Эксперт Эксперт Журнал

Эксперт № 01-02 (2014)

Измерение выше второго

Редакционная статья

Фото: ИТАР-ТАСС

Очередной специальный номер журнала мы решили посвятить книгам. Причина проста: нам представляется, что сегодня в российском обществе сформировался мощный запрос на понимание, на новые идеи, новые подходы, которые могли бы указать, куда нам двигаться. Ведь только кажется, что все давно известно и нового ничего не изобрести. Вечные истины все время приходят к нам в новом облачении; как ни банально это прозвучит, жизнь все время ставит перед нами новые варианты старых вопросов, и, чтобы ответить на них, постоянно приходится что-то выдумывать. И где, как не в книгах, пытаться искать подсказки, не в телевизоре же и не в интернете в самом деле.

yandex_partner_id = 123069; yandex_site_bg_color = 'FFFFFF'; yandex_stat_id = 3; yandex_ad_format = 'direct'; yandex_font_size = 0.9; yandex_direct_type = 'vertical'; yandex_direct_limit = 2; yandex_direct_title_font_size = 2; yandex_direct_header_bg_color = 'FEEAC7'; yandex_direct_title_color = '000000'; yandex_direct_url_color = '000000'; yandex_direct_text_color = '000000'; yandex_direct_hover_color = '0066FF'; yandex_direct_favicon = true; yandex_no_sitelinks = true; document.write(' sc'+'ript type="text/javascript" src="http://an.yandex.ru/system/context.js" /sc'+'ript ');

Несмотря на свой скромный традиционный «формат», книга остается главным, а возможно, и единственным надежным способом доносить до людей сложные мысли, самым надежным способом убеждать и, наоборот, заставлять сомневаться.

С одной стороны, анализ структуры чтения в России, набора наиболее популярных книг, изменения книжного рынка показывает, что люди ищут ответы на вопрос, как устроен мир, пытаются переосмыслить реальность. С другой стороны, какое-то совершенно невероятное количество умных книг, которые издаются в последние годы в мире и в России, проходит мимо читателя. Зачастую это происходит просто от незнания. Потому что когда начинаешь рассказывать, какие встречаются книги, люди ахают и тут же бегут в книжный. Однако информационное давление сегодня столь велико, а потоки информации столь фрагментированны, что массовый читатель просто не знает о том, что издается. Если это, конечно, не очередная книжка про Гарри Поттера или конспирологический опус из-под пера Дэна Брауна.

Мир идей перестал быть ясным и плоским, каким он был еще сравнительно недавно, когда все было четко расчерчено на квадратики: там марксизм, там — либерализм, там — соцреализм, а там — авангард. Мир перестал быть плоским, но и трехмерным (или четырехмерным?) не стал. Во все стороны торчат обломки и обрывки идейного пространства. Стал ли он фрактальным (то есть с дробной размерностью), тоже непонятно. Да и суть не в этом, а в том, что все мы как-то потерялись в этом мире, фонтанирующем информацией, и страдаем от жажды понимания…

В этом номере мы более или менее подробно описали полтора десятка серьезных книг и еще около шестидесяти кратко представили в обзоре научно-популярной литературы. И все это первоклассные книги, изданные по большей части в последние два-три года. И это, без особого преувеличения, лишь верхний срез того огромного массива серьезных книг, что издаются сегодня на русском языке.

Наша страна, да и весь мир, вступает в очень непростой период. А впереди длинные новогодние праздники. Самое время передохнуть и немного почитать. Потому что идейная борьба будет жесткая, времени для «музыкальных пауз» не будет. Пора уже вырваться за рамки идейных шаблонов «прозрачность хорошо — непрозрачность плохо», пора уже задаваться вопросами: эта прозрачность для кого и зачем и что нам за это будет? Чтоб у нас не получалось как с инфляцией. Когда на Западе печатают десятки миллиардов долларов ежемесячно, это не эмиссия, а количественное смягчение, и потому от нее не инфляция, а дезинфляция. Хотя, казалось бы, какая дезинфляция — дефляция (от эмиссии-то!). Чтобы не вестись на эту игру в слова, надо очень хорошо понимать, о чем и с какими целями ведется разговор на самом деле. А для этого надо читать, потому что переосмысление происходящего идет в мире постоянно. И это сегодня самая главная гонка — помощнее, чем в свое время гонка ядерных вооружений.

Эра неофитов

Вячеслав Суриков

Идейный кризис у читателей и писателей, а также новые технологии распространения и раскрутки книг принципиально изменили книжный рынок

Фото: ИТАР-ТАСС

Вступив в новое тысячелетие, человечество перестало ждать «конца истории» и впало в характерный для смены исторических периодов мистический страх перед неведомым будущим. Деятели массовой культуры моментально отреагировали на запросы переживающей психологический кризис аудитории и предложили ей два сценария дальнейшего развития мира.

Согласно первой версии, глобальная катастрофа все-таки произойдет, но шанс на спасение есть и, какой бы мрачной ни была постапокалиптическая реальность, рано или поздно в ней можно будет создать приемлемые условия для жизни. Вторая версия предполагает пришествие Мессии, который вступит в беспощадную схватку со злом, одержит над ним безоговорочную победу, повернет колесо истории вспять и тем самым обеспечит успевшим утратить последнюю надежду людям возвращение в потерянный рай.

yandex_partner_id = 123069; yandex_site_bg_color = 'FFFFFF'; yandex_stat_id = 3; yandex_ad_format = 'direct'; yandex_font_size = 0.9; yandex_direct_type = 'vertical'; yandex_direct_limit = 2; yandex_direct_title_font_size = 2; yandex_direct_header_bg_color = 'FEEAC7'; yandex_direct_title_color = '000000'; yandex_direct_url_color = '000000'; yandex_direct_text_color = '000000'; yandex_direct_hover_color = '0066FF'; yandex_direct_favicon = true; yandex_no_sitelinks = true; document.write(' sc'+'ript type="text/javascript" src="http://an.yandex.ru/system/context.js" /sc'+'ript ');

Первыми в ситуации неопределенности изменились женщины: феминизм достиг своего пика и стал сдавать одну позицию за другой. Другая важная тенденция: литературный мир стал глобальным — и открытым для всех желающих. Протрезвев от опьянения разнообразием обрушившихся на них текстов, некоторые читатели наконец догадались, что издательства были последним рубежом, противостоящим натиску не самых выдающихся сочинений. Но правила игры уже поменялись, и издатели вынуждены идти на поводу у аудитории, которая ищет «что почитать» не только на полках книжных магазинов, но и на интернет-сервисах, позволяющих безвестным авторам представлять свои сочинения широкой публике. Авторы-отшельники, рефлексирующие в своих уютных кельях по поводу событий, происходящих в их внутреннем мире, разом превратились в аутсайдеров книжного рынка. На смену им пришли дерзкие и обаятельные медиаперсоны, пишущие тексты в перерывах между телевизионными и радиоэфирами. И с этим уже ничего не поделаешь.

Женщины начинают и выигрывают

Первая книга Джоан Роулинг «Гарри Поттер и философский камень» вышла тысячным тиражом. Через несколько лет 3 млн экземпляров четвертой книги, «Гарри Поттер и Кубок огня», только в США были проданы всего за 48 часов. В ноябре 2001-го в мировой прокат выходит голливудская постановка по первой книге. Еще через год — по второй. Режиссер и того и другого фильма — классик семейного кино Крис Коламбус . Эти и последующие фильмы канонизируют образ Гарри Поттера как мальчика, очень похожего на английского актера Дэниела Рэдклиффа в юности, а Джоан Роулинг делают самой успешной писательницей начала тысячелетия. Капитализация бренда «Гарри Поттер» на сегодня составляет 15 млрд долларов. Заключительная книга серии в России была издана единовременным тиражом 2,1 млн экземпляров — и это самый большой из официально заявленных тиражей десятилетия в отечественном книгоиздании.

Издатели не верили, что аудитория «Гарри Поттера» захочет читать книгу, написанную женщиной, и настояли, чтобы она была подписана как Дж. К. Роулинг

Фото: Reuters

История взросления мальчика со шрамом в виде молнии стремительно покорила почти весь мир. Но прежде чем это произошло, Джоан Роулинг прошла как минимум несколько кругов издательского ада. Ее рукопись была многократно отвергнута, и спасла ее только счастливая случайность в лице Алисы Ньютон , восьмилетней дочери директора издательства Bloomsbury. Отец предложил девочке прочесть первую главу «Философского камня», а она, прочитав, попросила продолжение — и открыла Роулинг дорогу к широкому читателю, что в конце концов позволило ей стать первым в мировой истории долларовым миллиардером, заработавшим себе состояние писательским трудом. В этом году Джоан Роулинг провела эксперимент и попробовала начать писательскую карьеру заново. Под псевдонимом Роберт Гилбрейт она выпустила криминальный роман «Зов кукушки». Книга разошлась тиражом в полторы тысячи экземпляров и заслужила пару положительных отзывов от критиков. Через три месяца, вопреки желанию писательницы, псевдоним был раскрыт, и продажи моментально возросли.

До выхода первой книги о Гарри Поттере Джоан Роулинг не издавалась, никакого профессионального опыта, связанного с литературной деятельностью, у нее не было. Жить ей приходилось на социальное пособие. Никаких серьезных оснований в ее персональной истории на то, чтобы продать даже ту, самую первую, тысячу экземпляров своей книги, у нее тоже не было. Как не было их у Стефани Майер . Двадцатидевятилетней домохозяйке однажды привиделась во сне пара влюбленных: обычная девушка и вампир, жаждущий испить ее крови. Через три месяца был готов 500-страничный роман. Поиски издателя увенчались необыкновенным успехом. Little, Brown and Company, где когда-то увидела свет повесть Джерома Сэлинджера «Над пропастью во ржи», предложило Стефани Майер контракт в 750 тыс. долларов сразу на три книги. В итоге тиражи серии «Сумерки» превысили 100 млн экземпляров. Общемировые сборы трех фильмов по книгам американской писательницы составляют 2,4 млрд долларов.

Стефани Майер становилась самой продаваемой писательницей в мире два года подряд: в 2008 и 2009 годах

Фото: Reuters

Серия романов Стефани Майер, в свою очередь, вдохновила на литературное творчество Эрику Джеймс Леонард (Э. Л. Джеймс). Бывший исполнительный телевизионный продюсер, а до того помощник менеджера национальной студии кино и телевидения в американском городке Биконсфилде всего лишь выкладывала свои тексты на сайт фанфиков (любительских сочинений по мотивам популярных литературных произведений) под псевдонимом Snowqueens Icedragon и получала от этого удовольствие. Именно там, по свидетельству мужа Эрики Нилла Леонарда , стали концентрироваться первые фанаты ее «ураганных сексуальных сцен». Вскоре к ней начали поступать предложения от издательств. А когда за нее взялся издательский дом Random House, книга «Пятьдесят оттенков серого» стала бить все рекорды продаж, спровоцировав в США перебои с поставками бумаги, и в конце концов заняла первую строчку в списке бестселлеров New York Times.

Книга Э. Л. Джеймс «Пятьдесят оттенков серого» стала рекордсменом по скорости продаж, обогнав книги Джоан Роулинг и Стефани Майер

Фото: Reuters

По мнению Юлии Раутборт , российского редактора «Пятидесяти оттенков серого» (издательство «Эксмо»), эта книга — феномен не столько литературный, сколько социальный: «Дело в том, что в современном мире люди утратили изначально данные им гендерные роли, которые заключаются в том, чтобы мужчина доминировал, вел женщину за руку. Даже самой сильной женщине хочется оказаться слабой. Джеймс очень точно это уловила». Писатель Александр Кабаков в интервью журналу «Профиль» объясняет успех «Пятидесяти оттенков серого» так: «Должна была появиться такая книга, очень плохо написанная. Будь она написана лучше, никакого успеха бы не было». Леонид Шкурович , директор издательского дома «Азбука-Аттикус», возражает: «Всех авторов, которые стали успешными, объединяет одно очень важное качество: они умеют писать интересно. Многим российским писателям незазорно поучиться этому умению и у Джеймс, и у Роулинг. На мой взгляд, эпоха железных профессионалов уходит в прошлое». Еще одна версия, не противоречащая, впрочем, предыдущим, заключается в том, что Э. Л. Джеймс неосознанно воспользовалась тем же приемом, что и Владимир Набоков , когда решил перейти из категории элитарных писателей в авторы бестселлеров и написал «Лолиту». Набоков, по определению Михаила Гаспарова , «взял порнографический роман и нагрузил его психологией»; Э. Л. Джеймс сделала почти то же самое, но только по сравнению с творением Набокова в куда более упрощенном виде. Что коммерческому успеху романа пошло исключительно на пользу.

Глобализация

Рукопись первого романа Джоан Роулинг была напечатана на старой пишущей машинке. Волею судеб именно Роулинг суждено было радикально обновить модель распространения книг. Экранизация всегда вела к увеличению продаж: фильм выступал в качестве большого рекламного видеоролика. Но еще никогда медийная волна с такой силой не накрывала весь мир. Еще никогда так не ждали выхода очередной книги, а вслед за ней — следующей серии. История про Гарри Поттера усилиями кинематографистов совершила прежде немыслимый взлет. Она получила самую большую аудиторию, какую только можно было себе представить. Семь фильмов про Гарри Поттера стали самым кассовым сериалом в истории кинематографа. На них приходится 7,7 млрд долларов, заработанных в мировом прокате. Самой успешной серией предсказуемо оказалась та, где должно было выясниться, оставит Джоан Роулинг в живых главного героя или нет, — «Гарри Поттер и дары смерти». Она обеспечила дополнительные тиражи и одновременно низвергла даже самые востребованные книги в категорию литературного сырья для голливудских сценаристов: то, что не экранизировано, больше не может считаться успешным.

Проектное мышление

Борис Акунин к написанию первого художественного романа подошел, накопив многолетний опыт переводческой и редакторской деятельности. И ему понадобилось не так много времени, чтобы превратиться в самый мощный локомотив отечественной книжной индустрии последнего десятилетия.

В беллетристике, которая, по его словам, нацелена «на окружающих, умеет угадывать их настроения и запросы, владеет искусством занимательности», писатель попробовал себя уже во всех жанрах. Он довел жизнеописание своего любимого персонажа, Эраста Фандорина, до 1914 года, осведомил читателей о жизни его не менее достойных потомков и предков, придумал проницательную сестру Пелагию; изобрел жанры роман-кино и роман — компьютерная игра; скрывался под личинами Анатолия Брусникина и Анны Борисовой; написал три пьесы, ставился и продавался, экранизировался и опять продавался… Его издали в тридцати с лишним странах. Только зарубежные тиражи еще в прошлом году перевалили за миллион.

По произведениям Бориса Акунина сняты два телесериала и три полнометражных фильма

Фото: ИТАР-ТАСС

В точном угадывании читательских настроений, в способности превратить в текст все, что попадает в поле интеллектуальных интересов, Борис Акунин — идеальный с коммерческой точки зрения писатель. Но у него все еще нет ярко выраженного хита, он словно пишет бесконечный литературный сериал, в котором одни персонажи сменяют других. Акунин раз за разом переливает привычное ему и читателю содержание в новые формы, меняя внешний антураж действия и центральных персонажей. По определению Бориса Гребенщикова , Акунин «придумал свой мир: изобрел Россию, в которой не стыдно жить, которой можно гордиться». Но иногда начинает казаться, что в его воображении возникло слишком большое географическое и историческое пространство, которое он вынужден заселять все новыми и новыми героями.

К Дэну Брауну успех также пришел далеко не сразу. Скандальную славу ему принес персонаж по имени Роберт Лэнгдон, который, подобно Эрасту Фандорину, обладает способностью притягиваться к мировым заговорам. Увлечение Дэна Брауна философией и историей религии позволило ему написать интеллектуальный триллер «Код да Винчи», который разошелся по всему миру тиражом в 80 млн экземпляров, став бестселлером номер один практически во всех странах, где был издан. Сборы голливудской версии «Кода да Винчи» превысили 0,5 млрд долларов. Спустя шесть лет Дэн Браун выпустил еще один успешный роман — «Утраченный символ», а в этом году — роман «Инферно». И там и там главным героем выступает все тот же следователь Роберт Лэнгдон, и ему каждый раз приходится иметь дело с тайными обществами. Однажды найденная формула успеха сработала еще как минимум дважды, хотя уже и не так эффективно, как десять лет назад.

Также в число писателей, точно угадавших интересы массовой читательской аудитории и сумевших выстроить в соответствии с ними структуру художественного повествования, входит и Стиг Ларссон — автор трилогии «Миллениум». Ларссона, умершего от сердечного приступа незадолго до выхода в свет его первой книги, трудно упрекнуть в расчетливости. Сам он признавался, что написать трилогию его побудили угрызения совести: в юности Ларссон стал свидетелем изнасилования девушки и не смог ей помочь. Его героям, Микаэлю Блумквисту и Лисбет Саландер, приходится распутывать самые невероятные истории, попутно обнаруживая неприглядные стороны внешне благополучного общества. Фанаты Ларссона сожалеют, что он, планируя серию из десяти книг, успел написать всего три. Мировые тиражи «Миллениума» превышают 60 млн экземпляров. В Европе экранизированы все три книги, в Голливуде пока только одна — «Девушка

с татуировкой дракона».

Дигитализация

Еще два года назад, по данным Amazon.com, количество проданных электронных книг у них превысило количество книг бумажных. И это при том, что бумажные книги к тому времени продавались на Amazon более 15 лет, а электронные — менее четырех. Уже в следующем году последовал новый виток продаж электронных книг, и связан он был прежде всего все с теми же «Пятьюдесятью оттенками серого». В этом случае читатели отдавали явное предпочтение электронной версии. «Оттенки» стали первым произведением, количество проданных электронных копий которого на амазоновском ридере Kindle превысило миллион. Британский Amazon заявил, что по количеству проданных электронных копий «Оттенки» обогнали всю серию о «Гарри Поттере». Вслед за бумом электронных книг последовал прилив на книжный рынок авторов, готовых обходиться без услуг издательства. Изготовить файл нужного формата не составляет большого труда. Причем, по оценкам специалистов, традиционный брендинг в онлайне не работает. Потребителю не важно, кто является издателем той или иной книги. В американской интернет-индустрии действует множество сервисов, которые позволяют публиковать файл у себя на сайте и зарабатывать в том случае, если читатель проявил к нему интерес. В России подобных сервисов не так много, но они уже появились. Профессиональные издатели оценивают эту перспективу скептически: «“Пятьдесят оттенков серого” по-настоящему стали успешны, когда ими начали заниматься профессиональные издатели, — утверждает Леонид Шкурович из “Азбуки-Аттикус”. — Только когда им придали профессиональную маркетинговую оболочку, они заслужили действительно феноменальный успех и на бумажном, и на электронном рынке. Авторы самиздата мечтают об одном: чтобы к ним пришло серьезное издательство и заключило контракт на выпуск бумажных книг. Селф-паблишинг в этом случае выполняет роль первичного маркетинга».

Жизнь по правилам

Книга Стивена Кови входит в число 25 наиболее влиятельных бизнес-книг по версии журнала Time

Фото: ЕРА

Почти с тех самых пор, как потерял актуальность «Моральный кодекс строителя коммунизма», на российском книжном рынке возникла ниша «учебников жизни». Первым источником информации о том, как надо работать над собой и каким образом нужно выстраивать отношения с людьми, стали книги Дэйла Карнеги . Он учил очень простым вещам: улыбайтесь, говорите с собеседником о том, что интересно ему, а не вам, внушайте ему чувство собственной значимости и вас ждет успех. Речь шла о несложных приемах, которые не требовали слишком больших усилий. И в какой-то момент они себя исчерпали. Люди, нацеленные на успех, на развитие личности, нуждались и нуждаются до сих пор в более основательных рекомендациях, исполнение которых позволило бы измениться им не только внешне, но и внутренне. «Семь привычек высокоэффективных людей» Стивена Кови стали именно такой книгой. Автор подробно исследовал биографии успешных людей и выявил в них ряд закономерностей. Он сформулировал семь заповедей, сопроводив убедительными примерами эффективности их применения. Книга разошлась по миру тиражом 20 млн экземпляров, и если учесть, что она входит в круг обязательного чтения общественных и экономических лидеров, то можно утверждать, что мы живем в мире по Стивену Кови. На российском Ozon у нее лучшие показатели продаж последнего десятилетия. Сергей Турко , главный редактор издательства «Альпина Паблишерз» объясняет этот феномен так: «Стивен Кови излагает те самые идеи, которые уже сформулированы в книгах Нового Завета, не ссылаясь на него. Он декларирует стратегический подход к жизни, основанный на гуманистической философии. Это как раз то, что нужно читателям, которые еще не готовы обратиться напрямую к религиозным первоисточникам».

Медиаактивность

Российское поэтическое пространство в начале XXI века оказалось настолько узким, что Дмитрий Быков , обладая мистической способностью быстро писать качественные тексты на любые темы, легко заполнил его собой почти без остатка. Если большую часть второй половины XX века в России власть над поклонниками поэзии еще как-то делили между собой Евгений Евтушенко и Андрей Вознесенский , то сегодня в русскоязычной поэтической вселенной светит только одно солнце. Все остальные, не менее, а иногда и более талантливые, в силу низкой производительности и замедленной интеллектуальной реакции вынуждены влачить скромное существование на литературных и медийных окраинах. Если бы Дмитрию Быкову суждено было стать футболистом, то по складу своего характера он бы играл сразу за несколько команд, причем не исключено, что в одном и том же чемпионате.

В этом году Дмитрий Быков разнообразил жанровый диапазон написанием либретто к мюзиклу «Золушка»

Фото: ИТАР-ТАСС

Во всяком случае, в этом году на ярмарке интеллектуальной литературы Non/Fiction его книги были представлены на стендах как минимум четырех издательств: «Эксмо», АСТ, «Амфора», «Молодая гвардия». И это при том, что Дмитрий Быков один из самых активных участников разговорных телевизионных и радиопрограмм, регулярно высказывающийся на страницах всевозможных изданий на самые разнообразные темы, как в стихах, так и в прозе. Благодаря проекту «Гражданин поэт» ему удалось невиданно растиражировать собственные поэтические произведения в интернете. Это спровоцировало бурный всплеск общественного интереса к публицистической поэзии и скачок персональной популярности Дмитрия Быкова. Заявив в середине этого года в статье под заголовком «Не касается» о том, что «современная русская литература чудовищно непрофессиональна, и это единственное, что можно о ней сказать», Дмитрий Быков, будучи неотъемлемой частью современной русской литературы, и сам пока не может похвастаться наличием общепризнанных литературных шедевров. Пока у него есть все шансы войти в историю как автору не бесспорных, но исключительно талантливых жизнеописаний Бориса Пастернака и Булата Окуджавы .

Самые успешные книги 2003-2013 годов

(списки предоставлены интернет-магазином "Озон", издательствами "Альпина нон-фикшн", "Альпина Паблишер", "Эксмо" "Азбука-Аттикус", "Манн, Иванов и Фербер")

1. "Египтология"

2. Грегори Робертс. "Шантарам"

3. Джоан Роулинг. "Случайная вакансия"

4. Евгений Гришковец. "Асфальт"

5. Леонид Парфенов. "Намедни"

6. Дмитрий Быков, Михаил Ефремов. "Гражданин поэт"

7. Сергей Довлатов. "Ремесло"

8. Рони Орен. "Секреты пластилина"

9. Фредерик Бегбедер. "99 франков"

10. Джо Джо Мойес. "До встречи с тобой"

1. Э. Л. Джеймс. "Пятьдесят оттенков серого"

2. Э. Л. Джеймс. "На пятьдесят оттенков темнее"

3. Э. Л. Джеймс. "Пятьдесят оттенков свободы"

4. Дина Рубина. "На солнечной стороне улицы"

5. Людмила Улицкая. "Даниэль Штайн, переводчик"

6. Стиг Ларссон. Трилогия "Миллениум"

7. Виктор Пелевин. "Бэтман Аполло"

8. Мария Метлицкая. "Дневник свекрови"

9. Дэвид Митчелл. "Облачный атлас"

10. Юрий Буйда. "Вор, шпион и убийца"

1. Стивен Кови. "Семь навыков высокоэффективных людей"

2. Юлия Гиппенрейтер. "Общаться с ребенком. Как?"

3. Масару Ибуки. "После трех уже поздно"

4. Адель Фабер, Элейн Мазлиш. "Как говорить, чтобы дети слушали, и как слушать, чтобы дети говорили"

5. Архимандрит Тихон (Шевкунов). "Несвятые святые и другие рассказы"

6. Айн Рэнд. "Атлант расправил плечи"

7. Пьер Дюкан. "Я не умею худеть"

8. Ричард Темплар. "Правила родителей"

9. Ронда Берн. "Тайна"

10. Э. Л. Джеймс. "Пятьдесят оттенков серого"

1. Стивен Кови. "Семь навыков высокоэффективных людей"

2. Айн Рэнд. "Атлант расправил плечи"

3. Джозеф О'Коннор, Иан Макдермотт. "Искусство системного мышления"

4. Андре Кукла. "Ментальные ловушки"

5. Джим Вумек, Дэниел Джонс. "Бережливое производство"

6. Джеффри Лайкер. "Дао Тойота"

7. Светлана Иванова. "Искусство подбора персонала"

8. Ицхак Адизес. "Идеальный руководитель. Почему им нельзя стать и что из этого следует"

9. Гэвин Кеннеди. "Договориться можно обо всем"

10. "Ежедневник. Метод Глеба Архангельского"

1. Масару Ибуки. "После трех уже поздно"

2. Дмитрий Жуков. "Стой, кто ведет? Биология поведения человека и других зверей"

3. Уинстон Черчилль. "Вторая мировая война"

4. Ричард Темплар. "Правила родителей"

5. Александр Васильев. "Этюды о моде и стиле"

6. Роберт Макки. "История на миллион"

7. Митио Каку. "Физика невозможного"

8. Михай Чиксентмихайи. "Поток"

9. Виктор Франкл. "Сказать жизни "да!""

10. Мэлвин Брэгг. "Приключения английского языка"

1. Карл Сьюэлл. "Клиенты на всю жизнь"

2. Джим Коллинз. "От хорошего к великому. Почему одни компании совершают прорыв, а другие нет"

3. Колин Кэмпбелл, Томас Кэмпбелл. "Китайское исследование"

4. Глеб Архангельский. "Тайм-драйв"

5. Владимир Яковлев. "Возраст счастья"

6. Лес Хьюитт. "Цельная жизнь"

7. Джейсон Фрайд. "Rework"

8. Игорь Манн. "Маркетинг без бюджета"

9. Тони Шей. "Доставляя счастье"

10. Дэвид Аллен. "Как привести дела в порядок"

Противоречивые продажи

Вячеслав Суриков

Наступил период, когда книжным магазинам приходится доказывать право на свое существование. Чтобы выжить, они должны постоянно меняться. Других вариантов нет

Марина Каменева руководит магазином, который продает около двух миллионов книг в год

Фото: Мария Плешкова

Среди четырех крупнейших столичных книжных магазинов «Москва» позиционирует себя как место, где лучше всего расходится интеллектуальная литература. О том, как здесь организован процесс продаж, как выстраиваются отношения с покупателями, «Эксперту» рассказала Марина Каменева. Магазин «Москва» она возглавляет с 1991 года.

— Что сейчас происходит на книжном рынке? Какие тенденции вы могли бы отметить в первую очередь?

yandex_partner_id = 123069; yandex_site_bg_color = 'FFFFFF'; yandex_stat_id = 3; yandex_ad_format = 'direct'; yandex_font_size = 0.9; yandex_direct_type = 'vertical'; yandex_direct_limit = 2; yandex_direct_title_font_size = 2; yandex_direct_header_bg_color = 'FEEAC7'; yandex_direct_title_color = '000000'; yandex_direct_url_color = '000000'; yandex_direct_text_color = '000000'; yandex_direct_hover_color = '0066FF'; yandex_direct_favicon = true; yandex_no_sitelinks = true; document.write(' sc'+'ript type="text/javascript" src="http://an.yandex.ru/system/context.js" /sc'+'ript ');

— Структура книжного рынка меняется. Независимым магазинам все труднее выдерживать конкуренцию с федеральными сетями. Шок от потери «Топ-книги» прошел, и они вновь начали развиваться. Заметно меняется ассортиментная матрица: в регионах до половины товаров приходится на канцелярию, игрушки. Иначе не выживешь. Расширяются продажи книг в непрофильных магазинах, в супермаркетах и через интернет. Одновременно книжные магазины превращаются в культурные центры, где можно пообщаться, выпить кофе, посмотреть кино.

— Это и в самом деле потом сказывается на продажах?

— Не секрет, что интерес к чтению падает. Если мы этого не признаем, значит, мы не знаем, что с этим делать. А если признаем, то должны сделать так, чтобы люди хотя бы знали, что книжные магазины еще существуют, и это не просто стеллажи с книгами — там что-то происходит, и не какие-то события в стиле ретро. Сюда можно прийти и провести здесь время и с ребенком, и с любимым человеком. Как это потом сказывается на продажах, это вторично. Я говорю в первую очередь о молодых людях, которые могут даже и не знать, что такое книжные магазины. Для взрослых поход в книжный — это привычка. Мы знаем тех, кто ходит к нам каждый выходной день, как в театр. Но для молодых людей мы должны что-то постоянно придумывать, чтобы им было интересно, и держать руку на пульсе.

Оставшиеся в живых

— Количество книжных магазинов, по разным данным, за последние двадцать лет сократилось в пять– десять раз. Ушли те, кто не сумел приспособиться к новым условиям?

— Для каждого города эта проблема выглядит по-разному. Если где-то останавливается градообразующее предприятие и люди перестают получать деньги, это сразу же сказывается на книжных магазинах, потому что людям еду не на что покупать, не то что книги. В Москве что-то подобное представить невозможно. Но наши покупатели более продвинуты

и капризны — у них изысканный вкус. Здесь все втянуты в ценовую войну, в которой мы изо всех сил пытаемся заслужить лояльность покупателя, чтобы он не поддавался на не слишком корректные маркетинговые ходы интернет-магазинов. Когда книга выставляется ниже закупочной цены, это уже не бизнес, это тупиковый путь.

Что мы можем предложить в ответ? Как мы можем противостоять демпингу? В этом и заключается искусство продажи книг. Мы должны хорошо знать, где мы находимся, кто к нам приходит и чего хочет. Это азы. Мы про них и раньше знали, но забыли, потому что все было хорошо, а теперь приходится ко всему этому возвращаться. Мы должны предлагать то, что хочет покупатель, а для этого внимательно изучать покупательский спрос. Вплоть до того, чтобы точно знать, в какой период времени какая возрастная группа к нам приходит, чтобы поставить соответствующую музыку, дать соответствующую рекламу и сделать выкладки именно для этого потока людей. Кроме того, современный покупатель, чтобы заказать книгу, должен иметь доступ к твоей базе данных с любого гаджета. Это очень важно.

И никто не отменял профессионализм продавцов. К сожалению, это все чаще сходит на нет. Раньше у нас было специализированное книготорговое училище, теперь его фактически нет. Книготорговый техникум уже потерял свою специализацию. Я провожу встречи с продавцами, чтобы понять, кто к нам приходит и что с ними делать. Вы не поверите: это юристы, журналисты, учителя, филологи. Я их спрашиваю: «Вы зачем учились?» Хорошо если они журналисты, значит, они хотя бы умеют говорить. Но здесь есть своя специфика: чтобы работать в книжном магазине, помимо интеллекта нужна доброжелательность. А сейчас с этим у молодого поколения очень трудно. Они уже все наэлектризованные: «Почему ко мне грубо обращаются, а я это должен прощать?» Но мы просто обязаны снимать с людей этот стресс. Этим мы и отличаемся от интернет-магазина. Мы можем работать и как психологи. Очень многим людям, которые страдают «одиночеством в сетях», мы можем давать общение. Это то, зачем они к нам приходят.

— Как вы считаете, волна продаж электронных книг будет нарастать или она достигла пика?

— Она будет расти, но так же, как кино не заменило нам театр, электронная книга не заменит обычную. Эти рынки будут развиваться параллельно. Опросы, которые мы проводим, говорят, что процент людей, которые читают только электронные книги, невелик. Как правило, люди читают и то и другое. И когда мы спрашиваем молодежь двадцати пяти — тридцати лет, как они читают, они говорят: «Если что по работе, в институте или где-то еще, то электронные тексты, если для души — то все-таки бумажную книгу».

— Насколько серьезен этот вызов книготорговой отрасли?

— В любом случае магазинам придется переформатироваться — они должны идти в ногу со временем. Мы еще в 2009 году, первыми в мире, стали продавать электронные книги в розничном магазине и обучать людей ими пользоваться. Когда я рассказала об этом на международном конгрессе книгораспространителей, мне европейские и американские коллеги сказали: «Ты крэйзи, ты сама себя убиваешь!» Я говорила им: «Нет, это вы неправильно видите перспективу». Если это появилось на рынке, мой покупатель должен это получить. Электронные книги? Пожалуйста! Печать по требованию? Пожалуйста! Антикварная книга? Пожалуйста! Любой каприз за ваши деньги! И только тогда покупатель от меня никуда не уйдет.

Таблица 1:

Лидеры продаж в магазине «Москва», 2011–2012 гг.

Герои литературного труда

— Какие из книг последних десяти лет вы считаете наиболее успешными?

— Все проекты Бориса Акунина. В 2001-м вышла его «Любовница смерти», и мы в том же году продали 12 тысяч экземпляров этой книги. Акунин постоянно экспериментирует с форматами, ищет какие-то новые полиграфические решения, он всегда разный и этим привлекает. У каждого писателя, какой бы он ни был замечательный, есть свой срок активных продаж, и, как только он заканчивается, тиражи падают. Для читателей автор в какой-то момент становится слишком предсказуемым, они еще могут прочитать его текст в сети, но книгу уже не купят. Акунин в этом отношении уникален. Его совокупные продажи в нашем магазине за последние десять лет — 200 тысяч экземпляров. Даже у Джоан Роулинг в два раза меньше. Акунин и сейчас продается лучше, чем «Пятьдесят оттенков серого», хотя во всем мире говорят о сумасшедших продажах этой книги. У нас были хорошие продажи «Пятидесяти оттенков», но они не сумасшедшие — 3600 экземпляров в прошлом году.

У Людмилы Улицкой не такие продажи, как у Акунина, тем не менее она в числе лидеров — за последние десять лет мы продали 40 тысяч экземпляров ее книг. Весомо? Еще могу назвать Виктора Пелевина, Дину Рубину, Татьяну Устинову. Уникальный случай — Павел Санаев. Его книга «Похороните меня за плинтусом» на протяжении всех десяти лет была в рейтингах. У нас есть еще лишь одна такая книга — «Все потерять — и вновь начать с мечты…» Вадима Туманова, но эту книгу по желанию автора продаем только мы.

— В день выхода очередного тома про Гарри Поттера очереди в магазине выстраивались?

— Когда вышла последняя книга на английском языке, мы оказались единственным магазином в России, который подключился к всемирным продажам. По московскому времени они должны были начаться в три часа ночи. Книга была завезена, но раньше назначенного времени мы ее не продавали. Люди стали занимать очередь с шести часов вечера. Мы начали ровно в три часа ночи и за час с небольшим продали тысячу экземпляров. Никто больше не решился заказать столько книг на английском языке. Я смотрела на людей, и меня переполняло чувство гордости, что в России так хорошо стали знать языки. В основном это была молодежь, но были и люди среднего возраста, и дедушки с бабушками, которым ребенок сказал: «Чтобы утром под подушкой была книга». А когда они все вышли на Тверскую, возбужденные, всем же было интересно, останется Гарри Поттер жив или нет, чтобы успокоить их, жители соседних домов стали лить сверху воду.

Марина Каменева – одна из самых значимых персон в отечественной книжной индустрии

Фото: Мария Плешкова

— Что может сделать магазин для продвижения той или иной книги?

— Для зарубежных авторов у нас есть специальный шкаф с флажками, где мы пишем: «Лучший автор года в такой-то стране». Мы не пытаемся ничего навязать людям, это всего лишь своего рода навигация, мы хотим помочь сориентироваться тем, кто интересуется зарубежной литературой. Мы сделали специальные шкафчики «Дебют» для авторов, которые написали первую книгу, ведь им очень сложно пробиться. В свое время мы так Андрея Аствацатурова раскрутили. Мы прочитали его первую книгу «Люди в голом». Нам понравилось, и мы сделали ее книгой месяца, это еще одна наша фишка. Таким образом, в фокусе оказывается автор, до сих пор никому неизвестный. Это может быть дебют зарубежного писателя или детская книга. В этом случае важно никогда не обманывать покупателя. Это то, чему я учу своих работников. Когда мы даем «Топ-10 биографий», то будьте уверены, что это десять самых продаваемых биографий, и, если издатели предлагают нам поместить какую-то книгу в топ-10, а это не соответствует действительности, мы никогда не будем этого делать. Доверие покупателей не купишь за деньги, и мы не хотим его терять. Мы стараемся быстро реагировать на присуждение всевозможных литературных премий, причем

не только российских, и рассказывать людям о лауреатах и их произведениях.

