Ну все эти судебные статьи, параграфы, или как они там называются… Словом, ясно. Светлана отпадает… Остаются две. Галя Диденко и Стася Богун. Ну конечно, Стася. Красивая, добрая, преданная Стася. Она будет так любить мужа, что даже представить трудно. Крепче, чем свою Галю. Даю слово! Только здесь есть одна трудность.

— Какая?

— Галя и Стася давным-давно поклялись друг другу, что их никто и никогда не разлучит. Даже Олеся. Она хотела поставить свою кровать между ними — не дали. Отказались. Познакомила их с красивыми моряками. Ничего не вышло. Куда Галя, туда и Стася. И ребята ничего не могли поделать. Так и оставили их. Но раз такое дело, я помогу вам, Иван…

— Каким образом? — нарочито удивился Корзун. Весь этот разговор уже надоел ему, но он и бровью не повел. Человек по натуре мягкий, он не хотел огорчать Искру, не решался прерывать ее.

— Мы все вместе пойдем в город. Галя, Стася и мы с вами. Поедем в дальнюю бухту Омега. Я все беру на себя. Как именно? Да очень просто. Поедем в самое время «пик». На автобусной остановке я задержу Галю, а вы со Стасей сядете через переднюю площадку. Вам можно. И уедете, а мы останемся. Что? Не разрешается через переднюю? Ну, тогда протолкнетесь нормально, как все люди, которые возвращаются с работы. Она испугается, заметив, что нас нет, но кричать не станет. Наша Стася трусиха. Немного подождете нас в Омеге, потом уйдете… Ну, там и договоритесь… А мы просто не поедем. Пойдем в кино, и все. Договорились? Когда магарыч? До поездки или после?

— Потом, Искра, потом. Спасибо, спасибо за заботу. Но разрешите помочь и вам, — вдруг сказал Корзун.

— Мне? — вытаращила удивленные глаза девушка. — В чем?

— В том, чтобы вы счастливо вышли замуж. Чтобы вас больше не преследовал и не шантажировал этот бандит с большой дороги…

Искра осела, прижавшись плечом к Корзуну, задрожала.

— Вы о Вале?

— Да, Искра. Не таитесь. Паспорт вашего брата тоже у меня. Валентин обманул вас. Он из-за денег хотел убить Ирину Чугай, там, на рельсах… Вас он не любит и никогда не любил. Ему был нужен паспорт, а не ваша любовь. Будьте же смелы и мужественны, Искра. Взгляните правде в глаза.

— Теперь гляди не гляди, все равно вы не поверите, что мы с Олесей приходили к вам, но вы в отпуск уехали. А то бы мы еще раньше все рассказали. Не губите меня, Ваня… Не губите…

Корзун обнял Искру за плечи. Осторожно и ласково, как только мог, рассказал о своей поездке в Самгородок, о встрече с ее братом, который еще ничего не знает. Беда в том, что Валентин Зубашич до сих пор гуляет на свободе и, верно, обманул еще не одну девушку или женщину, а быть может, отнял у кого-то и жизнь. Зубашич опасный преступник, бандит и убийца. Родился и вырос в Харькове. Там у него сын от третьей жены.

Услыхав о сыне и третьей жене, Искра зарыдала. Умом она уже все поняла, а сердце еще не верило.

— Ну что вы, Искра? Все уладится, я очень рад, что познакомился с вами, что мы стали друзьями, — уговаривал ее Корзун.

— Друзьями? И вы после всего станете дружить со мной?

— Буду, Искра. Даю вам слово. Только помогите мне. Он, я знаю, писал вам письма…

— Нет, нет, — отшатнулась девушка. — Он мне ничего не писал… Ох, боже мой, боже!

— Да поймите же вы наконец, Искра, мне не нужны эти письма. На кой они мне черт…

— Не нужны? — она с мольбой подняла на него глаза, большие, полные слез.

— Конечно, не нужны. Меня интересуют только конверты. Письма оставьте себе, а мне дайте конверты. Ну как вы не понимаете простых вещей? Там есть адрес…

— Ох, нет там никакого адреса! Нет! — снова разрыдалась Искра, и плечи ее конвульсивно вздрагивали.

— Как нет? Почему? А почтовые штемпели?

— Нет и штемпелей никаких, Ванечка, дорогой. Ведь эти письма я сама писала. Сама себе. И носила их на вокзал. Опускала в почтовый вагон. Они возвращались ко мне, чтобы все девушки видели и читали… Чтобы не говорили, что я приехала сюда жениха искать.

— Вот это да! — опешил Корзун.

— А теперь все раскроется… И Олеся прогонит меня. Что я, глупая, наделала? И вы станете обходить меня десятой дорогой. Куда теперь мне податься? Обратно в Самгородок? Нет. Засмеют меня там. Бежим хоть отсюда скорее, а то я замерзла. Слышите? Замерзла!..

Корзун помог Искре подняться, обнял за плечи и вывел на ровную дорожку. Взявшись под руки, они пошли по улицам в сиянии огней.

— Искра, не думайте так обо мне. Я хочу и буду с вами дружить. И то, что вы рассказали, не помешает нашей дружбе. Слышите? Не помешает, — твердо проговорил Корзун.

Корзун хотел привлечь ее к себе, но она вырвалась и юркнула в калитку. Теперь их разделял плотный сосновый забор.

— Спокойной ночи, Иван Прокофьевич, — проговорила Искра и скрылась в доме, где светилось одно окно.

Постучав, Искра открыла дверь. Ольга с компрессом на голове пила чай. Павел мыл посуду.

— Ну, как твой следователь? — спросил он.

— Да ну его! — отмахнулась Искра. — Староват для меня. И робок…

— А холостяки все такие, — сказала Чередник, пододвигая девушке табурет. — Садись с нами ужинать. Проголодалась, видно, набегалась?..

28

— Давай мундир! Ордена и медали. Все давай, — решительно заявил жене однорукий боцман. — Я снова пойду к ним.

— А может, подождем немного? — старалась угомонить его Анна Николаевна. — Ты же знаешь, как туго сейчас с квартирами. Все моряки, где бы ни служили, а в отставку возвращаются к нам и оседают здесь. На их место становятся новые. Итак, выделяй две квартиры на одну должность. В одной живет пенсионер-отставник. Вторую давай тому, кто сменил его на корабле… Ничего не поделаешь. Разве адмирал виноват?

— Виноват!

— Подумай, Митя! Он адмирал, а ты боцман.

— Для тебя он адмирал, а для меня Петька с бухты Омега.

— Что ты плетешь!

— Пусть будет Петр Степанович. Но все едино вместе к девушкам бегали и на одной палубе матросами служили. Была бы рука — может, и я, как он, наверх поднялся. И не имеет права он нос задирать. И прятаться от ответственности…

— А я уверена, он и не прячется.

— Если б так, — хитро подмигнул боцман. — А вот тянут почему-то? Пришел я в райком — Анатолий Иванович бюро проводит. Ткнулся в штаб — адмирал на военном совете. Но ведь я точно и ясно растолковал и в райкоме и в штабе, зачем и к кому приходил. Им сразу доложили обо мне. Так чего же тянуть? С одним я служил на море. Второго учил на заводе, а теперь он секретарь… Вот и волынят.

— Может, вечером зайдут? Не забыли же. Такой день сегодня. Каждый год приходили, — задумчиво сказала Анна.

— Не могу я ждать до вечера. Давай парадную робу. Вечером могут и не прийти… Раз вчера и бюро было и военный совет. Дадут телеграмму за сорок копеек, как отступное, и баста. Теперь часто так делают. Телеграмму. А у меня дело к нему. Зачем он, адмирал с бухты Омега, посадил Гната на гауптвахту? Да еще когда? Перед самой свадьбой. Не мог подождать, пока поженятся.

— Не вмешивайся в военные дела. Не твое дело, — предостерегала Анна. — Сам служил, знаешь, что приказ командира — закон и не подлежит обсуждению. Вот он, Корабельный устав, лежит на телевизоре. Погляди, если забыл…

— По-твоему выходит, что я не могу сунуть нос и к вашим ткачам? Жена бригадира лупцует скалкой честную работницу, а я должен молчать?