В магазине на Воздвиженке у нас появилось еще одно ноу-хау — нестандартные выкладки. Это как раз то, что нужно современному читателю. Мы придумали это сами, этого нет нигде в мире. Моя любимая «Это нам запрещали читать», оттуда очень хорошо книги покупают, или выкладка «Это сейчас читает весь мир» — там могут лежать и художественные книги, и литературоведческие, и фантастика, и детективы. Или еще один способ сфокусировать внимание читателя. Когда в Пушкинском музее была выставка прерафаэлитов-художников, мы выложили на видное место и красиво оформили сборник прерафаэлитов-поэтов. Вы не представляете, сколько мы продали. Издатели потом молились на нас. Иначе эту книгу никто бы не заметил.

На Воздвиженке у нас существует специальная программа по продвижению культуры, литературы и языка разных стран. В отдельном зале мы собираем все, что у нас есть по этой стране, вплоть до сувенирной продукции, и красиво оформляем. Это ведь очень удобно: прийти и найти все, что тебя интересует, в одном месте. Этого нет нигде, потому что не положено по книжной классификации. Но нам приходится нарушать традицию. Если к нам приходят молодые люди, им все равно, как будут стоять книги — по классификации или нет, им надо увидеть, купить и идти дальше. Я им не буду рассказывать, что здесь все должно стоять по алфавиту от «А» до «Я». Магазин на Воздвиженке создавался как магазин завтрашнего дня, и мне самой было интересно экспериментировать, потому что магазин на Тверской более классический. Мы пытаемся его менять, но это нельзя делать слишком резко, потому что люди сюда ходят десятилетиями. Некоторым даже нравится, что здесь тесно, они любят потолкаться, на Воздвиженке для них слишком много пространства. И к каждому покупателю, который любит толкаться и который не любит толкаться, который любит классическую музыку и который не любит классическую музыку, мы должны найти подход.

Таблица 2:

Авторы — лидеры совокупных продаж в магазине «Москва», 2003–2013 гг

— Как вы оцениваете работу издательств? Насколько качественна и разнообразна продукция, которую они вам поставляют?

— Я преклоняюсь перед работой издательств, и особенно редакторов. С учетом того объема информации, который им приходится перерабатывать, они просто герои, я даже не понимаю, как они с этим справляются. Им тоже приходится меняться. Они стали более внимательно относиться к своим издательским портфелям. Они не хотят рисковать, предпочитают выпускать уже известных авторов. С одной стороны, это хорошо, с другой — новых имен появляется все меньше. Но единственное, о чем мы с ними ведем активные переговоры, это система ценообразования. Нам тяжело конкурировать с онлайн-ритейлом, поэтому мы говорим: «Вам нужны книжные магазины? Если они все-таки нужны, тогда будьте более корректны в вопросах ценообразования». Если у «Озона» не пойдут книги, они, так же как и продуктовый ритейл, будут торговать другим товаром. Если не поддерживать книжные магазины, они могут просто исчезнуть.

Хотя по большому счету, когда мы говорим о бизнесе, то должны обсуждать только экономические аспекты. Книжный магазин живет по тем же законам, что и любой другой бизнес. Вам любой эксперт скажет, что помещение на Тверской можно использовать куда с большей выгодой. Вот почему магазины закрываются. Мы все время чувствуем противоречие в нашей работе. С одной стороны — бизнес, и мы им занимаемся уже сорок лет, с другой — мы отягощены советским подходом к книге как неотъемлемой части духовной жизни общества. Поэтому мы не занимаемся бизнесом в чистом виде: сегодня выгодно продавать книги — у нас продаются книги, завтра невыгодно — значит у нас меха, или золото, или что-то еще.

Для книжников это всегда очень тяжелая история. Книги продаются все хуже, и мы делаем все, что можем. Многое делает Российский книжный союз, благодаря ему удалось сохранить какие-то магазины, но это не общая стратегия, это отраслевые потуги самосохранения. Мы пытаемся сказать, что не только на себя работаем, мы болеем за социум, в котором нам дальше жить. Для этого и денег слишком много не надо от государства, на все эти программы, для этого скорее нужна внутренняя воля, чтобы чиновники чаще говорили об этом, чтобы было больше социальной рекламы. Авторов, которые получают премии, нужно обязательно возить по стране. Попытки делаются, но все это как-то отрывисто, а это должно стать правилом. Есть замечательный автор — Юрий Буйда, ставший в этом году одним из лауреатов премии «Большая книга». С моей точки зрения, потрясающий писатель, но, увы, не покупают его книги. Мы уже не раз пытались привлечь к нему внимание покупателей, но пока таких продаж, как хотелось бы, нет.

Таблица 3:

Лидеры продаж нон-фикшн в магазине «Москва» за 2005, 2007–2013 гг.

— Как долго сможет « Москва» оставаться именно книжным магазином?

— Не знаю. Не могу вам дать обещание на тот счет, что здесь всегда будет книжный магазин «Москва». Потому что наши желания не всегда совпадают с нашими возможностями. Но мы будем стараться.

Остаться на рынке

Александр Кокшаров

Российский миллиардер пытается сохранить книжную торговлю на улицах британских городов. Удастся ли книжным магазинам выжить в конкуренции с гигантом онлайн-ритейла Amazon — вопрос открытый

Фото: Reuters

Самый центр Лондона, идущая на запад от Сохо в сторону Гайд-парка улица Пикадилли. Совсем рядом с площадью Пикадилли-сёркус находится шестиэтажное здание в брутальном стиле 1960-х. Все здание занимает один магазин — книжный Waterstones. Флагманское здание на Пикадилли — самый большой магазин сети: в нем 13,5 км книжных полок и более 150 тыс. книг. На витрине на первом этаже выставлены бестселлеры, завлекающие прохожих зайти в магазин, — благодаря огромному выбору уйти без покупки практически невозможно, нужно иметь недюжинную силу воли.

yandex_partner_id = 123069; yandex_site_bg_color = 'FFFFFF'; yandex_stat_id = 3; yandex_ad_format = 'direct'; yandex_font_size = 0.9; yandex_direct_type = 'vertical'; yandex_direct_limit = 2; yandex_direct_title_font_size = 2; yandex_direct_header_bg_color = 'FEEAC7'; yandex_direct_title_color = '000000'; yandex_direct_url_color = '000000'; yandex_direct_text_color = '000000'; yandex_direct_hover_color = '0066FF'; yandex_direct_favicon = true; yandex_no_sitelinks = true; document.write(' sc'+'ript type="text/javascript" src="http://an.yandex.ru/system/context.js" /sc'+'ript ');

При этом часть витрины для центра Лондона выглядит весьма необычно — за стеклом выставлены книги на русском языке. Пушкин и Лермонтов, Толстой и Достоевский, Платонов и Булгаков, Пастернак и Ахматова, Пелевин и Акунин. Автобиографии Ширвиндта и Горбачева, биографии Путина и Ходорковского. Художественная литература для детей — и вся поттериана Роулинг на русском, и «Вредные советы» Остера, и «Незнайка на Луне» Носова. Художественные альбомы о питерском Эрмитаже, ростовской финифти, Московском Кремле и русских абстракционистах ХХ века. И еще около 5 тыс. книг в «русском магазине» Waterstones, открытом полтора года назад и ориентированном примерно на 50 тыс. живущих в Лондоне русских.

Появление магазина русской книги не случайно. В мае 2011 года владельцем книжной сети Waterstones стал россиянин Александр Мамут , купивший ее за 90 млн долларов у специализирующейся на магазинах по продаже дисков и музыки компании HMV (в начале 2013 года обанкротившейся, но после реструктуризации вновь заработавшей). Обладая личным состоянием в 2,3 млрд долларов (по оценке российской версии журнала Forbes), Мамут входит в топ-50 самых богатых российских бизнесменов. Александр Мамут назначил новым руководителем Waterstones Джеймса Донта , основателя независимой сети книжных магазинов в Лондоне Daunt Books. А вот Тима Уотерстоуна , основавшего компанию с первого книжного в Челси в 1982 году, вопреки ожиданиям, новый владелец решил к руководству сети не привлекать.

Книжный универмаг

Автор этих строк попал во флагманский Waterstones на Пикадилли еще в далеком 1992 году, когда старшеклассником по школьному обмену оказался в Англии. Для приехавшего из постсоветской реальности подростка такой магазин показался чем-то фантастическим. Из-за бесконечных рядов книжных полок магазин больше был похож на библиотеку, чем на обычный книжный с прилавками и продавцами за ними. Любую книгу можно было взять с полки и читать прямо тут же, в магазине, усевшись либо в одно из кожаных кресел, либо просто на пол, покрытый мягким ковровым покрытием. При этом засевшего за чтение покупателя никто из продавцов не прогонял и не подгонял. Более того, книги можно было даже брать с собой в находящееся на верхнем этаже кафе, чтобы пролистать (или даже довольно серьезно проштудировать) их за чашкой кофе или чая.

Такая модель похожего на библиотеку книжного, в котором нет прилавков, можно свободно гулять между отделами, где есть кафе и туалеты, а покупки можно оплатить в кассах на первом этаже, то есть совсем как в универмаге, появилась в Британии в начале 1980-х. Уроженец шотландского Глазго и выпускник Кембриджского университета Тим Уотерстоун в разгар кризиса на рубеже 1970–1980-х потерял работу

в WHSmith, ритейлере книг, периодики и канцелярской продукции. Перед увольнением работодатель отправил Уотерстоуна в командировку в США, чтобы тот изучил американский опыт и открыл филиал британской компании по другую сторону Атлантики. Заокеанский бизнес, впрочем, не задался из-за сложной экономической ситуации в обеих странах.

Воспользовавшись выплатой за увольнение из WHSmith, Уотерстоун решил создать собственный книжный. Он выбрал становившийся вновь популярным среди богатых лондонцев район Челси и попытался создать «новую разновидность книжного магазина», такого, в котором покупателям хотелось бы проводить время. Для этого Уотерстоуну пригодились привезенные из США наблюдения. В первом Waterstone’s (тогда название писалось с апострофом) работали образованные и начитанные сотрудники, а в самом магазине стали проходить встречи с авторами, готовыми подписать свои книги. Модель оказалась успешной — уже через десять лет компания имела более 300 магазинов по всей Британии, включая осиновые города и университетские кампусы.

Успех Waterstones привел к тому, что WHSmith в 1993 году получила контрольный пакет в компании. Через четыре года Тим Уотерстоун пытался совершить обратную сделку — по покупке всей группы компаний WHSmith, но ему это не удалось. В результате в 1998-м Waterstones была продана компании HMV — совместному розничному бизнесу звукозаписывающих студий EMI и Advent International. Тогда же, в конце 1990-х, Waterstones открыла свой интернет-магазин, пытаясь конкурировать с только что пришедшим на британский рынок американским интернет-ритейлером Amazon. Однако эта борьба не удалась: Amazon, работавший с огромных складов в сельской местности, мог предлагать покупателям куда более выгодные (в среднем на 20–30%, но иногда и на 50% ниже) цены, чем магазины, расположенные в центральных районах городов. Уже в 2001 году Waterstones.co.uk был продан конкуренту, поскольку компания хотела «сконцентрироваться на магазинах на центральных улицах и в университетах».

Но частая смена топ-менеджеров (и сопровождавшее ее изменение стратегических целей) привела к тому, что Waterstones стала терять свои позиции. Впрочем, похожее происходило и с другими книжными ритейлерами, стремительно проигрывавшими онлайн-магазину Amazon, который переманивал покупателей благодаря низким ценам. В 2009 году в Британии обанкротились и были закрыты книжные сети Borders и Books Etc.

В январе 2010-го HMV Group объявила, что продажи Waterstones в Рождество 2009 года оказались на 8,5% ниже, чем годом раньше. И это несмотря на то, что совсем недавно, в 2008-м, книжная сеть получила приз «Лучший книжный магазин года в Британии». Падающие продажи привели к очередной отставке топ-менеджера компании. Но и этого оказалось недостаточно: акции компании подешевели на 20%, а HMV Group объявила о закрытии 20 филиалов в начале 2011 года.

Спаситель с востока

В этот критический для Waterstones момент на горизонте появился покупатель из России. О сделке с A&NN Capital Fund Management, компанией под контролем Александра Мамута, было объявлено в мае 2011 года — завершена она была уже в июне. Большинство книжных издательств приветствовало сделку как «шаг вперед в сторону восстановления физического присутствия», при этом ожидая дальнейшего сокращения числа филиалов. По мнению главы издательства Random House Гейл Рибак , сделка оказалась «хорошей новостью как для издателей, так и для книголюбов».

Уже спустя год Waterstones начала ремонтировать многие книжные, возвращая им былой лоск. Как сообщала британская газета The Guardian, Мамут инвестировал миллионы долларов в сотню филиалов сети в течение 2012 года. Программа модернизации книжных включала не только замену мебели и ковровых покрытий, но и установку бесплатного беспроводного интернета Wi-Fi, реорганизацию отделов и пространственной компоновки. Кроме того, вместо сетевых кафе Costa и Starbucks, действовавших по франшизе, в книжных Waterstones было создано собственное Cafe W.

В компании отказались от прежнего централизованного подхода. Если раньше во всех магазинах Waterstones от Абердина на севере до Брайтона на юге закупались примерно одинаковые книги, которые расставлялись по разработанному в головном офисе плану, то сейчас менеджер каждого филиала сам определяет ассортимент и расстановку книг.

При новом владельце Waterstones начала активно сотрудничать со своим главным конкурентом — интернет-магазином Amazon. Так, с октября 2012 года в книжных сети можно купить Kindle — планшеты-ридеры Amazon и прямо в магазине подсоединиться к беспроводному интернету, чтобы скачивать электронные книги.

Через два года купленная Мамутом Waterstones уменьшила число филиалов — с 297 в мае 2011 года до 275 в октябре 2013-го. В компании, несмотря на сокращения (рабочие места потеряли 200 из 487 менеджеров), сегодня работают около 4,5 тыс. человек. Все принятые новым директором Джеймсом Донтом меры, впрочем, не дали результата. Если в 2011 году убытки Waterstones составили 43 млн долларов, то в 2012-м — уже

61 миллион. Правда, рост убытков был связан с увеличением расходов на ремонт и реструктуризацию сети. Донт считает: тот факт, что в прошлое Рождество продажи выросли на 5% по сравнению с предыдущим годом, указывает на возможности для роста.

То, что Waterstones до сих пор является убыточной, неожиданно изменило имидж компании — как среди издателей, так и читателей, — к лучшему. «Когда я начинал работать в книжном бизнесе, все ненавидели Waterstones за его стратегию увеличения доли рынка и вытеснение независимых книжных. Сейчас же все поддерживают нас», — рассказал в недавнем интервью The Guardian Джеймс Донт, намекая на то, что главным «злодеем» в отрасли теперь считается вовсе не сеть книжных магазинов, а онлайновый Amazon.

Реформаторский подход менеджера Waterstones и правда помог ему набрать дополнительные баллы в индустрии. «Он показал, что существует будущее для эффективных книжных магазинов на центральных торговых улицах. Еще несколько лет назад было невозможно такое представить», — утверждает Филипп Джоунс , редактор журнала The Bookseller. Впрочем, для того чтобы вернуться к прибыли и восстановлению позиций, книжной сети понадобятся еще время и усилия. «Что больше всего нужно Waterstones сейчас — это инвестиции в магазины и сотрудников. Если владелец сможет это себе позволить, то издатели и покупатели будут приветствовать их, а не чрезмерно волноваться о финансовых результатах».

Впрочем, менеджера Waterstones куда больше волнует не финансовый, а экзистенциальный для книжной отрасли вопрос. «В мире, в котором доминируют планшеты и социальные сети, у людей остается все меньше времени читать», — переживает Джеймс Донт. И все же, пока сохраняют платежеспособность поколения, выросшие на книгах, шансы вернуть свои позиции на книжном рынке у Waterstones есть.

Лондон

Идеологическим рефлексам — бой!

В качестве «главных» мы представляем пятнадцать книг, а хотелось бы, честно говоря, раза в два больше. Потому что выбрать пятнадцать лучших книг на общественно-политические темы — из числа издававшихся в России в последние лет пять-семь — практически невозможно. За бортом останутся очень важные книги (многие из них упомянуты в обзоре научно-популярной литературы, см. стр. 66), без которых и оставшиеся будут выглядеть как-то сиротливо. Однако нельзя объять необъятное, поэтому нам пришлось сделать выбор. Некоторые из этих книг показались нам действительно самыми-самыми важными, некоторые просто важными, но актуально смотрящимися в текущей ситуации в России и в мире, а некоторые просто очень хорошими, при этом изданы они лишь недавно, поэтому стоит обратить на них внимание читателя. В любом случае ни одна из этих книг общую картину не портит. И все эти книги удовлетворяют нашему главному критерию: они показывают сложность, многомерность мира в противовес господствующим в масс-медиа черно-белым стереотипам.

yandex_partner_id = 123069; yandex_site_bg_color = 'FFFFFF'; yandex_stat_id = 3; yandex_ad_format = 'direct'; yandex_font_size = 0.9; yandex_direct_type = 'vertical'; yandex_direct_limit = 2; yandex_direct_title_font_size = 2; yandex_direct_header_bg_color = 'FEEAC7'; yandex_direct_title_color = '000000'; yandex_direct_url_color = '000000'; yandex_direct_text_color = '000000'; yandex_direct_hover_color = '0066FF'; yandex_direct_favicon = true; yandex_no_sitelinks = true; document.write(' sc'+'ript type="text/javascript" src="http://an.yandex.ru/system/context.js" /sc'+'ript ');

Большинство важных политических и экономических тем подается сегодня в предельно упрощенном виде. Примерно как если бы на основании того, что пить ледяную воду нельзя, потому что можно простудиться, вас все время старались бы напоить раскаленным свинцом. Минимум полутонов, только линейные зависимости, там плохо — тут хорошо; то, что лучше всего, возможно, где-то посередине — это едва ли не самая крамольная мысль, которую сегодня можно высказать. Свести несколько сотен показателей в одну цифру, назвать это рейтингом делового климата (Doing Business от Всемирного банка) и авторитетно заявить, что в Руанде (32-е место) делать бизнес значительно лучше, чем в Уганде (132-е место), а в Саудовской Аравии (26-е) и Нидерландах (28-е) примерно одинаково.

То же со всевозможными рейтингами свободы, коррупции и конкурентоспособности. При более или менее серьезном рассмотрении их методики рассыпаются, а результаты выглядят смехотворно, однако стоит какому-нибудь Freedom House выпустить очередной рейтинг, и все СМИ хором заголосят: Россия на таком-то месте! И дело не в том, что кто-то будет привычно твердить «позор!», а кто-то злиться, но в том, что в головы раз за разом вбивается одномерность мышления. В большинстве СМИ готовность выделять информационную слюну на очередной международный рейтинг доведена до уровня собачек Павлова…

Блок «главных книг» разбит на четыре подрубрики, книги, попавшие в каждую из них, объединены (по крайней мере, мы попытались, чтобы это было так) какой-то одной большой идеей. Для подрубрики «Политика» это тема демократии — ее соотнесение с государством, с историческими обстоятельствами, с технологическим укладом. Авторитетнейшие мировые исследователи положили десятилетия своей жизни, чтобы разобраться в том, что такое демократия. Насколько это сложная штука, они рассказывают весьма подробно и ясно. И в этой ясности мало утешительного. Начинаешь завидовать тем российским «демократам», которые, кажется, искренне верят, что, стоит провести в стране «одни свободные и честные выборы», и наутро страна станет Демократией, возможно, даже Развитой (последнее, впрочем, вряд ли, страна не та).

«Экономика» — это прошлое и будущее капитализма. Причем не вполне понятно, чего там больше — анализа прошлого или размышлений о будущем. Потому что прошлое капитализма довольно ясно дает нам понять, что дело пахнет керосином. Капитализм сам по себе система весьма неустойчивая, прогнозировать ее будущую траекторию — занятие неблагодарное, если только речь не пойдет о самых общих прогнозах вроде «ничего не понятно» и «будет нехорошо». Глобальная перебалансировка капиталистической системы идет полным ходом, основные ее характеристики очевидны, но к чему она приведет, не ясно, похоже, никому.

«Россия» — это попытка осмыслить травматический опыт новейшей истории нашей страны. Попытка вычленить главное и найти какие-то опорные точки.

Наконец, «Общество», пожалуй, самая путаная, но и самая интригующая часть. О том, как живут идеи, и о том, что иногда хорошо бы взглянуть на мир (на капиталистический мир, конечно) не через призму идей, а невооруженным глазом. Получится ли?

Хочется верить

Павел Быков

Демократизация — дело гораздо более многоплановое и непредсказуемое, чем это сегодня принято декларировать

Тилли Ч. Демократия.

Небольшая, менее 300 страниц, «Демократия» Чарльза Тилли — ни много ни мало энциклопедия вынесенного в заголовок вида общественного устройства. Тилли выделяет не просто все основные характеристики демократии, но также типы и подходы, по которым их можно сортировать и анализировать. Например, конституционный, сущностный, процедурный и ориентированный на процесс подходы. Иначе говоря, демократия для Тилли — это не нечто само собой разумеющееся, отвечающее некоему набору простых критериев (чем грешат многочисленные измерители «демократичности» вроде Freedom House). Демократия для Тилли — это нечто весьма тонкое, почти эфемерное; нечто, суть чего легко упустить, если впасть в формализм

и начетничество.

yandex_partner_id = 123069; yandex_site_bg_color = 'FFFFFF'; yandex_stat_id = 3; yandex_ad_format = 'direct'; yandex_font_size = 0.9; yandex_direct_type = 'vertical'; yandex_direct_limit = 2; yandex_direct_title_font_size = 2; yandex_direct_header_bg_color = 'FEEAC7'; yandex_direct_title_color = '000000'; yandex_direct_url_color = '000000'; yandex_direct_text_color = '000000'; yandex_direct_hover_color = '0066FF'; yandex_direct_favicon = true; yandex_no_sitelinks = true; document.write(' sc'+'ript type="text/javascript" src="http://an.yandex.ru/system/context.js" /sc'+'ript ');

Тилли вертит эту самую «демократию» во всех измерениях и направлениях. Но главными из них оказываются два: потенциал государства и его демократичность. Пожалуй, во введении этой пары показателей и заключается одно из принципиальных открытий Тилли. Он четко проговаривает то, что многочисленные политические шулеры стараются укрывать от постороннего взгляда. А именно: не бывает на свете Демократий — бывают Демократические государства. Демократия и сила государства вовсе не противоречат друг другу (хотя частенько утверждается: мол, у вас слишком много государства — надо бы поменьше, а демократии побольше), но взаимодополняют.

В самом деле, если в стране плохо работает полиция, если она коррумпирована, то что это означает: недостаток демократии (общество не может принудить полицию работать как надо) или слабость государства, которое не может заставить полицию работать как надо? Можно ли выбрать какой-то один из этих вариантов? И не является ли такая альтернатива ложной?

Очевидно, что является. Очевидно, что в идеале нужно двигаться сразу по двум этим направлениям. Общество побуждает власть, власть побуждает полицию. Однако в силу сложности и неоднозначности демократических механизмов контроля власти со стороны общества такое одновременное продвижение проблематично. Демократизация, политическая либерализация предполагают расширенное участие различных слоев общества в воздействии на власть; но если у вас инструменты такого воздействия слабы и плохо структурированы, то вы, продвигаясь в сторону расширения пространства политической борьбы, получите не увеличение контроля над полицией (коррумпированной и недисциплинированной) со стороны общества, а скорее превращение такой полиции в субъект политического действия — со всеми вытекающими.

Тилли выводит три возможных пути к построению демократического государства (см. диаграмму 1). Первый: построение сильного государства и его постепенная демократизация. Второй: постепенное укрепление государства через демократические процедуры. Третий: средний путь.

Понятно, что идеальных траекторий не бывает и каждая страна движется к желанной цели (или в силу обстоятельств — от нее) по своей уникальной траектории. И таких страновых траекторий Тилли приводит в своей книге целых семь: Венесуэла (1900–2006), Ирландия (1600–2006), Испания (1914–2006), Россия (1985–2006), Франция (1600–2006), Швейцария (1790–1848), ЮАР (1948–2006). И это весьма проработанные траектории — с точным анализом, как и почему получилось, что страна двигалась таким образом.

Удивительно, но в этой части исследование Чарльза Тилли оказалось весьма созвучно результатам совместного исследования «Эксперта», Института общественного проектирования и МГИМО «Политический атлас современности» (см. «Разбегающаяся политическая Вселенная» в «Эксперте» № 9 и «Политический атлас современности» в № 43 за 2006 год). Авторы «Атласа» отказались от использования так называемых экспертных оценок, которые вносят в подобного рода исследования значительную долю субъективизма. Они взялись собрать и обработать около 30 тыс. параметров (например, средний срок пребывания у власти главы государства за последние полвека или число партий) применительно к почти 200 странам. И скомпоновали по пяти основным компонентам: потенциал государства, масштаб угроз, демократичность режима, динамичность развития и международное влияние. После статистической обработки оказалось, что большинство стран довольно четко группируется в пределах эллипса, где помимо полюсов благополучия (государственность, демократия, качество жизни) и неблагополучия (бедность, зависимость, слабое государство и отсутствие демократии) есть дуги, которые можно интерпретировать как траектории транзита от неблагополучия к благополучию (или наоборот, у кого как получается, — см. диаграмму 2). Так вот, эти две транзитные траектории характеризуют два варианта пути, почти как у Тилли, — со слабым и сильным государством. И понятно, что страны «выбирают» тот или иной путь в силу множества исторических обстоятельств — наличия угроз и ресурсов для их преодоления, амбиций и традиций государственности и т. д. И путь, которым к «счастью» двигаются Китай или Иран, заказан для Гондураса и Фиджи — и наоборот.

Но вернемся к книге Тилли. Он предельно тщательно и конкретно анализирует опыт становления и развития (а также сворачивания) самых различных демократических государств, каждый раз пытаясь вычленить или проиллюстрировать основные принципы работы демократии. Так, одним из важнейших (и актуальнейших для России) является принцип доверия, в частности такой феномен, как сети доверия. «Демократии обязательно осуществляют частичное включение сетей доверия в публичную политику. Если базовые сети доверия, создаваемые гражданами для осуществления их коллективных предприятий, остаются в стороне от публичной политики, тогда у граждан мало стимулов, чтобы участвовать в этой политике, но очень сильны потребности укрыть свои социальные сети от политической интервенции. При таких условиях почти невозможно эффективно и последовательно претворять коллективную волю граждан в деятельность государства, по крайней мере без революции. Но полная интеграция, как при теократиях, родовых олигархиях и фашизме, также исключает возможность демократии. Это происходит недопущением перевода коллективной воли граждан — через переговоры — в деятельность государства», — пишет Тилли. И понятно, насколько такая картина сложнее того, что обычно рассказывают международные распространители демократии, для которых существует лишь два полюса: лучше и хуже.

Своими спокойными аккуратными рассуждениями Тилли, например, полностью уничтожает любимые аргументы о транспарентности (прозрачности): мол, чем больше транспарентности, тем лучше. Тилли, однако, показывает, что избыток прозрачности может быть ничуть не лучше, чем ее недостача.

И приводит пример удачной интеграции сетей доверия в сферу публичной политики: «В истории Европы первые случаи интеграции сетей доверия отмечаются в Республике Нидерланды в XVII в. Марджолайн Т’Харт указывает, что новое государство Нидерланды, в отличие от своих европейских соседей, уже и в XVII в. пользовалось большим доверием. Восстание Нидерландов в XVII в. против Испании привело к тому, что государственные финансы были организованы в исключительно рентабельную систему. По ходу дела бюргеры начали поспешно инвестировать в обеспеченные государством бумаги, связывая, таким образом, судьбу своих семей с установившимся режимом». Нидерландский пример показывает, что демократические практики формируются, может быть, и не случайно, но в результате того, как то или иное общество использует открывшиеся конкретные исторические окна возможностей. И если вы не воспользовались таким окном, то и демократия у вас будет получаться либо с опозданием, либо кривоватая. А пытаться внедрить демократические практики, так сказать, принудительно, по щучьему велению, и вовсе бессмысленно: скорее всего, не приживется.

Чрезвычайно интересным оказывается опыт Швейцарии, который наглядно демонстрирует, что постепенное движение к демократии не обязательно означает закрепление на завоеванных демократических позициях. Швейцария нам показывает, что зачастую потерпеть поражение на пути к демократии и откатиться назад для становления зрелого демократического государства полезнее, чем, выражаясь современным демократическим новоязом, прилежно выполнять домашнее задание по демократизации, присланное откуда-нибудь из Брюсселя или Вашингтона. «К 1847 г. Швейцария имеет самый низкий потенциал государства и демократии за весь описываемый период (1790–1848 годы. — “ Эксперт” ). Однако после того, как сторонники автономии и консерваторы нанесли своим противникам военное поражение, мирное урегулирование 1848 г. устанавливает национальный режим беспрецедентной демократии и высокого государственного потенциала… Она стала моделью децентрализованной демократии в Европе», — пишет Тилли. И эти его слова вселяют оптимизм. Может быть, и у нас в России все не настолько плохо. Может быть, и в России, в такой огромной и разнообразной стране, после того, как «сторонники автономии» и «консерваторы» нанесут поражение своим врагам, установится какой-нибудь беспрецедентный режим сильного государства и сильной демократии.

Тилли Ч. Демократия. — М.: Издательство Института общественного проектирования, 2007. — 264 с.

График 1

Потенциал государства и демократия

График 2

Траектории транзита от неблагополучия к благополучию

Конец послевоенного триумфа

Анашвили Валерий, главный редактор журнала «Логос»

В послевоенный период Европе удалось создать новый вид либеральной демократии, который страховал ее от повторения кровавых ошибок прошлого. Однако к настоящему моменту современное европейское демократическое устройство начинает разрушаться

Мюллер Ян-Вернер. Споры о демократии: Политические идеи в Европе XX века.

После Первой мировой войны европейский XX век, как считает Ян- Вернер Мюллер , стал эпохой демократии особого рода. Многие из новых демократических государств оказались разрушены в течение 1920–1930-х годов, что сделало диктатуру в глазах многих европейцев очевидным политическим «маршрутом в будущее». При этом парадоксальным образом даже наиболее радикальные социальные экспериментаторы, резко противопоставлявшие свои политические режимы либеральной парламентской демократии (с одной стороны, реальный государственный социализм и обещанное им полностью коммунистическое общество, с другой — фашизм), вынуждены были говорить на языке демократических ценностей. Более того, они настаивали, что сами как раз и являются демократами в собственном смысле слова. Мюллер приводит аргументы Джованни Джентиле , который, например, разъяснял своим американским читателям: «Фашистское государство... является народным государством и, в качестве такового, демократическим государством par excellence».

yandex_partner_id = 123069; yandex_site_bg_color = 'FFFFFF'; yandex_stat_id = 3; yandex_ad_format = 'direct'; yandex_font_size = 0.9; yandex_direct_type = 'vertical'; yandex_direct_limit = 2; yandex_direct_title_font_size = 2; yandex_direct_header_bg_color = 'FEEAC7'; yandex_direct_title_color = '000000'; yandex_direct_url_color = '000000'; yandex_direct_text_color = '000000'; yandex_direct_hover_color = '0066FF'; yandex_direct_favicon = true; yandex_no_sitelinks = true; document.write(' sc'+'ript type="text/javascript" src="http://an.yandex.ru/system/context.js" /sc'+'ript ');

И социализм, и фашизм обещали полностью реализовать ценности, ассоциирующиеся с демократией: равенство, прежде всего ту его форму, которая является более реальной, чем формальное равенство перед законом; подлинную причастность к общественному политическому телу; реальное, постоянное участие в политике, не в последнюю очередь ради создания коллективного политического субъекта — очищенной нации или социалистического народа, способного быть хозяином общей судьбы. При всей абстрактности лозунгов это работало. Признание таких ценностей привело к массовому дрейфу народов Европы в сторону от ценностей либеральной демократии.

Таким образом, были поставлены под сомнение базовые принципы либерального мироустройства. Критиковался свободный рынок как наиболее эффективный механизм распределения ресурсов и способ очистить экономический организм от фирм и институтов, работающих без прибыли. Фактически был нивелирован приоритет закона, ограничивающего способность государства вмешиваться в экономику (принцип минимального государства) и не позволяющего нарушать право собственности и другие неотъемлемые права граждан — свободу слова, совести и т. д. Правительства, опираясь на тайную или явную аккламацию (согласный отклик масс), возражали против снятия с государства бремени социальных обязательств — и вопреки либеральному требованию деполитизации подобных обязательств максимально их политизировали. Наконец, повсеместно торжествовала национализация, игнорирующая право частной собственности, что для классического либерализма являлось абсолютным экономическим злом. Как говорил Людвиг фон Мизес, «программа либерализма — собственность, то есть частная собственность на средства производства. Все остальные требования выводятся из этого фундаментального».

Совокупность этих принципов в сочетании со свободными выборными процедурами дают «либеральную демократию», задача построения которой встала перед европейскими странами после Второй мировой войны.

Демократия без золотого века

Мюллер отмечает важную вещь: «Мы сможем разобраться в особом характере демократий, построенных в Западной Европе после 1945 г., только если поймем, что они строились с оглядкой на недавнее фашистское прошлое и претензии восточных конкурентов на “подлинную” демократию. Послевоенные демократии создавались не просто в противовес государственному террору или агрессивному национализму, но и в противовес тоталитарной концепции стихийного исторического действия, осуществляемого коллективными политическими субъектами, такими как нацистская Volksgemeinschaft».

Кроме того, Мюллеру удается подметить еще один существенный момент в понимании современных европейских демократий. Говорить, что во второй половине XX века происходило «возвращение демократии» или «возвращение либерализма» сначала в большинстве стран Западной Европы, а затем в Южной и Восточной Европе, — значит высказывать хотя и правильный, но с исторической точки зрения слишком общий тезис. Скорее европейцы создали нечто новое, а именно весьма ограниченную демократию (прежде всего с помощью неизбираемых институтов, таких как конституционные суды).

«Конституционалистский этос таких демократий был, несомненно, враждебен идеалам неограниченного народного суверенитета, а также “народным демократиям” и, позднее, “социалистическим демократиям” на Востоке, которые в теории продолжали опираться на понятие коллективного (социалистического) субъекта, овладевающего историей. Часто забывают, что этот новый набор институтов не оправдывался унаследованными политическими языками либерализма, поскольку, как считалось, именно либерализм проложил путь к тоталитарным кошмарам XX века. В том же свете должны быть поняты и две особенно важные послевоенные новации — демократическое государство благоденствия и Европейское сообщество. Первое должно было предотвратить возвращение к фашизму, предоставляя гражданам гарантии защищенности или даже, как это однажды сформулировал британский лейборист Най Биван, “безмятежного существования”. Европейская интеграция, с другой стороны, должна была наложить дополнительные ограничения на национально-государственные демократии с помощью неизбираемых институтов».

И здесь мы можем согласиться с Мюллером в том, что это ставит под сомнение само существование в годы после Второй мировой войны «золотого века» демократии. Те политические конструкции, которые были хороши для обеспечения безопасности и безмятежности послевоенного существования Европы и защиты от угрозы фашизма, коммунизма и взаимного национального уничтожения, — эти политические конструкции постепенно разболтались, износились и сейчас содержат в себе заряд довольно чувствительных опасностей совсем другого рода.

Фото: Reuters

Капитальная эффективность

Каталог угроз для существования современного демократического мира подробно рассматривает, например, Стейн Ринген , делая это в контексте разрушающегося баланса «законодательная власть—исполнительная власть—судебная власть» в национальных государствах ЕС, приводя свидетельства кризиса послевоенной «экономической» демократии (который, как он считает, не затрагивает политические аспекты демократии) и указывая, что «пять тенденций, заметных на том поле, где встречаются демократия, публичная политика и капитализм, содействуют решительным переменам в балансе власти».

Вот эти тенденции.

Во-первых, в ходе экономического роста колоссально усиливается сама экономическая власть. Политическая власть остается неизменной: у каждого избирателя только один голос. Экономическая власть возрастает: каждый держатель капитала получает прибавку к своему состоянию. Чем крупнее капитал, тем громче его голос.

Во-вторых, частный капитал не только накапливается, но и все сильнее концентрируется в руках небольшой элиты. Да, владельцами значительных состояний оказывается все больше людей, но одновременно происходит общая концентрация капитала вследствие его перераспределения.

В-третьих, в ходе экономической либерализации частный капитал получает (впервые или снова) доступ к сферам, ранее находившимся под непосредственным политическим контролем. В европейских благотворительных государствах коммунальные услуги подвергаются массовой приватизации, а общественные услуги (от школ и больниц до транспорта и тюрем) все в большей степени предоставляются разнообразными смешанными «частно-государственными компаниями».

В-четвертых, в то время как политическая власть вытесняется или выталкивается из рыночных сфер, частная экономическая власть вторгается в политические сферы. Основной механизм этого процесса — эскалация затрат на содержание партий и политические кампании, в результате чего политическая власть порой оказывается в руках тех, кто способен финансировать политическую деятельность и заинтересован в этом.

Наконец, в-пятых, с развитием глобализации и новых электронных технологий рынки капитала приобретают международный характер и начинают покидать национальное государство. Это радикально укрепляет власть капитала. С одной стороны, он более или менее освобождается от политического контроля, который в конечном счете — невзирая на существование ЕС — остается в руках национальных государств. С другой стороны, если капитал видит, что его свободе и прибыльности угрожает законодательство той страны, в которой он действует, он может пригрозить бегством на более благоприятные рынки в более дружественные страны. Можно назвать это угрозой бегства. Реальность этой угрозы наделяет капитал беспрецедентным правом вето применительно к экономическому законодательству.

Ян-Вернер Мюллер пишет, что «нет никаких причин праздновать триумф западноевропейского послевоенного конституционного урегулирования и вдохновлявших его идей. Надеюсь, что осознание того, как к этому пришли европейцы, сможет хотя бы в какой-то степени способствовать развенчанию утешительной иллюзии, что либеральная демократия с необходимостью является позицией, внутренне присущей Европе или всему Западу в целом». Но, вопреки замыслу автора, книга получилась не об этом — точнее, не столько об этом. Я еще не встречал более ясного и точного изложения именно «споров о демократии» в XX веке — многогранного, увлекательного, всестороннего. Если вам интересно, «как это было», как европейские интеллектуалы и политики размышляли о демократии и почему они размышляли именно так, а не иначе, то без книги Мюллера обойтись невозможно.

Мюллер Ян-Вернер. Споры о демократии: Политические идеи в Европе XX века. — М.: Издательство Института Гайдара, 2014. — 400 с.

Нефть: капитал против демократии

Анашвили Валерий, главный редактор журнала «Логос»

Изменение типа основного энергоносителя существенно меняет политический режим. Пример тому — выход на энергетическую авансцену угля, инструмента власти рабочих, и последующее его вытеснение нефтью, ослабившее их способность к коллективному действию

Митчелл Тимоти. Углеродная демократия: Политическая власть в эпоху нефти.

Неожиданное сопоставление вида энергии, которую использует человечество для своего выживания, и политической формы, в которой это выживание происходит, при ближайшем рассмотрении оказывается не столь уж неожиданным.

Двести лет назад вся энергия, необходимая людям для поддержания жизни, почти полностью поступала из возобновляемых источников, питавшихся от Солнца. Солнечная энергия преобразовывалась в зерно и другие злаки, обеспечивая человека пищей; в луга, на которых паслись животные, трудившиеся на человека, а также служившие для него пищей; в леса, поставлявшие древесное топливо; в ветряную и водяную энергию, использовавшуюся для движения транспорта и механизмов.

yandex_partner_id = 123069; yandex_site_bg_color = 'FFFFFF'; yandex_stat_id = 3; yandex_ad_format = 'direct'; yandex_font_size = 0.9; yandex_direct_type = 'vertical'; yandex_direct_limit = 2; yandex_direct_title_font_size = 2; yandex_direct_header_bg_color = 'FEEAC7'; yandex_direct_title_color = '000000'; yandex_direct_url_color = '000000'; yandex_direct_text_color = '000000'; yandex_direct_hover_color = '0066FF'; yandex_direct_favicon = true; yandex_no_sitelinks = true; document.write(' sc'+'ript type="text/javascript" src="http://an.yandex.ru/system/context.js" /sc'+'ript ');

Солнечное излучение оставалось основным источником энергии примерно до 1800 года. Однако оно было весьма неэффективной формой энергии и его преобразование в форму, доступную для переработки и присвоения, требовало значительной территории. Потребность в энергии поощряла относительно рассеянные формы проживания — вдоль рек, возле пастбищ и неподалеку от больших лесных массивов, поставлявших древесину для отопления. «Временная шкала производства энергии зависела от скорости фотосинтеза в сельскохозяйственных культурах, продолжительности жизни животных и времени, требующегося для восстановления пастбищ и пополнения запасов древесины. Ископаемое топливо, напротив, является формой энергии, в которой огромные объемы пространства и времени оказались как бы спрессованы в концентрированном виде», — пишет Тимоти Митчелл.

Новая власть

Уголь и нефть сделали доступными запасы энергии, равноценные десяткам лет органического роста и сотням гектаров биомассы. Более того, теперь они были заключены в компактных и транспортабельных твердых веществах и жидкостях. Народы оказались освобождены от вековой зависимости жить на больших территориях, которые ранее требовались для первичного производства энергии. Регионы, чья экономика основывалась на древесине, использовавшейся в качестве топлива, обогрева и для развития промышленности, теперь не были привязаны к ограничениям, обусловленным размерами лесных массивов и расстоянием до них. Благодаря новому социально-энергетическому метаболизму большая часть населения теперь могла жить в одном месте — без непосредственного доступа к сельскохозяйственным землям и другим возобновляемым ресурсам, то есть в городах, размеры которых более не были ограничены несовершенными способами поставки энергии.

Но эти изменения несли в себе нечто гораздо более важное, чем увеличение доступных человечеству килоджоулей или внешнего вида их «упаковки». Сто лет назад широкое применение угля наделило работников новой властью.

Движение невиданного ранее количества топлива по узким фиксированным каналам, которые шли от угольной шахты по железнодорожным и судоходным путям к фабрикам и электростанциями, создало в этой циркуляции уязвимые точки, в которых забастовка рабочих могла парализовать всю энергетическую систему, прежде рассеянную и потому не столь уязвимую: «Способность организованных рабочих собирать политическую машину из сетей и узловых точек энергетической системы, основанной на угле, сформировала особые разновидности массовой политики, которая возникла или могла вот-вот возникнуть в первой половине XX века. Западные правительства, ослабленные этой новой силой, уступили требованиям предоставить избирательное право всем гражданам, ввести новые налоги для богатых, создать систему здравоохранения, страхования на случай промышленных травм и нетрудоспособности, пенсионную систему, а также принять иные меры по базовому улучшению благосостояния людей. Демократические требования большего равноправия в коллективной жизни выдвигались благодаря потоку угля и его прерыванию».

Начиная с 1880-х годов шахтеры стали играть ведущую роль в оспаривании режима труда и частной власти работодателей, что выразилось в рабочем активизме и мощнейшей политической мобилизации: «В период 1881–1905 годов в Соединенных Штатах шахтеры устраивали забастовки в три раза чаще, чем в среднем по всем ведущим отраслям, и в два раза чаще, чем в следующей за ними по степени политической активности отрасли — табачной. Кроме того, шахтерские забастовки длились гораздо дольше других».

Могло ли это устроить тех, кто испытывал на себе это рабочее давление? Разумеется, нет. И решение было найдено довольно быстро. Нефть!

Интенсификация добычи и использование нефти все большим количеством способов (от частного применения в домах до автомобильной и химической промышленности) реорганизовали сети ископаемого топлива так, что изменили механику демократии. Возможности для выдвижения демократических требований изменились как в странах, которые зависели от добычи нефти, так и в странах, зависевших от ее использования.

Рабочие-нефтяники, в отличие от шахтеров, оставались на земле, ближе к управляющим, следящим за их трудом. Кроме того, транспортировка нефти требовала меньших финансовых и человеческих затрат. Насосные станции и трубопроводы легко заменяют железные дороги: «Фактически нефтепроводы были изобретены как средство, позволяющее лишить людей возможности перекрывать поток энергии. Впервые они были внедрены в Пенсильвании в 1860-х годах, чтобы обойти требования о повышении оплаты погонщикам, перевозившим бочки с нефтью на железнодорожный склад в повозках, запряженных лошадьми». И хотя трубопроводы были уязвимы для саботажа или порчи, их восстановление было гораздо более быстрым и легким, чем работа над последствиями саботажа или порчи железнодорожных путей.

Ко второй половине XX века правительства решили во что бы то ни стало выбить у рабочих ту необычайную силу, которую те приобрели в эпоху угля, требуя улучшения коллективной жизни, что привело к демократизации Европы. Ослабить ее посредством простого инженерного проекта: перехода с угля на нефть и газ. И ярким примером такого рода активности служит, в частности, хорошо известный План Маршалла.

На какой-то момент шахтеры стали главной движущей силой демократизации политических систем Запада

Фото: East News

Нефть победила

У финансируемой американцами реорганизации Европы было несколько составляющих, но основными стали следующие. Европейское объединение угля и стали, созданное в качестве первого шага к политическому союзу в Европе, снизило конкуренцию в угольной отрасли. Оно поддержало механизацию добычи угля, причем на смягчение негативных последствий от вызванного этой механизацией закрытия шахт и безработицы были выделены специальные средства. Соединенные Штаты помогали финансировать программу, которая снизила способность шахтеров проводить эффективные забастовки, резко сократив их число и упростив поставки угля из-за границы.

Но главным было даже не это. Основной составляющей плана стала нефть. США финансировали переход европейской энергетической системы с угля на нефть, потребление которой все увеличивалось и увеличивалось, что позволяло ослабить позиции европейских шахтеров-угольщиков и нанести поражение левым.

«Корпоративная демократия послевоенной Западной Европы строилась ради этой реорганизации потоков энергии. Средства Программы восстановления Западной Европы помогли оплатить создание нефтеперерабатывающих заводов и установку работающих на нефтяном топливе промышленных бойлеров, построив инфраструктуру, необходимую для перехода с угля на нефть. США поощряли строительство дорог, выделив странам, участвовавшим в программе, 432,5 млн долларов на закупку американских автомобилей, а также субсидировали итальянских и французских автопроизводителей. В Западной Европе не было крупных месторождений нефти, так что дополнительная нефть поступала с Ближнего Востока [где работали американские нефтедобывающие компании]», — пишет Митчелл.

США также взялись поставлять сталь и строительное оборудование в Персидский залив для строительства трубопровода, идущего с востока Саудовской Аравии в Средиземноморье и позволившего быстро увеличить поставки нефти в Европу. Одновременно администрация Плана Маршалла разработала глобальный ценовой план для нефти. Нефть с Ближнего Востока была гораздо дешевле, если сравнивать с соответствующими затратами на американскую нефть, цена на которую зависела от выделяемых государством квот на добычу. Однако у Европы не появилось возможности воспользоваться дешевой ближневосточной нефтью — согласно этому плану, она поступала в Европу по очень высокой цене, цене импорта из США: «Более 10% средств Программы по восстановлению Европы шло на приобретение нефти, представляя собой крупнейшую статью расходов в Плане Маршалла. Программа восстановления Европы финансировала более половины нефти, поставленной странам — участникам Плана Маршалла американскими компаниями в период его действия (с апреля 1948 года по декабрь 1951 года), превратив нефтяные компании в одного из крупнейших выгодополучателей Плана Маршалла».

В результате всех этих усилий доля нефти выросла в западноевропейском энергопотреблении с 10% в 1948 году до одной трети к 1960-му. Нефть победила.

Тимоти Митчелл не пишет о «заговоре». Не было никакого заговора. Был, как ему кажется, лишь строгий экономический и политический расчет: «Современная массовая политика стала возможной благодаря развитию способов жизни, которые использовали энергию в совершенно новых масштабах. Использование угля дало термодинамическую силу, снабжение которой в XIX столетии стало увеличиваться в геометрической прогрессии. Демократия иногда описывается как следствие этого изменения, возникающее тогда, когда быстрый рост промышленной жизни разрушает прежние формы авторитета и власти. Способность выдвигать демократические политические требования, однако, не была побочным продуктом роста использования угля. Люди стали формулировать успешные политические требования, научившись действовать внутри новой энергетической системы. Они собрались в политическую машину, используя механизмы самой этой системы. Эта сборка политической власти была позднее ослаблена переходом от коллективной жизни, построенной на угле, к социальному и техническому миру, все больше опирающемуся на нефть». Посмотрим, что будет ждать нас в эпоху увядания этого нефтяного мира.

Митчелл Тимоти. Углеродная демократия: Политическая власть в эпоху нефти. — М.: Издательский дом «Дело» РАНХиГС, 2014. — 408 с.

Измеряй и правь

Павел Быков

Доверие к научно обоснованным методам улучшения человеческого общества силами государства не раз оборачивалось конфузами, а иногда и трагедиями

Скотт Джеймс. Благими намерениями государства. Почему и как проваливались проекты улучшения условий человеческой жизни.

«Благими намерениями государства» — возможно, наиболее актуальная книга для России в ее сегодняшнем состоянии. Наверное, наивно было бы полагать, что прочтение одной умной книги может радикально изменить российскую бюрократию, однако так и подмывает написать: обязательно для прочтения чиновникам всех уровней. Впрочем, это, может быть, не только наивно, но даже и опасно. Того и гляди, прочтут, еще лучше разберутся, чем именно на самом деле они занимаются, а нам потом расхлебывать. И нынешние реформы образования и здравоохранения покажутся цветочками…

yandex_partner_id = 123069; yandex_site_bg_color = 'FFFFFF'; yandex_stat_id = 3; yandex_ad_format = 'direct'; yandex_font_size = 0.9; yandex_direct_type = 'vertical'; yandex_direct_limit = 2; yandex_direct_title_font_size = 2; yandex_direct_header_bg_color = 'FEEAC7'; yandex_direct_title_color = '000000'; yandex_direct_url_color = '000000'; yandex_direct_text_color = '000000'; yandex_direct_hover_color = '0066FF'; yandex_direct_favicon = true; yandex_no_sitelinks = true; document.write(' sc'+'ript type="text/javascript" src="http://an.yandex.ru/system/context.js" /sc'+'ript ');

Итак, эта книга о том, что, когда государство берется что-то улучшить, на деле оно это что-то не столько улучшает, сколько упрощает.

Такое упрощение (стандартизация и схематизация) может оказаться полезным и даже весьма полезным, но только до той поры, пока госуправление не разрушает естественное многообразие реальной жизни. Наглядный пример из книги — феномен «итальянской забастовки», суть которой не в том, чтобы перестать работать, а в том, чтобы работать строго по правилам. Другой пример: попытки выращивать требуемые сорта дерева самым рациональным образом — безо всяких там кустов, мелколесья, некачественных деревьев и прочего, а стало быть, без всего того, что позволяет лесу расти здоровым. Опыт показывает: сколь бы умны и подробны ни были инструкции, когда им начинают следовать буквально, игнорируя многообразие жизненных ситуаций, любое производство, любой достаточно сложный процесс встает.

Джеймс Скотт блестяще показал: за что бы государство ни бралось, его основная задача — превратить общество из понятного прежде всего своим рядовым членам в понятное прежде всего госаппарату. Широкие проспекты, адреса, земельные кадастры, фамилии, единые системы мер — все это подчинено одной цели: сделать общество максимально прозрачным для чиновника и максимально отзывчивым к его манипуляциям. Цели государства всегда довольно ограниченны и утилитарны: налоги, безопасность, призывники, а объемы бумажной работы слишком велики, чтобы загромождать их ненужными подробностями, потому и «карта» общества, которая получается у государства, всегда слишком проста.

Впрочем, это полбеды. Беда в том, что государство не только создает эту «карту», но и пытается преобразовать общество в соответствии с ней. И кстати, это втискивание реальной жизни в прокрустово ложе бюрократических циркуляров бывает весьма болезненным и частенько при этом бессмысленным, с точки зрения большинства.

«Сбылась вековая мечта масс о правильности только одной меры! Революция дала народу метр», — гласил один из французских революционных декретов. Избыток разных мер действительно не способствовал торговле, но и мешал не слишком. В повседневной жизни люди легко ориентировались в таких мерах расстояния, как «бросок камня» или «три раза сварить рис». Существовала масса договоренностей: когда насыпать зерно в корзину «с горкой», когда «с полугоркой», а когда вровень с краями; какой формы должны быть гребки и кто должен ровнять зерно; с какой высоты насыпать зерно — от пояса или от плеча (разная степень утрамбованности). Ни для кого все это разнообразие сложностей не представляло, мешало оно только государству, которое хотело точно знать, каков урожай и сколько можно собрать налогов.

И наоборот, введение единой меры было удобно для чиновников, но не для крестьян. «Сообщение фермера, что он арендует двадцать акров земли, столь же информативно, как и сообщение ученого, что он купил шесть килограммов книг», — пишет Скотт. Для крестьян куда важнее было, какой урожай можно собрать с этого поля, скольких людей оно может прокормить — в таких единицах и считали землю. Скажем, в Ирландии маленькие фермы описывали как «ферма одной коровы» или «ферма двух коров», чтобы понять, каким количеством молокопродуктов может обеспечить семью этот участок земли (то есть корова была интегральной характеристикой размера участка, качества почвы, климата и урожайности произрастающих культур). Поэтому стоит ли удивляться, что и через 20–30 лет после введения единых мер (того же метра) их использование было скорее формальностью, чем реальной практикой.

Столкнувшись с необходимостью вести индивидуальный учет налогоплательщиков (опять же исключительно для собственного удобства), государство ввело фамилии, нужды в которых у простого люда не было никакой. На Филиппинах, например, фамилии были розданы в принудительном порядке, да так, что до сих пор в каких-то регионах страны встречаются преимущественно фамилии, начинающиеся на одну букву, а в каких-то — на другую. Есть, впрочем, и менее безобидные примеры стремления государства упростить общество. Так, в какой-то момент французские власти ввели налог на «окна и двери» — не надо замерять размер жилища или пересчитывать жильцов, можно просто посчитать проемы, рассудив: чем больше помещение, тем больше площадь и тем, вероятно, больше жильцов. Казалось бы, ерунда? Крестьяне же в ответ начали строить дома с малым количеством проемов. Итог — негативное влияние на здоровье французов этого новшества сказывалось целое столетие.

В общем, книга может оказаться весьма полезной всем, кто верит в волшебную силу государства, кто видит в государстве наиболее эффективного управленца, которому можно доверить полный контроль над сложными общественными системами. Более того — всем тем, кто верит в возможность рационального улучшения человеческого общества. Но особенно — российским чиновникам, которые, если судить по целому ряду реформ последнего времени, совершенно искренне уверены, что они лучше всех знают, «как надо».

Скотт Джеймс. Благими намерениями государства. Почему и как проваливались проекты улучшения условий человеческой жизни. — М.: Университетская книга, 2005. — 576 с.

Европа после Европы

Никитин Анатолий

Блестящий анализ, интересные прогнозы, три роковые ошибки

Тодд Эмманюэль. После империи. Pax Americana — начало конца.

«После империи» — это европейский ответ на ставшую знаменитой книгу патриарха американской геополитики Збигнева Бжезинского «Великая шахматная доска». А поскольку автор этой книги Эмманюэль Тодд — один из наиболее ярких современных обществоведов-публицистов (он демограф, его антропологический взгляд на геополитические процессы нетрадиционен и весьма любопытен), а при этом еще и француз, то ответ получился не просто достойным, но и изящным. Аргументы и формулировки, которые Тодд использует, чтобы обнажить беспочвенность американских претензий на глобальную гегемонию, отточены не хуже шпаги.

yandex_partner_id = 123069; yandex_site_bg_color = 'FFFFFF'; yandex_stat_id = 3; yandex_ad_format = 'direct'; yandex_font_size = 0.9; yandex_direct_type = 'vertical'; yandex_direct_limit = 2; yandex_direct_title_font_size = 2; yandex_direct_header_bg_color = 'FEEAC7'; yandex_direct_title_color = '000000'; yandex_direct_url_color = '000000'; yandex_direct_text_color = '000000'; yandex_direct_hover_color = '0066FF'; yandex_direct_favicon = true; yandex_no_sitelinks = true; document.write(' sc'+'ript type="text/javascript" src="http://an.yandex.ru/system/context.js" /sc'+'ript ');

«Гарант политической свободы и экономического порядка в течение последних пятидесяти лет, Соединенные Штаты все больше становятся фактором международного беспорядка, поддерживая везде, где могут, неопределенность и конфликты»; «Как управлять экономически зависимой, но политически бесполезной сверхдержавой?» — вот лишь некоторые его сентенции, лаконичные, словно приговор суда истории.

Тодд открыто полемизирует с Бжезинским. Указывает, Америка делает лишь то, что не требует напряжения, там же, где требуется настойчивость и где не обойтись без трудных решений, она пасует.

Сюжет о том, как стоявший в середине 1990-х перед США выбор между полноценным национальным развитием и трансформацией в псевдоимперию был сделан в пользу сохранения американского протектората над Европой и Японией, сменяется сюжетом о той роли, которую сыграл в этом российский экономический крах 90-х. Кстати, к России Тодд относится с большой симпатией — это единственная держава, которая самим фактом своего существования опровергает все претензии США на построение глобальной империи. Наконец, Тодд предостерегает последователей Бжезинского: «Не надо играть в шахматы с русскими, для которых это национальный вид спорта».

И в этой части, стоит признать, прогнозы Тодда оказались справедливы. После затяжного периода геополитического отступления Россия, как уже не раз бывало, заманив противника поглубже, перешла в контрнаступление. Начиная с мюнхенской речи Путина в 2007-м, а затем фактического подтверждения серьезности всего сказанного во время войны с Грузией в 2008-м Россия восстанавливала свои позиции на мировой арене. Многие даже полагают, что восстанавливала чересчур быстро — внутренне Россия по-прежнему недостаточно сильна, страна испытывает очевидный дефицит общественной энергетики (зачастую при чрезмерной истеричности реакций), а промышленность далеко не модернизирована. Тем не менее факт остается фактом — в 2013 году целая серия дипломатических шагов Москвы увенчалась успехом до такой степени, что американские политические комментаторы задаются вопросом: «А что же осталось от нашей победы в холодной войне?» (Мелик Кайлан, Forbes, ноябрь 2013 года.)

Впрочем, целый ряд важных прогнозов не сбылся. Так, Тодд указывает, что США не сумели достичь в отношении России двух основных целей — не смогли добиться ее распада, а затем не смогли поддерживать такое напряжение в российско-американских отношениях, которое не позволило бы состояться сближению России и Европы. На момент, когда Тодд писал свою книгу (на французском она вышла 2002 году), это, возможно, и было так. Однако сегодня очевидно, что стратегия поддержания напряженности в итоге сработала. Реакция России на геополитическое давление по всем внешним и внутренним фронтам закрепила-таки за ней имидж авторитарной злонамеренной страны. Европа больше не рассматривает Россию как близкого партнера и все чаще видит в ней если не противника, то серьезного антагониста.

Второй серьезный прокол Тодда — «арабская весна». Француз довольно много места уделяет проблеме мусульманского мира и исламского радикализма. И в целом его вердикт звучит успокаивающе: мол, мусульманские страны преимущественно находятся в стадии демографического перехода и хотя и испытывают определенный кризис, но этот кризис по своей сути модернизационный. При этом Тодд четко указывает, что основными странами, где возможна серьезная политическая нестабильность, являются Саудовская Аравия и Пакистан. То, что произошло в Тунисе, Ливии, Египте и Сирии, совершенно не укладывается в картину мира «После империи». И это, конечно, серьезный повод задуматься о сочетании «естественных» и «искусственных» (например, массированная поддержка радикалов извне) факторов в геополитических процессах.

Наконец, третья серьезная ошибка — судьба Европы. Сам Тодд довольно однозначно пишет, что Европа будет эмансипироваться, ее зависимость от США начнет снижаться, а возможности и желание действовать самостоятельно — расти. Нечто похожее мы сегодня можем наблюдать на примере роста активности Франции и Британии в Африке и на Ближнем Востоке. Однако происходит это настолько бестолково, что вредит самим европейцам, прежде всего тем, что показывает: самостоятельно — без США — действовать они неспособны. Если же говорить об эмансипации, то она действительно имеет место, правда, это эмансипация не Европы, а Германии. Что называется, почувствуйте разницу. Наверное, не об этом думал французский демограф, когда писал про закат Pax Americana. При этом эмансипация Германии оборачивается ослаблением Европы — и остальных ее частей, и в целом как Евросоюза. Главным образом потому, что нынешний кризис показал: Европа под водительством Берлина все-таки поддалась, вопреки предостережению Тодда, исходящему из США соблазну — соблазну для элит развитых стран пойти по пути олигархизации демократий.

Тодд Эмманюэль. После империи. Pax Americana — начало конца. — М.: Международные отношения, 2004. — 240 с.

Это капитализм, ребята!

Михаил Рогожников

Обзор того, чем был, что собой представляет и чем может стать капитализм, с минимумом предвзятости к какой-либо из точек зрения

Малган Джефф. Саранча и пчела: Хищники и творцы в капитализме будущего.

Капитализм не идеален. И даже настолько не идеален, что политики России, внедрив его в хозяйство страны двадцать с хвостиком лет назад, избегают называть по имени. Они говорят о нем, путая гендер и характер. Пытаясь придать суровому и даже злому мужчине с мефистофелевским комплексом вид добродушной дуры, пусть слегка вороватой и истеричной, они зовут капитализм — нет, правда, смех — рыночной экономикой.

А вот британский экономист Джефф Малган пишет в своей новой книге: «Просто сравните типичный рынок, например овощной или рыбный, с местами, наиболее типичными для капитализма. Рынки полны жизни, энергии, людей… начиная от первых торжищ вроде Иерихона или Урука… А теперь сравните это с образцовыми местами капитализма… Их эстетика сливается с эстетикой тоталитаризма (штаб-квартиры таких компаний, как Goldman Sahcs, с их интерьерами, наполненными почти исключительно грубым черным цветом, без деталей, без человеческого тепла».

yandex_partner_id = 123069; yandex_site_bg_color = 'FFFFFF'; yandex_stat_id = 3; yandex_ad_format = 'direct'; yandex_font_size = 0.9; yandex_direct_type = 'vertical'; yandex_direct_limit = 2; yandex_direct_title_font_size = 2; yandex_direct_header_bg_color = 'FEEAC7'; yandex_direct_title_color = '000000'; yandex_direct_url_color = '000000'; yandex_direct_text_color = '000000'; yandex_direct_hover_color = '0066FF'; yandex_direct_favicon = true; yandex_no_sitelinks = true; document.write(' sc'+'ript type="text/javascript" src="http://an.yandex.ru/system/context.js" /sc'+'ript ');

Получается: рынок — это жизнь, а капитализм обвиняют в том, что он враг жизни, и на эти обвинения трудно возразить. Автор — антиглобалист, экологист, коммунист? Разве что второе, и то лишь в той мере, в какой это сейчас в моде — при капитализме. Потому что Джефф Малган его яркий апологет.

Это умная апологетика. Книга сделана на противопоставлении капиталиста-хищника и капиталиста-творца. Она сделана также на противопоставлении нынешнего блеска и грядущего — возможно? — заката. Это довольно захватывающее чтение, по крайней мере для тех, кто интересуется темой. Для других читателей в книге, возможно, не хватит контекста, исторической и сегодняшней событийности, на которую были бы наложены авторские рассуждения. Но так пишутся, скорее, труды научно-популярные. А перед нами все-таки исследование в области социальных наук — без «все-таки» обойтись не удается, но это скорее плюс, так как некий привкус (не более) вненаучности делает книгу все-таки (!) читабельной. Не Луман, в общем. (Смейтесь, интеллектуалы!) Это как добавить кетчуп в изысканное блюдо.

В общем-то, таким кетчупом тут служат как раз положительные стороны капитализма. Грядущие, футурологические, и реальные, которые обнаруживаются автором больше в прошлом. Когда еще не было доминирования в местах обитания дельцов «грубого черного цвета».

Старый добрый мир

Впрочем, диккенсовский Эбинейзер Скрудж появился ненамного позже той почти пасторали, которую Малган описывает в начале книги: «Если капитализм выдвигал взгляд на мир, который зачастую был оторван от морали повседневной жизни, он также выдвигал претензии на моральную цель. Сделать вещи продуктивными — вот такой была его моральная миссия: он отрицал праздность, излишества и потакание своим капризам. В более жестких проявлениях он был тесно связан с уничтожением непродуктивных пристрастий к танцам и карнавалу, с изгнанием господ, чьи проступки отвлекали людей от их трудовых будней… Ценность означала труд, порядок и религиозную дисциплину… Реализация ценности была нашим долгом, нашей самой главной службой Господу. Продуктивность была самостоятельной моральной целью, а также несла с собой строгие обязательства. Рынки были местами сознательного морального самоограничения, где осмотрительность и дисциплина снова и снова превозносились как важнейшие добродетели. Считалось, что индивиды должны принять на себя ответственность за свои действия».

Последнее замечание иллюстрируется наглядным примером. В начале XIX века все банки в Лондоне должны были стать товариществами с неограниченной ответственностью. Автор предлагает оценить этот прецедент в свете «недавней финансовой истории» — книга написана по свежим следам мирового финансового кризиса, когда огромная помощь банкам со стороны правительств не была компенсирована личной ответственностью владельцев и управляющих (хотя бы финансовой) за много-многомиллиардные убытки и глобальную стагнацию. В другом месте книги Джефф Малган замечает, что если прежде суверены (короли и князья) были главной угрозой устойчивости банковских домов, так как, будучи главными должниками, попросту банкротили своих заимодавцев, то теперь банки превратились едва ли не в главную угрозу государственному суверенитету. Поэтому их так часто спасают. А в других местах мира, добавим от себя, не дают им набрать силу.

Итак, капитализм поначалу (когда еще и говорили-то не о нем, а о предпринимательстве) был тесно связан с моральной целью и трудовыми ценностями в контексте религии — знаменитой протестантской этики, конечно же, но не только. В России крупнейшими хозяйственными субъектами были монастыри, и это были образцовые, продуктивные хозяйства, острова порядка и красоты не только в богослужебном смысле. А старообрядцы (с нынешней церковно-канонической точки зрения вполне полноправные православные христиане), будучи поставлены перед необходимостью отстаивать свое понимание веры, пошли по пути создания образцовых предприятий, промышленных и торговых. В материальную эпоху религиозный энтузиазм избрал путь «производительности», по слову автора книги, и создал нам мир изобилия и прогресса — что ж, так и есть.

(Интересно, что будущее капитализма Джефф Малган, тем не менее, никак не выводит из этого зачина. Но к этому мы еще вернемся.)

Что же такое капитализм сегодня? Напрашивается вывод, что это крупный олигополистический бизнес и правительства. Нет, конечно, на факты, приводимые в «Саранче и пчеле», наверное, можно взглянуть и по-другому. Но и для суждения вашего рецензента есть основания.

Автор приводит впечатляющую статистику затрат на НИОКР в США: «Еще один признак разрыва между риторикой и реальностью можно увидеть в цифрах инвестиций в инновации в Соединенных Штатах: венчурный капитал вложил 2,3%, 47,2% были внутренним финансированием от бизнеса, 23,9% пришли от меценатов, 3,9% — от университетов и 22,7% пришли от федерального правительства и правительств штатов». «Внутреннее финансирование» — это, очевидно, затраты на НИОКР в крупных корпорациях, имеющих свои исследовательские центры и создающих сегодня львиную долю попадающих на рынок новшеств. Но роль правительства и на этом фоне выглядит очень впечатляющей, тем более что и «внутренние затраты» крупного бизнеса часто связаны с его работой, например, на министерство обороны или энергетики. Ну а доля превозносимого у нас частного «венчурного финансирования» выглядит пренебрежимо малой, хотя, возможно, там хорошая эффективность.

Но еще «круче» выглядит замечание Малгана в одной из финальных глав, которое говорит нам про описываемую общественную формацию (да-да, простите, адепты теории модернизации), кажется, больше, чем весь прочий материал. Впрочем, если читатель не обращает внимания на это замечание, значит, она, наверное, вообще зря написана. Так вот: «Ранее я отмечал, что признаком зрелой инновационной системы является то, что она не только обеспечивает свободные ресурсы для творческого поиска, который ведут ученые или художники, но идет дальше, добавляя к этому осознание настоятельной потребности в инновациях, способностях большинства творческих людей и системы претворять идеи в жизнь. Подобная согласованность встречается крайне редко. Но начинать следует с выделения большей доли ресурсов на новое знание».

Джефф Малган пишет, что прежде высочайшими зданиями были соборы, затем вокзалы, сейчас банки и деловые конторы, и задается вопросом: что их заменит?

Фото: РИА Новости

С чего начать

Итак, «начинать следует с выделения большей доли ресурсов» — именно об этом замечании речь. Весь предыдущий абзац был процитирован отчасти ради контекста, отчасти как отличная иллюстрация той риторики, которая обычно сопровождает обсуждение хозяйственной деятельности, а инноваций в первую очередь. «Творческий поиск», «осознание настоятельной потребности» — попробуйте-ка поговорить на такие темы всерьез там, где-нибудь на верхних этажах, среди «тоталитарной эстетики». Нет, в плане инструментов манипуляции общественным мнением — пожалуйста, если так будет стоять вопрос. В другой книге Джеффа Малгана, о государственном управлении, он приводит случай посещения Линдона Джонсона делегацией феминисток, которые, разгневанные, покинули его после слов, что он-то с ними согласен, но теперь им нужно заставить его сделать это. То есть задействовать инструменты общественного мнения. Нет, президент США не призывал манипулировать им, он сам запустил манипуляцию. Женщины, одумавшись, надо полагать, это поняли.

Так вот, управлять общественным мнением капитализм научился отлично, и Малган даже задается вопросом: неужели весь интернет был придуман только ради того, чтобы «одна очень крупная компания» превратила его в огромный «мозг для рекламы»? (Заметим, что изначально все-таки это «пространство для свободного общения людей поверх границ» было придумано по заказу оборонного исследовательского агентства США, чтобы путем диверсификации мест хранения информации сохранить ее в случае ядерного удара со стороны Советского Союза.) Кроме того, капитализм, конечно, и впрямь хорошо справляется с вопросами организации, и действительно умеет мотивировать и создает «системы претворения идей в жизнь». Но все-таки самое главное, с вашего позволения, в другом.

«Начинать следует с выделения большей доли ресурсов» — или, пользуясь терминологией автора, «репрезентированной ценности», а проще говоря, денег. Капитализм состоит из способности «качнуть» деньги в ту или иную сторону, тому или другому субъекту, и это определяет все последующее.

Правда, в другом месте Джефф Малган делает оговорку, что вот, мол, СССР и Япония делали большие инвестиции, но это им не помогло. Как посмотреть. На якобы неэффективных советских инвестициях мы живем до сих пор, и уж точно именно на использовании их результатов вырос весь наш капитализм. А что касается Японии, говоря о которой, Малган, очевидно, имеет в виду ее близкий к нулю рост на протяжении ряда лет, то начиная с 2007 года она, в противовес мировой экономике, вновь растет высокими темпами, а до того, кстати, успешнее многих пользовалась накопленным потенциалом. Так что простой закон «выделения ресурсов» работает, похоже, без исключений. Там, куда они направлены, — там жизнь, то есть растущий рынок, а где их нет — там нет ничего.

Больше денег!

Капитализм не создает творческих мотиваций как таковых и каких-либо эмоциональных компенсаций, например в рамках общины, которую он разрушил. Это все-таки мир чистогана, то есть кэша, даже если называть его репрезентированной (нематериальной) ценностью и поместить на счета в виде цифр в компьютере. Это все равно цифра: случайно ли, что капитал технологически оцифровал едва ли не весь мир?

Мне, во всяком случае, Малган наконец объяснил, почему в России, при наличии (как отмечал не раз и «Эксперт») «всех элементов инновационной системы», она никак не заработает как целое, все не складывается. Элементы есть. Денег нет. Это капитализм, ребята.

Причем «деньги» при капитализме значит «много денег». Это и объясняет секрет его выживания. Капитализм появился в мире, где статус и военные заслуги (как и военная добыча) имели куда большее значение, чем способность приобрести капитал торговлей и ссудами или тем более чем способность что-то произвести. Но за несколько веков он почти решил проблему всеобщего благосостояния: «Сильнейшая составляющая ее (капиталистической идеи. — М. Р. ) привлекательности заключается в обещании изобилия». Он поднял производительность труда на небывалый уровень, которого не смогла достичь ни одна другая общественная или хозяйственная система, и изменил поверхность Земли. Вот задачи его калибра.