— А ты не горячись. Пойди-ка лучше людей расспроси, а потом уж кричи: «Под суд! Пятнадцать суток за хулиганство! Дать метлу в руки! Пусть подметает причалы на угольной пристани!» Зачем же так, сгоряча? Не те сейчас времена, Митя. Не те. Пошел бы ты лучше к своему Марчуку и разузнал все… Кто письмо Марине написал, кто советовал прочитать про бабу Палажку и бабу Параску?

Анна Николаевна явно издевалась над мужем, ибо все нити скандала, происшедшего у проходной, тянулись в отдел кадров. Пока конкретных фактов не было, но они именно там, у Марчука, который когда-то был моряком и, конечно, попадал под безапелляционную защиту боцмана, для которого все моряки — безгрешны, святы и неприкосновенны.

— Загляни уж и к нему по дороге, — улыбнулась Анна, подавая мужу мундир. — Он же моряк у вас…

— Нет! Не моряк он, Анна, а земляк. Палубы не нюхал, а так и прокрутился на земле. Он о том ведать не ведает, что повидал моряк…

— О чем именно?

Боцман схватил с телевизора Корабельный устав, вынул из него бумажную закладку, прочитал вслух, словно продекламировал в кружке самодеятельности:

— «И стоит на железной палубе морское товарищество, стоит, готовое каждый миг сцепиться с ветром, с морем, с самим чертом!»

Он говорил так громко, что Анна замахала руками: за стеной, где жил Гнат Бурчак, сразу громче заговорил радиоприемник.

— Тише, тише, муженек. Дай им хоть наговориться перед свадьбой…

Боцман не обратил на это внимания, но сказал уже спокойнее:

— Вот что такое моряки, Анна. А твой Марчук — тьфу!.. Давай мичманку.

Жена подала, только бы поскорей ушел из дома. Надел мичманку перед зеркалом и не ушел. Сел около окна, закурил трубку.

— Что же ты расселся и не идешь?

— Перед дорогой надо присесть.

Присела и Анна, сложив на груди худые, жилистые руки. Молчали, прислушиваясь к морю, которое тяжело дышало и стонало перед штормом. И в этом шуме они ясно различили шум мотора. Шум все нарастал и вдруг замер у ворот.

— Приехали! А ты не верил, Митя. Иди встречай, — бросилась к столу Анна и сняла белую скатерть, под которой высился румяный пирог, а на нем сияло пятьдесят свечек. Вокруг маленькие рюмочки для натурального вина собственного производства.

Адмирал вошел в дом первый, сияя золотом орденов. За ним Анатолий Иванович, секретарь райкома, аккуратно повесив серую кепку на гвоздик у порога.

— Прости нас, Дмитрий, — сказал адмирал, — но вечером мы не можем прийти. Анатолий Иванович едет на пленум обкома, я — в Москву с рапортом. Так что вечером, когда соберутся гости, придется обойтись без нас. Мы решили навестить тебя сейчас, во время адмиральского часа. Возражений не будет?

— К столу! Пожалуйста, к столу, гости дорогие, — суетилась Анна, расставляя тарелки и рюмки.

— Я заходил к вам обоим вчера, — сказал боцман.

— Знаем и просим прощения. А чтобы ты не ходил еще и сегодня, сами приехали, — пояснил адмирал.

— Он уже собрался к вам, да я задержала, — призналась Анна.

Анатолий Иванович вручил боцману приветственный адрес райкома партии, в кожаной обложке, с большими золотыми буквами. Адмирал — приказ командующего флотом и именной кортик с монограммой. Оба расцеловали Дмитрия Григорьевича, подняв хрустальные наперстки, из которых даже воробью воды не напиться.

Взволнованный Анатолий Иванович провозгласил веселый тост:

— Желаем же вам, Дмитрий Григорьевич, как говорится в народном присловье, чтобы и следующие полвека всегда также елось и пилось, и хотелось и моглось… Вот как!

— Так держать! — пристукнул рюмкой по столу адмирал.

— Есть так держать! — вскочил боцман, шутя щелкнув каблуками.

Рюмочки отодвинули, пили флотский компот, заедая пирогом.

Глядя на адмирала, Анна думала: «Как же мало они едят. Верно, потому и стройные. Пехотные генералы толстые, а флотские — как щука… Молодцы!»

Разговаривали о том о сем, не забывая, конечно, и о своем море. Вдруг боцман, нарушив обычное течение беседы, спросил адмирала:

— Скажи, Петр, за что ты посадил Гната на губу? Ведь за стрельбу по крейсеру объявил благодарность. А потом посадил. За то, что нарушил Корабельный устав и стал обсуждать приказ командира, ты ведь его похвалил. А потом?

— Уже пожаловался? — вместо ответа угрюмо спросил адмирал. — Ну и орел!

— Нет, Петр, я стороной узнал. Он даже Олесе не признался, что на губе сидел. Сказал — на Кавказ ходили, и точка. За что ты его так, перед свадьбой?

— Старый крейсер мы по приказу пустили под автоген. Стали и другие корабли резать на металлолом. Сам знаешь, что творилось тогда среди моряков. Кое-кто даже плакал.

— Я первый, — признался боцман. — Это не шутка: флот — под автоген. Ведь копейка народная, Петр…

— Ясно. Но лейтенант Бурчак обязан был подать рапорт по инстанции, а то нам всем пришлось краснеть. Глядите, мол, как ваши офицеры топчут Корабельный устав!

— Но ведь корабли больше не режут? Мигом перестали. Значит, здесь и Гнат немного помог? — допытывался боцман.

— Не знаю, — сухо ответил адмирал. — Если так, благодарим его. А за рапорт не по инстанции — губа. Ты что, с неба свалился? Вместе ведь в матросах служили. Нарушит еще Корабельный устав — снова пойдет, как сам говорит, на Кавказ. И ты больше не заступайся…

— Я и не заступаюсь. Но весь люд в Новограде загудел, когда стали крейсер резать. А за ним и другие корабли. Ошибка же была. Хорошо, что исправили.

— Один крейсер — еще не флот. Старое всегда идет на слом. Молодое выходит на дорогу. А вообще, Дмитрий, не суй свой нос, куда не следует.

Спор разгорался, за стеной громче заиграло радио.

Анатолий Иванович понял и вдруг спросил хозяев:

— А где же он, этот ваш Гнат Бурчак? Хоть покажите мне его…

Анна бросилась к двери, но боцман остановил ее, зло сверкнув глазами. И она молча села на место.

— Позовите! — приказал адмирал.

— Опять посадишь? — хитро спросил боцман. — Если и посадишь, то только не здесь, не в моем доме. Здесь не позволю…

Адмирал покраснел.

— Анна Николаевна, позовите, пожалуйста, обоих. У нас и к ним дело. Сразу двух зайцев убьем.

Женщина вышла и, верно, ждала там, пока молодые принарядятся.

Скрипнула дверь, на пороге вырос Гнат Бурчак. В полной форме, с кортиком, но взволнованный, бледный. Верно, Анна Николаевна успела рассказать ему о споре. Гнат коротко, четко отрапортовал. Из-за его спины выглядывала встревоженная Олеся.

Адмирал скомандовал «вольно» и пригласил молодых к столу. Поглядел на Олесю и весело с завистью сказал:

— Так вот вы какая? Молодец, офицер Бурчак. Браво! Даю вам десять суток на свадьбу и поездку к родным. Сидите, сидите. Доложите комбригу, с какого числа вам нужен отпуск. Церемониал на свадьбе флотский, смешанный, начиная с маяка.

— Вот это дело! — даже подскочил боцман. — Тот не адмирал, кто не побывал в матросах, как мы с Петром Степановичем.

— А от нас, — сказал Анатолий Иванович, — новая квартира. Одну комнату — райсовет дает, вторую — флот. Вот и вышла отдельная, двухкомнатная, здесь на горе, возле маяка.

И положил перед Гнатом и Олесей два ключа на стальном кольце и ордер.

— Живите счастливо, не ссорьтесь! А нас простите, нам пора…

Гости поднялись одновременно, поблагодарили хозяев за угощение. И Олеся только теперь спохватилась. Квартира! У них с Гнатом отдельная квартира. Не сон ли это? Нет. Вот они еще стоят, надевают фуражки, Анатолий Иванович, к которому не так-то легко пробиться в райкоме, и адмирал, которого большинство офицеров, возможно, никогда не увидит за весь срок службы на Черном море. И они пришли сюда сами. И ключи принесли. И ордер.

Олеся, не в силах вымолвить ни слова, горячо поцеловала Анатолия Ивановича, потом адмирала, еле дотянувшись до этого великана.

Те от неожиданности онемели. Глядят друг на друга непонимающими глазами, потом вдруг как расхохочутся. Весело, просто.

И быстро пошли к машине. Помахали всем обитателям маяка. Те еще долго стояли у ворот, словно загипнотизированные. Всего мог ожидать старый боцман, когда ходил в штаб и райком хлопотать о квартире, только не того, что произошло. Если б они не приехали на его день рождения — не беда. Могли и телеграмму прислать. А вот за молодоженов, которые оказались в трудном положении, болела душа. Отец невесты — славный герой маяка. Она сама — известная на комбинате ткачиха. Живет в общежитии. Собственный дом бесплатно отдала девушкам. Все факты за нее. Против — ни одного. Такая же приблизительно история и у Гната Бурчака. Старика только волновало, не повлияет ли на решение квартирного вопроса арест Гната. Офицер флота живет в переделанной из бывшего гальюна каморке, которую кое-как соорудили во время оккупации. Боцман боялся, что если в райсовете каждое дело станут рассматривать по отдельности, то Олесю и Гната могут поселить отдельно. Поэтому-то боцман ходил к Анатолию Ивановичу и адмиралу. Ведь могли же загнать Олесю куда-нибудь в бухту Омегу, а Гната — к черту на рога, на Якорную гору, по ту сторону залива.

— Ой, мамочка, родная моя! — бросилась Олеся на шею к Анне Николаевне. — Я этого до конца жизни не забуду, моя дорогая… Кто бы о нас позаботился, если бы не вы, Анна Николаевна и Дмитрий Григорьевич?.. И не говорите, и не возражайте. Это все вы! Только вы, и больше никто…

— И совсем не я, Олеся, а он, — Анна показала. на мужа. — Я просила, а он все ходил, добивался…

— Оба вы! Оба! Дорогой мой Дмитрий Григорьевич. Дайте я вас расцелую, — бросилась к нему Олеся.

И стала целовать в колючие, прокуренные усы, не замечая этого.

Старик упирался, моргал покрасневшими глазами, вытирал их рукавом. Детей у них с Анной не было, и у него впервые так защемило сердце, на глазах выступили слезы.

— Я не умею говорить то, что думаю, — пробормотал Гнат, — но даю слово офицера: никогда, где бы я ни был, не забуду вас. И не оставлю в старости, в беде. Я, так же как Олеся, круглый сирота, детдомовец, прошел жизнь от нахимовца до офицера, но такого тепла, как у вас, не встречал. Словом, я ваш вечный должник…

— Погодите! Надо же осмотреть квартиру. Может, там что не так, а? — спохватился боцман.

— Я девушкам позвоню! — бросилась к маяку Олеся.

— Какой ты, Дмитрий! Вечно у тебя какие-то подозрения, — недовольно проговорила Анна. — Что значит «не так», если они сами ордер и ключи принесли? Не кто-нибудь, а партийно-советская и военная власть нашего района. Глупеешь ты к старости.

— Нет, Анна, я должен все пощупать собственными руками. Только тогда скажу, все ли в порядке. — И пошел к калитке. — Нам некогда. Вечером гостей надо принимать. Везде должен быть флотский порядок…

— А мы вам тоже подарок приготовили! — радовалась Олеся. — Гнат всю весну возился…

— Олеся, я ведь просил тебя, — недовольно проговорил Гнат. — Вот язычок!

— На то и жена! Привыкай, парень, — выпустил дым из трубки боцман. — Поэтому их брата на военную палубу не пускают. Весь флот могут языками сгубить.

Поднимаясь в гору, часто останавливались. Анна Николаевна жаловалась на сердце, а Олеся посматривала вдаль, не появятся ли девушки.

— Все может быть, — оправдывался боцман. — Я их знаю. В одном месте батарея протекает. В другом — труба лопнула. Там кранов нет, здесь — штепсель испорчен. Одно окно разбито, второе перекошено. Одна дверь не закрывается, другая не открывается.

— Так они же, наверно, проверили, — откликнулась Анна.

— Некогда было! Слышала же: секретарь — на бюрю, адмирал — на самолет, рапорт везет…

— Не беда… Сами исправим, если что не в порядке… была бы квартира, — успокаивал старика Гнат, весело посматривая на море.

На вершине горы, у нового дома, остановились. Все было как на ладони. Город, сады, парки, памятник адмиралу Макарову, просторные бухты, корабли. И море. Нахмурившееся, с белыми бурунами, почерневшее при солнце.

Боцман измерил глазами высокую гору, на которой они стояли, прибавил к ней еще пять этажей нового дома и сказал:

— Далеко видно. На полтора морских горизонта. Отсюда, Гнат, ты увидишь больше, чем твой адмирал из своей штаб-квартиры. У него перед глазами один горизонт, а у тебя — полтора…

— Девочки! Сюда-а-а! — звонко закричала Олеся и замахала белой косынкой.

Впереди бежала Искра. За ней, взявшись за руки, — Стася и Галя. Светлана Козийчук шла одна, с книжкой. Позади на значительном расстоянии медленно шагал Павел Зарва, держа под руку Ольгу Чередник. И последним, сбив набекрень берет, шел Андрей Мороз. Бригада растянулась по горе, словно рассыпавшиеся бусинки.

Гнат долго глядел на море.

— Будет шторм. Опять пойдем в море. Адмирал не может, чтобы в шторм корабли стояли на приколе. Жаль, что я не побываю на вашем празднике, Дмитрий Григорьевич…

— Ничего, Гнат, утро приносит надежду. В самый большой шторм утро всегда приносит надежду. Не горюй. — Медленно выговаривая слова, боцман повторил еще раз: — Утро приносит надежду.

И немного помолчав, добавил:

— Запомни эти слова, Гнат. Запомни, и тогда легче станет жить на свете.

— Спасибо, — козырнул Гнат, легонько коснувшись рукой мичманки.

Защебетали девушки, вокруг рассыпался смех. Все остановились у подъезда, в котором находилась долгожданная квартира. Заперто.

— Начинается, — буркнул старик. Он выхватил из кармана милицейский свисток и громко просигналил.

Где он его раздобыл и зачем носил с собой — никто не знал. Даже жена. Прибежала какая-то женщина, потом мужчина, а за ними — домоуправ.

— Свадьба? Молодожены? Приветик, приветик, — потирал он сизый нос. — Знаю. Все знаю. У нас тоже морской порядок. Ордерочек прошу, ордерочек…

У порога вытерли ноги и рассыпались по гулкой, пустой, с чуть низковатыми потолками квартире. Искра крикнула:

— Ванна! И газ на кухне! А кухня, девочки! Финская!.. А какие окна? Два — на море. Одно — на Новоград, а четвертое — кухонное — прямо в лес. Все окрестности видны.

Девушки хвалили квартиру, прикидывали, где и что поставить из мебели, которой еще не было. Ахали и охали от радости. И только боцман молчал и все вертелся у кранов, выключателей, электросчетчика и газовой плиты. Все было исправно. Осекся старик, притих.