Как известно, один из главных законов военной стратегии очень прост: сосредоточить подавляющую массу войск на направлении главного удара. Также и капитализм догадался всего лишь до того, что вам нужно сосредоточить как можно больше денег, взяв заем, привлекая пайщиков и как угодно еще, чтобы прорвать оборону старых технологий, труднодобываемого сырья, косной организации, вялых рынков. «Преимущество рынков капитала, которое заключается в способности направлять большие денежные средства на наиболее продуктивные нужды», — говорит об этом Малган. Если у вас нет денег, то вам… в рыночную экономику, пожалуйста!

И ведь правда, российская версия капитализма как экономики с предельно малым количеством денег, которую пытаются применять на практике все — от Гайдара до его нынешних последователей, достойна удивления. Впрочем, и в этой версии есть немало процветающих анклавов.

Джон Рокфеллер считал, что бизнесом движет Божья воля

Мир гедонизма

Правда, у современного западного капитализма теперь, кажется, нет больших задач. Возможно, именно этим объясняются разговоры о его скором конце. Джефф Малган отдает должное и им. И в рисуемых им перспективах хозяйство будущего подозрительно напоминает феодальную и цеховую системы. Замкнутое «зеленое» хозяйство, безденежные способы обмена, ограничения на частное владение капиталом при свободе распоряжаться им в определенных целях… Это мир сообществ, а не индивидуализма, в котором капитал будет подчиняться социальным, моральным и политическим целям, как в некапиталистических обществах, от королевств Средневековья до социалистических стран недавнего прошлого. Капитал, как предполагается, будет подчинен также экологии, что, при всем постмодернистском облике этого тренда, возвращает нас, кажется, во времена, когда человек был подчинен силам природы, то есть к тому же феодализму и даже античности. Впрочем, возвращаться куда-то не всегда плохо, но неужели будущее действительно окажется таким?

Это не первая заметная книга, где общество будущего рисуется феодальными образами, можно еще назвать, например, «Как управлять миром» Парага Ханны. То ли нас подводит воображение, то ли истории действительно присуща некая цикличность. Феодализм ведь, к примеру, когда-то фактически вернул рабовладение, в форме закрепощения крестьян в Европе. Рабы, напомним, стали анахронизмом в послеантичные времена, как считают некоторые авторы, под благотворным влиянием христианства, но затем, в новом тысячелетии, схожий вид личной зависимости возник вновь, из-за оскудения веры (это мнение А. И. Осипова). У нас в России, кстати, крепостное право приняло свой самый яростный характер начиная с Петра, христианина не слишком ревностного, организатора «всешутейших соборов» и синодального управления вместо патриаршества. Впрочем, это отступление.

Мир будущего, по мнению Джеффа Малгана, будет состоять из взаимоуважения, любви, умеренности, рачительности, сотрудничества, справедливых обменов. Хотя преимущества капитала и рынков также будут подлежать разумному использованию, а хищническая сторона капитализма нивелируется. Но под самый финал книги эта утопия (по поводу жанра утопии автор вообще отзывается с большой похвалой) кончается и замещается едва ли не антиутопией, по крайней мере в понимании рецензента. И одновременно острым и любопытным наблюдением: «Линия горизонта — простейший тест, позволяющий оценить, что именно ценит общество… Несколько столетий назад самыми величественными строениями по всему миру были крепости, церкви и храмы». Затем последовали дворцы, за ними — вокзалы и музеи: «Но к концу ХХ века самыми высокими строениями стали банки… что придет им на смену? Большие дворцы развлечений, казино или спортивные стадионы? Университеты и художественные галереи? Водонапорные башни, висячие сады и вертикальные фермы? Или, возможно (как во многих голливудских фильмах), биотехнологические империи?»

Образ мира, в котором предметом поклонения или движущей силой являются дворцы развлечений, казино и концерны, владеющие патентами на технологии генной инженерии, пусть и дополненный «вертикальными фермами» и университетами, опровергает, случайно или намеренно, весь пафос предыдущих глав о «кооперации и эмпатии», «идеальных сообществах», «капитале-слуге», «культивировании вдумчивости» и о времени, а не о деньгах как цели экономической жизни. Зачем оно будет нужно, это время? Чтобы предаться гедонизму в оболочке тела с улучшенными генами, которое позволит предаваться развлечениям так долго, как сегодня никто не выдержит, отправившись затем, чтобы отдать дань культу вдумчивости, на занятия в университет?

Преобладают хищники

Постановка целей явно лежит за пределами — нет, не возможностей автора, а самого капитализма. Не будем и мы фантазировать по этому поводу. Вернемся к тому, в чем капитализм, казалось бы, силен, — к механизмам.

Автор последовательно ставит под сомнение применимость всех традиционно упоминаемых в качестве панацеи способов повышения благосостояния и экономического роста, а именно: концентрации капитала, инвестиций (тезис «больше вложений — большая отдача», с уже упомянутыми примерами СССР и Японии); того, что к экономическому росту может привести хорошее образование; роли культуры (кальвинистской, конфуцианской, американской, предпринимательской); акцента на институтах с верховенством закона и отлаженными рынками: этому противоречит пример Китая, а вместе с Индией они не вписываются в канон несовместимости быстрого и устойчивого роста с коррупцией; якобы определяющей роли интеллектуальной собственности (Малган отдает приоритет «просачиванию» идей); коммерциализации университетских исследований.

Конечно, абсолютных объяснений роста действительно не бывает. Но автор идет несколько дальше, ставя под вопрос универсальность законов экономики, споря здесь с бывшим министром финансов США Ларри Саммерсом. Наверное, с этим можно согласиться как с отрицанием тупого, но оттого не менее популярного тезиса, что что-то должно работать одинаково всегда и везде, вне зависимости от конкретной ситуации. Более благосклонен он к технологическому объяснению.

Джефф Малган рассказывает о длинных волнах перемен: «Русский экономист Николай Кондратьев предложил длинные циклы продолжительностью 50 лет», однако, как и многих макроэкономистов, по сей день сомневающихся в существовании кондратьевских циклов, ему не удалось убедить и Сталина: «Он казнил Кондратьева» (историческому материализму, заметим, лишние циклы были просто ни к чему). «Но Йозеф Шумпетер в своей, вероятно, самой выдающейся работе “Теория экономических циклов”, построенной на идеях Кондратьева, показывает, что капитализм следовал регулярному ритму, в котором концентрация технологических достижений, ведущих к всплеску инноваций, в свою очередь приводила к всплеску индустрий». И далее: «Большинство авторов соглашается с приблизительной периодизацией, состоящей из пяти циклов»: исходная промышленная революция 1770-х годов, затем пар и железные дороги, затем сталь, электричество и тяжелое машиностроение, потом нефть, автомобили и массовое производство и «наконец эпоха информации и телекоммуникаций после 1970-х гг.; согласно этой точке зрения, мы сейчас находимся в поворотной точке “пятого кондратьевского цикла”, в котором вклад компьютеров и сетей начинает сходить на нет».

Далее Малган рассуждает на эту тему, ссылаясь на «вероятно, самого влиятельного теоретика связи между экономическими изменениями, технологиями и обществом» Карлоту Перес, и, в частности, замечает: «Необычно, что она показывает, как циклы созидания могут соединяться с параллельными, но отличными от них циклами хищничества». Это, возможно, наиболее конкретная по содержанию часть всей книги.

Созидание и хищничество, как и заявлено в заглавии, ее сквозная тема. Капитализм действительно испытывает кризис из-за преобладания хищнического начала. Последние двадцать лет, отмечает автор, капитал шел не в инновации и производство, а в спекуляции. Потребности (насущные) западного человека удовлетворены, капитал ищет хоть какого-то применения, и вот уже объем производных финансовых инструментов, по оценке Джеффа Малгана, достиг 1200–1300 трлн (именно так!) долларов, при мировом ВВП 75 трлн долларов. При этом развивающимся странам, заметим, достаются в общем-то крохи общего богатства (как и лишь очень малая часть внимания автора). И по крайней мере рецензенту становится ясно: если где-то на чужбине будущее и состоит в прожигании докторами философии и магистрами искусств своих генномодифицированных жизней в дворцах развлечений, то на нашу с вами долю, друзья, по-прежнему приходятся в основном кровь, пот и слезы, как сказал другой известный англичанин. Поменьше крови и слез, и я сказал бы, что это даже и к лучшему, честное слово.

Малган Джефф. Саранча и пчела: Хищники и творцы в капитализме будущего. — М.: Изд-во Института Гайдара, 2014. — 400 с.

Хроники неравноценного обмена

Никитин Анатолий

Большую часть истории мировой экономики наиболее заметными видами ведения бизнеса были война и работорговля

Мэддисон Энгас. Контуры мировой экономики в 1–2030 гг. Очерки по макроэкономической истории.

Начать рассказ об этой уникальной книге по истории мировой экономики почему-то хочется с критики. На английском языке книга была опубликована в 2007 году, вынос на обложке обещает нам рассказать все о мировой экономике до 2030 года. Внимание, вопрос: как вы полагаете, что написал автор по поводу ипотечного кризиса в США в 2008 году и последовавшей за ним стагнации, которой конца не видно? Конечно же ничего.

Признавая, что «футурология — дело гораздо более спекулятивное, чем история», автор все же не удержался от типичной ошибки большинства футурологов — линейной экстраполяции наблюдающихся тенденций. «В отношении группы наиболее развитых капиталистических государств (страны Западной Европы, США, другие “боковые ветви Запада” и Япония) я исхожу из допущения о сохранении темпов роста агрегированного подушевого ВВП на уровне 1990–2003 годов», — пишет Энгас Мэддисон (2003 год — последний опорный год, по которому он дает основной массив актуальной статистики). Понятно, что если стагнация будет преодолена и вдруг сменится стремительным экономическим ростом, то усредненные показатели подравняются и прогноз окажется точным, однако в скорое завершение стагнации не верится. Хотя бы потому, что, как отмечает все большее число экономистов, для последней рецессии характерна такая неприятная черта, как очень медленное восстановление занятости. Причем тенденция к снижению скорости восстановления рынка труда в развитых странах после окончания острой фазы кризиса отмечается с начала 1990-х (тогда как корпоративный сектор восстанавливается сравнительно быстро).

yandex_partner_id = 123069; yandex_site_bg_color = 'FFFFFF'; yandex_stat_id = 3; yandex_ad_format = 'direct'; yandex_font_size = 0.9; yandex_direct_type = 'vertical'; yandex_direct_limit = 2; yandex_direct_title_font_size = 2; yandex_direct_header_bg_color = 'FEEAC7'; yandex_direct_title_color = '000000'; yandex_direct_url_color = '000000'; yandex_direct_text_color = '000000'; yandex_direct_hover_color = '0066FF'; yandex_direct_favicon = true; yandex_no_sitelinks = true; document.write(' sc'+'ript type="text/javascript" src="http://an.yandex.ru/system/context.js" /sc'+'ript ');

Экономисты связывают это с несколькими факторами. Во-первых, после победного окончания холодной войны у западных правительств стало заметно меньше политических стимулов для поддержания высокого уровня занятости, изменились регулятивные приоритеты. Во-вторых, глобализация привела к тому, что после кризиса происходит не восстановление занятости в местах, пострадавших от кризиса, а ее перемещение в страны с более низкими издержками и более быстрым ростом спроса — в Азию. В-третьих, наиболее динамично в последние два десятилетия развивается сфера хайтека, которая предъявляет более ограниченный спрос на рабочую силу по сравнению со второй половиной XX века, что, в свою очередь, ограничивает и рост спроса.

Все вместе это делает проблематичными прогнозы на основе простой экстраполяции. К тому же представляется, что Мэддисон в посвященной будущему главке «Мировая экономика в 2030 году» уделил непропорционально много места проблеме изменения климата

в контексте экономического развития, что довольно ясно указывает на его идеологические пристрастия и заставляет

с сомнением относиться к прогнозам.

Впрочем, эти бросающиеся в глаза огрехи касаются именно прогнозов. Основная же часть книги отдана рассказу о мировой истории, и это весьма любопытное и поучительное чтение, пусть и не лишенное некоторых двусмысленностей.

Работорговля: 1–1900 годы

Понятно, что сама задача восстановить общие контуры экономической динамики Римской империи или проанализировать характер хозяйственных отношений христианской Европы и мусульманского Востока — задача, поражающая своей сложностью. И понятно, что не стоит ожидать тут статистики денежного агрегата М2. Анализировать приходится те показатели, по которым можно делать более или менее достоверные оценки.

Тут весьма любопытны, например, оценки динамики населения Римской империи. Если брать ее в границах 14 года, то получается, что с 300 года до н. э. по 600 год суммарная численность едва изменилась: с 29,9 до 29,3 млн человек. Однако при этом в районе 200 года отмечается пик — 45 млн человек. Тут, по-видимому, могло сказаться прекращение роста численности населения (приток рабов, повышение уровня жизни) и начало упадка империи (снижение рождаемости, высокая смертность среди рабов). «Известно, что у древних римлян отсутствовали какие-либо табу или юридические запреты на детоубийство или отказ от детей. Фрир (Брюс Фрир — историк, профессор Мичиганского университета. — “ Эксперт” ) признавал, что эти практики оказывали отнюдь не незначительное воздействие на сокращение ожидаемой продолжительности жизни», — пишет Мэддисон.

К этому добавлялось весьма жестокое обращение с рабами. «После подавления восстания Спартака в 71 г. до н. э. были распяты на крестах 6 тыс. рабов. Тацит описывает убийство одним из рабов в 61 г. н. э. своего владельца, после чего по решению сената в качестве коллективного наказания были казнены все 400 принадлежавших ему невольников, включая женщин и детей. Значительная часть рабов была убита на аренах во время вселявших ужас представлений для развлечения толпы. Во всех этих отношениях доля римских рабов была куда хуже, чем жизнь рабов в Бразилии и Вест-Индии. Таким образом, когда территориальные завоевания Древнего Рима начали сокращаться, поддержание численности рабов превратилось в важную проблему», — продолжает Мэддисон.

Весьма любопытна история взаимодействия европейцев с Черной Африкой. Поучительно, например, как действовали португальцы, наладив маршруты в Индийский океан — к восточному берегу Африки, который с экономической точки зрения существенно отличался от западного. «Здесь протекала гораздо более сложная экономическая жизнь, а население было в большей степени космополитичным. От Сомали до Мозамбика протянулась длинная цепочка исламизированных береговых поселений. Каждое из них было в большей или меньшей степени независимым и лишь изредка предпринимало попытки установления политического господства над другими. Жители этих поселений установили широкие торговые контакты с Южной Аравией, Персидским заливом и Азией», — пишет Мэддисон.

Какова же была торговая стратегия португальцев в этом новом регионе? Устранение конкурента: «Португальцы приложили все возможные с их стороны усилия, для того чтобы закрыть выход в Индийский океан для арабских купцов. В 1508 г. они захватили главный оманский порт Маскат и после взятия в 1515 г. Ормуза блокировали арабскую торговлю в Персидском заливе. …В течение более чем столетия Португалия полностью контролировала торговлю в регионе…»

Любопытно и описание динамики африканской работорговли. Ведь европейцы, с их поставками рабов в колонии в Америку, не были первооткрывателями этого вида бизнеса: «Рабство было важнейшей характеристикой мусульманского мира. За восемь с половиной веков мусульманского правления в Северной Африке (650–1500 гг.) из Черной Африки в этот регион было доставлено 4,3 млн рабов (в среднем 5000 человек в год); еще 2,2 млн рабов были отправлены из восточноафриканских портов в Аравию, Персидский залив и Индию (в среднем 2600 человек в год)». В 1500–1900-е годы «поставки» рабов в исламский мир выросли до 12,7 тыс. человек в год, плюс к тому пошли «поставки» в Америку, которые за этот же срок выросли в среднем до 28 тыс. человек в год.

Legion Media

Незаметная драма

Но особый интерес, пожалуй, представляет описание экономических отношений Европы и Азии, прежде всего с Индией и Китаем. Больше всего впечатляют посвященные этой теме графики (см. иллюстрации). Оказывается, такие полные драматизма исторические события, как колонизация Индии (и фактическое уничтожение огромнейшего класса ткачей-ремесленников) и опиумные войны Запада против Китая фактически никак не отразились на динамике подушевого ВВП. Это заставляет призадуматься. Либо все эти экономические пертурбации сопровождались огромными человеческими жертвами и тогда понятно, почему нет резких изменений подушевых показателей, либо есть явные проблемы с методикой оценки.

Понятно, что оценка экономических показателей двухсотлетней давности — задача не из простых и, скорее всего, Мэддисон в своих выводах опирается на весьма грубые аппроксимации. Однако показательно само по себе, что в книге, претендующей на очерчивание контуров мировой экономической истории, не делается попыток оценить масштабы экономического эффекта от колониальной политики в отношении двух крупнейших по численности населения государств мира. Либо Мэддисон сознательно избегает изучения этого вопроса, либо у него нет источников, на которые можно опереться (а это тоже показательно). В любом случае выглядит это странно.

Особо же впечатляет, насколько быстро Индия и Китай стали нагонять страны Запада с момента обретения независимости. Всего за полвека Китай и чуть в меньшей степени Индия резко приблизились к Западу, а к 2030 году «должны» свести отставание к минимуму. Японии же на решение этой задачи потребовалось всего несколько десятилетий. И это, конечно, со всей остротой ставит вопрос о том, как будут строиться отношения между теряющим вес в мировой экономике Западом и набирающей силу, исторически униженной Азией. Пожалуй, финальную главку «о будущем» стоило бы посвятить этому вопросу, а не спекуляциям об изменении климата. В общем, данная книга — это отличное наглядное свидетельство того, что контуры контурами, а кошелек лучше придерживать и пистолет держать наготове.

Мэддисон Энгас. Контуры мировой экономики в 1–2030 гг. Очерки по макроэкономической истории. — М.: Издательство Института Гайдара, 2012. — 584 с.

График 1

Сравнительные уровни подушевого ВВП в Индии и Великобритании в 1500-2030 гг.

График 2

Сравнительные уровни подушевого ВВП в Японии и Великобритании в 1500-2030 гг.

График 3

Сравнительные уровни подушевого ВВП в Китае и Великобритании в 1500-2030 гг.

Контрреволюция прилежания продолжается

Павел Быков

Пока Запад переживает один из серьезнейших кризисов, Китай продолжает аккумулировать капитал, грозясь в перспективе стать новым центром мировой экономики

Арриги Джованни. Адам Смит в Пекине: Что получил в наследство XXI век.

«Адам Смит в Пекине» сегодня одна из наиболее актуальных книг по экономике. Причем степень ее актуальности еще не была понятна в 2007 году, когда книга вышла на английском. 2007-й — это еще до кризиса ипотечных долгов в США, до начала глобальной многолетней стагнации, которая положила конец тридцатилетию «финансового турбокапитализма». О возвышения Китая (а книга, по сути, об этом), конечно, говорили уже тогда, но наиболее зримым оно стало именно на фоне непрекращающихся проблем в США и ЕС.

Итак, книга посвящена двум важнейшим современным тенденциям: во-первых, перемещению центра мирового экономического развития из Северной Америки и Европы в Восточную Азию, а во-вторых, кризису западной капиталистической модели развития в целом.

yandex_partner_id = 123069; yandex_site_bg_color = 'FFFFFF'; yandex_stat_id = 3; yandex_ad_format = 'direct'; yandex_font_size = 0.9; yandex_direct_type = 'vertical'; yandex_direct_limit = 2; yandex_direct_title_font_size = 2; yandex_direct_header_bg_color = 'FEEAC7'; yandex_direct_title_color = '000000'; yandex_direct_url_color = '000000'; yandex_direct_text_color = '000000'; yandex_direct_hover_color = '0066FF'; yandex_direct_favicon = true; yandex_no_sitelinks = true; document.write(' sc'+'ript type="text/javascript" src="http://an.yandex.ru/system/context.js" /sc'+'ript ');

Арриги заново открывает для читателя Адама Смита. «Я придерживаюсь мнения, что... его теория рынка как инструмента управления особенно важна для понимания некапиталистической рыночной экономики Китая до его включения (на условиях подчиненности) в глобализованную европейскую систему государств», — пишет Арриги. По сути, эта книга — рассказ о том, как на наших глазах начинает сбываться изложенный в «Богатстве народов» прогноз Адама Смита 250-летней давности, согласно которому завоеватель и покоритель Запад и не-Запад придут к равновесию сил, а Восточная Азия может стать центром всемирного рыночного общества. «Адам Смит в Пекине» последовательно утверждает во мнении, что существует фундаментальное различие между формированием рыночного хозяйства и развитием капиталистического производства. А также в том, что до прихода европейцев рынки в Восточной Азии были более развиты, чем в Западной Европе, а сами азиатские экономики были богаче и развивались динамичнее, чем экономики европейские.

Еще в 1850 году суммарный ВВП США и Великобритании составлял лишь чуть больше 10% мирового ВВП, тогда как на Китай и Японию, вместе взятые, приходилось более 27% мирового ВВП (в 1820 году — более 6% и почти 35% соответственно). Но, проникнув в Азию, европейцы силой оружия навязали менее агрессивным азиатским народам капитализм и тем самым разрушили местные рынки. Сегодня мир движется к восстановлению изначального баланса.

Одно из ключевых понятий книги — введенный еще японскими исследователями термин «революция прилежания», которая привела к росту трудозатрат, но одновременно и к росту доходов населения и уровня жизни. В процессе этой революции и сформировалась особая азиатская трудовая этика, которая во многом определила быстрый рост стран региона во второй половине ХХ века и продолжающийся по сей день подъем Китая. В целом же «революция прилежания» сформировала в Азии особый технологический и институциональный путь, особенность которого — упор на человеческий труд и стремление кооперироваться. Это, в частности, снижало риски, в том числе риски внедрения технических новаций, а кроме того, повышало стандарты жизни через увеличение занятости. «Восточноазиатское экономическое возрождение, таким образом, вызвано не сближением с западной капиталоемкой и энергоемкой экономикой, но соединением этого пути с восточноазиатским трудоемким, энергосберегающим путем развития», — пишет Джованни Арриги.

Мировой экономический кризис нанес западной модели капиталистического развития мощнейший удар, и неизвестно, сможет ли она от него оправиться. К тому же все больше исследователей начиная с Иммануила Валлерстайна указывают, что капиталистическая система, по-видимому, вплотную приблизилась к пределам роста, поскольку одной из основных черт капитализма является способность концентрировать капитал за счет внешних факторов — наличия внешних источников дешевого сырья (включая трудовые ресурсы) и внешних же рынков сбыта, а также за счет возможности сбрасывать вовне издержки (в частности, экологические). Только так ядро капиталистической системы может концентрировать капитал, расти и развиваться.

Но сегодня такие внешние возможности практически исчерпаны. Общемировой процесс урбанизации (переток дешевой рабочей силы из села в город) вошел в завершающую стадию в ходе бурной индустриализации Китая. Экологические издержки сбрасывать больше некуда — даже околоземная орбита превратилась в помойку. Внешних рынков больше нет — экономика стала по-настоящему глобальной. Поэтому все более актуальной становится проблема поиска новых механизмов развития. И здесь азиатский опыт может оказаться как нельзя кстати.

Все ускоряющаяся потребительская гонка не могла продолжаться вечно. Пора подумать о более сдержанном, более экономном, но и более достойном образе жизни — к такому выводу невольно приходишь, читая «Адама Смита в Пекине». По мнению Арриги, Адам Смит — один из самых непонятных экономистов. «С его наследием связаны три мифа: что он был теоретиком и сторонником “саморегулирующихся” рынков, что он был теоретиком и сторонником капитализма как двигателя “безграничной” экономической экспансии и что он был теоретиком и сторонником того разделения труда, которое имело место на булавочной фабрике, описанной в первой главе “Богатства народов”. На самом деле это совершенно не так», — пишет Арриги, основательно аргументируя свое утверждение цитатами из самого Смита, из тех частей его трудов, про которые обычно «забывают» ретивые сторонники «невидимой руки». Что до Китая и его будущего, то интересно будет посмотреть, не разрушит ли этику «прилежания» развитие общества потребления — ведь экспорториентированная модель развития, для которой так кстати была азиатская «прилежность», себя исчерпала, поэтому китайское руководство пытается перевести рост на рельсы внутреннего спроса.

Арриги Джованни. Адам Смит в Пекине: Что получил в наследство XXI век. — М.: Институт общественного проектирования, 2009. — 456 с.

Уроки коллапса

Николай Силаев, старший научный сотрудник Центра проблем Кавказа и региональной безопасности МГИМО-университета

Советский Союз распался не из-за регионального национализма и не из-за плохой бюрократии. Бюрократия была самой обычной, но, утратив террористический контроль над ней, государство и общество не смогли создать никакого другого

Национализм, с его свойством сглаживать классовые противоречия, открывал путь к альянсу между мятежной гуманитарной интеллигенцией республик и местной номенклатурой, альянсу, который становился тем более актуальным, чем быстрее утрачивала политическую инициативу центральная власть, бросая страну на произвол судьбы. Ведь и генерала ВВС Джохара Дудаева пригласил в Грозный не кто иной, как последний секретарь обкома Чечено-Ингушской АССР Доку Завгаев

Фото: ИТАР-ТАСС

В больших городах социальные раны затягиваются быстро, если, конечно, они совместимы с жизнью. Двадцать с лишним лет спустя нужно присмотреться, чтобы разглядеть, например, в Ростове или Краснодаре следы пережитой катастрофы. Но если отъехать от таких городов подальше, то картина — а вместе с ней и угол зрения — сильно меняется. Вот станица, колхоз-миллионер давно обанкрочен, его землей владеют какие-то жулики, имена которых от греха не произносят вслух; местный Дом культуры, крупнейший в республике, разваливается. Вот рабочие грозненских заводов — когда-то нефтехимики или приборостроители, теперь обитатели щитовых домиков в поселке беженцев — безуспешно просят муниципалитет построить им спортплощадку. Вот село, которому повезло чуть больше: в нем живет крупный водочный промышленник. Тут разваливающаяся ферма советских времен, рядом новенькая частная, местный житель делает ценное социологическое наблюдение: у советской забор пониже.

yandex_partner_id = 123069; yandex_site_bg_color = 'FFFFFF'; yandex_stat_id = 3; yandex_ad_format = 'direct'; yandex_font_size = 0.9; yandex_direct_type = 'vertical'; yandex_direct_limit = 2; yandex_direct_title_font_size = 2; yandex_direct_header_bg_color = 'FEEAC7'; yandex_direct_title_color = '000000'; yandex_direct_url_color = '000000'; yandex_direct_text_color = '000000'; yandex_direct_hover_color = '0066FF'; yandex_direct_favicon = true; yandex_no_sitelinks = true; document.write(' sc'+'ript type="text/javascript" src="http://an.yandex.ru/system/context.js" /sc'+'ript ');

Для огромной части страны распад СССР все еще не стал прошлым, оставаясь повседневной действительностью. И уж точно для всех СССР — источник актуальных сравнений: перефразируя известную речь Сталина, «у нас была авиационная промышленность — у нас нет авиационной промышленности» — и далее по списку многих и многих областей человеческой деятельности.

С одной стороны, Россия, да и не она одна, до сих пор пришиблена травмой этого распада — и не из-за изобретенных «имперских комплексов», а из-за того, что уж очень наглядны, многообразны и близки последствия катастрофы. С другой стороны, российский мыслящий и пишущий класс оказался нем, когда потребовалось восстановить распавшуюся — второй раз за один век — связь времен. И дело не в каких-то особых национальных пороках этого класса или в якобы вторичности отечественных общественных наук — многие советские историки и антропологи были мировыми классиками: скажем, работы Бориса Поршнева и Михаила Грязнова до сих пор цитируются в крупнейших западных трудах. Дело в том, что бывший СССР в одночасье окунулся в ту проблематику, которая раньше казалась ему сугубо внешней: истоки отсталости и причины ее воспроизводства, корни этнического насилия и прочее, привычно ассоциируемое с третьим миром. К тому же именно в тех областях социологического знания, где объясняются актуальные политические трансформации, был особенно силен идеологический диктат. Плюс в постсоветское время и на постсоветском материале с грохотом провалилась показавшаяся было спасительной теория модернизации (в свое время изобретенная как альтернатива столь же прямолинейному советскому марксизму; кстати, об этой ее миссии были хорошо осведомлены в аппарате ЦК), учившая, что человечество идет общей дорогой к демократии и либеральному капитализму.

Поэтому плодотворный взгляд на распад Советского Союза должен быть извне, но в то же время и изнутри, ибо множество важных составляющих советской жизни доступны лишь интуитивно, из повседневного личного опыта. Он должен включать в себя подробный микроанализ, потому что катастрофа такого масштаба — это прежде всего миллионы личных судеб (иногда успешных, в абсолютном большинстве — исковерканных), но в то же время давать внятные объяснения на макроуровне, поскольку без этого невозможно историческое ориентирование. Коротко говоря, Георгию Дерлугьяну , выпускнику Института стран Азии и Африки при МГУ и профессору Чикагского университета, такой синтез удался.

Дело не в национализме

Книга «Адепт Бурдье на Кавказе: эскизы к биографии в миросистемной перспективе» построена на пересечении трех областей, которые обычно исследуют изолированно.

Первая — биография Юрия ( Мусы) Шанибова , главы Конфедерации горских народов Кавказа, известной, в частности, тем, что от ее имени северокавказские добровольцы воевали в 1992–1993 годах в Абхазии. Звезда Шанибова как политического лидера вспыхнула и погасла буквально в течение нескольких лет. До того как стать этническим лидером, он был преподавателем Кабардино-Балкарского госуниверситета, популярным среди коллег и студентов, но не сделавшим академической карьеры в брежневское время. До университета — районным прокурором. А до прокуратуры — «оттепельным» комсомольским активистом.

Вторая — социальная и политическая динамика в СССР от Хрущева до Горбачева, в которой и проходил дрейф Шанибова от комсомольского активиста к кабардинскому националисту.

Третья область — СССР и мир: что, собственно, помешало перестройке как проекту выгодного размена советской геополитической мощи на достойное место в мировой капиталистической системе? Почему то, что казалось поначалу прологом к чаемой зажиточной и свободной жизни, обернулось нищетой и несвободой на большей части территории рухнувшего гиганта?

Исследование было начато в одной парадигме, а завершилось в другой. Опыт распавшегося СССР дает огромный материал для работ по проблемам этничности, нациестроительства и национализма — поскольку многие (но далеко не все) кровавые конфликты на постсоветском пространстве интерпретировались их участниками и наблюдателями как «этнические». Привычным — и порочным — образом мысли стал тот, что СССР распался из-за своего этнического многообразия: тоталитарное государство сдерживало до поры противоречия между этносами, а чуть государство ослабло, все схватились за ножи. Дерлугьян парирует этот тезис — на самом деле до сих пор основополагающий в российской общественной мысли — простым до очевидности доводом. Если регион польско-советского пограничья, то есть Прибалтику и Западную Украину, сравнить с Кавказом, то мы увидим столь же, если не более кровавое прошлое. Взять хоть Вильнюс, бывший Вильно, где создатель независимой Польши Пилсудский завещал похоронить свое сердце. Взять тяжелые и долгие «контртеррористические операции» Советской армии и НКВД на Западной Украине. Казалось бы, здесь и должно было рвануть. Но именно в этой части бывшего СССР насилия на этнической почве не было.

Или другой пример. Почему в Чечне и в Кабардино-Балкарии мобилизация под этническими лозунгами соответственно осенью 1991-го и осенью 1992-го привела к таким разным результатам? Ведь в Нальчике все было не менее серьезно, чем в Грозном, и президент КБР Валерий Коков даже раздал оружие своему аппарату, осажденному в Доме правительства протестующими.

Национализм был далеко не первым рычагом, за который брались те, кто на местах пытался ловить исходящие из центра сигналы политического обновления. Начали они, как и Шанибов, с восхищения перестроечными трибунами. Но те не озаботились созданием сетей поддержки по всей стране, да и времени для этого у них не было. В итоге активисты на местах были вынуждены самостоятельно искать «понятный народу язык». И нашли его в национализме, благо советская власть за семь десятков лет своего существования инвестировала в «этничность» очень много политических, символических и прочих ресурсов; этот инструментарий был под рукой. Кроме того, национализм, с его свойством сглаживать классовые противоречия, открывал путь к альянсу между мятежной гуманитарной интеллигенцией республик и местной номенклатурой, альянсу, который становился тем более актуальным, чем быстрее утрачивала политическую инициативу центральная власть, бросая страну на произвол судьбы. Ведь и генерала ВВС Джохара Дудаева пригласил в Грозный не кто иной, как последний секретарь обкома Чечено-Ингушской АССР Доку Завгаев . Национализм оказался следствием, а не причиной происходящего распада.

СССР как классовое общество

Один из разделов книги так и называется: «Неужели опять классовый анализ?». И оказывается, что изучение социальных расколов в Советском Союзе аналитически более продуктивно, чем изучение расколов этнических. Вопреки собственной пропаганде СССР был обществом с господствующим классом номенклатуры, средним классом (инженеры, врачи, ученые и т. д.), огромным по численности пролетариатом. Перестройка как раз и стала попыткой реформистского крыла номенклатуры заключить альянс со средним классом и верхней, наиболее квалифицированной стратой класса рабочего. Дерлугьян называет несколько причин ее провала.

Во-первых, в СССР не существовало институтов классовой солидарности. В этом смысле он попал в ловушку собственной пропаганды. «Первое в мире государство рабочих и крестьян» само себя считало выразителем классовых интересов пролетариата и не допускало, чтобы они выражались еще какими-либо институтами. Классовая борьба как таковая не исчезла, но не получила политической площадки. Она выродилась в молчаливое сопротивление рабочих попыткам номенклатуры требовать от них большего труда, в духе описанной Джеймсом Скоттом «силы слабого». Советская власть — особенно после нескольких столкновений с собственным рабочим классом, самым ярким из которых стал расстрел демонстрации в Новочеркасске, — была вынуждена покупать лояльность населения, строя на нефтедоллары свой аналог общества потребления.

Георгий Дерлугьян рассказал о распаде СССР так, как никто до него не сумел

Во-вторых, советский средний класс, в отличие от западного, критически зависел от государства: ученые, юристы, врачи были такими же пролетариями, как и рабочие. По итогам перелома 1968 года, когда руководство СССР окончательно свернуло все «оттепельные» эксперименты, советская интеллигенция оказалась в изоляции от советского пролетариата. И в отличие, скажем, от Польши так и не смогла преодолеть эту изоляцию. К началу перестройки интеллигенция обладала большим публичным авторитетом, но совсем не имела сетей поддержки по стране, «вертикальных» структур солидарности.

В-третьих, советская номенклатура, с ее кастовостью и блатом, сама по себе не была чем-то из ряда вон выходящим в своей порочности. Высшая бюрократия крупных современных государств устроена похожим образом. Российская публика зачастую смотрит на «заграницу» взглядом туриста, профессор же Чикагского университета от этой оптической иллюзии избавлен: «Всякому, кто в достаточной мере знаком как с американскими школами бизнеса, так и с партшколами поздней советской эры, эти два типа учреждений могут показаться до гротескного похожими». Советская проблема заключалась в том, что не существовало инструментов контроля над государственным и хозяйственным аппаратом, автономных от самого этого аппарата. Сталинский террористический инструментарий контроля был демонтирован, эксцентричный Хрущев сплавлен на пенсию, реформаторские настроения в обществе подавлены — и это стало исторической победой номенклатуры и историческим поражением СССР: «Парадокс брежневизма в том, что боязнь отпустить вожжи обернулась потерей управляемости».

Наконец, Дерлугьян описывает еще один класс, появившийся на сцене в тот момент, когда разразились кровавые конфликты. Вслед за Пьером Бурдье он называет его субпролетариатом. Это своего рода слободской класс, вчерашние крестьяне, так и не ставшие горожанами, вовлеченные в случайные заработки и (или) теневую экономику, обладающие своеобразным «уличным» кодексом поведения. Пример: молодые обитатели позднесоветских Люберец или Набережных Челнов. Именно они стали главной ударной силой кровавых конфликтов на постсоветском пространстве, когда насилие было легитимировано националистической идеологией. На Кавказе, с его низкой урбанизацией и высокой рождаемостью в крестьянских семьях, субпролетариата оказалось много.

Исход перестройки в регионах СССР зависел от конфигурации классовых сил. В Прибалтике номенклатура объединилась с националистической интеллигенцией и взяла курс на интеграцию с Западом. На Кавказе к этому альянсу добавился субпролетариат, создав своеобразный вызов интеллигенции и номенклатуре. Его взрывная сила была направлена на войны. Отчасти для того, чтобы полудеревенские пассионарии не натворили нехороших дел дома.

Что же касается отличий между исходом этнической мобилизации в Чечне и в Кабардино-Балкарии, то в первой номенклатуре не хватило мощных и разветвленных сетей патронажа, пронизывавших общество. Доку Завгаев просто не успел создать такие сети. В Кабардино-Балкарии они были. Да и начавшийся конфликт в Абхазии дал возможность выбросить потенциальных вооруженных бунтовщиков за пределы республики.

Прорваться в ядро

Для Советского Союза точка невозврата была пройдена в конце 1960-х. Одновременно сошлись несколько факторов. СССР оказался неспособным к технологическому перевооружению морально устаревших производств (здесь Дерлугьян цитирует известного экономиста Владимира Попова ). Во внутренней политике случился номенклатурный реванш, который позволил этому классу окуклиться, избавиться от всякого внешнего контроля, причем региональная номенклатура успешно закрылась от контроля из Кремля. Кризис в капиталистическом мире и приток нефтедолларов дали советскому руководству ощущение успокоенности — и довершили дело.

К середине XX века СССР был страной с нищим населением и жестоким политическим режимом, но с современной по тем временам и мощной промышленностью и наукой. От стран ядра капиталистической миросистемы он отличался не «отсталостью», а иным качеством политического устройства. Советскому государству не хватало того, что Майкл Манн назвал инфраструктурной властью — особого взаимопроникновения государства в общество и общества в государство, характерного для современных стран Запада. Проще говоря, Советскому Союзу не хватало таких обезличенных систем контроля над бюрократией и экономикой, как свободный рынок, свободная пресса, свободные выборы.

Как «диктатура развития» СССР был нормален для XX века, оказавшись первой из таких диктатур. Сама эта политическая форма была призвана вырвать из отсталости регионы мира, не сумевшие войти в ядро миросистемы. Проблема в том, что СССР не смог выйти из этого режима существования.

Полупериферийный статус России исторически диктовал ей необходимость поддерживать военную мощь на одном уровне с наиболее развитыми соседями в Европе (а потом в мире). Тем более что перед глазами был пример Польши, утратившей свою государственность именно из-за неспособности конкурировать с соседними державами на поле боя. Военная мощь требовала масштабных изъятий у общества — людей, денег, хлеба. Такие изъятия, в свою очередь, предполагали высокую способность государства влиять на общество, то есть инфраструктурную власть. Ее недостаток компенсировался мощью государственного аппарата, который в конце концов стал полностью автономен и от общества, и от собственного политического руководства. Вечный вопрос о сопряжении России и свободы — это, по сути, вопрос о том, как установить контроль общества над государственным аппаратом, не подрывая при этом геополитическую мощь страны.

Крах Советского Союза не дал ключа к разгадке. Современное российское государство по-прежнему не обладает достаточной инфраструктурной властью, автономия бюрократии велика, а приток нефтедолларов стал поводом для элит почивать на скудных лаврах. Мы так и не вошли в ядро миросистемы. Распад Советского Союза в этом смысле не завершен, ибо не решена задача, с которой тогдашняя сверхдержава не справилась.

Рецепта нет. Но есть шанс избавиться от некоторых химер. Например, от такой: сильная бюрократия сама по себе есть сильное государство, а разрушение такой бюрократии может стать надежным путем к демократизации.

Дерлугьян Георгий. Адепт Бурдье на Кавказе: эскизы к биографии в миросистемной перспективе. — М.: Территория будущего, 2010. — 560 с.

Вот такая революция

Александр Механик

Воспоминания участников реформ 1991–1995 годов рисуют весьма неоднозначную картину того, как принимались решения тогда, и какие оценки участники событий дают им сегодня

Авен Петр, Кох Альфред. Революция Гайдара.

Когда революции заканчиваются, обычно обнаруживается, что провозглашенные революцией цели не только не достигнуты, но, напротив, полученные результаты прямо им противоречат. Если целью была свобода, то в результате мы имеем диктатуру, если справедливость — то устанавливается вопиющее неравенство, если процветание — то наступает нищета. И тогда вчерашние революционеры-победители садятся за мемуары, чтобы доказать: это не их вина, это следствие либо вражеских, в самом широком смысле этого слова, интриг, либо несознательности (отсталости) народа, не доросшего до великих революционных целей или этих целей не понявшего и не оценившего трудов революционеров. Либо, наконец, «неправильной» истории, которая предопределила «неправильный» ход революции. Справедливости ради следует признать, что проигравшие — контрреволюционеры — ведут себя так же: садятся писать мемуары о том, почему они проиграли. И выясняется, что причины их проигрыша те же самые: интриги, враги, народ.

yandex_partner_id = 123069; yandex_site_bg_color = 'FFFFFF'; yandex_stat_id = 3; yandex_ad_format = 'direct'; yandex_font_size = 0.9; yandex_direct_type = 'vertical'; yandex_direct_limit = 2; yandex_direct_title_font_size = 2; yandex_direct_header_bg_color = 'FEEAC7'; yandex_direct_title_color = '000000'; yandex_direct_url_color = '000000'; yandex_direct_text_color = '000000'; yandex_direct_hover_color = '0066FF'; yandex_direct_favicon = true; yandex_no_sitelinks = true; document.write(' sc'+'ript type="text/javascript" src="http://an.yandex.ru/system/context.js" /sc'+'ript ');

Книга, о которой мы говорим, «Революция Гайдара», составленная из интервью с ведущими членами гайдаровской команды, самим Гайдаром и некоторыми другими ведущими политиками 1990-х, — классический образец такой литературы. Характерная цитата из Петра Авена: «Многое из того, что мы сегодня имеем, — это результат не наших экономических реформ, а значительно более долгих исторических процессов». Как будто авторы реформ не должны в своих реформах эти процессы учитывать.

Составители книги Петр Авен и Альфред Кох своими вопросами, комментариями и самим названием книги, которым они фактически присвоили своему лидеру звание главного революционера, это лишь подтверждают. Любитель мемуарной литературы, взяв воспоминания, скажем, Милюкова, Керенского или Троцкого, удивится общности тона и тому копанию в мелочах прошедшей эпохи, которая их сближает. Достаточно того, что значительная часть книги посвящена сведению счетов с Верховным Советом, как будто это все еще имеет какое-то значение. Хотя признаем, что исторические мелочи отражают колорит эпохи, и в этом смысле они интересны. Но конечно, в книге затронуты и принципиальные вопросы того периода, которые остаются принципиальными и по сей день. На них и остановимся подробнее.

Попранная справедливость

Для начала обратим внимание на название книги. События конца 1980-х — начала 1990-х действительно были революцией, если понимать под ней смену политического режима и социально-экономического строя. Еще Маркс отмечал, что почти все  революционеры обращаются к опыту предыдущих революций. Те же большевики постоянно апеллировали к образам Великой французской революции. А Гайдар и его соратники часто обращались к образам революции 1917 года и к истории революций вообще. Гайдар назвал одну из своих книг «Государство и эволюция» — образец ясен; Чубайс рекламировал свою реформу РАО ЕЭС как новый план ГОЭЛРО, а ближайший сотрудник Гайдара Владимир Мау назвал одну из своих книг «Великие революции от Кромвеля до Путина».

Если признать существование параллелей между событиями разных эпох, считать их важным объясняющим или, по крайней мере, иллюстрирующим фактором и припомнить хронологию революции 1980–1990-х годов, то следует признать, что революция началась еще при Горбачеве. Перестройка Горбачева — это затянувшийся «февраль», в терминах революции начала прошлого века, а распад СССР и новый революционный всплеск 1991 года — «октябрь». Когда же наступила революция Гайдара? Это, безусловно, 1993 год и последующие экономические реформы, в первую очередь приватизация, хотя сам Гайдар был в это время, казалось бы, не на вершине власти. Но это был триумф его идей. И безусловно, это были годы нового «великого перелома», которые и стали «революцией Гайдара». Годы, когда, как и после завершения того «великого перелома», новый строй победил полностью и окончательно.

То, что именно 1993 год был годом «великого перелома» не только в политике и экономике, но и в настроениях граждан, косвенно подтверждает интервью Анатолия Чубайса, в котором он признается, что в этот и последующие два года произошли два важнейших «перелома» общественного настроения. Первый — когда после расстрела парламента в октябре 1993 года в России пропал «спрос на демократию», то есть изменился вектор революции. А дальше Чубайс и составители-интервьюеры начинают рассуждать, почему это произошло, и им не приходит в голову, что именно расстрел и обрушил этот «спрос»: стало ясно, что правящая в стране группа политиков настоящей демократии не допустит. Кстати, перелом после расстрела ВС, как отмечают несколько интервьюеров, произошел и с Ельциным, который стал «более злым и мстительным».

Второй «перелом», как признают все трое, произошел, когда залоговые аукционы и ваучерная приватизация «сломали советское представление о справедливости», которое жило в народе. И Чубайс, с присущим ему цинизмом, подводит итог обсуждению: «Это было неспасаемо». Хотя ясно, что слово «советское» здесь вставлено для самооправдания, потому что в действительности была попрана справедливость как таковая. А Кох замечает, что это была «плата за рыночные реформы», которые в свете всех их рассуждений выглядят этаким Молохом, в жертву которому можно принести и демократию, и справедливость. Авторы Американской декларации независимости и Французской декларации прав и свобод гражданина, этих икон для любого либерала, в гробу бы, наверное, перевернулись, узнав, что под флагом либерализма их идеалы приносятся в жертву, причем, как теперь ясно, даже не безликим реформам, а будущим олигархам. Позволю себе напомнить читателям слова Французской декларации: «Свобода есть присущая человеку возможность делать все, что не причиняет ущерба правам другого; ее основу составляет природа, а ее правило — справедливость ». После всех этих рассуждений Чубайса, Авена и Коха испытываешь неловкость за автора предисловия Лешека Бальцеровича, который пишет, что команда Гайдара представляла светлую сторону истории, защитников основных прав человека.

После путча 1991 года Ельцин требует от Горбачева зачитать бумагу об уходе с поста Генерального секретаря

Фото: East News

А ведь залоговые аукционы, кроме того что они были предельно несправедливы, можно назвать крупнейшей коррупционной сделкой века. Коррупция, как известно, «термин, обозначающий обычно использование должностным лицом своих властных полномочий и доверенных ему прав, а также связанных с этим официальным статусом авторитета, возможностей, связей в целях личной выгоды, противоречащее законодательству и моральным установкам». Что мы и имеем, когда в нашем случае группа олигархов в обмен на услуги и средства, предоставленные ими во время выборов кандидату, получила в свое распоряжение от высшего должностного лица, фактически безвозмездно, важнейшие национальные богатства. Справедливости ради заметим: Гайдар в своем интервью говорит, что он был категорически против залоговых аукционов, хотя потом признал правильность этого решения. Но это не меняет ситуации.

Молоху реформ также была принесена в жертву, как мы теперь понимаем, значительная часть самой экономики, ради которой эти реформы как будто и проводились, что признают сами составители в последнем материале книги — их беседе с Эльмаром Муртазаевым, заместителем главного редактора журнала «Форбс». Как говорит Кох, «мы показали, что огромная сталинская промышленность, которой мы гордились много лет, на 90% никому не нужна…» Как будто промышленность бывает сталинской или тэтчеровской. Промышленность — это промышленность. Кох не называет заводы, которые, по его мнению, никому не нужны. Но можно вспомнить одного из членов команды Гайдара (за давностью лет не будем называть его имени), который в начале 1990-х, как некогда Катон, постоянно говорил, что «Ростсельмаш» должен быть разрушен, потому что он делает ужасные комбайны. Мало того что это было неправда — те комбайны до сих пор работают на российских полях, — новые хозяева смогли «сталинский» завод успешно реконструировать и начать выпускать комбайны нового поколения вполне мирового уровня. А на самом деле в первую очередь разрушены были предприятия наукоемких отраслей, потому что они наиболее чувствительны к государственным потрясениям. Мы так подробно остановились на этом высказывании, потому что оно говорит о «глубине» понимания реформаторами и своих реформ, и их последствий. Как говорится, они ничего не поняли и ничему не научились.

Носители истины

Конечно, составители сборника не могли обойти разгон Верховного Совета и причины, его обусловившие. Возможно, ключевыми в них являются рассуждения Коха: «Гайдар недостаточно боролся за то, чтобы его поддерживало большинство депутатов и чиновников», потому что он не мог «интриговать, обманывать, подкупать, предавать, налаживать отношения с последними мерзавцами и подонками». А поскольку большинство ВС было против реформаторов, то ничего не оставалось, как его разогнать. Хотя, к слову, Гайдар, будучи высокономенклатурным советским чиновником, вполне уживался с советским чиновничеством и умел налаживать с ним отношения. И этому не мешала его принципиальность.

Не берусь судить о личных качествах Гайдара и его отношении к депутатам. Однако в любом случае приведенная цитата красноречиво говорит об отношении самих Коха и Авена к своим оппонентам, отношении, которое было характерно для всей команды Гайдара: мы — носители истины в последней инстанции, а наши оппоненты мерзавцы и подонки, считаться с мнением которых — это предательство наших идеалов или наших интересов, и их остается только разогнать, чтобы не мешались под ногами. Ясно, что разгон Верховного Совета при таком отношении был предрешен.

Конечно, с противоположной стороны тоже было много таких же «носителей истины», но было и много вполне достойных и здравомыслящих людей, которые, естественно, считали себя не «мерзавцами и подонками», а депутатами, избранными народом. Такими они и были, поэтому их хотя бы надо было уважать и с ними считаться. Но «демократы»-реформаторы этого принять не могли.

Это можно назвать спесью, можно — манией величия, но она прорывается и в рассуждениях соавторов и составителей книги о демократической общественности (ее с иронией они называют демшизой), которая с энтузиазмом поддерживала и самого Гайдара, и его команду и опираясь на которую они только и могли проводить реформы и победить в противостоянии с Верховным Советом. Именно к ней воззвал Гайдар, когда обратился с призывом с экранов телевизоров прийти к Моссовету, чтобы защитить демократию. Где Гайдар, как описано в книге, готов был раздать собравшимся оружие. И Кох с Авеном с пониманием относятся к этому. То есть поставить страну на грань гражданской войны, предоставить гражданам возможность умирать за «вождей революции», а потом через губу: «Демшиза»…

Действительно, часть демократических активистов могла производить такое впечатление, но не вам, господа, об этом рассуждать. Если вы сделали что-то, что считаете важным, то во многом благодаря энтузиазму этих людей, которые поддерживали вас, не считаясь с нищетой, в каковую многие из них благодаря реформам погрузились. Удивительный цинизм. И тут же обида на то, что «Ельцин очень цинично и расчетливо относился ко всем»…

1993 год, молодые москвичи наблюдают за штурмом Верховного Совета

Фото: РИА Новости

Клятва на крови

Егор Тимурович ушел от нас, не договорив и не объяснив многого, и не хочется беспокоить его память, но авторы книги вынуждают делать это. После всех этих откровений Коха и Авена как-то неловко чувствуешь себя, читая обсуждение темы «мораль и эффективность в политике» в интервью Гайдара, которое он дал за два года до смерти.

Не могли обойти составители в своих вопросах и историю распада Советского Союза, тем более что один из тех, у кого брали интервью, Геннадий Бурбулис, — участник совещания в Беловежской пуще, на котором трое лидеров славянских республик решили судьбу СССР. И тут выяснилось несколько важнейших подробностей, которые оказались новостью и для Авена с Кохом, да, думается, и для многих читателей книги.

Главная новость в том, что Бурбулис признается: с самого начала Новоогаревского процесса, где-то с ноября, а может, даже с мая 1990 года, то есть с избрания Ельцина председателем Верховного Совета, в его окружении прорабатывалась идея ликвидации союзного центра. И хотя путч и для них был в определенном смысле неожиданностью, он оказался желанной неожиданностью, потому что облегчил решение поставленной задачи.

Другая новость — сообщение госсекретаря США Джеймса Бейкера о его звонке Горбачеву: он звонил, чтобы предупредить о готовящемся путче буквально накануне этого события. Горбачев на звонок странным образом не отреагировал, что делает его позицию двусмысленной. Конечно, усилия ельцинской команды не были единственной причиной распада страны. Одна из причин — неспособность Горбачева принимать мало-мальски ответственные решения. Станислав Анисимов, бывший министр материальных ресурсов СССР, вспоминает трагикомическую сцену на заседании у Горбачева 3 августа 1991 года, то есть накануне путча, когда первый заместитель премьер-министра СССР, министр экономики и прогнозирования Владимир Щербаков буквально орал на Горбачева: «Михаил Сергеевич! Примите же хоть какое-то решение, в конце концов!»

Впрочем, слабость Горбачева не оправдывает команду Ельцина, тем более что, как рассказывает Кох, со слов Виктора Черномырдина, сам Ельцин как-то сказал: если бы он был во главе Союза, он не дал бы ему распасться. Значит, и он, и члены его команды понимали, что борьба с Горбачевым ведется не ради каких-то идеалов и принципов, а во имя личной власти.

Описанная же Павлом Грачевым сцена братания на крови, которую устроил Ельцин после путча, пригласив к себе Грачева, Александра Коржакова, Андрея Козырева, Виктора Баранникова, Юрия Скокова и предложив им поклясться на крови: «Взяли нож, порезали друг другу руки, лизали кровь» — придает всему характер гротеска. Ну что сказать. Такие люди решали судьбу России и мира.

Авен Петр, Кох Альфред. Революция Гайдара. — М.: Альпина паблишер, 2013. — 439 с.

Интеллигенция на месте трагедии

Борис Межуев, политолог, журналист.

Диалоги о гражданской войне, социальном регрессе и конце единого человечества

Глеб Павловский. 1993: элементы советского опыта. Разговоры с Михаилом Гефтером.

В случае с вышедшей в издательстве «Европа» книгой бесед Глеба Павловского с Михаилом Гефтером «1993. Элементы советского опыта» обозначить жанр оказывается непросто. Слово «диалоги», пожалуй, только запутает читателя.

Перед нами действительно диалоги с историком и философом Гефтером, бережно записанные на магнитофон его учеником Глебом Павловским, затем расшифрованные и наконец изданные спустя двадцать лет после того, как эти диалоги произошли вживую на кухне Гефтера. Тем не менее, я думаю, перед нами отнюдь не просто исторический документ, для публикатора которого главное — донести высказывания покойного историка и мыслителя максимально аутентично, исключив всякую возможность редакторской реконструкции хода рассуждений своего героя. «1993» не столько мемориальный памятник, сколько документальная пьеса, одним из персонажей которой является сам драматург, а другим — его собеседник.

yandex_partner_id = 123069; yandex_site_bg_color = 'FFFFFF'; yandex_stat_id = 3; yandex_ad_format = 'direct'; yandex_font_size = 0.9; yandex_direct_type = 'vertical'; yandex_direct_limit = 2; yandex_direct_title_font_size = 2; yandex_direct_header_bg_color = 'FEEAC7'; yandex_direct_title_color = '000000'; yandex_direct_url_color = '000000'; yandex_direct_text_color = '000000'; yandex_direct_hover_color = '0066FF'; yandex_direct_favicon = true; yandex_no_sitelinks = true; document.write(' sc'+'ript type="text/javascript" src="http://an.yandex.ru/system/context.js" /sc'+'ript ');

Если бы текст книги не открывался началом 1993 года и не завершался 13 декабря того же года, восприятие этого произведения было бы совсем иным. Здесь же все выстроено по принципам классической драматургии: есть завязка пьесы, есть развитие фабулы с несколькими сюжетными линиями и есть очень неожиданный финал, который меняет восприятие всего произведения и открывает новый подтекст событий двадцатилетней давности в жизни каждого из двух персонажей.

Тем, кто хоть немного знаком с историей нашей российской общественности, как выражались в старину, не надо рассказывать о том, что Глеб Павловский двадцать лет назад занимал непримиримую позицию по отношению к ельцинскому режиму, что еще раньше он резко негативно отнесся к Беловежским соглашениям, которые положили конец единому союзному государству на территории Евразии. Знают они и том, что впоследствии Павловский не только осудил октябрьский расстрел Белого дома

в 1993 году, но даже создал оппозиционное демократическое движение, нацеленное на борьбу с тем строем, который установился в России по итогам расправы с Верховным Советом. Мы также помним, что спустя три года после тех кровавых событий Глеб Павловский вместе с созданным им Фондом эффективной политики начал сотрудничать с новой властью и в конце концов стал одним из ведущих политических консультантов администрации того самого президента, о котором он столь жестко отзывался в статьях осени 1993 года.

Большинство из тех, кто будет читать эту книгу, также прекрасно помнят, что учитель и собеседник Павловского, историк Михаил Гефтер, стал одним из ярких публицистов перестроечной эпохи, что он, в отличие от Павловского, громко поддержал Беловежские соглашения, увидев в них реализацию ленинских мечтаний о свободном соединении народов империи, и поначалу принял режим Ельцина и даже вошел в его президентский совет. Однако кровавые события осени 1993 года заставили Гефтера новыми глазами взглянуть на постсоветскую власть, ужаснуться жестокости тех, кого он считал друзьями и единомышленниками, и он не побоялся выйти из президентского совета в знак протеста против бойни, учиненной милицией и армией на улицах столицы.

Повторяю, все это мы уже знаем, когда приступаем к чтению книги, и, естественно, ищем в ней в первую очередь если не историческое, то художественное, психологическое объяснение всем этим резким переменам в мировоззрении и политическом позиционировании наших героев. Как неистовый оппозиционный публицист мог спустя три года оказаться в компании своих противников и как прославленный либеральный историк отважился — единственный из всех в вышеупомянутом совете — громко хлопнуть дверью?

Масштаб и чепуха

Гефтер никогда прямо не объяснял мотивов своего поступка — даже когда для этого был самый подходящий момент. Я его видел при жизни всего один раз, на заседании того самого оппозиционного движения, о котором сказал чуть выше. Очень хорошо помню, что в своем выступлении о 1993 годе он произнес всего несколько фраз — о том, что такие события более не должны повторяться и что их оценку он оставляет при себе. Это было удивительно: в окружении аплодировавших его поступку откровенных противников Ельцина историк мог бы не стесняться высказывать весь свой негатив против ненавистных победителей. Но Гефтер этого не сделал, и рецензируемая нами книга претендует на объяснение, почему он поступил именно так.

В диалогах Гефтера и Павловского много сюжетных линий, магистральных и побочных, собеседники часто отклоняются от основной темы разговора, чтобы сообщить интересные подробности о различных деятелях русской и мировой истории, — все это, кстати, весьма интересно читать. Собеседники постоянно отвлекаются от философских материй, живо реагируют на то, что происходит за окном и о чем вещает телевизор. Это действительно очень интересно было бы представить как театральную пьесу — своего рода «Дни Турбиных» последних советских интеллектуалов. За окном бушует гражданская война, а на кухне еще продолжаются философские разговоры о судьбах истории, о трагическом конце человечества и, разумеется, о русской идее. В конце драмы жизнь безжалостно вторгается даже не в уютный дом пожилого историка, она вторгается в само существо его идей, подчиняя их себе.

И это тем более трагично, поскольку поначалу и Гефтер, и Павловский стремятся подчеркнуть свою автономность, независимость от пошлой государственной пропаганды, они хотят оценивать все происходящие на их глазах события более высоким историческим масштабом. Слово «масштаб» постоянно присутствует в речи Гефтера. «Революция подавляла и вдохновляла своим масштабом, пусть жутким, но масштабом», — признается он Павловскому. Соперничающие между собой современники вызывают у Гефтера чисто психологическое отвращение. Глядя на то, как «в прямом эфире шутейно подделывают подпись Ельцина», историк сокрушенно говорит своему ученику: «Человеку труднее всего согласиться с такими вот штучками, мерзкими подробностями событий. Ты отступаешь перед жутким, но масштабным, а потом вдруг не соглашаешься с гнусной мелочью. Люди вообще восстают из-за чепухи».

Вот эта «гнусная чепуха» окружающей пошлости одинаково раздражает обоих персонажей драмы. По ходу диалога они иногда расходятся в конкретных оценках, но чаще совпадают. Павловский с самого начала относится отрицательно к Ельцину, его демократическому окружению, клакерам из либеральных деятелей культуры и более всего — к языку ельцинской пропаганды. Гефтер, разделяя в известной степени презрение своего ученика к псевдолиберальному дискурсу того времени, до последнего момента сохраняет чувство уважения лично к Ельцину, на которого он возлагает много надежд. Идея грядущей президентской диктатуры сама по себе не пугает историка, во всяком случае гораздо меньше, чем весьма вероятная перспектива полного разрушения государства, анархии и безвластия. В какой-то момент Гефтер даже сообщает Павловскому, что решил написать письмо президенту с предложением распустить Верховный Совет, но пойти на собственное досрочное переизбрание. При этом сам бунтующий парламент не вызывает у него положительных эмоций, никаких политических надежд историк с ним не связывает и никакого конституционного выхода из сложившейся ситуации не видит.

Россия покинула мир

На этом тягостном политическом фоне вводятся три переплетенные между собой философские сюжетные линии, которые в конечном итоге сплетаются воедино в финале книги.

Первая линия — это тема человечества, точнее, конца человечества. Гефтер мучительно ищет точное обозначение мысли, которую он хочет донести до собеседника. Понять его не всегда просто, в особенности потому, что Павловский формулирует ту же самую мысль вполне отчетливо, что не совсем устраивает Гефтера.

Для Павловского Беловежские соглашения 1991 года ознаменовали собой гибель Ялтинской системы, а Ялта и была первым и вполне адекватным воплощением проекта единого человечества. Теперь вместе с Беловежьем «гуманное человечество» кончилось, и наступило время «суверенных убийц» типа Саддама Хусейна или же многочисленных евразийских царьков, наглых в сознании полной своей безнаказанности. Гефтер много раз по ходу книги дает основание думать, что он с Павловским заодно, что он так же, как и его ученик, убежден, что вместе с Советским Союзом погибла не одна страна, но Мир в целом, и на том месте, где когда-то был Мир, теперь танцуют беловежские «бесы». Но в отличие от более определенного Павловского Гефтер вносит в свой монолог множество странных парадоксов: единое человечество — да, но только и фашизм был проектом единого человечества, а холодная война, оборотной стороной которой и является Ялта, на самом деле «была поглощенной формой фашизма».

Сразу видно, почему Гефтер со своими парадоксами мог вдохновлять столь разных по историческому миросозерцанию людей, как Глеб Павловский, Борис Капустин, Вадим Цымбурский, Игорь Пантин, Сергей Чернышев. Развитие одной интуиции — интуиции обрушения единого человечества в Беловежской пуще — давало основание самым разным геополитическим и геософским стратегиям, отличающимся в зависимости от ценностного выбора каждого слушателя или читателя Гефтера. Там, где Глеб Павловский ставил знак «минус», Вадим Цымбурский в написанном и опубликованном в том же самом октябре 1993-го «Острове Россия» имел право поставить знак «плюс».

Идея гибели человечества очень тесно смыкается с тем, что было бы правильно назвать «русской идеей». Гефтер с особым пиететом относится к имени Петра Чаадаева. В Чаадаеве он, однако, видит в первую очередь предшественника Герцена. Обоих этих мыслителей, равно как и почти всю последующую генерацию русских философов, объединяет чаадаевская идея, что вступление России в мир неизбежно изменит этот мир. Советское — это и есть высшее проявление русского, поскольку именно в качестве советского русское смогло оказаться нужным миру и тем самым изменить мир. На этом этапе рассуждений в нашей пьесе должна была бы возникнуть фигура Бердяева, который первым смог объединить под шапкой «русской идеи» филокатолика Чаадаева и марксиста Ленина, однако автор «Истоков и смысла русского коммунизма» в «1993» остается за кулисами.

Итак, разговор идет в этих трех регистрах: судьба завершившегося в 1991-м человечества, разрушение Мира — уходом из него России и вечная жалоба на мелкий масштаб происходящих вокруг событий на фоне великих, хотя часто и ужасных, теней нашего легендарного прошлого. И вот все эти три темы так и тянутся вплоть до последних страниц, когда их течение прерывается неожиданным появлением в размышлениях Гефтера фигуры Сталина с самыми лестными эпитетами — как самой величественной, самой масштабной фигуры истории русского XX века.

Сталин. И Ельцин

«Грешно признать, — замечает Гефтер после очередного презрительного отзыва о “наших жалких кремлевских комедиантах”, — но фигура Сталина мне все более интересна». Далее идет что-то почти ницшеанское: «Когда я говорю о сталиноподобии, это вопрос о разрешающей и лимитирующей силе речи. Человек определенного речевого склада, он же и человек заданной силы поступка. Он себе разрешает нечто, что считает позволенным. И себя видит тем, кому это позволено». Он предлагает сопоставить величественную речь Сталина с «рисунком поведения» Горбачева, в котором он обнаруживает «помесь номенклатуры с университетом на Ленинских горах». Это правда, в Горбачеве действительно было что-то от выпускника МГУ, пошедшего делать номенклатурную карьеру, но сохранившего пиетет к тем однокашникам, кто пошел работать по профессии. Но почему же эта классовая близость столь раздражала интеллигента, который только что, накануне этого разговора, выразил столь отчаянно свой протест против государственного насилия?

Интерес к Сталину тут же возвращает Гефтера к Ельцину, на которого в самом финале книги он смотрит уже другими, более благожелательными глазами: «Ельцин — тот коренной. Замечательно смотреть, как он вынес страшную идею, которую взлелеял в себе. И первым шагом сразу принимает ее к исполнению. Он даже заговорил на президентском совете так, будто речь шла об уборке то ли свеклы, то ли картошки. Это о возможном разгоне парламента и всем, что последует». Я лично, честно говоря, не очень понимаю, что здесь достойно восхищения и чего тут «замечательного» — что президент не думает, что делает, а нарушение Конституции для него сравнимо с «уборкой картошки». По-моему, это тот же самый интеллигентский комплекс самоотрицания, который требовал от Блока слушать «музыку революции» и воспевать мародерские погромы дезертиров в Петрограде января 1918 года. Гефтер в самом конце последнего декабрьского диалога с Павловским, не сталкиваясь в данном случае с протестами своего собеседника, еще более усиливает свой неожиданный в свете его же недавних поступков ельцинизм, когда восклицает, возвращаясь к образу Ельцина: «На какую-то секунду у меня дух перехватило от ощущения его ненавистного превосходства в отношении жертв… Его жертв! Вот что я хотел бы написать и не смог».

Павловский мог оборвать свою пьесу какой-то другой фразой, но он оставляет в финале именно ее. Мы не знаем, не сказал ли Гефтер часом, днем или месяцем спустя, что эти мысли о превосходстве «убийцы над жертвой» явились лишь минутным соблазном — и он его отверг, «чтоб этой речью недостойной // Не омрачился скорбный дух». Гефтер прожил на свете еще год с небольшим, публичных политических высказываний он, насколько я знаю, не делал, и нам стоит ждать последующих публикаций Павловского, чтобы узнать, можно ли эволюцию политических взглядов его учителя подытожить процитированными мной злосчастными пассажами о Сталине и Ельцине, их масштабе и величии, которые проявились в том, что они «позволяли» себе все, что хотели. И, в отличие от глупца Горбачева, не обращали внимание на такие мелочи, как мораль и право.

Борис Ельцин

Искусство работы со смертью

Как ко всему этому относиться? Я прочел книгу с большим интересом и большим удовольствием как великолепную интеллектуальную драму, драму духа, протестующего против бездушной власти и полностью капитулирующего перед ней. Это история интеллигента, который пытается применить к истории двойной масштаб, условно говоря, этический и эстетический. Он не может избыть из себя эту двойственность и в конечном счете сам оказывается ее жертвой.

В какой-то момент эти два критерия сходятся — окружающие Гефтера фигуры постсоветской политической сцены вызывают у него тошноту и как воры, и как кровопийцы, по Бродскому. И ему удается сохранить единый фокус до того момента, пока эти фигуры не делятся четко на две части — на преступников и их жертв. И вот парадокс: этически он не хочет (или даже, точнее, не может) оставаться в компании «убийц», но эстетически — с точки зрения некоего вневременного масштаба — победители кажутся ему гораздо более исторически состоятельными, более значительными фигурами, чем побежденные. И вот в этом фокусе вдруг сходятся две «поначалу разнесенные» (как пишет в предисловии Глеб Павловский) фигуры — Сталина и Ельцина, при том что в этот момент, момент 1993 года, фигуры эти как будто занимали разные стороны баррикад.

Эта драма заставила меня вспомнить знаменитую книгу 1973 года — «Конец трагедии» Анатолия Якобсона, в которой известный диссидент подвергал критике своего любимого поэта Блока именно за то, что тот не смог преодолеть в себе романтизм и потому применял к политическим событиям своего времени эстетические критерии. Он искал в жизни «возвышенного» и закономерно находил его в преступном. «Чем объяснить частичный успех иррационального направления романтической идеологии? — задавался вопросом Якобсон. — Почему “героические” идеи вошли в моду еще в прошлом столетии? Как этому движению с помощью своей лжеэстетики удавалось внедрять свою антимораль?»

Якобсон полагал, что на Западе не случайно пролагались пути «от пленительного байронического демонизма к не менее завлекательному сатанизму Ницше». Но главное зло поселил этот «эстетствующий романтизм» в сердце русской интеллигенции, которую он закономерно привел к самоуничтожению: «Торжество романтической идеологии в России привело — в числе других последствий — к ликвидации русской интеллигенции. Был разорван социальный круг, основанный на определенной духовной общности составляющих этот круг людей. Интеллигенты (в некотором количестве) остались, но интеллигенции как общественной силы, как носительницы известных традиций, связей, устоев, ценностей, как представительницы национальной культуры — словом, интеллигенции как таковой — не стало. Место интеллигенции заняли “работники умственного труда”, исполнители, приспособленные к отправлению чисто технических функций».

Как поразительно точно все это подходит к судьбе русской интеллигенции после 1993 года и как точно соответствует той интеллектуальной катастрофе, которая нам зримо представлена в замечательной книге об этом роковом годе. И как во всякой хорошей пьесе, в «1993» есть намек на то, что судьба давала главному ее герою шанс — в данном случае шанс интеллектуальный, воспользовавшись которым он бы мог избежать саморазрушительного финала. Речь идет о мысли, которую Гефтер сам и высказывает и которая, если бы он ее развил, могла бы помочь ему снять роковое противоречие между «этическим» и «эстетическим», — это идея «трагедии», трагедии, о которой забыла русская культура и русская интеллигенция после распада Советского Союза. «Трагедия как феномен, — говорит Гефтер, — без которого цивилизация не живет, дала переживание смерти в жизни. То, что было в ранних архетипах еще, тут нашло себя в актуальной форме, работает. Цивилизация научилась работать со смертью, пока в ней Гитлер со Сталиным не завелись».

Мы видим, что Сталин здесь еще выступает как символ забвения трагического, как знак того, что цивилизация разучилась работать со смертью, — и еще точнее, как свидетельство того, что люди этой цивилизации стали славить торжествующих победителей, а не почитать их «жертв». Ибо, с позиции трагического, в этом мире «жертва», какая бы она ни была, всегда должна занимать более высокое положение по отношению к «победителю» — в мире европейской трагедии победитель почти всегда в чем-то виноват, а «жертва», напротив, обладает презумпцией превосходства над победителем. И ведь Гефтер абсолютно прав, когда именно в сознании и признании трагического он видит залог европейскости России. «Россия, — говорит историк, — на границе европейской цивилизации... развертываясь, вбирала и включала трагическое. Пока трагедию здесь удерживали, она достигла гигантской интенсивности. А сейчас мы растрачиваем, втаптывая трагедию и самих себя в землю. Россия теряет искусство работы со смертью!»

Трагедия ведь и есть парадоксальное с обычной точки зрения представление о величии жертв и ничтожестве победителей. На этом сознании держалась Европа, именно оно и сближало эту цивилизацию с христианством. И вот эта гибель «единого человечества» на том месте, где была Россия, лучше всего проявляется в финальном «срастании» «поначалу разнесенных» фигур Ельцина и Сталина — признание которых, наконец, и сообщает всему действу масштаб подлинной философской трагедии.

Глеб Павловский. 1993: элементы советского опыта. Разговоры с Михаилом Гефтером. — М.: Издательство «Европа», 2014. — 364 с.