Искра отвела Олесю в уголок и просит:

— Олеся, никому не отдавай свое место в общежитии, я хочу там жить…

— А у Павла? У него же лучше…

— Нет. Я теперь третья лишняя. Павел с Ольгой все вместе да вместе. И чай пьют и еду варят. Он и посуду моет. Неудобно мне там, Олеся, — шептала Искра. — Не могу так близко около чужого счастья жить. А мое куда-то закатилось и до сих пор не найду его. Плакать хочется. Целые ночи не сплю…

— Вот как! — удивилась Олеся.

— Когда вы будете переезжать? — не отступал домоуправ.

— Надо сначала мебель купить. Сегодня привезем, — пояснил Гнат. И он с трудом выпроводил девчат на улицу.

Взяв боцмана под руку, Гнат сказал:

— Я сейчас побегу в магазин. Потом позвоню в штаб. И, должно быть, не вернусь. Разрешите вручить вам подарочек сейчас. Это модель нашего маяка. Она может быть настольной лампой. У нее световое реле. Включается в розетку. Когда наступают сумерки, маяк загорается. Утром сам гаснет. Синхронные часы бьют корабельные склянки. И ревун гудит. Я хочу, чтобы мой маяк стоял у вас на столе, когда соберутся гости. Пусть свечки горят и он светится. Свечки догорят и погаснут, а маяк будет светиться, Дмитрий Григорьевич…

— Сам мастерил?

— Конечно.

— Спасибо.

Старик обнял Гната и еще раз повторил:

— Не забывай: утро всегда приносит надежду.

Море бушевало все сильнее, заглушая веселые девичьи голоса. Только косынки белели на фоне почерневшей воды, словно крылья чаек.

29

В воскресенье утром показался теплоход. Чайки со всего берега весело закричали и, чувствуя поживу, помчались навстречу. На борту, кроме наших туристов, плыли еще и французские. Набралось их в Марселе немного; денег, чтобы зафрахтовать свой пароход, не хватило, вот их и взял наш теплоход, на котором оказались свободные каюты. Французы были веселые, компанейские, сразу же перезнакомились с нашими туристами, радостно сообщили, что среди них едет большая группа, организованная обществом «Франция — СССР». Русского языка они не знали, но охотно произносили первые слова, которым их научили матросы: «давай-давай», «спутник», «лунник», «водка».

Марта, которая тоже ехала на этом теплоходе, принарядив сына и дочь, замерла перед прозрачным стеклом рубки, вглядываясь в далекую землю отцов, которая все ширилась и словно плыла им навстречу. Женщина прижимала к груди девочку и что-то горячо шептала. Анри держал на плечах сына, опираясь на железный костыль.

Капитан оглядел Марту с головы до ног. Все на ней было в тон и к лицу, а едва уловимый аромат духов чуть подчеркивал торжественность, с какой женщина вышла встречать родной берег своего детства.

— А каблограмму сестре послали? — спросил капитан.

— Нет, — как-то виновато улыбнулась Марта. И пояснила: — Сюрприз!

Тем временем синяя полоска земли превратилась в зеленые горы, белокаменные дома, прохладные леса, в ажурное кружево высоких кранов, устремившихся в небо над строительными площадками. Марта вглядывалась в берег широко раскрытыми глазами. Узнавала и не узнавала. Но вот над морем, на высокой горе, что-то сверкнуло. Ослепительно манящее, как само детство. Сверкнуло раз, второй, посылая в море сигнал.

— Маяк! — воскликнула Марта, повернувшись к мужу. — Наш маяк!

— Так точно, — подтвердил капитан.

— Здесь мой отец, а ваш дедушка. Слышите, детки, дедушка ваш, — и показала дочке и сыну высокую, замшелую от морских туманов башню, на которой снова и снова вспыхивал и гас ослепительный свет.

Глотая слезы, Марта чуть слышно спросила:

— Зачем он горит днем? Может, нас встречают салютом или так отдают приказ?

— Не знаю, — пожал плечами капитан. — Я иду визуально. У нас радио, радары. Верно, на маяке ремонт либо какой-то церемониал…

Капитан угадал. Это был и в самом деле церемониал.

На самой верхней площадке маяка, где высились чистые, как хрусталь, линзы, со всех сторон оберегающие удлиненную электрическую лампу, стоял однорукий боцман. На нем парадная морская форма, на боку именной кортик. В руке бронзовый светильник, формой напоминающий старинную церковную чашу или эллинский ручной факел, выставленный в музее. Нет! На точеной подставке и на самой чаше красовались выгравированные колоски, серп и молот, пятиконечная звезда и два блестящих якоря. По широкому ободку, словно на корабельной рынде, были выбиты медные слова: «Новоград, 1960».

Боцману трудно одной рукой зажечь факел, и он, двигая главную лампу, посылал в море ослепительные и непонятные сигналы, на которые обратила внимание Марта. Боцман мог бы зажечь факел на земле, от запасной аккумуляторной станции, но это было совсем не то. Церемониал должен начаться здесь, на верхней площадке маяка, и быть виден издалека, чтобы было ясно, — огонь добыт не где-нибудь, а именно на маяке, из его главной лампы. И старик нарочно долго мигал главной лампой, чтобы как можно больше людей заметили этот блеск.

Наконец искры посыпались гуще и факел загорелся высоким пламенем. Дмитрий Григорьевич накрыл пламя легонькой стальной сеткой и медленно стал спускаться. Сетка хорошо охраняла огонь, он не гас на ветру, его не мог погасить никакой шторм.

Жены нет дома. С самого утра убежала в общежитие к Олесе, да и засела там. Гнат, верно, распоряжается в новой квартире, распахнул окна, чтобы и здесь все было как на палубе катера-ракетоносца, открытой всем ветрам.

Гляди, как трепещут белые занавески. Играют, словно паруса, с ветром. Хоть бы высунулся Гнат да поглядел на старого боцмана. Нет, не глядит. Только занавески мечутся, никак не улетят… А может, Гнат ушел из дома, оставив распахнутыми окна? Где уж понять сейчас этих парней и девушек? Все им не так. Все по-своему норовят сделать…

Стоит боцман у решетчатых ворот, словно дед из сказки, ждет: кто же возьмет огонь маяка и понесет его дальше? Старик может отдать его только случайному прохожему, а не специальному гонцу. Таков обычай. На улице пустынно, и старик терпеливо ждет.

Вдруг из кустов выбегает запыхавшаяся, раскрасневшаяся Искра.

— Я здесь! Я здесь! — кричит она. — Давайте мне, я понесу…

— Где ты была? Откуда идешь? — не верит боцман.

— У портнихи. Вот и кофточку несу, поглядите. Разве я могу вам соврать?..

Боцман недоверчиво смотрит на девушку и все же передает ей факел.

— Счастливого плавания! — говорит он и взмахом руки словно благословляет кого-то невидимого.

Искра замедляет шаг, величаво и торжественно несет огонь. Озирается по сторонам, боится, что вот-вот кто-нибудь появится на улице, отнимет у нее огонь и понесет дальше. А ей непременно надо пройти мимо дома, в котором живет Иван Корзун, остановиться перед его окнами с факелом в руках. Может быть, он уже вернулся? Вечером окна были темны. А вдруг сегодня… Если бы! Поскорее бы уж несли этот огонь для нее, как она несет для другой. А что, если свернуть в проулок и выйти дворами напрямик? Искра ныряет в густой кустарник садов, обступивших с двух сторон тихую уличку и совсем закрывших беленькие одноэтажные домики. Минуя их, девушка выходит на широкую улицу, вот она уж напротив нужного ей дома. Остановилась, перевела дух, огляделась. Горит факел, пылает, а окна Корзуна немы, мертвы. Только на соседнем балконе перед мольбертом стоит Марчук. Рисует. Увидав Искру, зовет:

— Погоди! Я сейчас китель надену и понесу дальше. Подожди, не отдавай никому…

— А сосед ваш вернулся? — Искра даже встала на цыпочки, всем корпусом потянулась к балкону.

— Нет, — крикнул Марчук, скрываясь в комнате.