О креативном классе и некреативном народе

Марина Борисова

Книга архимандрита Тихона (Шевкунова) «Несвятые святые» как зеркало несостоявшейся революции

Архимандрит Тихон (Шевкунов). «Несвятые святые» и другие рассказы.

Вообще-то я давно не читаю наших книжных новинок — работая литературным редактором еженедельного журнала, каждый день пропускаешь через черепную коробку столько текстов на русском языке, что в свободное от работы время невольно тянет перейти на английский. Но когда видишь одну и ту же открытую книгу в руках сразу у трех человек в вагоне метро, а потом ее же у девицы за соседним столике в кафе, и не хочешь — купишь: интересно же, что это так всех зацепило.

К тому моменту, когда я купила-таки «Несвятых святых», о книге говорили уже на каждом углу. Что само по себе удивительно: время для литературных страстей было самое неподходящее.

yandex_partner_id = 123069; yandex_site_bg_color = 'FFFFFF'; yandex_stat_id = 3; yandex_ad_format = 'direct'; yandex_font_size = 0.9; yandex_direct_type = 'vertical'; yandex_direct_limit = 2; yandex_direct_title_font_size = 2; yandex_direct_header_bg_color = 'FEEAC7'; yandex_direct_title_color = '000000'; yandex_direct_url_color = '000000'; yandex_direct_text_color = '000000'; yandex_direct_hover_color = '0066FF'; yandex_direct_favicon = true; yandex_no_sitelinks = true; document.write(' sc'+'ript type="text/javascript" src="http://an.yandex.ru/system/context.js" /sc'+'ript ');

Книга вышла в 2011 году, когда «разгневанные горожане» вот-вот должны были хлынуть на московские площади. И хлынули. Потом были проспект Сахарова, Болотная; потом вокруг РПЦ, лояльной «кровавому режиму», бурлили скандалы, ее популярность в кругах прогрессивной общественности, обычно сохранявшей более или менее вежливый нейтралитет, рухнула ниже плинтуса, и только ленивый не клеймил коварных попов в дорогих часах и на «мерседесах». И в этот, казалось бы, самый провальный с коммерческой точки зрения момент на рынке появляется абсолютно «поповская» книга, которая моментально выходит в лидеры продаж: за год ее приходится допечатывать шесть раз, общий тираж достигает 1 миллиона 100 тысяч.

Ее буквально рвали из рук. Мне самой пришлось ее покупать дважды: первый экземпляр дала почитать подруге, та — еще кому-то, так по цепочке и зачитали.

И как апофеоз: независимая и строптивая аудитория рунета вдруг выбирает книгу, написанную попом и повествующую исключительно об этих самых попах, лучшей за 2012 год в номинации «Художественная литература», и только диаметрально разошедшееся с мнением читателей голосование экспертного совета приносит победу суперпопулярному тогда «Гражданину поэту» Дмитрия Быкова.

Та же история повторилась и с «Большой книгой». А еще была премия «Книга года» в номинации «Проза года» и победа в номинации «Бестселлер на Ozon.ru».

Забытое уже ощущение: книга стала общей темой для разговора с самыми разными людьми. И ведь не детектив, не перевод мирового бестселлера…

Кризис жизни в супермаркете

Прогрессивная общественность недоумевала. Она была искренне возмущена. В «Коммерсанте» Анна Наринская так описывала главную интригу «Большой книги»: «Получит ли архимандрит Тихон “профессиональную” премию из рук жюри или дело ограничится только народным выбором — настолько же беспрецедентно единодушным, насколько вообще беспрецедентным был успех этой книги. <…> Дать, конечно, было бы не совсем прилично — тогда вышло бы, что прогрессивная в большинстве своем общественность, составляющая обширное (несколько десятков человек) жюри этой премии, мало чем отличается от населения, увлекающегося православными байками. И вообще довольно странно (хоть и занятно) было бы видеть, как архимандрит Тихон — наместник московского Сретенского монастыря, ректор Сретенской духовной семинарии, ответственный секретарь Патриаршего совета по культуре, а по слухам, еще и личный духовник Владимира Путина — эту премию из рук этой общественности получает, в то время как девушки из Pussy Riot находятся в колонии, а введение православных политинформаций в школах кажется уже практически неизбежным)».

«Да в любом тексте Битова, простите тысячу раз, больше благодати, чем во всем томе Шевкунова! — возмущался неожиданным конкурентом Дмитрий Быков. — Архимандрит Тихон (Шевкунов) умеет писать — чего и ждать от выпускника сценарного факультета ВГИКа, ученика великого Евгения Григорьева; чего он не умеет, так это сделать написанное литературой, — но что для этого надо, так просто не сформулируешь».

Досталось «Несвятым святым» и от литературных критиков. Книгу сравнивали с «медовым монастырским пряником», с «русской волшебной сказкой в псевдовизантийских тонах», в которой Емеля едет на печи и, ведомый верой в чудо, преодолевает «искушения» и побеждает врагов.

В действительности же, по мнению просвещенных литературоведов, ничего, кроме анекдотов, в ней нет. Мол, осмысления поверхностны, трактовки непроверяемы, и все это приложено хоть и к интересным, но на бегу сообщаемым историям вроде нелегальной переправки одного печерского монаха на Кавказ, о которой, мол, рассказано исключительно ради незатейливой морали: не будешь причащаться — получишь кирпичом по голове.

А один критик, признавая все же, что книга действительно написана легко, захватывающе, талантливо, посетовал, что она очень похожа на фильм «Остров»: дескать, красивая картинка, но совершенно далекая от его, критика, восприятия христианства и Церкви.

Успех «Острова» Павла Лунгина и правда сродни успеху «Несвятых святых». Тогда тоже совершенно неожиданно для всех, включая его создателей, после первых трех недель проката впервые за десять лет владельцы кинотеатров попросили продлить сроки демонстрации картины.

Об «Острове» тогда тоже говорили повсюду. Вдруг оказалось, что у множества людей есть огромная внутренняя потребность удостовериться, что они живут не только ради материального успеха, что их слишком резко, слишком внезапно кинули в мир потребления, отрезав все остальные пути. А они-то еще помнят другую жизнь, в которой были и споры, и борьба идей, и поиск каких-то смыслов. А потом весь этот верхний этаж снесли, и теперь мальчики Достоевского сплошь и рядом вместо вечных «проклятых вопросов» обсуждают достоинства и недостатки новых гаджетов и моделей автомобилей, а повзрослев — дома, которые они купили, или купят, или хотят купить. Да и кино и книги уже зачастую потребляешь, как колбасу и сосиски: идешь в супермаркет, и тебе уже самим цветом обложки точно указывают, что ты получишь. Те, кто их выпускает, точно знают, как надо щекотать, смешить, пугать, ужасать, потому что эти эмоции не подведут и люди их всегда купят.

Но именно это-то, похоже, и начинает вызывать у людей внутреннее сопротивление. Они-то по-прежнему хотят какой-никакой духовной жизни, духовного общения, они открыты для сложных вопросов, у них есть душа, и она болит.

Фото: Сергей Шичалин

А человек светится

Когда обсуждали «Остров», кто-то сказал, что если «Страсти Христовы» Мела Гибсона сделан для неверующих, потому и пробивает именно их, то фильм Лунгина — для христиан. И Лунгин с этим согласился: «В мире этого Острова существование Бога есть неоспоримый факт. Это не богоискательский фильм, к которым все привыкли, не рассуждение на тему “верить или не верить”. В нем Бог существует как данность, такая же незыблемая, как море, вода, приливы, отливы и вся природа, которая окружает героев фильма. И в этом смысле “Остров”, конечно, фильм для верующих, но, кроме того, этот фильм и для тех, кому больно. В нем сосредоточены два ощущения: в этом мире есть Бог. И если у тебя есть сознание греха и раскаяние, то ты — человек».

Вот и «Несвятые святые» — о том мире, который существует, всегда существовал параллельно нашему и благодаря которому нашу историю последних десятилетий нельзя свести ни к безумному построению местных вавилонских башен и проведению региональных потопов, ни к накопительству и гламуру. Что бы ни происходило с Россией в ХХ веке, в ней всегда были другие люди. Их преследовали, убивали, сажали в тюрьмы, злобно высмеивали, травили, но они все равно жили так, как им велит Господь, и об этой стойкости, о, если хотите, упрямстве и одновременно снисходительности по отношению к своим гонителям большинство новелл «Несвятых святых». Причем рассказывает свои незатейливые вроде истории игумен Сретенского монастыря так увлекательно, что читаешь не отрываясь, а потом еще долго припоминаешь то один, то другой эпизод этой монастырской хроники.

Многие привыкли воспринимать церковь как место сумрачное, заунывное, безрадостное и довольно однообразное, особенно монастыри: бесконечные службы, посты, поклоны, ходят какие-то малахольные чудики в рясах, в глаза не смотрят, молчат, с «нормальными» людьми не общаются. А в книге архимандрита Тихона — калейдоскоп самых разных человеческих лиц и характеров: и от старца Иоанна Крестьянкина до обыкновенных трудников — что ни человек, то личность. И все страшно интересные, каждый со своим норовом, своими привычками, и между ними бывают свои несогласия и неустройства, и монастырь — вовсе не тишь и благодать, и рядом со святостью всегда ходит, искушая подвижников, нечистый. И ты оказываешься внутри этого пространства.

И может быть, разгадка успеха «Несвятых святых» именно в том, что это не литературное произведение. Это сборник хорошо обкатанных устных рассказов, которые автор сначала вставлял в свои проповеди, потом публиковал в виде отдельных новелл в православных журналах. Это его живой голос и документально записанные разговоры-рассказы тех людей, о которых он повествует, а не скорректированный автором пересказ чужих слов, хотя там всегда чувствуется его личная интонация. Его стиль — беседа, а люди сейчас так нуждаются в собеседнике, иначе зачем они сутками сидят в соцсетях? Но разве там найдешь такого, как хочется — внимательного, сопереживающего, веселого, не забронзовевшего?

И еще. Автор «Несвятых святых» ничего не навязывает, не стремится заманить, «уловить» души, он просто делится тем, что ему дорого. И как-то исподволь вовлекаешься в этот неведомый, незнаемый, радостный мир, в котором хочется остаться и после того, как дочитаешь последнюю страницу. И хочется открыть дверь и войти в первый попавшийся на пути храм.

А ведь книга — об очень тяжелой жизни Псково-Печерского и других монастырей в далеко не «пряничные» для Церкви советские годы. Но насколько живые, добрые, располагающие к себе люди их населяют, какая у них деятельная, радостная и совсем не пафосная любовь к Богу и к людям! И главное, полная свобода от враждебной действительности, от КГБ, от ежедневного искушения хлебом и властью… «Страна темна, а человек в ней светится», — писал Андрей Платонов. Это про них.

Архимандрит Тихон (Шевкунов)

Фото: РИА Новости

Замысел и свобода

Сегодня очень сложно писать о действительно важных вещах — о любви к ближнему, вере в Бога, о спасении, о том, что жизнь человеческая не ограничивается этим миром. Над текстами о Церкви часто довлеет традиция позапрошлого века: обо всем говорить причесанно, общо, пристойно, беспроблемно, припудривая недостатки. Ну ладно, в XIX веке роль усредняющего рерайта играла цензура, а сегодня-то он зачем? Ведь еще философ Соловьев писал: «Самое потрясающее достижение дьявола в наш век — это то, что он сделал веру в Бога неинтересной». Все начинается с интереса. Нет интереса к духовной жизни — ничего не получится. А тут вдруг в кои-то веки читать о ней действительно интересно.

Одно непонятно: почему это так не понравилось «прогрессивной общественности»? Почему у «креативного класса» вызвал такое отторжение рассказ яппи времен позднего застоя, который, открыв для себя мир, где люди живут, а не существуют, взял да и остался в нем. Ведь никого не возмущает дауншифтинг. Почему плюнуть на все и уехать куда-нибудь на Бали — это нормально, а уйти в православный монастырь — нет?

Вообще, нашему «креативному классу» как-то фатально не везет с народом. Причем не только с тем, который «за МКАД», но и с тем, который внутри. «Креативный класс», как Николай Римский-Корсаков в «Москве — Петушках», «с цилиндром на отлете» все щекочет Модеста Мусоргского бамбуковой тростью: иди, мол, умойся и садись дописывать свою божественную оперу «Хованщина». А тот, как волк, все в лес смотрит…

А может, все проще? Как когда-то говорил мне один старый священник, прошедший тот же путь, что и герои «Несвятых святых»: «Есть замысел Божий о каждой душе. Но человек его не знает и живет вслепую: приближается к Божиему замыслу — ему хорошо, отдаляется — плохо. Многие вообще до конца дней живут не своей жизнью и не догадываются об этом. И маются. А жизнь-то несется мимо, то затягивает в водовороты, обольщает, дразнит, влечет. То возводит вавилонские башни, то сокрушает, обнаружив, что до неба они не достают. Она обещает счастье, совсем рядом — лишь руку протяни, обещает насытить душу — завтра, но никогда не насыщает. В ней нет смысла, из нее вынут костяк, границы между добром и злом размыты. И брошенный в ее поток человек становится жертвой своей свободы».

Архимандрит Тихон (Шевкунов). «Несвятые святые» и другие рассказы. — М.: Издательство Сретенского монастыря, Олма Меди Групп, 2012. — 640 с.

«И врата адовы не одолеют ее»

Михаил Рогожников

Пожалуй, этими евангельскими словами полнее всего характеризуется история Русской Церкви в XX веке

«И врата ада не одолеют ее» (Матф. 16:18)

Фото: Алексей Андреев

«К началу ХХ века Россия обладала тремя национальными институтами: монархией, Православной Церковью и армией», — начинает свои «Очерки по истории России. ХХ век» Борис Алексеевич Филиппов. И добавляет, что ослабление взаимосвязи между ними способствовало разрушению империи.

Это разрушение было трагичным, но еще трагичнее оказалась судьба Церкви. Расстрелы ее служителей начались почти сразу после революции, носили массовый характер в 1930-е годы, и даже в 1941 году было казнено 1900, а в 1943-м — 500 человек из духовенства. С сентября 1943 года, как известно, курс на уничтожение Церкви отменяется. Но и при этом в 1944–1946 годах она теряет расстрелянными по 100 человек ежегодно.

yandex_partner_id = 123069; yandex_site_bg_color = 'FFFFFF'; yandex_stat_id = 3; yandex_ad_format = 'direct'; yandex_font_size = 0.9; yandex_direct_type = 'vertical'; yandex_direct_limit = 2; yandex_direct_title_font_size = 2; yandex_direct_header_bg_color = 'FEEAC7'; yandex_direct_title_color = '000000'; yandex_direct_url_color = '000000'; yandex_direct_text_color = '000000'; yandex_direct_hover_color = '0066FF'; yandex_direct_favicon = true; yandex_no_sitelinks = true; document.write(' sc'+'ript type="text/javascript" src="http://an.yandex.ru/system/context.js" /sc'+'ript ');

«Очерки» представляют собой в основном рассказ об истории Православной церкви, но с упоминанием и других вероисповеданий, об отношениях Церкви и государства с дореволюционного периода до начала 1990-х и отчасти об отношениях общества и государства, завершаясь анализом горбачевской перестройки. Материал на церковную тему с такой полнотой и систематичностью представлен впервые. Книга выдержала уже два издания. По статусу и характеру «Очерки» — это учебное пособие. Приводятся большие и очень ценные первоисточники: например, речь. П. А. Столыпина в Думе по вопросу вероисповедного законодательства, воззвания и проповеди церковных иерархов, показывающие их реакцию на Февральскую революцию, которую Церковь безоговорочно приняла; документы исторического Поместного собора Православной Российской Церкви 1917–1918 годов, на котором после двухсот лет синодального периода было восстановлено патриаршество; резко антицерковные документы большевиков, а затем — записки сталинского «обер-прокурора» Карпова (которому, впрочем, было указано обер-прокурором не быть), генерала НКВД, бывшего гонителя Церкви, ставшего затем ее в определенной степени защитником.

В этой книге мы не найдем великих строек коммунизма, хотя найдем, конечно, победу в войне, где Церковь изначально заняла позицию в защиту своего народа и своей земли — сразу, в те дни, когда и Сталин еще не подавал голоса (его первое выступление по радио после 22 июня состоялось 3 июля 1941 года). Но главное, что мы здесь найдем, — это во всем его скромном величии русский характер, который в своей основе в минувший век не согнулся ни в ту — рабскую, продеспотическую, ни в другую — отчаянно-всеотрицающую сторону, оставаясь собой в своем достоинстве.

Сопротивление

Основным в этом отношении является стоящий несколько особняком «Очерк четвертый», написанный на важную для автора тему сопротивления общества сталинскому режиму. Его мысль в том, что, несмотря на «беспрецедентный по жестокости» и поражающий масштабами террор, состоявший в «планомерном уничтожении неорганизованных миллионов граждан», общество и личность не были подавлены окончательно: «моральное сопротивление было самой масштабной формой неприятия советской власти». А также: «Христианство изначально ограничивает лояльность по отношению к любой власти требованием “ почитать Бога больше, чем людей” (ап. Петр)». И верные этому принципу сотни тысяч верующих в условиях террора защищали свои церкви, прятали священнослужителей, создавали подпольные общины, сопровождали своих духовных отцов в ссылки, налаживали с ними связь, находили средства поддерживать их. Верующие мужественно вели себя в тюрьмах и лагерях. В свою очередь, такое поведение вызывало новые волны адресного террора, в 1937–1938 годах в лагерях были расстреляны многие священники и епископы, которые до того долгие годы провели в тюрьмах и ссылках.

В этой же главе обсуждается общий вопрос о характере отношения внутренне свободного человека к деспотически устроенной власти. И вот что говорит автор: «Анализируя примеры морального сопротивления, мы сталкиваемся с проблемой сознательного разделения и противопоставления режима — стране (родине)». «Умирать, так умирать с тобой, и с тобой, как Лазарь, встать из гроба», — цитируют «Очерки» стихотворный ответ Максимилиана Волошина на предложение эмигрировать. Здесь же и совет о. Павла Флоренского, великого богослова и ученого, своим духовным детям: «Кто чувствует силы, кто выдержит, пусть остается, а кто в этом не уверен, может уезжать». А выдержать было очень и очень нелегко.

Сопротивление, как отмечает автор, было и внутри самой коммунистической партии, причем как среди «старых большевиков», так и «в молодежной, близкой к властям среде». Что касается известной истории с репрессированными маршалами, то, по словам Б. А. Филиппова, «до сих пор нет ответа на вопрос, существовало ли реальное сопротивление Сталину в руководстве Красной Армии (и в частности, имело ли под собой основание “дело Тухачевского”?)».

«Все годы советской власти до начала Отечественной войны не прекращалось сопротивление сталинскому режиму», — проговаривает автор важную для себя мысль, оппонируя иным, более распространенным оценкам этого периода как времени покорности, закрепившимся после XX съезда и дожившим до сегодняшнего дня. Из других источников, кстати, мы видим, что даже успешное участие в развитии советской промышленности и науки не отменяло у людей вопросов и о характере власти, и о собственной как можно более достойной линии поведения. Вообще, возможность личной моральной оценки чего бы то ни было, в том числе правительства, была именно той способностью личности, с которой так боролась советская власть, у которой, особенно поначалу, была доктрина радикальной трансформации личности человека («массовой переделки людей», по Н. Бухарину).

Разрушение общественных связей

В этом контексте «Очерки» предпринимают небольшой, но привлекающий внимание обзор связи между отношением к Церкви большевиков и «антиклерикальной традицией европейской буржуазии», включавшей в себя использование насилия. «Главными идеями, воспринятыми большевиками на Западе, были построение “нового общества” и создание “нового человека”», — пишет автор, указывая на роль Французской революции в формировании большевистского мировоззрения. При этом коммунистическая личность, о чем мы теперь знаем из истории попыток «переделки», виделась идеологам коммунизма как якобы социальная, коллективная, но в действительности — как лишенная подлинно социальных (групповых) связей, подчинившая их силе вышестоящего авторитета. «Именно на разрушение общественных связей и был направлен террор. И именно крепкие социальные связи помогали людям оказывать Сопротивление», — заключает автор.

Конечно же, нигде такие связи не были так крепки, будучи и институциализированы, и освящены канонически, как в Церкви, где есть обязанности друг перед другом епископа, священника и паствы. Вот одно из объяснений упорства, с которым коммунистическая партия боролась с Церковью наряду с принципиальным расхождением в вопросах мировоззрения

(Б. А. Филиппов показывает, что доктринальный идеологический фактор имел определяющее значение в политике по отношению к Церкви вплоть до конца 1980-х).

Патриарх Тихон оказался сильнее всех своих могучих гонителей

При обсуждении темы Церкви в России после революции неизбежно внимание к теме отношения к советской власти св. Тихона (Беллавина) и местоблюстителя патриаршего престола митрополита Сергия (Страгородского). Б. А. Филиппов подробно описывает действия патриарха Московского и всея России (именно так формулировался титул) Тихона в тот относительно недолгий, но определяющий период, когда ему пришлось стоять во главе Православной Российской Церкви. Избранный на ее Поместном соборе 18 ноября 1917 года, патриарх Тихон 19 января 1918 года в знаменитом послании «анафематствовал “творящих беззаконие и гонителей Церкви и веры Православной”». При этом он же «категорически отказался послать даже тайное благословение белым армиям, поскольку Церковь не может благословлять братоубийственную войну. Но он направил благословение находящимся под арестом бывшему государю и его семье. Не побоялся патриарх Тихон публично осудить расстрел царской семьи: “Совершилось ужасное дело… Наша христианская совесть, руководствуясь словом Божьим, не может согласиться с этим… Пусть за это называют нас контрреволюционерами, пусть нас расстреливают”».

Все дальнейшие события, их разнообразные оценки и трактовки можно было бы подытожить приводимой в «Очерках» цитатой из доклада секретаря Антирелигиозной комиссии Тучкова, прочитанного после кончины Патриарха: «В настоящее время тихоновская церковь, в значительной степени улаживавшая последствия столкновения с государством в 22 г., приобрела вновь вид идеологического и организационного целого. Иерархический аппарат значительно возстановлен… В настоящее время тихоновщина наиболее сильная и многочисленная из оставшихся в СССР антисоветских группировок». Как отмечает Б. А. Филиппов, «это было признание неудачи» попыток расколоть и уничтожить Церковь, а именно такую задачу ставили власти.

Сергий и Сталин

Деятельность митрополита Сергия, чья «Декларация» о лояльности Церкви советской власти вызывала и будет вызывать острые споры, автор характеризует следующим образом: «Являясь формально всего лишь “местоблюстителем местоблюстителя”, Сергий попытался решить две неотложные задачи: достичь легализации Церкви и избранием Патриарха сохранить ее от дальнейшего распада… Сегодня из рассекреченных документов известно, что каждое свое публичное выступление (декларация, интервью) митрополит Сергий сопровождал направляемым в адрес представителей власти <…> перечнем проблем, разрешение которых было необходимо для нормального функционирования Церкви. Эти “обращения во власть” частично опубликованы. Они свидетельствуют о том, что митрополит Сергий выступал в них не как послушный исполнитель поручений ОГПУ, а как церковный руководитель, который пытается заключить с властью приемлемый для обеих сторон компромисс. Сегодня мы знаем о той дорогой цене, которую заплатил митрополит за попытки договориться с властью».

Да, это известно. Последовало десятилетие с лишним страшных, чудовищных гонений. «Согласно подсчетам игумена Дамаскина (Орловского), — сообщают “Очерки”, — к началу войны из 25 тыс. церквей (1935) в СССР осталось 1277 действующих». При этом за двадцать лет до того, по приводимым в книге данным, Православная Российская Церковь включала около 70 тыс. церквей и часовен. Численность духовенства не превышала в канун войны 5% от уровня конца 1920-х годов, и без того изрядно уменьшившегося по отношению к 1917 году. В антицерковной политике были, тем не менее, колебания, которые «Очерки» фиксируют и объясняют. И все же размах гонений заставлял вспомнить совсем уж древние времена: «Как пишет Д. В. Поспеловский, “сам Сергий-старший (младшим был митрополит Литовский) предполагал, что Церковь русская доживает последние дни и исчезнет, как карфагенская. По-видимому, к тому времени он разуверился в том пути компромиссов с воинствующим безбожием, на который он встал в 1927 году”».

Но 22 июня 1941 года митрополит Сергий собственноручно печатает на машинке «Послание к пастырям и пасомым Христовой Православной Церкви». Кажется, что в этом документе невольно отразились переживания и думы иерарха не только по поводу факта нападения фашистской Германии на СССР, но написано оно именно об этом и призывает к борьбе с врагом: «Наши предки не падали духом и при худшем положении, потому что помнили не о личных опасностях и выгодах, а о священном своем долге перед родиной и верой, и выходили победителями. Не посрамим же их славного имени и мы — православные, родные им и по плоти, и по вере».

«С началом войны Сталин столкнулся с необходимостью изменения негативного имиджа советской власти у населения стран — потенциальных союзников по антигитлеровской коалиции, прежде всего США. Самым поразительным для советского руководства оказался тот факт, что для изменения имиджа от него требовалось изменить антицерковную и антирелигиозную политику», — пишет автор. На изменение политики в отношении Церкви подействовало также то, что, как указывал М. И. Калинин, «не следует возбуждать недовольство верующих теперь, когда требуется единство всего народа для победы над фашизмом», и то, что немцы позволяли открывать храмы на оккупированной ими территории.

Каково же было положение там верующих? Комментируя эту ситуацию, Б. А. Филиппов пишет: «Соглашаясь с открытием православных церквей, руководители вермахта и гестапо одновременно подчеркивали нежелательность “восстановления сильных местных церковных организаций” и восстановления церковной иерархии». Подчеркивалась «желательность для оккупационных властей распространения различных религиозных сект». В то же время, отмечает автор, «особая предосторожность рекомендовалась в отношении Русской Православной Церкви как носительницы враждебной Германии русской национальной идеи».

«Документы говорят об активном сотрудничестве части священнослужителей с партизанами, о помощи, которую они оказывали вышедшим из плена и окружения и бежавшим из плена советским военнослужащим... За чтение в храмах на оккупированных территориях послания митрополита Сергия, за помощь партизанам и бежавшим из немецкого плена советским солдатам были расстреляны многие священники», — сообщают «Очерки».

Подробно освещается известная встреча ночью 4 сентября 1943 года Сталина и Молотова с тремя остававшимися на тот момент на свободе митрополитами во главе с местоблюстителем митрополитом Сергием (Страгородским), полностью приводится официальная «Записка полковника госбезопасности Г. Г. Карпова о приеме И. В. Сталиным иерархов Русской православной церкви (РПЦ)». Начинается она по-своему замечательно: «Звонил в Патриархию начальник 4 отдела III управления НКВД по борьбе с церковно-сектантской контрреволюцией полковник Г. Г. Карпов после беседы со Сталиным и по его приказу». До 1960 года он будет затем оставаться председателем Комитета по делам Русской Православной Церкви при правительстве. А на встрече было принято несколько решений. После нее впервые появился титул патриарха Московского и всея Руси (а не России, как прежде), начали возвращаться из лагерей и ссылок священники и епископы, у Церкви появились журнал и поначалу одно, а вскоре — два учебных заведения; власти стали возвращать ей храмы и даже монастыри. Именно возрождение духовного образования сделало, по мнению Б. А. Филиппова, необратимым и процесс воссоздания Церкви.

«Очерки» характеризуют церковную политику после 1943 года как неровную, отмечая практически открытое сопротивление партийного и советского аппарата на местах новой сталинской политике по отношению к Церкви. Это выражалось в закрытии уже открытых храмов, препятствиях в создании новых приходов. Сам Сталин порядком охладел к РПЦ после того, как ему не удалось сделать Москву «православным Ватиканом», для чего хотели было собрать в Москве после войны на Собор глав всех поместных православных церквей. Тем не менее открытых массовых гонений он не возобновлял. Относительно спокойно, насколько это было возможно в то время, чувствовала себя Русская Православная Церковь и несколько лет после его смерти.

Где опорный институт

Автор уделяет не очень много внимания нелепым попыткам Н. С. Хрущева «показать по телевизору последнего попа» и связанным с ними преследованиям духовенства, приводя тем не менее подробную статистику закрытия храмов, которое продолжалось и после того, как в 1964 году явные гонения были прекращены. Он отмечает начавшееся в конце 1960-х религиозное возрождение в самом обществе и пишет: «Уже в начале 1970-х годов в Русскую Православную Церковь пришли обладающие светским высшим образованием новые священники, вокруг которых стали воссоздаваться православные общины». К началу 1980-х на 5000 священников таких было не более 250, но именно они «во многом определили духовный настрой православного общества к концу 1980-х».

Книга завершается интересным разбором политики Горбачева с точки зрения примеров удавшихся реформ в недемократическом обществе. Хотя финальный очерк выглядит не вполне связанным с основным материалом книги, он связан с ним методологически. Это анализ с непременной опорой на документ, помещенный в исторический контекст, с ненавязчивой, но считывающейся позицией автора и изложенный ясным языком. Пожалуй, перед нами пример книги, опровергающий мнение, будто все факты уже известны и их остается только интерпретировать. Нам предстоит узнавать и узнавать собственную историю.

А еще одна связка заключена в том, что к концу века страна, существовавшая в тот момент в границах прежней империи, вновь теряла опорный институт, на сей раз КПСС, и автор мимо этого обстоятельства не проходит. Итак, в начале века опорных институтов было три, ближе к концу — один, в самом конце… Этот период уже за пределами «Очерков» как книги исторической. Историк свое дело сделал, прочтем же его внимательно.

Филиппов Борис. Очерки по истории России. ХХ век. — 2-е изд., испр. — М.: Изд-во ПСТГУ, 2012. — 720 с.

Идеи не исчезают

Александр Механик

Книга выдающегося американского социолога, рассказывающая о том, что вся история пронизана интеллектуальными сетями, которые дают человечеству возможность сохранять накопленный идейный потенциал, позволяет с неожиданной стороны взглянуть на реформу российской науки

Коллинз Рэндалл. Социология философий. Глобальная теория интеллектуального изменения.

Эта книга о том, что человеческие идеи не исчезают, так же как не горят рукописи. Раз высказанные, они двигаются во времени, иногда без всяких препятствий, от одного мыслителя к другому, иногда причудливым образом покоряя пространство и время. Как, например, идеи древних греков через Рим, раннее христианство, арабский Восток доходят до Индии и возвращаются в Европу, чтобы начать новое движение по миру уже в трудах философов Возрождения и Нового времени. И сейчас, через 2400 лет после создания Академии Платона, мы можем вновь изучать труды Платона и Аристотеля и спорить с ними, как со своими современниками. Историкам идей часто даже трудно понять, кто и как передавал эти идеи, как и откуда вдруг, как из небытия, возникали труды великих умов прошлого, чтобы, обрастая трудами новых адептов и критиков, вновь начинать движение по миру. Объяснить это и взялся Коллинз. Но его книга — это не философский компендиум, не история развития философских идей.

Паттерн творчества

Во-первых, это рассказ о том, как возникают и распространяются идеи, как функционируют интеллектуальные сети, возникшие на их основе, чем, собственно, и занимается социология науки. Сеть в данном случае — это совокупность ученых, конкретно философов, в различных странах, связанных между собой личными отношениями и/или ссылками друг на друга.

Если Платон спорил с Сократом, Аристотель — с Платоном, Теофраст — с Аристотелем и далее до, скажем, Хрисиппа, а потом уже Лукреция, Цицерона, Марка Аврелия и так до Плотина и папы Григория Великого, то все это звенья одной сети. Грандиозность труда Коллинза в том, что он проанализировал не только привычные для нас связи европейских и околоевропейских философов, что само по себе большой труд, поскольку Коллинз не ограничивается первостатейными именами или даже именами второго ряда, — он достает из небытия и имена, скажем так, третьего ряда, показывая важность, может быть, незаметных тружеников философии для поддержания единства этой великой сети. Коллинз выстроил такие же сети для древней китайской, индийской и японской философии. Для интернациональной буддийской. Для исламской и так далее. И доходит со всеми ними фактически до нашей современности. До Маркса, Герцена, Сартра и Бергсона. Количество имен, вплетенных в эту сеть, поразительно: 2670 мыслителей.

yandex_partner_id = 123069; yandex_site_bg_color = 'FFFFFF'; yandex_stat_id = 3; yandex_ad_format = 'direct'; yandex_font_size = 0.9; yandex_direct_type = 'vertical'; yandex_direct_limit = 2; yandex_direct_title_font_size = 2; yandex_direct_header_bg_color = 'FEEAC7'; yandex_direct_title_color = '000000'; yandex_direct_url_color = '000000'; yandex_direct_text_color = '000000'; yandex_direct_hover_color = '0066FF'; yandex_direct_favicon = true; yandex_no_sitelinks = true; document.write(' sc'+'ript type="text/javascript" src="http://an.yandex.ru/system/context.js" /sc'+'ript ');

Во-вторых, Коллинз показывает, какие условия существования интеллектуального сообщества необходимы для возникновения и распространения идей, которые не только захватывают философов, но, в конце концов, становятся «материальной силой», как говорил вождь мирового пролетариата, кстати, тоже ведь ставший частью этой философской сети.

Как пишет сам Коллинз, «история философии есть в значительной степени история групп друзей, партнеров по обсуждениям, тесных кружков, часто имеющих характерные черты социальных движений». Это первая характеристика интеллектуального поля, как называет его Коллинз, с которого начинается формирование очередного участка интеллектуальной сети. Коллинз рассматривает в качестве примера развития такого поля историю создания и развития немецкого идеализма, который как идейное течение возник вокруг Фихте, Шеллинга и Гегеля. И что важно, они не просто были соратниками, они определенное время жили вместе в одном доме, составляя своеобразную академию.

Совместное творчество на определенном этапе развития интеллектуального поля — часто необходимое условие его создания. И одним из факторов, способствующих развитию интеллектуального поля, является наличие организационной основы, которой может стать случайно возникшая группа одноклассников, академия или ликей, как в Древней Греции, университет, научный институт, научный журнал, как сейчас. В группе молодых идеалистов роль организационного лидера взял на себя Фихте. Наличие такого лидера — еще одна необходимая характеристика интеллектуального поля. Лидер не только формирует исходную группу, но и привлекает новых участников, как Фихте привлек Канта. И наконец, еще одна важнейшая характеристика интеллектуальных полей — структурное соперничество параллельно существующих групп. Выдающиеся философы, как отмечает Коллинз, появляются парами или триадами, причем эти соперничающие позиции развиваются одновременно (то есть они активны на протяжении одного поколения, приблизительно тридцать пять лет): «Паттерн творчества современников-оппонентов сравнимого статуса почти универсален в истории. Эти соперничества не обязательно носят личный характер. Современные друг другу защитники соперничающих позиций не всегда направляют свои атаки друг против друга и не всегда даже обращают на такие атаки внимание. В моменты основания школ открываются пространства, которые наполнены не просто индивидами, но малым числом интеллектуальных движений, которые перестраивают пространство внимания, оттесняя друг друга в противоположных направлениях».

Рисунок: Игорь Шапошников

Итак, в основе сети лежат группа, площадка, лидер, соперничество. Причем Коллинз постулирует существование, как он говорит, «закона малых чисел», согласно которому не более чем от трех до шести позиций могут быть успешными в пространстве внимания. Большее число групп рано или поздно приводит к взаимопоглощению. А существование одной группы интеллектуально бесплодно, хотя соперничающие группы не обязательно должны быть в одном месте и даже в одно время. Важно наличие интеллектуальной атмосферы идейных столкновений.

Впрочем, существует еще и внутренняя жизнь группы, у которой свои правила и законы существования и развития. В основе этой жизни, по мнению Коллинза, лежат интерактивные ритуалы, энтузиазм и эмоциональная энергия. Формы интерактивных ритуалов — это обычно набор стереотипных действий, жестов и даже одеяний, который позволяет участникам этих ритуалов ощущать себя членами группы, имеющими взаимные моральные обязательства. Как пишет Коллинз, «для интеллектуалов общество, значимое для них более всего, дающее им творческую энергию, являющееся источником и ареной развертывания их идей, — это их собственная интеллектуальная сеть».

Но книга Коллинза интересна нам не только как исторический труд, а как инструмент анализа реформы российской науки как интеллектуальной сети: заинтересованный читатель поймет, что закономерности, выведенные Коллинзом, действуют на полях не только философии, но и других наук, тем более что философия в значительной мере лежит у истоков всех современных наук.

Реформа РАН: разрушение сети

Если обратиться к привычным нам нормам российской научной жизни, то такие группы — это в первую очередь так называемые научные школы, а ритуалы — разного рода устойчивые семинары, конференции, защиты и прочее.