— Дай мне, — кто-то тронул Искру за плечо. — Он не достоин нести этот огонь. Не достоин!

Искра оглянулась. Перед ней стояла жена бригадира — Марина, с сумкой в руке. Бледная, осунувшаяся, но в глазах светилось тепло. Искра заколебалась. Отдать ей факел или нет? А на лестнице уже загремели шаги Марчука. Услышав, Марина зашептала:

— Не бойся, Искра. Мы уже помирились с Василием. Извинилась я перед Ольгой. А Марчук не достоин. Не имеет права на этот огонь…

И, не дождавшись согласия Искры, выхватила факел и понесла дальше, тоже торжественно и величаво. Переходя улицу, Марина не обратила внимания на автобус, который мчался прямо на нее. Увидав огонь у нее в руках, шофер заскрипел тормозами и мигом остановился, так и не доехав до остановки.

Искра заметила, как на той стороне улицы Марина передала факел какому-то матросу и он понес его в вытянутой руке, чеканя железный моряцкий шаг.

А дальше она ничего не видала и не слышала. Из автобуса вдруг выскочил Иван Корзун, серый от пыли, небритый, худой. Только глаза блестят и белеют зубы. Он был явно доволен жизнью. А ведь раньше он этого не испытывал. Случилось так, что сразу после освобождения Новограда капитана Корзуна демобилизовали. И стал он комендантом на контрольно-пропускном пункте перед Новоградом, у полосатого шлагбаума.

Загрустил капитан по настоящему делу и все чаще сравнивал себя с одним старшиной. Где-то под Уманью, разгромив большую группировку фашистов, маршал Конев приказал все трофейное оружие, машины и амуницию собрать в глубоком овраге и поставить охрану. Хотя начальником трофейной команды и назначили лейтенанта, но все делал усатый старшина. Маршал повел свои армии на Берлин, а старшина остался в овраге. Собрал на полях трофеи, переписал, завел пса у ворот, обтянутых колючей проволокой. Война давно закончилась, все его хозяйство, даже разбитые машины, разобрали соседние колхозы по распоряжению военкомата. Лейтенант уехал как-то в штаб и не вернулся. Солдаты стали скучать. Отпустил старшина домой одного, второго. Хоть он и старшина, но сердце не камень. Всех отпустил. Один остался. Зачем же всем тут торчать? Уж он за все ответит, когда приедут от маршала его проверять. Старшина обносился, отпустил бороду, но никто не приходил. Видно, о нем просто забыли. А жить-то надо. Пошил сапоги. Перелицевал брюки и гимнастерку. Перешил шинель. Только пилотку не сумел выкроить. Сплел из соломы брыль. Прибился в примаки к вдове. Смазал винтовку, спрятал в сундук. Патроны кончились. Днем в колхозе работает, ночью идет в овраг на пост. А потом и ходить перестал. Что там стеречь? Проржавевший от дождей лом? И собаку забрал в село, а землянка сама обвалилась. Сперва куда-то писал, но ему не отвечали, и старшина перестал писать.

О нем вспомнили, когда он уже дедом стал, старшая дочь вдовы вышла замуж и родила внука. Благодарность записали старшине, извинились… Выплатили деньги за все годы службы, а винтовку отобрали.

Все хорошо кончилось и у капитана Корзуна. Теперь он следователь. Паспорт, обнаруженный у преступника Цимбала, повел капитана по городам, местечкам и селам чуть ли не всей южной Украины. Районы укрупнили. Не так-то просто найти того, кто прописывал мнимого Коржова, Корзун ездил на поездах, автобусах, лошадях, а где и пешком ходил. Приходилось переправляться на лодках и пароме, когда вода срывала мосты. На волах и тракторах — когда шли проливные дожди. Он сравнивал все увиденное нынче с тем, что видел во время войны. Теперь в селах горело электричество, играло радио. В одной хате, где он заночевал, в углу висели иконы, мигала лампадка, а под ними светился экран телевизора. Старые люди, крестясь, слушали антирелигиозную передачу. На баштане какой-то старик, посмеиваясь, спрашивал: где ему достать рентгеновский аппарат, чтобы точно определить, какой арбуз спелый, а какой еще зеленый. А вот о радио, которое кладут в карман и оно само играет, старик спрашивал с изумлением. Корзун расхохотался, когда услышал, как глобальную ракету назвали оглобельной. На жизнь никто не жаловался. Был хлеб, было и к хлебу.

А в одной чайной, куда Корзун зашел поужинать, бородатые мужики, проводив в армию нескольких односельчан, пили из граненых стаканов дорогой кубинский ром. Пили и тихо напевали:

Ой, дай, Фидель,

стакан рома…

Они пригласили к столу и Корзуна, но он спешил. Вскочил на буланого коня, которого ему дали в районной милиции, и помчался за неуловимым Валентином-моряком, чье фото лежало у капитана в потрепанном, еще фронтовом планшете.

Теперь все поиски позади. Здравствуй, Искра!..

…Капитан подбежал к девушке и горячо пожал руку.

— Все отлично, Искра, милая! Козырного Валета побил туз. Игра окончена, ставок больше нет. О’кэй, как говорят американцы.

Девушка взяла его под руку и отвела подальше, чтобы ее слов не слышал Марчук.

— Я ждала вас. И боялась… Почему вы стоите? Бежим. Там огонь. Наш огонь уже понесли!

— Искра! Но ведь я с дороги…

— Вы такой, и любой, хороши для меня, — тепло сказала девушка и потащила Корзуна на противоположную сторону улицы. Потом через площадь, где стоит памятник адмиралу Макарову, к самому дворцу.

— Мне бы хоть китель переменить, — сокрушался Корзун.

— А я? — нахмурилась Искра. — Кофточку новую пошила, а в старой иду. Вон, поглядите, уже несут… Потом, Иван, потом переоденемся. А вы не сердитесь, что я стала вас так называть? А то по имени-отчеству как-то сухо. Словно в конторе. У нас в бригаде все зовут друг друга по имени. Даже бригадир… Только таких, как Марчук, мы по отчеству величаем…

— Это вы молодцы, — засмеялся Корзун.

Остановив движение автобусов и троллейбусов, площадь пересекали три девушки. Соединив руки на факеле, Галя Диденко и Стася Богун подняли его высоко, ступали осторожно, словно боясь расплескать из чаши целебное питье. Огонь полыхал, оставляя за собой золотой шлейф, напоминавший жар-птицу из детской сказки. Вслед за подругами шла Светлана Козийчук, вся в белом, держа перед собой огромный букет цветов. Нет, даже не букет, а нечто похожее на живой венок или на большой сноп. Обе ее руки были заняты — на этот раз она была без книжек.

Военный морской оркестр, поблескивая медью начищенных труб, играл полонез Шопена. К нему приближались первые туристы с теплохода.

К Искре и Корзуну подошла женщина с двумя детишками и спросила, как пройти на комбинат, где работает ее сестра Олеся Тиховод.

— Ой, — вскрикнула Искра, — так вы Марта, давайте знакомиться.

Марта протянула руку, потом представила:

— Это мой муж, Анри, а это дети, Мари и Ромен.

Девочка выбежала вперед и грациозно поклонилась новоградцам, сделав почти балетный реверанс. Мальчик протянул обоим руку, громко сказал:

— Стророфеньки булы…

— Так что же вы стоите? — удивилась девушка. И, даже не извинившись, схватила Марту и потащила за собой. — Свадьба у нас. Свадьба. Ваша Олеся замуж выходит. Вон там! Быстрее.

— Свадьба? Там? — Марта поглядела на дворец большими, испуганными глазами.

— Конечно! Давайте быстрей, а то опоздаем!..

Анри, услыхав знакомое слово, взял детей за руки, весело закричал:

— Давай, давай!..

Корзун ничего не понимал. Что же происходит? Олеся выходит замуж! На свадьбу приехала из Франции ее старшая сестра. Вот чудеса!

— Вот это сюрприз, — радовалась Искра.

Корзун с одной стороны, а Искра — с другой взяли ее под руки. У главного подъезда, где на мраморных ступеньках лежит красная дорожка, стоят в почетном карауле матросы с карабинами у ног, с примкнутыми обоюдоострыми штыками.

До сих пор они стояли вдоль стен, а когда девушки проносили факел, выстроились в две шеренги, образовав живой коридор до самых дверей. Так они стояли и сейчас, стройные, высокие, военные моряки, не шелохнувшись и даже не поведя глазом. Мимо них Корзун и Искра провели Марту. Анри держал за руки детей. Смешливая Мари вырвалась от отца, бросилась к матросам и защебетала:

— Марино! Марино!

Матросы поняли эти слова («Моряк! Моряк!») и улыбнулись девочке. Глаза их засветились добрым блеском. Но ни один не шелохнулся. Почетный караул — всегда почетный караул.

Анри поймал дочку и поспешно стал ее отчитывать. Но в этот миг из его рук вырвался мальчик. Он подбежал к крайнему матросу и потянулся к ленточке на бескозырке. Анри рассмеялся, легонько хлопнул сына по спине. И, перевирая слова, старался объяснить матросам только одно: у них во Франции военные моряки не носят ленточек на бескозырках, у них на беретах пышные красные помпоны. И каждая девушка, коснувшаяся помпона рукой, обретает счастье. Это народный обычай. Говорят, помпон помогает девушке скорее выйти замуж. И высоченные французские моряки охотно нагибаются к девушкам, чтобы сделать им приятное. Вот и маленький Ромен, насмотревшись этого в Марселе, хочет прикоснуться к советскому моряку, хотя бы к ленточке с якорьком. Пусть матросы простят ему. Он ведь еще мал и глуп…

В горящих глазах играют искорки. Матросы все понимают, только не могут подхватить на руки маленького француза.

Марта входит в просторный пустой вестибюль и тихо осматривается. Ковровая дорожка ведет дальше, на второй этаж. Но женщина останавливается, переводит дыхание. Видит на портретах знатных людей, увеличенную фотографию Олеси, что висит у самого окна. Марте приятно и тревожно, ведь такая же, только поменьше, карточка стоит и у нее в Марселе. Марта хочет показать портрет Анри, оглядывается и вдруг немеет от неожиданности.

Прямо перед ней, в позолоченной раме, — портрет отца, писанный масляными красками. Вверху портреты адмиралов Нахимова, Корнилова, Макарова, Тотлебена, а тут — отец. Он изображен во весь рост, стройный, высокий, в морской форме, словно на параде. Левая рука согнута в локте, на ней лежит бескозырка с двумя ленточками в позолоте якорей. Отец держит бескозырку гордо, и Марте кажется, что это не отец, а царь. И держит он не бескозырку, а золотую корону. Дальше должна быть мама. На старой свадебной фотографии, такая есть и у Марты в Марселе, мать стоит рядом с отцом в подвенечной фате. А здесь почему-то нет мамы. Ее словно отрезала планка багета.

Марта медленно подходит к портрету. За ней Анри. И детки. Муж тотчас узнает человека на портрете, а малыши еще ничего не понимают. Просто идут следом за матерью. Марта медленно опускается на колени перед портретом отца, как у себя в далекой французской церкви. Бьет поклоны, широко крестится и шепчет молитву. И детки становятся рядом с ней, кланяются, тоже крестятся. Только Анри не может опуститься на колени, мешает протез. Он не крестится, а лишь скрипит железным костылем, опираясь на него всем телом. Потом поднимает детишек, прикасается к плечу Марты и просительно озирается вокруг — на Искру и Корзуна. Простите ее. Женщина всегда женщина.

А наверху все идет своим чередом. Величественно звучит свадебный марш Мендельсона, но Марте кажется, что этого мало для такого события. Ей хочется, чтобы сейчас на весь мир загремели вагнеровские марши. Чтобы их услышали не только здесь, во дворце, а и там, в Марселе, где без конца и края тянется веселая улица Гарибальди… Но любовь не терпит промедления. Огонь маяка светло и высоко горит перед мраморной скульптурой Ленина, освещая ее теплым алым блеском, так, словно за морским горизонтом уже всходит умытое росой солнце.

Олеся и Гнат стоят перед столом, застланным красной бархатной скатертью, а Анна Николаевна едва сдерживается, чтобы от радости не кинуться им на шею, — такая чудесная получилась пара. Гнат уже сказал свое. Олеся тоже заканчивает:

— При свидетелях, по доброй воле и любви даю слово, что буду верной женой моему Гнату Бурчаку, на все дни жизни нашей и детей наших. И отныне беру его фамилию, чтобы мы навеки были едины. — И ставит свою подпись в книге, там, где расписался Гнат.

Депутат от ткачей Анна Николаевна подает им в хрустальной вазочке два золотых кольца. Они надевают их друг другу на пальцы, счастливые, улыбающиеся и чуть смущенные торжественной музыкой, свидетелями, огнем маяка, который разгорается все ярче, словно хочет вырваться из своего каменного дома и улететь за море.

Анна Николаевна поздравляет молодых, целует каждого в разгоряченный лоб и вопросительно глядит на ткачих. К ней подбегает Светлана, протягивает шкатулку. Анна Николаевна достает из нее алые косынки и подает их Олесе:

— Бери, дочка, ты и вся бригада ваша заслужили эту высокую честь. Вот ты, Леся, и приблизилась к своему маяку. Носи на здоровье, доченька.

Олеся низко кланяется, обнимает Анну Николаевну. Потом молодые идут к друзьям, и Олеся повязывает подругам косынки, а парням надевает на шею. И в этот миг к ним, раскрыв объятия, подбегает Марта.

— Сестра! Сестра моя! — сквозь слезы шепчет она.

В зале воцаряется тишина. Оркестр обрывает мелодию. И все отчетливо слышат тихие слова Марты:

— Почему же ты не написала? Почему мы ничего не знали об этом, когда ехали к тебе?

— А ты, — искренне смеется Олеся, — тоже хороша. Едешь в гости, а телеграмму не даешь. Девочки! Что ж вы стоите? Знакомьтесь. Марта. Ее муж. А детки какие славные!..

Все вокруг зашумели, заволновались от радости и счастья. Пожимают друг другу руки, знакомятся. Олеся поднимает детей, передает их Гнату. Тот говорит что-то ласковое Марте и Анри.

— Почему все встали? — огорчается Олеся. — Пойдемте. К нам пошли, в новую квартиру. Марточка, а вечером и Марийка, и братья приедут! Какая я счастливая, девочки, давайте, давайте к нам!

— Давай, давай! — радостно закричал Анри, снова услыхав знакомое слово.

Оркестранты из местного городского театра, сидевшие на балконе, сообразили, что произошло (а может быть, их предупредила Искра), и заиграли «Марсельезу». Анри стал тихонько подпевать, отчетливо произнося слова. И детки подхватили. Только Марта молчала, недовольно поглядывая на мужа. Француз. Что поделаешь? Ему море по колено…

На улице все задержались, пока Олеся и Бурчак проходили сквозь почетный караул моряков. Матросы, как по команде, вскинули вверх карабины и скрестили попарно обоюдоострые штыки. Молодые шли под ними, словно под грозным сводом. А когда стали на тротуаре, моряки стукнули прикладами карабинов по асфальту и, чеканя шаг, строем двинулись к морю, на пристань, где их ожидал баркас с крейсера.

— Всем устраивают такие свадьбы? — спросила Марта, вздохнув с завистью.

— Нет, только военным морякам, — объяснил Корзун.

— А огонь маяка?

— Огонь горит для всех.

В новенькую открытую машину сели молодые, Марта с мужем и детьми, Анна Николаевна. Ткачи устроились на других машинах. Духовой оркестр заиграл бравурный марш, на мотив старинной, еще запорожской песни, которая тоже была связана с морем, с казацким походом: «Засвистали козаченьки…»

Искра отпросилась, чтобы переодеть кофточку. Но где? Не бежать же домой в такую даль, когда дорога каждая минута…

— Пошли ко мне, Искра, — предложил Корзун. — У меня и зеркало есть. Давайте?..