В советских естественных науках такую роль играли научные школы, сложившиеся вокруг крупных ученых. Особенно известными стали школы в физике — это школы Ландау, Иоффе, Капицы, а в математике — Лузина, Колмогорова, Гельфанда, Шафаревича, Понтрягина. Такие школы можно назвать в любой науке. И именно академические институты и Академия наук в целом играли роль площадки, на которой функционировали эти школы и совершались те самые интерактивные ритуалы, о которых говорит Коллинз. А также возникали интеллектуальные сети, которые являются важнейшей формой трансляции полученных интеллектуальных результатов. «Для интеллектуалов общество, значимое для них более всего, дающее им творческую энергию, являющееся источником и ареной развертывания их идей, — это их собственная интеллектуальная сеть», — утверждает Коллинз.

Если перефразировать Коллинза, то система Академии наук стала и до сих пор во многом остается той организационной основой, которая предоставляет интеллектуальным сетям возможность существовать. Такая организационная основа может возникнуть только в результате многолетней традиции, формирующей отношение к той или иной площадке как к «явлению природы» и «мистической» основе ритуала и этоса, независимо от того, о чем идет речь, — о масонской ложе или о научном семинаре. Конечно, в каждой стране подобного рода организационная основа может быть разной. В одной это Кембридж с Оксфордом, в другой — Стэнфорд с Массачусетсом, а в третьей — Академия наук.

Причем в нашем случае не столь важно, что многие из ученых находились внутри АН, будучи неудовлетворенными организацией работ, начальством, а в советские времена еще и господствующей идеологией, которой в той или иной форме приходилось присягать либо, по крайней мере, с ней считаться, потому что и это порождало внутреннее напряжение и соответствующую интеллектуальную реакцию, которой мы обязаны многими достижениями советской науки. Важнейшая проблема современной российской науки в том, что эта площадка была во многом разрушена, а вместе с ней разрушены многие школы, ритуалы и сети. А нынешняя реформа это разрушение может завершить. Но Академия наук служила и служит не только организационной основой интеллектуальных сетей, но и аккумулятором научных кадров, которых в России всегда было немного. В силу массовой эмиграции научных кадров (некоторые вообще уходили из науки, другие уезжали за границу) разреженность коммуникативной среды резко возросла. Конечно, возникли совершенно новые связи, стал доступнее весь мир, но вопрос в том, будет российская интеллектуальная сеть только бахромой всемирной интеллектуальной сети или же ее органической частью. Разрушение уже ставшей естественной, как бы природной академической площадки разрушает и привычные интерактивные ритуалы, а моральный урон, нанесенный академическому сообществу, подрывает его научный энтузиазм и источники эмоциональной энергии.

Коллинз Рэндалл. Социология философий. Глобальная теория интеллектуального изменения. — Новосибирск: Сибирский хронограф, 2002. — 1280 с.

Окрик Другого

Анашвили Валерий, главный редактор журнала «Логос»

Попробуйте воспринимать капитализм, как он есть

Жижек Славой. Щекотливый субъект: отсутствующий центр политической онтологии.

Славой Жижек, словенский философ, которого — в силу его невероятной межконтинентальной подвижности, с непрерывными университетскими курсами и публичными лекциями, — сегодня лучше определять как «философа планеты Земля». На данный момент Жижек автор 38 книг, хотя не исключено, что, пока этот номер «Эксперта» был в типографии, он выпустил еще парочку новых.

Славой Жижек — выдающийся автор, который умудряется столь виртуозно передать мысли бесконечных интеллектуальных персонажей, наводняющих его книги, что никогда (никогда!) не понятно, действительно ли так говорил Аристотель (Кант, Хайдеггер, Лакан, Деррида, Рансьер, Дэвид Линч, Терминатор, Дональд Дак и другие) или это лишь мнение самого Жижека об их мыслях, точнее, его представление о том, как могли бы (или должны были бы) эти мысли выглядеть.

yandex_partner_id = 123069; yandex_site_bg_color = 'FFFFFF'; yandex_stat_id = 3; yandex_ad_format = 'direct'; yandex_font_size = 0.9; yandex_direct_type = 'vertical'; yandex_direct_limit = 2; yandex_direct_title_font_size = 2; yandex_direct_header_bg_color = 'FEEAC7'; yandex_direct_title_color = '000000'; yandex_direct_url_color = '000000'; yandex_direct_text_color = '000000'; yandex_direct_hover_color = '0066FF'; yandex_direct_favicon = true; yandex_no_sitelinks = true; document.write(' sc'+'ript type="text/javascript" src="http://an.yandex.ru/system/context.js" /sc'+'ript ');

Собственно, на этом рецензию можно было бы и закончить, добавив лишь, что «Щекотливый субъект» — единственная книга автора, где почти нет анекдотов и где цитаты почти соответствуют оригиналу, и уточнив, что эта книга обязательна к прочтению, настолько она хороша. Ведь Жижек — это всегда кипение, бурлеск и протуберанцы. Его невозможно подровнять секатором, превратив в аккуратный, компактный куст небольшой и содержательной рецензии. На провал обречена и нижеследующая попытка.

Почему все-таки «субъект»? Почему Жижек встает на защиту картезианского субъекта, против которого ополчились все: «постмодернистский деконструктивист (для которого картезианский субъект является дискурсивным вымыслом, эффектом децентрированных текстуальных механизмов) и хайдеггерианский сторонник мышления бытия (подчеркивающий необходимость «преодоления» горизонта современной субъективности, наивысшим воплощением которой служит нынешний разрушительный нигилизм); когнитивный ученый (пытающийся эмпирически доказать, что никакой уникальной сцены самости не существует, а есть только столпотворение соперничающих сил) и глубинный эколог (обвиняющий картезианский механицистский материализм в том, что он предоставил философское основание для безжалостной эксплуатации природы); критический (пост) марксист (настаивающий на том, что иллюзорная свобода буржуазного мыслящего субъекта укоренена в классовом делении) и феминистка (которая замечает, что якобы бесполое cogito — это на самом деле мужское патриархальное образование)». Всем знаком бородатый анекдот о сумасшедшем, который считал себя зернышком; после того как его наконец вылечили и отпустили домой, он сразу же вернулся в психушку, объяснив врачу причину своего страха: «Я встретил по дороге курицу и испугался, что она склюет меня!» В ответ на удивленное восклицание врача: «Так в чем теперь проблема?! Ты же знаешь, что ты не зернышко, а человек, которого курица склевать не может!» — сумасшедший сказал: «Да я-то знаю, что я больше не зернышко, но курица- то этого не знает ...» Эта история, замечает Жижек, бессмысленная на уровне фактической реальности, где ты либо зернышко, либо нет, оказывается вполне осмысленной, если заменить «зернышко» некой чертой, которая определяет нашу символическую идентичность.

Загадочность этого момента Жижек иллюстрирует случаем, который произошел во время последней предвыборной кампании в Словении, когда к члену правящей политической партии подошла старушка из его избирательного округа с просьбой о помощи. Она была уверена, что номер ее дома (не стандартное 13, а 23) приносил ей неудачу — в тот момент, когда дом получил этот новый номер из-за какой-то административной реорганизации, на нее обрушились несчастья (ее ограбили, ураган сорвал крышу, стали донимать соседи), — поэтому она попросила кандидата договориться с муниципальными властями об изменении номера дома. Кандидат спросил старушку, почему она не сделала этого сама. Почему она просто не закрасила его или не заменила табличку с номером дома, например добавив еще одну цифру либо букву (скажем, 23а или 231 вместо 23)? Старушка ответила: «Да я пыталась это сделать несколько недель назад; я сама заменила старую табличку новой с номером 23а, но это не сработало : невезенье не прекратилось; его нельзя обмануть, все должно быть сделано как следует, соответствующим государственным учреждением». «Он», которого нельзя обмануть, — это лакановский большой Другой, символический институт.

«В этом и состоит символическая действенность: она связана с минимумом “овеществления”, из-за которого нам, всем, кого это касается, недостаточно знать некоторый факт, чтобы он стал действенным, — “он”, символический институт, также должен знать (“зарегистрировать”) этот факт, чтобы появились его перформативные следствия. В конечном итоге “он”, конечно, может быть воплощен во взгляде абсолютного большого Другого, самого Бога». Субъект возникает лишь тогда, когда Другой на него смотрит, лишь в ответ на «окрик» Другого, а это значит, что сборка ложно (но привычно) понятого субъекта возможна лишь внутри больших нарративов, внутри идеологии. За освобождение этого субъекта и борется Жижек. «Субъект» Декарта способен освободить нас от желаний, навязанных идеологией, от постоянного влечения к недостижимому «возвышенному объекту».

«Если вы спросите меня под дулом пистолета, что я хотел бы сделать, я отвечу, что на самом деле мне хотелось бы актуализировать Гегеля», — как-то раз признался Жижек в интервью журналу «Логос». По отношению к этой книге он мог бы признаться в ином грехе: в желании актуализировать чистого картезианского субъекта, свободного от идеологии и критически воспринимающего капитализм.

Жижек Славой. Щекотливый субъект: отсутствующий центр политической онтологии. — М.: Издательский дом «Дело» РАНХиГС, 2013. — 528 с.

Способ с интересом пережить зиму и узнать, как устроен мир

Любарский Георгий

В последние годы в России издается огромное количество качественной научно-популярной литературы. Вот книги, на которые обязательно стоит обратить внимание

Мы хотим знать, как устроен мир: для ориентации в нем, из любопытства, чтобы не было страшно, просто чтобы знать, чтобы использовать, для помощи в работе — по массе причин. Однако сил разобраться во всех науках самостоятельно нет ни у кого. И все мы, независимо от квалификации и образования, чтобы воспринять данные новых для себя областей знания, читаем популярные книги. У нас нет другого выхода: прочесть за год десятки тысяч книг на английском языке, а именно такими объемами измеряется наука, не в силах никто.

yandex_partner_id = 123069; yandex_site_bg_color = 'FFFFFF'; yandex_stat_id = 3; yandex_ad_format = 'direct'; yandex_font_size = 0.9; yandex_direct_type = 'vertical'; yandex_direct_limit = 2; yandex_direct_title_font_size = 2; yandex_direct_header_bg_color = 'FEEAC7'; yandex_direct_title_color = '000000'; yandex_direct_url_color = '000000'; yandex_direct_text_color = '000000'; yandex_direct_hover_color = '0066FF'; yandex_direct_favicon = true; yandex_no_sitelinks = true; document.write(' sc'+'ript type="text/javascript" src="http://an.yandex.ru/system/context.js" /sc'+'ript ');

Значит, нас интересуют книги на русском за последние, скажем, пять лет. Что можно прочитать, какие самые лучшие, самые замечательные книги по всем областям знания опубликованы? Что нового появилось за пять лет в мире, о чем мы можем узнать, не затрачивая совсем уж чрезмерных трудов?

Но и на русском языке книг о науке — просто море. Их много, и к тому же они разного направления и качества. Как в этом всем ориентироваться? Мы же утонем, начнем выбирать наобум, пропустим самое интересное, озлимся… Что же делать?

Чтобы понимать, отчего доступная нам популярная литература выглядит именно так, а не иначе, прежде всего нужно понимать, какова современная наука. Она совсем не такая, как в прошлом веке, — очень сильно изменилась. Многие науки, привычные, имеющие свое место на фронте знаний человечества, — съежились, совсем незаметны теперь. А многие новые области, которые, кажется, должны лишь только начинаться, занимают огромный объем.

Давайте возьмем карту науки. Их много — можно в поисковике в интернете набрать «Карта науки» и посмотреть картинки. Эти карты создают разными методами, но обычно примерно так. Берут базы данных по научным публикациям — всем, какие только отражаются в этих базах, — и считают. То есть это карты по числу публикаций в научных журналах, что косвенно отражает важность той или иной области знания, число вовлеченных в нее людей, привлекаемые средства. Словом, то, что может быть подсчитано и измерено. А еще в одном смысле это показатель интереса. Человечество сейчас такое, что оно интересуется вот этими вопросами — и потому пожелало иметь вот такую науку.

Разбираться с детальным устройством этих карт можно очень долго, по мне, так это весьма увлекательное занятие. Но давайте составим самое общее представление о том, какова же современная наука.

Еще поколение назад было ясно: основа науки — это физика, наша мощная физика с опорой на замечательную математику, физика космологическая и ядерная, и от нее, от физики, исходит химия, и вот даже и биология начинает становиться количественной…

Так вот: все это истории прошлого века. Теперь все иначе. Центральная наука сейчас — медицина. Это огромная область знаний со многими десятками наук внутри. По «весу» сейчас медицина стоит столько же, сколько все прочие науки вместе взятые. На другом полюсе лежит физика с математикой и химией — они «весят» много меньше. Между медициной и физикой вставлена биология. Основная масса современных биологических наук просто встроена в медицину, связана с медицинскими науками наиболее тесно. Науки, входящие в «классическую» биологию, — это такой передаточный механизм, который помогает понять смысл молекулярных процессов.

Джаред Даймонд...

Фото: EPA

К этой основной силовой линии, мощной связи «физикохимии» с медициной через посредство биологии, прилежат некоторые боковые веточки. Кроме здоровья человечество интересуется управлением собой. Тут важнейшая область — нейронауки, привязанные к медицине и связанные с психологией и социологией. От них идут связи к экономике и социологии, ну и к политическим наукам. Тут ясно: мы хотим управлять собой, чтобы жить счастливо, не болеть, побольше зарабатывать и быть окруженными друзьями, которые нам нравятся. Чтобы этого достичь, вкладывают средства в изучение психики, поведения, поведения в обществе, а также в «машинный интеллект», иначе говоря, в социальные сети и смартфоны, в область компьютерных наук, связанных в техническом отношении опять-таки с физикой, а в смысле значимости — с нейронауками и управлением поведением.

Это устройство науки объясняет блеск и нищету нашей популярной литературы. Она замечательная, ее очень много, ее не перечитать, и она рассказывает об очень небольших участках науки и окружающего мира — о том, что больше всего интересно человечеству. На бронзовых статуях — помните? — блестят те фрагменты, которые чаще всего трогают прохожие. Сияющие участки статуй на фоне темного их тела — именно так отображается тело науки в нашей популярной литературе.

Устройство Вселенной

Итак, вслед за устройством современной науки одна из крупных групп замечательных популярных книг — о физике. Но физика — это большая группа наук, там есть масса всего. Элементарные частицы и устройство твердого тела, термодинамика и электромагнетизм, оптика и ядерная физика… Увы, о многих физических науках составить представление не удастся — либо учебники читать, либо никак. Они не представлены в популярном поле. Но звездных книг все равно много. О чем пишут? Об устройстве Вселенной, как это представляется с современной точки зрения. О Большом взрыве, о теории струн, об измерениях пространства, о вероятности и невероятности в нашем мире. Вот самые знаменитые книги последних пяти лет:

Хокинг С. Теория всего. 2009.

Хокинг С. Краткая история Вселенной. 2010.

Хокинг С., Млодинов Л. Высший замысел. 2012.

Млодинов Л. ( Не) совершенная случайность: Как случай управляет нашей жизнью. 2010.

Млодинов Л. Евклидово окно: История геометрии от параллельных прямых до гиперпространств. 2013.

Каку М. Физика невозможного. 2011.

Пенроуз Р. Циклы времени: Новый взгляд на эволюцию Вселенной. 2013.

Вайнберг С. Мечты об окончательной теории. 2009.

Вайнберг С. Космология = Cosmology. 2013.

Это преимущественно работы о двух-трех науках физического круга — физике элементарных частиц и физике струн. По теме это вопросы эволюции Вселенной, истинного ее строения, скрытого от нас завесой явлений, если угодно — нашим размером. Мы такие, какие есть, — а за границами наших масштабов, в областях сверхогромных и сверхмалых расстояний, происходит нечто совсем для нас непредставимое.

Человек и эволюция

А каков другой полюс в популярной литературе? Книги о медицине не входят в число популярных книг о науке. Видимо, это иной жанр — не «хочу все знать», а «как мне это вылечить». И потому другая огромная группа замечательных книг — по биологии, по новой биологии: молекулярной, практически значимой, создающей новые лекарства, читающей гены. И, конечно, об эволюции человека — ну и об общей теории эволюции тоже. Вот самые знаменитые книги последних пяти лет:

Марков А. Рождение сложности. 2010.

Марков А. Эволюция человека. 2011.

Докинз Р. Расширенный фенотип: Длинная рука гена. 2010.

Докинз Р. Самое грандиозное шоу на Земле: Доказательства эволюции. 2012.

Веннер А., Уэллс Н. Анатомия научного противостояния: Есть ли язык у пчел? 2011.

Панов Е. Парадокс непрерывности: Языковой Рубикон. О непроходимой пропасти между сигнальными системами животных и языком человека. 2012.

Циммер К. Паразиты: Тайный мир. 2011.

Циммер К. Эволюция: Триумф идеи. 2012.

Циммер К. Микрокосм: E. coli и новая наука о жизни. 2013.

Сакс Дж. Микробы хорошие и плохие. 2013.

Леруа А. Мутанты: О генетической изменчивости и человеческом теле. 2010.

Ридли М. Секс и эволюция человеческой природы. 2011.

Ридли М. Происхождение альтруизма и добродетели: От инстинктов к сотрудничеству. 2013.

Рэнгем Р. Зажечь огонь: Как кулинария сделала нас людьми. 2012.

Мукерджи C. Царь всех болезней: Биография рака. 2013.

Зубов А. Становление и первоначальное расселение рода Homo. 2011.

Вишняцкий Л. Неандертальцы: история несостоявшегося человечества. 2010.

Посмотрите, здесь все книги — просто замечательные. Авторы совершили невозможное, поместив огромный фактический материал и очень непростые теории в яркую, доходчивую оболочку. Это интересно читать — и в результате действительно обращаешься не к выдумкам журналистов, а к тому, что думают ученые.

Биология — огромная область, в ней сотни самых разных научных дисциплин. Большинство из них совершенно неизвестны читателю. Чему посвящены популярные книги? Новая генетика — а в последние пару десятков лет генетика пережила несколько научных революций и совершенно изменилась — позволяет высказать новые идеи об эволюции человека, о множестве аспектов человеческого поведения. В биологию хлынул чудовищный вал новых фактов. Молекулярная биология задыхается, узнавая непредставимо огромное количество новых фактических сведений — осмыслять их успевают далеко не полностью. Идеи, которыми живут представления об эволюции, в общем, прежние, но они подкреплены совершенно новым фактическим материалом и получают совсем новую оболочку, новые варианты развития.

...Стивен Хокинг...

Фото: Reuters

Не все перечисленные книги играют одну и ту же мелодию. Например, книга А. Веннера и Н. Уэллса и книга Е. Панова — несколько разные по материалу, это книги дискуссионные, выросшие в полемике против господствующих взглядов. Тем они и интересны: у читателя есть возможность посмотреть на жестокие споры внутри науки. Всех деталей, конечно, не уловить, но многое понять можно.

Книга Л. Вишняцкого — это современное популярное изложение данных антропологии, области сложной, поскольку из обычных источников о ней представление составить невозможно — слишком засорены каналы информации слухами и ложью. Эта книга позволяет понять, что известно на самом деле.

Книги Дж. Сакс и С. Мукерджи ближе к медицине, они увлекательно рассказывают о потрясающих переменах, которые испытывает наш общий взгляд на мир. Биология с вступлением в молекулярную эру вошла в мир бактерий и вирусов, там теперь происходят самые яркие открытия, а мир многоклеточных организмов все больше становится некоторым «придатком» в великом царстве элементарных живых существ.

Это книги по генетике, эволюционной биологии, молекулярным областям и вирусологии, бактериологии. Но множество классических областей биологии не попало в фокус внимания — кто сейчас интересуется новостями бриологии или следит за свершениями сравнительной анатомии? Как и в физике, в биологии множество наук, не избалованных вниманием, они на заднем плане, все внимание достается тем, кто в первых рядах: молекулярным эволюционистам, которые, с одной стороны, дают количественные данные, а с другой — могут помочь медицине.

Усилием мозга

Одна связь полюса физики с полюсом биологии—медицины проходит через классическую биологию, а другая — через новую большую группу наук, нейронауки. Прежняя «гуманитарная» психология занимает все меньше места, наука о поведении стала совсем иной — это наука о нервных центрах, лекарственных средствах, медиаторах, гормонах, инстинктах. Это теперь такая наука, которая имеет в руках рукоятки: человеческое поведение можно сдвигать, можно им управлять, правда, пока весьма в ограниченных пределах, но это уже не шаманство, а измеримые знания. О той механической подкладке поведения, которая и позволяет им управлять, — о генных механизмах, определяющих поведение, механизмах нейронных и неврологических, инстинктивных, — написаны очень интересные книги.

Сакс О. Антрополог на Марсе. 2009.

Сакс О. Человек, который принял жену за шляпу. 2010.

Фрит К. Мозг и душа: Как нервная деятельность формирует наш внутренний мир. 2010.

Пенроуз Р. Новый ум короля: О компьютерах, мышлении и законах физики. 2011.

Свааб Д. Мы — это наш мозг: От матки до Альцгеймера. 2013.

Дойдж Н. Пластичность мозга. 2011.

Рамачандран В. Мозг рассказывает: Что делает нас людьми. 2012.

Кандел Э. В поисках памяти. 2012.

Книги потрясающе интересные — бестселлеры Оливера Сакса и других авторов всемирно знамениты. Эти исследования тесно связаны с компьютерными науками, где изучают взаимодействие мозга и компьютера. Уже можно управлять роботом «усилием мозга» — компьютер считывает мозговые волны, а программа умеет в соответствии с этими командами менять поведение робота. Есть надежда не только управлять гаджетами легко и «мыслями», но и управлять собой, например успокоиться, если раздражен, или сосредоточиться.

Управление и деньги

Компьютерные науки сильнейшим образом связаны с математикой и физикой, что понятно, с нейронауками — и с гуманитарными областями. Человек хочет управлять не только собой, но и большими массами людей. Связь компьютерных наук с социологическими и политологическими дисциплинами проходит через статистику. Поведение одного человека предсказать трудно, зато поведение больших масс строго детерминировано. Благодаря компьютерам, интернету и лично «Гуглу» стало возможно обрабатывать количественно миллиарды строк в базах данных: поисковые запросы, данные медицинской статистики, данные о транспортных перевозках. А значит, появилась возможность предсказывать, как меняется поведение больших масс людей, то есть учитывать это в ценах, нагрузках, ожиданиях.

Майер- Шенбергер В., Кукьер К. Большие данные: Революция, которая изменит то, как мы живем, работаем и мыслим. 2013.

...и Роджер Пенроуз — пожалуй, наиболее издаваемые в России популяризаторы науки

Фото: East News

Этот интерес к большим числам, статистике и предсказанию поведения масс связан с новыми количественными «гуманитарными» дисциплинами. Количественный аспект появился у экономики, теперь это не обязательно рассуждения о поведении рационального потребителя, это модели, проверяемые на больших массивах данных, уточняемые и используемые очень практично и вполне конкретно. Не всегда пока безошибочно, но это — работает. И потому появляются новые книги, описывающие экономическую реальность: книги о деньгах и вероятностях, о нашем поведении и психологии. Сейчас мы застаем скорее реакцию на неоправданные ожидания и кавалерийские атаки — открываются «неклассические» стороны экономики, скрытые аспекты поведения людей.

История старая и новая

Помимо общественных наук, к которым интерес прагматический — чтобы предсказали революцию, экономический кризис, помогли купить дом и авиабилет, человечество интересуется и своей историей. Однако и этот традиционный интерес тоже изменился. Конечно, можно найти и книги «старого» образца, переиздания замечательных классиков прошлого столетия.

Ле Гофф Ж. Герои и чудеса Средних веков. 2011.

Ле Гофф Ж. Рождение чистилища. 2011.

Гуревич А. Индивид и социум на средневековом Западе. 2009.

Меннигер К. История цифр. Числа, символы, слова. 2011.

Однако появляется «новая» история. Привычные яркие описания битв и империй во множестве можно найти в книжном магазине, но популярность завоевывают работы совершенно нового стандарта. Историю стало интересно расшифровывать как процесс, детерминированный естественными науками. Один очень популярный взгляд: историю определяет по большому счету развитие технологий. Вслед за технологиями меняется богатство народов и — самый интересный параметр — благополучие отдельного человека. Значит, отслеживая историю технологий, мы смотрим на поток причин, определяющих историю. В одних книгах самые первые этапы развития технологий связывают в большей степени с ботаникой и географией — важен набор потенциально съедобных растений, которые можно одомашнить, или территория, где развивается цивилизация: прибрежная полоса, горы, одинокий остров в океане. А другие замечательные истории об историях — это, скажем, история с точки зрения химии. Как состав химических веществ в тех или иных продуктах человека повлиял на знаменитые исторические события?

Даймонд Дж. Ружья, микробы и сталь: Судьбы человеческих обществ. 2010.

Даймонд Дж. Коллапс: Почему одни общества выживают, а другие умирают. 2011.

Даймонд Дж. Почему нам так нравится секс. 2013.

Даймонд. Дж. Третий шимпанзе. 2013.

Берресон Дж, Лекутер П. Пуговицы Наполеона: семнадцать молекул, которые изменили мир. 2013.

И даже классическая история одевается сейчас в количественные одежды и основана на статистической обработке больших массивов данных.

Миронов Б. Историческая социология России. 2009.

Миронов Б. Благосостояние населения и революции в имперской России: XVIII — начало XX века. 2012.

Мировое дерево

А где же у нас гуманитарные науки? В некоторых областях гуманитарного знания удалось разработать количественный подход. Например, лингвистика местами математизирована ничуть не меньше, чем экономика, и встроена этой своей частью в комплекс компьютерных наук — работает над распознаванием речи, проблемами перевода и проч. А «классические» гуманитарные науки выглядят на карте науки как некий довесок к общественным наукам. Социолог или экономист, живущий тем интересом, который проявляют люди к управлению своим поведением, заинтересован в знании разных аспектов гуманитарных наук. То это требуется для понимания социокультурной динамики, то еще какая надобность возникнет. Но в основном, конечно, эти науки живут просто потому, что они интересны. Есть такое выражение «друг своих друзей». Так и эти науки: они интересны тем, кому интересны. Стоит отметить, что в этой сфере начиная с 90-х годов прошлого века пошел мощный поток переводов — к нам хлынули данные десятков наук глубиной в век. Но сегодня эта волна во многом иссякла, так что теперь доля первосортных незнакомых работ меньше и появляются работы отечественных гуманитариев.

Гаспаров М. Филология как нравственность. 2012.

Плунгян В. Почему языки такие разные. 2010.

Гаспаров Б. Борис Пастернак: по ту сторону поэтики ( Философия. Музыка. Быт). 2013.

Топоров В. Мировое дерево: Универсальные знаковые комплексы. 2010.

Зализняк А. Из заметок о любительской лингвистике. 2010.

Крусанов А. Русский авангард. 1907–1932. Исторический обзор. В 3 т. Т. 1–2. 2010–2013.

Новые количественные дисциплины создают свои отражения в зеркале гуманитарных знаний. Антропология может дать интереснейший ряд фактов, чтобы обратиться к заветной проблеме происхождения языка, компьютерные науки могут позволить по-новому взглянуть на язык и мышление — и конечно, такие попытки крайне захватывающие.

Бурлак С. Происхождение языка: Факты, исследования, гипотезы. 2011.

Пинкер С. Субстанция мышления: язык как окно в человеческую природу. 2013.

Наконец, в этой кажущейся такой бесполезной гуманитарной области рождаются исследования, связанные с самым нашим практическим интересом — с интересом к собственной жизни. Конечно, таблетки для счастья и новый смартфон — это очень хорошо, так что физика и биология обеспечены работой — в тех областях, где они к этим чудесам имеют какое-то отношение. Но ведь помимо этого есть масса других вполне практических проблем. Наши дети учатся в школе — а там, как известно, ужасное образование. А как надо лучше? Мы живем в городах, задыхаемся в пробках — но, говорят, есть города, где уровень проблем ниже. А как надо строить города и как следует в них жить? Дети потом поступают в университет — а что там у нас с высшим образованием? А как наука — она же, кажется, должна обеспечивать нам все это благополучие — как там с наукой, все ли в порядке? Эти вопросы тоже нас интересуют, и потому есть знаменитые, чудесные, замечательные «гуманитарные» книги, посвященные истории вполне практических вопросов.

Грэм П. Америка за школьной партой. 2011.

Джекобс Дж. Смерть и жизнь больших американских городов. 2011.

Андреев А. Российские университеты XVIII — первой половины XIX века в контексте университетской истории Европы. 2009.

Шноль С. Герои, злодеи, конформисты отечественной науки. 2010.

Замечательных популярных книг о разных науках очень много. Некоторые даже пессимистически замечают, что это похоже на обильное цветение перед смертью. Однако оставим страхи; мы пока живы, у нас есть множество хороших книг, а вскоре выйдет еще несколько замечательных — вот прямо совсем скоро, уже в январе. Можно узнать, как устроен мир, — а то вечно эта проклятая неопределенность.

Схема

Так выглядит «карта науки» (связи различных направлений и дисциплин), составленная на основании 20 млн научных и технических статей и 2 млн патентов за 1996–2011 годы. Центральная наука сейчас — медицина. Это огромная область знаний со многими десятками наук внутри. По «весу» сейчас медицина стоит столько же, сколько все прочие науки вместе взятые. На другом полюсе лежат физика с математикой и химией — они «весят» много меньше. Между медициной и физикой вставлена биология

Пост сдал — пост принял

Михаил Визель

Постмодернизм окончательно прирос к стволу русской литературы — и оказался в состоянии давать новые побеги

Рисунок: Сергей Жегло

Вышедший в конце ноября 2013 года новый роман Владимира Сорокина «Теллурия» на некоторое время стал лидером продаж магазина «Москва». Удивляться тут не приходится: Сорокин вот уже несколько лет как сменил почетное, но хлопотное положение концептуалиста на статус живого классика. Удивительно другое: в «Теллурии» не только сильно сглажены крайности ранних романов Сорокина, но и прослеживается влияние другого писателя, ранее считавшегося с ним несопоставимым, — Виктора Пелевина. Но и это, если вдуматься, не так уж странно. Потому что именно Сорокин и Пелевин делили вплоть до нынешнего года звание самых влиятельных русских писателей XXI века.

yandex_partner_id = 123069; yandex_site_bg_color = 'FFFFFF'; yandex_stat_id = 3; yandex_ad_format = 'direct'; yandex_font_size = 0.9; yandex_direct_type = 'vertical'; yandex_direct_limit = 2; yandex_direct_title_font_size = 2; yandex_direct_header_bg_color = 'FEEAC7'; yandex_direct_title_color = '000000'; yandex_direct_url_color = '000000'; yandex_direct_text_color = '000000'; yandex_direct_hover_color = '0066FF'; yandex_direct_favicon = true; yandex_no_sitelinks = true; document.write(' sc'+'ript type="text/javascript" src="http://an.yandex.ru/system/context.js" /sc'+'ript ');

Подобное категоричное утверждение способно вызывать ярость у литературного критика, никогда не числившего Пелевина по ведомству «настоящей литературы» — и не без оснований. И недоумение у просвещенного читателя, до недавнего времени искренне (и с еще большими на то основаниями) считавшего Сорокина писателем для немногих гурманов-экстремалов. А «главным писателем» числившего в лучшем случае Акунина. Но тем не менее с момента выхода «Generation “П”» (1999) невозможно не отдавать себе отчет: мы долго жили в «мире Пелевина» — с виртуальными симулякрами политиков и олигархов, кризисами и катастрофами, устраиваемыми ради рекламы водки и сигарет, и прочими приметами рубежа девяностых-нулевых. В первую очередь с жестоким кризисом подлинности: в мире Пелевина все автомобили — «угнанные у немецкого бюргера», а все товары известных брендов — поддельные. В этом же мире, хладнокровно сконструированном и тотально стилизованном, жили и герои Акунина — взмывающие с ошеломляющей скоростью по воле случая и по мановению таинственных высших сил по карьерным лестницам, рассудочно чувствующие и разражающиеся в самый неподходящий момент пространными философскими рассуждениями.

Но уже в «ДПП (NN)» (2003) Пелевин, с его особым нюхом, зафиксировал: времена меняются. И прописал это со всей определенностью: «Все чаще на важную стрелку с обеих сторон приезжали люди с погонами, которые как бы в шутку отдавали друг другу честь при встрече — отчего делалось неясно, можно ли вообще называть такое мероприятие стрелкой». В этих словах, которые потом часто цитировали, речь идет как бы про отношения крупного бизнеса и разнообразных «крыш», но на самом деле, конечно, далеко не только про них.

Впрочем, на должном художественном уровне это новое ощущение сумел зафиксировать не Пелевин, а Сорокин в прорывном для себя «Дне опричника» (2006). Эта небольшая повесть резко вывела пятидесятилетнего авангардиста-концептуалиста, до той поры пользовавшегося непререкаемым авторитетом в достаточно узком (и большей частью профессиональном) кругу ревнителей русской словесности, а также, против своей воли, скандальной славой главного жупела для профессиональных патриотов, в число писателей, наиболее адекватно отображающих действительность.

Оскар Уайльд в свое время заметил, что общие места — это состарившиеся парадоксы. Так вот, именно после выхода «Дня опричника» утверждение, что Россия переживает «новое высокотехнологичное Средневековье» — с боярами на «мерседесах» и опричниками «из органов», из парадокса и поэтического образа (возникшего, впрочем, еще в песне Гребенщикова «Древнерусская тоска», 1996) стало общим местом. Над ним и смеяться невозможно, настолько это очевидно. И даже сцена содомской мазохистской оргии в книге не вызывала нареканий — настолько была прозрачна эта метафора.

Под знаком Сорокина

На фоне этого грозного и жизненного памфлета-предупреждения большие романы Пелевина «Empire “V”» (2006) и «t» (2009) были хороши, но откровенно вторичны по отношению к самому же «раннему Пелевину»: опять ищущие смысл жизни пытливые юноши, неожиданные доказательства иллюзорности мира и срывание масок с общества потребления. А искушенные читатели могли обратить внимание и на некоторую зависимость предложенной Пелевиным в «Empire V» игры в вампиров, выведших людей себе на прокорм, от сорокинской «ледяной трилогии»: «Лёд» (2002), «Путь Бро» (2004) и «23000» (2005). Там тоже человечество разделено на бессмысленные «мясные машины» и немногих избранных, которым ледяной молот «разбудил сердце»… Но читателей со столь широким кругом чтения, в который входили бы одновременно и Сорокин, и Пелевин, оказалось в то время, прямо сказать, немного.

Последовавшие у Сорокина за «Днем опричника» сборник «Сахарный Кремль» (2008) и повесть «Метель» (2010) были хороши, но как бы катились по накатанной дороге. Последняя заняла второе место при подведении итогов полугосударственной «Большой книги» в 2011 году (вещь, невозможная для Сорокина в начале тысячелетия, равно как и выход ее в неразборчивом издательском гиганте АСТ) — но обе эти книги лишь поддерживали и лишь отчасти углубляли дивный новый мир «Опричника».

Пелевинские же сборники рассказов «П5» (2008) и «Ананасная вода…» (2010) оказались не просто вторичны, но даже и не хороши. Зато давали щедрую пищу для разговоров о неафишируемом контракте Пелевина с ЭКСМО, суть которого сводилась к простым словам: в год по книге. По-настоящему хорош оказался следующий «обязательный» (в рамках гипотетического контракта) ежегодный роман Пелевина — «S.N.U.F.F.» (2011). В этой книге помимо обычных уже у этого автора злейших карикатур на реальных людей, включая не самых очевидных, например французского левого интеллектуала из крупных буржуа Бернара-Анри Леви, сполна проявилось самое сильное качество Пелевина: умение не просто «попадать в момент», но и немного предвидеть его. Трудно поверить, например, что чеканная формула «Непримиримая борьба с диктаторией — одна из важнейших функций продвинутой современной диктатории, нацеленной на долгосрочное выживание» — появилась не в декабре 2011 года, когда в Москве бурлила «снежная недореволюция», а раньше. Или вот еще одна вечнозеленая, по-пелевински опустошающая фраза из того же романа: «Оркские революции готовят точно так же, как гамбургеры, за исключением того, что частицы говна в оркских черепах приводятся в движение не электромагнитным полем, а информационным».