Искра рассмеялась, вспомнив Мартиного мужа:

— Давай, давай!..

Когда отпирали квартиру, на площадку выглянул Марчук:

— С приездом вас, Иван Прокофьевич! Как гулялось? Я тут присматривал за вашей квартирой. Знаете, какое сейчас время?.. Открытый въезд к нам. Все может статься… Неловко, если обворуют следователя прокуратуры. Позор, знаете…

— Спасибо, — сухо поблагодарил Корзун. И, пропустив вперед Искру, хлопнул дверью.

Зная, что Марчук все еще копается в почтовом ящике, громко сказал:

— Я беру свою одежду и запираюсь в ванной. А вы переодевайтесь в комнате. Там возле зеркала все есть.

Марчук постоял еще, гремя почтовым ящиком, и наконец захлопнул дверь.

— Противный тип, — отозвалась Искра. — Не люблю я таких…

— Да! — протянул Корзун. — И понимаете, очень мне его собаку жаль. Он целый день муштрует ее и страшно бьет. Просто садист. Такой, если захочет, может и Валета переплюнуть…

У зеркала, где прихорашивалась Искра, что-то со звоном упало. Искра притихла, словно прислушиваясь к тому, что происходит на площадке возле квартиры Марчука.

— Искра, что вы там делаете? — спросил Корзун. — Мне не слышно ничего. Хотите расскажу, как все было с Валетом? «- И прислушался. Нет, не плачет. Вздыхает. — Я же вам сказал, Искра, не бойтесь. Хоть и досталось мне, но сейчас все кончено. Харьков велик. Пока я нашел эту его жену и сына, разузнал, от кого они получают посылки и денежные переводы, не одна ночь минула. Я и в Донбассе был. Выяснилось, что посылки и денежные переводы посылает подставное лицо, а сам Валет живет и работает в Белгороде-областном, в России, на шиферном заводе. Там производят прекрасный шифер. И розовый, и зеленый, и желтый, и синий. Словом, спектральный. Проглядывая анкеты служащих завода, я увидал его фотографию. Это был уже не Валентин Зубашич, а Вилий Королев. Видишь, куда махнул? В короли ему захотелось. Понял, подлюга, что сейчас воровать из карманов или квартир не так-то легко. И человека с деньгами безнаказанно не убьешь. Вот и пошел на шифер. Дело выгодное. И вора может озолотить. Мне пришлось ждать, пока он, агент по снабжению и сбыту, вернется из командировки. Валет вышел из вагона, держа чемоданчик в руке и весело насвистывая. Тут мы и познакомились… Все стало на свое место.

Корзун замолчал, причесываясь. Снова прислушался.

— Искра! Вы плачете, Искра? Ну будьте же умницей. Не надо так… Почему вы плачете? Вот я уже и переоделся! А вы, Искра?..

— Дайте я умоюсь, — глухо ответила она. И как только Корзун вышел из ванной, стремглав прошмыгнула туда.

Корзун собрал возле зеркала осколки разбитого флакона, подмел рассыпанную пудру, положил на место разбросанные гребешки и щеточки, перестелил салфетку. Закурил у открытого окна.

Искра задерживалась, и он ее не торопил.

— Вы, верно, не выспались? — наконец спросила она, выйдя из ванной. Свежая, чистая, с капельками воды на волосах. На лице не осталось и следов пудры, помады и румян. Казалось, девушка только что вынырнула из моря.

— Неважно! — бодрился Корзун. — Мне не привыкать. Высплюсь.

— А в кино пойдем?

— Пойдем, Искра. Куда угодно пойдем.

— А в бухту Омега?

— И в бухту. И в горы. И куда угодно. Хоть на край света, — широко расставив руки, сказал Корзун.

— Но Стаси нет, — вздохнула Искра. — И Галя Диденко не поедет…

— Почему? Что случилось? — заволновался Корзун.

— Их уже разлучили, Стасю и Галю. Навек разлучили.

— Кто?

— Виктор Добряков и Петр Шпичка, тот, что картошку возит. Взяли и разлучили.

— Как?

— А так, как я вам говорила. Пришли мы вместе к автобусу, чтобы ехать в бухту Омега, а там людей, людей! Шпичка моргнул водителю и вскочил с Галей на переднюю площадку, а Стася осталась с Виктором. Шпичка с Галей в Омегу, а Виктор со Стасей на камень, где влюбленные. Так и разлучили их. Сейчас я одна осталась, Иван. Снова одна…

— Это не беда, Искра. Поедем вдвоем…

Девушка ответила ему улыбкой.

Когда они запирали квартиру, на площадке снова появился Марчук:

— Вы надолго, Иван Прокофьевич? Я тоже скоро уйду. А сегодня воскресенье, выходной день. Все может случиться.

— Но ведь вы оставили в квартире собаку. Чего бояться? — заметил Корзун.

— Лучше напишите письмо моей тетке, — выпалила Искра. — И расскажите, как я здесь гуляю. Брату я уже послала. А вы тете Ивге…

Марчук сердито фыркнул и хлопнул дверью. И снова стал бить собаку. Бедный пес скулил, рвался к двери, а хозяин колотил его, не зная, на ком сорвать злость.

На высокой Мачтовой горе под теплым солнцем и ласковым ветром все веселились на свадьбе Гната и Олеси. Окна и двери настежь. Песни и хохот без конца. Вино — рекой. Заходи кто хочет, поздравляй молодоженов, пей, танцуй, пой. И свадьба и новоселье одновременно.

В центре за столом Олеся и Гнат, по бокам — Марта, Анри и вся бригада девушек. Подальше — остальные подруги, вперемежку с флотскими офицерами и матросами.

Искра сразу узнала среди них Виктора Добрякова и курносого Шпичку, которые подбросили ее на машине в Новоград. Искра весело подмигнула им, подталкивая вперед Корзуна. Глядите! Чем не орел? Два стула и чистые тарелки ждали Искру и Корзуна, они быстро выпили штрафную…

По кругу снова пошла дарственная тарелка, на которую Ольга Чередник положила за себя и за Павла Зарву хрустящую десятирублевку. Флотские офицеры бросали и по двадцать пять, матросы по пятерке. Корзун дал за себя и за Искру двадцать пять, Гнат стал протестовать, но его усадил на место однорукий боцман. Дарственная тарелка — это обычай предков, и брезговать ею нельзя.

Но вот тарелку поставили перед Мартой, она поднялась, положила руку на плечо захмелевшему Анри, чтобы он затих и больше не выкрикивал свое «давай, давай»… Раскрыв большую модную сумку, женщина вынула бархатный футляр, достала из него жемчуг. Девушки за столом глубоко вздохнули, грудью подавшись вперед.

— Сестра, родная, давай соединим две наши нити, и пусть они принесут тебе счастье. Я трижды закладывала свой жемчуг в ломбарде, чтобы не умереть с голоду… И все ювелиры отмечали, что это люкс! Чистый, крупный, одного тона. Мы платили им в роддом, где родились наши Мари и Ромен. Он спас нас, когда Анри вернулся из Алжира без ноги… Всякий раз, закладывая жемчуг в ломбард, мы с трудом и горем выкупали его, возвращали домой. Сейчас нам стало немного легче, любимая моя сестра, и вы, гости дорогие… Но чует мое сердце, если заложу еще раз, то, может, и не выкуплю больше… Возьми его себе, Олеся, на память… Пусть вернется туда, откуда пришел… Пусть будет здесь, где отец наш, на маяке… Где наш домик в лесу… Возьми, Олеся…

Она высоко подняла нить жемчуга над головой, слегка покружила ее и опустила на тарелку. Жемчуг блеснул на солнце ослепительной радугой и потонул среди бумажных денег.

Девушки горячо зааплодировали, моряки кричали «браво!», старый боцман заорал «горько!», а Ольга Чередник, схватив тарелку, высыпала из нее все деньги и жемчуг в большую хрустальную вазу и поставила ее посреди стола.

Олеся глядела на все это и морщилась.

— За здоровье молодых! Урра! — закричал Павел Зарва. И вскочил во весь рост, протягивая рюмку Гнату и Олесе.

— Горько! Горько! — закричали со всех сторон девушки.

Молодые осторожно поцеловались, как все влюбленные целуются на людях.

Марта снова оживилась, вытерла заплаканные глаза. Охотно отвечала девушкам на их настойчивые вопросы, как живется в Марселе.

Вино текло рекой, песни звучали до поздней ночи, кружилась в танце молодежь на Мачтовой горе.

— Пейте, девочки, пейте! — наконец подал голос и Василий Бурый, оторвавшись от своей Марины, которая весь вечер не отпускала его от себя. — А то надели красные косынки — и теперь баста.

— Нет, нет! — закричали девушки. — И косынки надели. И гулять будем. И пить будем, на свадьбах и новосельях. Ошибаешься ты, бригадир…

— Долго же мы их добивались, этих косынок, — откликнулся и Андрей Мороз, наконец подав голос. — Трудное дело. То одно, то другое прилипало к нашей бригаде… Словно назло…

— Сами были виноваты! — вмешалась Анна Николаевна. — Ведь от вас зависят, девчата, й косынки алые, и поступки честные, и дружба, и любовь. Вы это сами поняли?

Слушала эти разговоры Искра, менялась в лице, боясь даже взглянуть на Корзуна. Но, улучив минутку, склонилась к его уху:

— Ванечка, как же мне быть? Кроме Олеси, никто ничего не знает. Еще скажут, что я их обманула. Все это камнем лежит у меня на шее и потянет ко дну всю бригаду, так что никогда и не выпутаемся… Что же мне, бежать из бригады обратно в Самгородок?

— Зачем бежать? Зачем? — спокойно и твердо сказал Корзун. — Это все в прошлом и случилось, когда вы еще не работали в бригаде. И вообще, Искра, оставьте эти глупости. Я никуда вас от себя не отпущу. И не думайте.

— Правда? Неужто правда?.. А девушки? Как же они?

— Девушкам я сам расскажу. Они все поймут. И поверят вам снова, как поверили тогда. Ведь сейчас и вы не такая, какой были в Самгородке, когда взяли паспорт брата? Сейчас, Искра, вы так не поступите. Я уверен…

— Да, — опустила глаза девушка. — Но ведь наша художница, Ирина Анатольевна… как я ей в глаза погляжу? Я же обо всем догадывалась, когда она в больнице лежала. И не сказала ей. И вам не сказала… А могла, тогда еще могла…

— Не все так просто происходит в жизни, Искра, — вздохнул Корзун. — Давайте подойдем к Ирине Анатольевне и чокнемся с ней, а вы на брудершафт выпьете. Она уже все знает. Видите, какая печальная. Бедный ее сосед-офицерик сразу захмелел, и ей очень неуютно сидеть рядом с ним. Пошли, Искра… Не бойтесь… Теперь нечего бояться, ни вам, ни художнице…

Поздно ночью, когда гости уже разошлись, а ребятишки спали у соседей, чтоб застолье не мешало им, с московским поездом приехали Мария, Николай и Леня с семьями. И снова зашумела свадьба и не умолкала до утра.

А на рассвете, когда свадьба все же угомонилась, Тиховоды (а их было немало) устроились на широкой тахте и под тихую, приятную музыку, льющуюся из приемника, повели разговор о своем роде моряцком, вспоминали отца и мать…

Молодые отгуляли свадьбу, и все в Новограде завидовали им. Какая славная пара, какая семья честная да работящая поселилась на Мачтовой горе!

А через две недели на рассвете теплоход отплывал в рейс, увозя на борту наших и французских туристов. Провожать Марту пришла вся Олесина бригада. Нанесли цветов, сувениров. Анри все стоял на палубе, держа за руки обоих детишек, веселый, довольный.

Пора было убирать трап.

Олеся отвела Марту в сторону, сказала:

— Марта, не сердись на меня, но одно я знаю твердо: там, в этом Марселе, тебе еще будет трудно. Очень трудно! Когда у меня родится сын или дочь, я не побегу в ломбард. Даже если что-нибудь случится с Гнатом, мы не пойдем по миру. У нас не будет Алжира, как у вас. Ты же за эти две недели многое повидала. Не такие у нас, Марта, люди, не такие порядки, чтобы рабочий человек просил милостыню… А тебе там все еще предстоит…

— Хоть ты не сглазь, — печально улыбнулась сестра.

— Не сглажу. Я знаю, что говорю. И потому прошу тебя: возьми обратно свой жемчуг. Возьми.

— Боже! Ни за что на свете. Люди видели, как я тебе подарила, — испуганно отступила Марта, отмахиваясь обеими руками. — Я честная женщина, Олеся. Не позорь меня.

— Возьми, Марта.

— Нет, нет! Ни за что на свете.

— Бери, бери скорее, а то вон трап начнут поднимать. Бери, сестра.

Марта молча взяла жемчуг, глядя преданными, — Олесе казалось — жалкими, глазами на сестру, потом припала к ней да так и замерла.

— Ты даже не знаешь, какая ты счастливая, Олеся. Не знаю, свидимся ли еще. Прощай…

Марта поцеловала сестру и стала медленно подниматься по трапу на верхнюю палубу. Она встала рядом с Анри, замахала платочком, часто прикладывая его к глазам. Муж махал беретом. Детишки — руками.

А теплоход уже разворачивался левым бортом, и скоро Марты не стало видно…

«Нет, Марточка, я знаю, какая я счастливая, — мысленно ответила старшей сестре Олеся. — Я как чайка вольная, что летит над морем, а вокруг простор, и соленые ветры, и горячее солнце».

Киев — Ирпень, 1963

ВАСИЛЬ КУЧЕР

ДВЕ ЖЕМЧУЖНЫЕ НИТИ

РОМАН

Авторизованный перевод с украинского Марьяны Зубавиной и Елены Россельс

СОВЕТСКИЙ ПИСАТЕЛЬ МОСКВА • 1965

Василя Кучера, автора книг «Черноморцы», «Кармалюк», «Прощай, море», «Трудная любовь», вышедших в «Советском писателе», неизменно влекут море, люди, живущие у моря, связавшие с ним свои судьбы. Новый его роман «Две жемчужные нити», действие которого происходит в наши дни в черноморском портовом городе Новограде, посвящен молодежной бригаде ткачих, борющейся за право называться коммунистической.

Одна из сюжетных линий романа показывает сложную, полную борьбы и страданий судьбу украинской девушки Марты Тиховод, увезенной во время войны на чужбину.

Тонкий и четкий рисунок образов, противопоставление разных судеб и условий жизни у нас и за рубежом позволили автору создать выразительные человеческие характеры, широкое художественное полотно о людях труда и военных моряках.

Кучер Василий Степанович

ДВЕ ЖЕМЧУЖНЫЕ НИТИ

М., «Советский писатель», 1965, 300 стр. Тем. план вып. 1965 г., № 592

Редактор А. 3. Кравченко. Художник А. С. Зайцев Худож. редактор В. И. Морозов. Техн. редактор И. М. Минская Корректоры Л. А. Матасова, Л. И. Морозова

Сдано в набор 19/III 1965 г. Подписано к печати 7/VII 1965 г. Бумага 84×108^1/32. Печ. л. 9^3/8 (15,75). Уч. — изд. л. 14,82. Тираж 30 000 экз. Заказ № 1561. Цена 55 коп.

Издательство «Советский писатель», Москва, К-9, Б. Гнездниковский пер., 10

Типография № 5 Главполиграфпрома Государственного комитета Совета Министров СССР по печати. Красная ул., 1/3

Примечания

1

ТОФ — Тихоокеанский флот (разговорное).

2

Близна — незатканный кусок ткани, шириной до 50 см.

Content

Василь Кучер
Две жемчужные нити

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

Примечания