Владимир Сорокин подпал под влияние стилистики Пелевина. Или сделал вид

Фото: РИА Новости

Но появляется и что-то новое: Пелевин впервые в большом романе пробует себя в жанре не альтернативного прошлого (как в «Чапаеве и Пустоте», где герои анекдотов оборачиваются даосом и его учеником) и настоящего (наш мир, оказывается, на самом деле — мир вампиров), а добротной футуристической антиутопии. Он конструирует постапокалиптический социум, разделенный на новых морлоков и элоев — примитивных орков, населяющих «Уркаинский уркаганат» (привет живущему в Италии молдаванину Николаю Лилину, на ура выдающему восхищенным европейцам свои брутальные фантазии о «сибирских урках» за правду жизни), и парящий над ними «Бизантиум» — высокотехнологичный искусственный рай, «новый Лондон», заветная мечта всякого орка. И отдает более щедрую, чем обычно, дань языковым играм: уверяет, что оркам навязан искусственный «верхнесреднесибирский» язык, который «придумывали обкуренные халтурщики-мигранты с берегов Черного моря», а вот бизантинцы изъясняются исключительно на «церковноанглийском языке».

Как бы странно ни звучало, этот мир Уркаины и Бизантиума, с его вкраплениями недоязыков, четкой социальной стратификацией, навязчиво педалируемыми сексуальными девиациями и, главное, с искусственными любовницами-клонами, — этот мир вполне можно назвать сорокинским. «Тяжелый мальчик мой, нежная сволочь, божественный и мерзкий топ-директ. Вспоминать тебя — адское дело, рипс лаовай, это тяжело в прямом смысле слова. И опасно: для снов, для L-гармонии, для протоплазмы, для скандхи, для моего V-2. Еще в Сиднее, когда садился в траффик, начал вспоминать. Твои ребра, светящиеся сквозь кожу, твое родимое пятно “монах”, твое безвкусное tatoo-pro, твои серые волосы, твои тайные цзинцзи, твой грязный шепот: поцелуй меня в ЗВЕЗДЫ. Но нет. Это не воспоминание. Это мой временный, творожистый brain-юэши плюс твой гнойный минус-позит». Что это? Житель Бизантиума на «церковноанглийском» тоскует по своему роботу-любовнику? Вполне могло бы быть, но это начало сорокинского «Голубого сала» (1999). Что Пелевину совсем не в укор. Наоборот.

Под знаком Пелевина

Но еще поразительнее другое: новейший роман Сорокина — огромная, сложносочиненная и густонаселенная «Теллурия» — тоже несет на себе явные отпечатки эстетики и стилистики Пелевина! Если раньше Сорокин и позволял себе намеки на сиюминутное, то ни в коем случае не прямые. И рассчитанные на читателя, внимательного и хорошо знакомого с московской литературно-журнальной тусовкой. Например, мимоходом выпоров (в прямом смысле) в «Дне опричника» глянцевожурнального литобозревателя Данилкина (выведя его под очень прозрачным псевдонимом) и разок обмолвившись, что батюшку нынешнего государя, первого самодержца, возродившего Россию после «серой смуты», звали Николай Платонович. Сочетание имени-отчества приметное; и подготовленный читатель даже без «Яндекса» может припомнить, кто из реальных высокопоставленных чиновников их носит (Патрушев, тогдашний глава ФСБ), но необходимо быть именно что подготовленным читателем, чтобы обратить внимание на эту малозаметную деталь.

В «Теллурии» же политические акценты расставляются совершенно открыто, прямым текстом: «Внуки мои дорогие, это три изваяния трех роковых правителей России, перед вам Три Великих Лысых, три великих рыцаря, сокрушивших страну-дракона. Первый из них, говорит, вот этот лукавый такой, с бородкой, разрушил Российскую империю, второй, в очках и с пятном на лысине, развалил СССР, а этот, с маленьким подбородком, угробил страшную страну по имени Российская Федерация. И стала бабуля к каждому бюсту подходить и класть на плечи конфеты и пряники. И говорила: это тебе, Володюшка, это тебе, Мишенька, а это тебе, Вовочка… Говорит, Россия была страшным античеловеческим государством во все времена, но особенно зверствовало это чудовище в ХХ веке, тогда просто кровь лилась рекой и косточки человеческие хрустели в пасти этого дракона. И для сокрушения чудовища Господь послал трех рыцарей, отмеченных плешью. И они, каждый в свое время, совершили подвиги. Бородатый сокрушил первую голову дракона, очкастый — вторую, а тот, с маленьким подбородком, отрубил третью. Бородатому, говорит, это удалось за счет храбрости, очкастому — за счет слабости, а третьему — благодаря хитрости. И этого последнего из трех лысых бабуля, судя по всему, любила больше всего. Она бормотала что-то нежное такое, гладила его, много конфет на плечи ему положила. И все качала головой: как тяжело было этому третьему, последнему, тяжелее всех. Ибо, говорит, он делал дело свое тайно, мудро, жертвуя своей честью, репутацией, вызывая гнев на себя. Говорит, сколько же ты стерпел оскорблений, ненависти глупой народной, гнева тупого, злословия! И гладит его и целует и обнимает, называя журавликом, а сама — в слезы. Мы с Сонькой слегка обалдели. А она нам: детки, он много вытерпел и сделал великое дело».

Виктор Пелевин впервые испробовал себя не в жанре альтернативного прошлого (и настоящего), но в добротой футуристической антиутопии

Фото: Legion Media

Но мало того! Словно предвидя сравнения, Сорокин целую главу новой — и долгожданной, заранее обреченной стать бестселлером — книги отдает под беспощадную пародию-шарж на Пелевина — называя его при этом паспортным именем. Эту блестящую небольшую главку, видимо, не случайно носящую номер XXXIII, хочется привести целиком, но все-таки ограничимся частью:

«Виктор Олегович проснулся, вылез из футляра, надел узкие солнцезащитные очки, встал перед зеркалом, забил себе в голову теллуровый гвоздь, надел монгольский халат, вошел в комнату для медитаций и промедитировал 69 секунд. Затем, пройдя на кухню, открыл холодильник, вынул пакет с красной жидкостью, налил стакан и медленно выпил, глядя сквозь фиолетовое окно на дневную Москву. Перейдя в тренажерную, скинул халат, вскочил на велосипедный тренажер и крутил педали 69 минут под музыку падающих капель. Затем, пройдя в душевую, принял контрастный душ. Натянув на жилистое тело кожаный комбинезон стального цвета, вышел на балкон, запер балконную дверь, расправил крылья и взлетел над Москвой. Пролетев над Воздвиженкой и Гоголевским бульваром, он спланировал влево, лихо и рискованно пронесся между крестами храма Христа Спасителя, спугнув с них двух ворон, спикировал к реке, традиционно чиркнув крылом по водной поверхности, снова набрал высоту и надолго завис над Болотной площадью, планируя, кружась, набирая высоту и снова планируя. Он заметил, что слив pro-теста начался ровно в 15:35 по московскому времени. Продавленное ранее через сплошные ряды металлоячеек утвержденной и согласованной формы, размягченное и основательно промешанное pro-тесто вытекло на Болотную площадь, слиплось в гомогенную массу и заняло почти все пространство площади. В pro-тесте активизировался процесс брожения, в результате чего pro-тесто стало подходить, пухнуть и подниматься. В этот критический момент со стороны Кремля в него стали интенсивно внедряться разрыхлительные элементы, сдерживающие процесс возбухания pro-тестной массы. Подготовленные и испытанные в лабораториях Лубянки разжижители pro-теста, дремлющие в недрах возбухающей pro-тестной массы, получили команду на разжижение и приступили к активным действиям. Пивные размягчители pro-теста, занимающие позиции по периметру pro-тестной массы, включили свои размягчительные механизмы. Почувствовав угрозу опадания, pro-тесто стало оказывать пассивное сопротивление разжижителям, размягчителям и разрыхлителям. Только передняя часть pro-тестной массы принялась активно сопротивляться. Против данной части pro-теста были применены металлические шнеки быстрого вращения, разделяющие активную часть pro-тестной массы на пирожково-пельменные заготовки, которые быстро отправлялись в морозильные камеры для дальнейшей обработки. Удалив из pro-тестной массы активно возбухшую часть, шнеки, сменив режим вращения с быстрого на медленный, стали последовательно месить и выдавливать pro-тестную массу с Болотной площади в сторону Якиманки, набережной и прилежащих переулков. После остаточного возбухания pro-тесто потеряло свою дрожжевую активность и опало. Разрыхлители и размягчители оказывали скрытую, но эффективную помощь шнекам. К 16:45 pro-тесто было полностью вытеснено с Болотной площади, расчленено, размягчено, разжижено и благополучно слито в отстойники московского метрополитена.

— Слили, — произнес вслух Виктор Олегович.

Покружив еще немного над Болотной, он полетел в сторону Триумфальной, спланировал на высотную веранду ресторана “Пекин”, прошел в отдельный затемненный кабинет и заказал, как обычно, пустую тарелку с узким орнаментом из золотисто-красных драконов. Положив на тарелку собственный хвост, он принялся неспешно жевать его, размышляя о только что увиденном».

Поклонник Пелевина без труда узнает здесь все основные мотивы его последних романов, включая «Бэтмен Аполло» (2013), являющийся прямым сиквелом по отношению к «Empire V» — и не избежавший недостатков всех сиквелов. Попросту говоря, действительно напоминающий жевание собственного хвоста. А вот человек, не так хорошо знакомый с творчеством двух ведущих русских постмодернистов, пожалуй, затруднится с ответом: кому из них принадлежит это убийственное описание протестного движения?

Новый тренд

Подобное «слипание» двух самобытных творцов — факт едва ли отрадный и для самих писателей, и для их верных (по)читателей, но весьма любопытный с точки зрения литературоведения. Потому что свидетельствует: сама идея постмодернистского романа в его классическом изводе потеряла в русской литературе индивидуальные черты и стала «общим местом». И «Школа для дураков», и, скажем, «Белка» — это в первую очередь романы соответственно Саши Соколова и Анатолия Кима, а потом уже образчики постмодернизма, а вот про «S.N.U.F.F.» и «Теллурию» хочется сказать ровно наоборот.

Конечно, и Виктор Олегович Пелевин, и Владимир Георгиевич Сорокин не отвлеченные «писатели», а живые люди в расцвете сил. Мы не сомневаемся, что скоро они преодолеют схлопывающий эффект «скачка в классики» и снова «разлипнутся» во всех смыслах.

А пока можно констатировать еще один любопытный факт: описанное ими сообща «новое Средневековье» уже вызвало к жизни русский исторический роман «нового типа» — балансирующий на грани постмодернистской игры и кичевого фэнтези.

Первая попытка такого романа — «Цветочный крест» (2010, отдельной книгой — 2011) Елены Колядиной — привела к страшному скандалу, едва не обрушившему Букеровскую премию. Но вслед за этой «веселой галиматьей об огненной елде и золотых лядвиях» (авторское определение) появились романы, демонстрирующие, что дикое смешение современных сленгов и древних речений, богоискательства и эротики — это не особенности темперамента и жизненных обстоятельств конкретной череповецкой журналистки, а тенденция.

Доказательство тому — прекрасный «Лавр» Евгения Водолазкина, заслуженно получивший в 2013 году «Большую книгу» и Яснополянскую премию, вышедший в финал «Нацбеста» и «Букера». В этой сложно, но логично устроенной книге герои напряженно ждут конца света в 1492 году (7000-й год от сотворения мира) и натыкаются в лесу на пластиковые бутылки, изъясняются точными цитатами из берестяных грамот и древнерусских летописей (предмет основной специальности автора) и закругляют свои речения словами: «короче, не парься».

А также по-другому яркий роман «Возвращение в Панджруд» Андрея Волоса, взявший «Букера» и тоже бывший в шорт-листе «Большой книги». Главный герой этого 640-страничного романа — лицо историческое, таджикский поэт X века Рудаки, сыгравший, по уверению самого автора, для персидской литературы такую же роль, как для литературы европейской — Гомер. И о котором нам сейчас известно немногим больше. Так что все перипетии его возвращения, после наказания ослеплением, в родной кишлак — авторская фантазия. Здесь присутствуют по-восточному неторопливое повествование, густо прописанный материальный мир, пряные экзотизмы, но есть и нечто общее с «Лавром»: вполне традиционный исторический нарратив то и дело разрывается вкраплениями современной лексики и, главное, ментальности.

При объявлении букеровского шорт-листа этого года все обратили внимание: из шести финалистов пять — романы безусловно исторические. И на прямой вопрос, можно ли считать исторический роман трендом, секретарь премии Игорь Шайтанов прямо ответил: да, это тренд, писатели стараются разобраться в настоящем через прошлое.

Следующий этап

Причем тренд этот коснулся не только премиальной литературы. На массовом уровне в этом году его поддержали откровенно игровой (в духе ученых игр Умберто Эко), но тоже основанный на доскональном знании исторического материала «Бедный рыцарь храма» историка архитектуры Сергея Заграевского и совсем уж фэнтезийный «Огненный перст» Акунина, являющийся частью его проекта «История Российского государства». В этой книге византийский суперагент в две недели приручает дикого леопарда, привозит с собой двух автоматонов-манкуртов и тонкокостную красотку-мулатку в подарок киевскому властителю Кию. Подобная смелая фантазия на историческую тему была бы уместна в «фантастическом гетто» — но она вошла в топы продаж в самом что ни на есть мейнстриме.

Успех «неисторического романа» (авторское определение) «Лавр» и обращение к этому же жанру держащего нос по ветру Акунина показывают, что ситуация «постмодерна» отнюдь не иссякла. Скорее можно говорить о том, что постмодернисткий роман окончательно освоился на русской почве, оказался привит к мощному стволу классической русской прозы и стал его частью — как давно уже произошло в западноевропейской литературе.

Об этом же свидетельствует и новейшее сочинение культового (в изначальном смысле этого изрядно обессмыслившегося слова) писателя Владимира Шарова, опубликовавшего осенью 2013 года результат своей пятилетней работы, 760-страничный роман «Возвращение в Египет». Его главный герой — Николай Васильевич Гоголь-второй, правнучатый племянник писателя, который, по замыслу автора, должен дописать второй и третий тома «Мертвых душ» и тем самым вернуть историю России в правильное русло: из ада в рай. Поразительно здесь то, что эта на первый взгляд изощренная фантазия почти предвосхитила реальность — встречу писателей с Путиным, организованную как бы от имени «вторых» Достоевского, Лермонтова, Пушкина...

Теперь, когда постмодернистский подход к литературе оказался окончательно усвоен, «низведен» на уровень беллетристики и даже, как мы убедились, воплощен в жизнь, что ждет нас, читателей, дальше?

Можно предположить, что, как и в Европе, на передний план выйдет что-то вроде французского «нового романа» (или «антиромана»), авторы которого — Ален Роб-Грийе, Раймон Кено, Натали Саррот, Жорж Перек — в 50–70-е годы XX века лишь с большой неохотой делали уступки таким пережиткам традиционного вкуса, как занимательный сюжет или, упаси боже, любовная линия.

Подобное утверждение можно счесть голым теоретизированием, если бы оно не отталкивалось от практики — «первой ласточки» такого le nouveau roman à la russe. Речь идет о необычный книге Дмитрия Данилова «Описание города», описывающей, согласно названию, поездки автора в русский город Брянск — но в полном соответствии с экстравагантными рецептами французских авангардистов. Неожиданна в этой книге не только сама подача, но и то, что она вошла в короткие списки всех «конвенциальных» литературных премий, а не только радикалов вроде Премии Андрея Белого.

А еще эта необычная книга лежит в русле развития другой важной тенденции: проницания друг в друга литературы фикшн и нон-фикшн. Эта тенденция проявляет себя в новой большой книге Алексея Иванова «Горнозаводская цивилизация», написанной с темпераментом и отточенным стилем ивановского фикшена, но при этом посвященная вещам сугубо реальным — уральским заводам. И в увлекательном рассказе Виктора Сонькина о Древнем Риме «Здесь был Рим», получившем премию «Просветитель». А также в поднявшейся неожиданно высоко в премиальных циклах (и списках продаж) документальной книге Сергея Белякова «Гумилев сын Гумилева». И наконец, в совсем уж ни на что не похожей книге Ксении Букши «Завод “Свобода”» — драматической биографии реального ленинградского завода. Эта книга открывает новый этап деятельности тридцатилетнего автора, которую с двадцати пяти лет критики и коллеги-писатели называют «нормальным гением».

Все они вместе — новый этап русской прозы. Назовем ли мы его постпостмодернизмом или, вслед за Михаилом Эпштейном, «протомодернизмом XXI века» — судить рано. Пока что можно сказать одно: новый «пост-» начался.

Что читает бизнес

Вера Краснова

Анастасия Матвеева

Елена Николаева

Мы решили узнать, что именно сегодня читает российское бизнес-сообщество. И провели небольшой опрос, попросив самых разных людей ответить на три вопроса

1. Какая книга, прочитанная за последние пять лет, оказала на вас наибольшее влияние?

2. Что вы читаете сейчас?

3. Какая книга у вас всегда под рукой, в кармане и т. д. ( если есть)?

yandex_partner_id = 123069; yandex_site_bg_color = 'FFFFFF'; yandex_stat_id = 3; yandex_ad_format = 'direct'; yandex_font_size = 0.9; yandex_direct_type = 'vertical'; yandex_direct_limit = 2; yandex_direct_title_font_size = 2; yandex_direct_header_bg_color = 'FEEAC7'; yandex_direct_title_color = '000000'; yandex_direct_url_color = '000000'; yandex_direct_text_color = '000000'; yandex_direct_hover_color = '0066FF'; yandex_direct_favicon = true; yandex_no_sitelinks = true; document.write(' sc'+'ript type="text/javascript" src="http://an.yandex.ru/system/context.js" /sc'+'ript ');

Игорь Потапов , генеральный директор «Альтор Медика»

1. Малкольм Гладуэлл, «Гении и аутсайдеры».

2. Книга из ЖЗЛ: С. Рыбас, «Сталин».

3. А. А. Томпсон-младший, А. Д. Стрикленд III, «Стратегический менеджмент».

Юрий Чихалов , генеральный директор ООО «Тьюторион»

1. Кьелл А. Нордстрем и Йонас Риддерстале, «Бизнес в стиле фанк».

2. Steve Krug, «Don’t Make Me Think: A Common Sense Approach to Web Usability».

3. Марк Джеффри, «Маркетинг, основанный на данных».

Галина Бандуркина

Фото: РИА Новости

Галина Бандуркина , президент компании «Астарта Престиж»

1. Трехтомник Селима Хан-Магомедова «Супрематизм и архитектурный авангард», том третий — из трех самый любимый, стал настольной книгой не только моей, но и моих сотрудников: благодаря ему в офисе были сделаны классный ремонт и планировка по рисункам Малевича. Обожаю!

2. Теун Марез, «Учение толтеков» (ранее издавалась под названием «Возвращение воинов»). Саморазвитие, воля, дисциплина — то, что завораживает в книге, и хочется идти дальше.

3. Любой маленький томик стихов. В настоящий момент Илья Сельвинский:

«Возьмите в руки, дорогая моя, глобус голубой

И путешествуйте карандашом, огибая рябой прибой.

И путешествуйте карандашом в северные моря...»

Евгений Бахин , директор по развитию компании «Аскон»

1. Ицхак Адизес, «Управление жизненным циклом корпорации», «Идеальный менеджер».

2. Крис Фрит, «Мозг и душа». Эрнест Хемингуэй, «Прощай, оружие!».

3. Под рукой, как правило, один-два читаемых свежих номера «Эксперта».

А также новая плановая книга по списку.

Евгений Дёмин , генеральный директор компании «Сплат-Косметика»

1. «Отец Сергий» Льва Толстого.

2. «Лавр» Евгения Водолазкина.

3. «Могущество веры» святителя Игнатия Брянчанинова.

Дмитрий Мариничев , генеральный директор RadiusGroup

1. Карл Маркс, «Капитал».

2. Ричард Брэнсон, «Теряя невинность. Как я построил бизнес, делая все по-своему и получая удовольствие от жизни».

Татьяна Сорокина , генеральный директор компании «Юнит-Консалтинг»

1. Дж. Грей, «Как получить то, что хочешь, и любить то, что есть».

2. К. Галло, «Презентация. Уроки убеждения от Стива Джобса».

3. М. Маккормак, «Чему не учат в Гарвардской школе бизнеса».

Георгий Генс

Фото: РИА Новости

Георгий Генс , президент группы компаний ЛАНИТ

1. Все читаемые мной книги оказывают в той или иной степени на меня влияние. Но трудно представить, чтобы какая-либо книга смогла очень существенно повлиять на мое мировоззрение в силу накопленного жизненного опыта. Из прочитанных в последнее время отмечу книгу Ричарда Лэйарда «Счастье. Уроки новой науки». В ней очень хорошо сформулирована основная задача человека — быть счастливым. Сама по себе мысль не новая, но ранее я всерьез не задумывался над этим. Когда ты понимаешь, что счастье — это главное, начинаешь на многие вещи смотреть по-другому.

2. Только что прочитал книгу талантливого журналиста и писателя, моего товарища Игоря Шихмана «Не говори “Прощай”». Получаю истинное удовольствие от просмотра «Книг художника» (Livre d’artiste), которые давно коллекционирую. Книги иллюстрированы великими художниками — Сальвадором Дали, Пабло Пикассо, Хоаном Миро

и другими, чьими работами можно любоваться всегда.

Владислав Берент , генеральный директор группы компаний «Аркан»

1. «Построение бизнес-модели» Александра Остервальдера. Она помогает выработать структурный подход к бизнес-модели как крупной компании, так и небольшого стартапа. Например, наша компания осуществляет выход на новые рынки, и именно эта книга помогает мне лучше понимать бизнес-модели новых направлений нашего бизнеса. Распространенная ошибка: многие создают новый бизнес, не всегда до конца представляя, каким образом он будет работать.

2. Сейчас я читаю книгу «Черный лебедь» Нассима Талеба, где известный американский экономист и трейдер фондового рынка представляет интересный взгляд на прогнозирование развития мировой экономики.

3. Всегда под рукой у меня книги Питера Друкера «На каждый день» и «Эффективный руководитель». В них содержатся простые, но очень нужные для любого руководителя вещи. Знаете, это как в Библии, где можно всегда найти совет на все случаи жизни. Так и в этих книгах всегда найдешь тезисы, на которые можно опираться в своей деятельности и стимулировать собственную внутреннюю мотивацию.

Алексей Коршунов , первый вице-президент НП «Дети России образованны и здоровы», проректор Московского педагогического государственного университета, кандидат социологических наук

1. Роман Лесли Уоллера «Банкир» — настоящее откровение. Это первый роман трилогии «Сага о банкире», куда также вошли романы «Семья» и «Американец», которые я с нетерпением жду из интернет-магазина. В своей книге, написанной еще в середине прошлого века, Уоллер с очевидной гениальностью предсказывает основные проблемы современной американской экономики. Удивительно, насколько в этой книге сочетаются лиричность отношений мужчины и женщины с подробностями так называемого производственного романа по-американски. Очень советую эту книгу всем, кто ее еще не читал.

2. Читаю биографию Уинстона Черчилля из серии «Жизнь замечательных людей» (автор Франсуа Бедарида). Интересно сравнить с тем, что писали и пишут про Черчилля наши историки. Тем более что масштаб личности этого государственного деятеля и то влияние, которое он оказал на судьбу Европы и всего мира, явно остаются недооцененными даже сейчас.

3. Всегда под рукой книги или журналы о путешествиях, особенно когда я сам еду путешествовать.

Руслан Коблев , адвокат, управляющий партнер адвокатского бюро «Коблев и партнеры»

1. «Четыре шага к озарению. Успешные стратегии для продуктов, которые побеждают» Стивена Г. Бланка, «Психология лидера» Антонио Менегетти, «К черту всё! Берись и делай» Ричарда Брэнсона и «Маркетинг эпохи “Like”» Дейва Керпена.

Предпринимателям, которые рискнули на стартап, я посоветовал бы «Четыре шага к озарению». В книге подробно описываются четыре стадии создания успешного бизнеса: от фазы обнаружения сегмента своих клиентов до построения самой компании.

«К черту всё! Берись и делай» советую прочитать для самомотивации и зарядки энергией для новых бизнес-свершений. Но все же я полагаю, что в условиях российской действительности не все зарубежные инструменты и бизнес-модели осуществимы и применимы для реализации.

2. Steven J. Harper. The lawyer bubble: a profession in crisis. Эта книга обо всех современных перипетиях юридического бизнеса, связанных с популярностью профессии юриста, недостатком рабочих мест и высокой конкуренцией на рынке.

Из обсуждаемого я читаю недавно изданную «Историю Российского государства» Бориса Акунина. Интересен тот факт, что автор, который писал детективы, решил издать многотомное произведение. Эту книгу должен прочитать каждый, кто интересуется историей страны.

3. В данный момент моя настольная книга связана с профессиональной деятельностью — это новая редакция Гражданского кодекса РФ, поскольку Уголовным кодексом я пользуюсь ежедневно и знаю его до мельчайших деталей.

Николай Воинов , генеральный директор и президент логистической компании Itella в России

1. Кьелл Нордстрем, Йонас Риддерстрале, «Бизнес в стиле фанк» и «Караоке-капитализм».

2. Том Питерс, «Представьте себе!».

3. Джим Коллинз, «От хорошего к великому».

Олег Кузнецов , управляющий партнер компании «Альянс / Тесситоре, Кузнецов и Петрова»

1. David Graeber, Debt. Автор — антрополог. Книга на экономическую тему: о том, откуда взялось понятие долга как обязательства вернуть деньги и о развитии концепции долга на протяжении по крайней мере последних пяти тысяч лет. Честно признаюсь, что книга обещала быть нудной и тот факт, что я решился-таки выложить за нее 25 евро (цену, которая в пересчете на 600 страниц текста дает весьма скромный показатель 4 евроцента на страницу, лишний раз подчеркивающий не слишком большую популярность произведения), был продиктован скорее любопытством по отношению к тому, что непрофессионал может говорить о таком узкопрофессиональном предмете.

Честно говоря, был поражен как слогом (книга читается очень легко, изобилует своего рода сарказмом, превращая обещавшую стать занудной тему в весьма увлекательное чтиво), так и свежим взглядом на вещи, которые каждый человек считает сегодня своего рода аксиомой. Простой пример: долг в современном представлении всегда связывается с деньгами, но откуда взялись деньги, без которых не может существовать понятие долга? Учебники по экономике в один голос твердят, что деньги появились как средство упрощения обмена товарами (работами или услугами), который без денег мог бы существовать только в виде бартера. Но это означает, что когда-то (до изобретения денег) существовал бартер. Согласитесь, выглядит на первый взгляд логично, ведь если нет проблемы невозможности упростить обмен товарами через бартер, то и упрощать вроде бы нечего. И именно такую логику нам каждый раз предлагают экономисты.

Но оказывается, что с этой логикой есть большая проблема: она никак не подтверждается никакими историческими данными. А проще говоря, не известны истории случаи существования общества, в котором обмен товарами когда-либо проходил через бартер. «Как так?» — спросите вы. «Откуда же взялись тогда деньги?» — будет ваш второй вопрос. Ответ в книге. Весьма неожиданный и (что самое интересное) очень обоснованный.

2. Ian Morris, Why the West rules — for now. Наверняка вы когда-нибудь в своей жизни, побывав на Западе, восклицали: «Живут же буржуи!» Или восхищались китайцами (а до них — японцами), которые вот-вот догонят и перегонят нашего «заклятого врага» США — по ВВП или иному показателю. А задавались ли вы вопросом, почему все же так произошло, что: а) как ни крути, а Восток все время догонял Запад (то есть шел позади него) и б) главное противостояние в вопросе экономической мощи идет только между Западом и Востоком, хотя были (и в некоторых случаях еще есть) цивилизации, не менее значимые в истории: Индия, доколумбова Америка с ее ацтеками и инками и проч. Ответ, который лежит на поверхности: все дело в этой самой истории, а точнее, в некоторых ее моментах, которые (почему-то) всегда были более благоприятны для Запада. Однако это только отчасти объясняет отрыв Запада от Востока. На самом деле западная цивилизация не раз терпела крах: пали поочередно Рим, Византия, было темное Средневековье, подъем и падение Британской империи и наконец гегемония США, которая только-только дает трещины. Для сравнения: на Востоке никаких таких событий не было. Китай в той или иной форме существовал всегда. Но тем не менее на каждом сопоставимом отрезке времени Восток лишь догонял по своему развитию Запад, но никогда не перегонял (или не делал этого с очевидным отрывом, как это не раз демонстрировал Запад). Так почему? Ответ дает историк, но опираясь отнюдь не столько на историю, сколько на выявленные и доказанные им путем анализа этой самой истории факторы, лежащие в области прежде всего географии, географической экономики и науки. Удивительная по синтезу знаний книга дает ответ на поставленный вопрос вполне исчерпывающе.

Михаил Гончаров , управляющий ЗАО «Теремок-Инвест»

1. Сильнее всего на меня подействовала даже не книга, а автор, и это Пелевин. Сначала я погрузился в фантасмагорию революции в «Чапаеве и Пустоте», потом проникся пониманием геополитики в «Ананасной воде для прекрасной дамы» и крепко задумался, прочитав «Empire V». Но самый сильный поворот произошел после прочтения короткого эссе «Джон Фаулз и трагедия русского либерализма». Умнее и глубже книг я еще не читал.

2. Сейчас я читаю «Бесов» Достоевского и небольшую книжку А. В. Давыдова «Тетрадь для записи того немногочисленного, что осталось у меня в воспоминаниях о нашей жизни в Кулебатово после октября 1917 года». Удивительная книга о помещике, который все отдал крестьянам добровольно, вырастил и воспитал четырех замечательных людей, отлично вписавшихся в жизнь СССР и сделавших очень и очень много для страны.

3. Пелевин, «Чапаев и Пустота». Мне нравится история, и, читая именно эту книгу, я погружаюсь в страшные годы революции.

Руслан Алиханов

Руслан Алиханов , президент транспортной группы «Феско»

1. Все книги я читаю на английском, возможно, в русском переводе их названия звучат иначе. Из тех, что особенно запомнились. Первая — Насим Талеб, «Обманутые случайностью»: люди недооценивают фактор случайности, пытаясь рационализировать все события. Книга же объясняет, что на свете есть только случай и в нем Бог. Вторая — Манфред Кетс де Врис, «Секс, деньги, счастье и смерть». Несмотря на пикантное название, книга глубоко философская. О том, как человеку смириться с соблазнами. Запомнил цитату: «Трагедия жизни заключается не в том, что она быстро заканчивается, а в том, что мы так долго ждем, прежде чем ее начать». Третья — «Медитации о насилии». Я занимаюсь восточными единоборствами, и автор очень точно описал, как насилие влияет на психику человека, а также как это работает в корпоративной культуре.

2. Я всегда читаю несколько книг одновременно. «Сторона покупок» — о принципах работы инвестиционных банков. «Частная империя» Стива Колла — он описывает влияние крупнейшей американской компании ExxonMobil на глобальный бизнес. «Монсун» Роберта Каплана — в школе нас всегда учили думать о географии с точки зрения земли. Но не менее важна история океанов. Интересно открывать новое.

Игорь Виттель , ведущий телеканала РБК

1. «Сто лет одиночества» Маркеса. «Записки юного врача», цикл рассказов Михаила Булгакова. «И все осветилось» Джонатана Сафрана Фоера.

2. На расстоянии вытянутой руки — книги, купленные за последнюю неделю, и книги по истории Венеции. Читаю вперемежку.

3. Книга, к которой хочется возвращаться, — «Сказки по телефону или Дар слова» Гера Эргали.

Гор Нахапетян

Гор Нахапетян , вице-президент московской школы управления «Сколково»

1. В основном читаю книги, так или иначе связанные с работой. «Netократия», например, открыла занавес в будущее. Из художественной литературы открытием был афганский автор Халед Хоссейни — книга «Бегущий за ветром».

2. Сейчас читаю «Бобо в раю: откуда берется новая элита» Дэвида Брукса. Параллельно — «Управлять с любовью» Кена Бланшара и Колина Барретта. Лежит и ждет «Заново рожденная» Сьюзен Зонтаг. Все это попало ко мне по рекомендации или в качестве подарка. Ну и сам нередко совершаю набеги на книжные магазины.

3. На моем столе лежит книга «100 речей, изменивших мир», периодически возвращаюсь к ней.

Вертикаль современной поэзии

Владимир Козлов, автор книги «Русская элегия неканонического периода: очерки типологии и истории», главный редактор журнала "Эксперт Юг"

Русская поэзия в 2000-е годы одолела популярный еще в 1990-е постмодернистский миф о многоязычии, поощряющий вседозволенность в творчестве, — здесь начинает заново складываться иерархия ценностей, основанная на понимании традиции

Современная поэзия — довольно сложный и разнообразный мир. Этот мир привлекает тем, что он знает о нас нечто, чего мы сами, как правило, о себе не знаем. При этом он продолжает традиции той русской поэзии, которую уже давно принято считать великой. И великой не только в национальном масштабе, хотя и для этого есть серьезные основания: поэзия в отечественной культуре фактически взяла на себя функции так и не созревшей философии — она стала средством индивидуального достижения национальной идентичности. Возможно, поэтому русская поэзия — это не менее серьезный бренд, чем немецкая философия, испанская музыка или французская кухня.

yandex_partner_id = 123069; yandex_site_bg_color = 'FFFFFF'; yandex_stat_id = 3; yandex_ad_format = 'direct'; yandex_font_size = 0.9; yandex_direct_type = 'vertical'; yandex_direct_limit = 2; yandex_direct_title_font_size = 2; yandex_direct_header_bg_color = 'FEEAC7'; yandex_direct_title_color = '000000'; yandex_direct_url_color = '000000'; yandex_direct_text_color = '000000'; yandex_direct_hover_color = '0066FF'; yandex_direct_favicon = true; yandex_no_sitelinks = true; document.write(' sc'+'ript type="text/javascript" src="http://an.yandex.ru/system/context.js" /sc'+'ript ');

Но так случилось, что за последний век в отечественной поэзии многое произошло, а сознание даже студента-филолога имеет сильно устаревшее представление о языке поэзии. В начале 1990-х в нашей поэзии имела место настоящая демократическая революция, которая, к слову, не была подавлена — парламента в этой сфере никто не расстреливал.  В результате наша поэзия могла на себе оценить все прелести ситуации, когда поэтом, по большому счету, получил право назваться каждый, кто осознал себя таковым. В сферу поэзии, отстроенную советской официальной и неофициальной иерархиями, хлынули мутные воды графомании.

Единственным фильтром, способным отличать высокое качество от низкого, оказались «толстые» литературные журналы. Однако на новую культурную ситуацию мощность этих фильтров была явно не рассчитана. В 2004 году главный редактор «Знамени» Сергей Чупринин выпустил нашумевшую статью, в которой насчитал четырнадцать тысяч пишущих и издающих свои стихи в России — и при этом абсолютный минимум читателей. Чупринин назвал эту ситуацию национальной трагедией. Оценка эта, конечно, спорна — ведь, например, испанцы не считают трагедией тот факт, что в каждом доме висит гитара. Да и задаться вопросом о том, что же там пишут эти, судя по всему, не читающие стихов люди, тоже нелишне. В целом же, демократическая революция в русской поэзии создала идеальную конкурентную среду для произрастания чего-то стоящего в поэзии — идеальную, если, конечно, не находиться в ней.

Действительно, ситуация имеет серьезные негативные стороны. Главная — в том, что даже читателю, искушенному в нынешней культурной ситуации, сориентироваться трудно: десятки, сотни имен, почти полное отсутствие критики и рыночных механизмов в этой сфере, каналов, позволяющих общаться представителям разных поколений, — все это лишает ориентиров. Человек, имеющий легкий интерес, просто не знает, с чего начать, если же он начал — то не знает, в каком контексте оценивать прочитанное, как опознавать современную поэзию. Даже когда ему нравится, он не уверен в этом, он может доверять своему мнению, а с авторитетными мнениями в этой сфере в целом беда. Для пишущего эта ситуация оборачивается прежде всего потерей читателя, маргинализацией, неуверенностью даже не столько в своих собственных способностях, сколько в перспективах такого языка, как поэзия. Сегодня как никогда каждый пишущий отстаивает не столько свое право писать, сколько право поэзии на существование в качестве одного из необходимых культурных языков.

Миром правят идеи, и еще десять лет назад состояние культурной мысли оставляло открытыми все ключевые вопросы о будущем поэзии. Поскольку все пути в ней были маргинальными — магистральных не существовало. Поэзия развивалась в основном экстенсивно, ударяясь то в эксперимент, то в документ, и тоталитаризму этой горизонтальной логики противостояли только одиночки, хранители высоких традиций, монахи от поэзии. Но магистральный путь, кажется, все-таки формируется. Для нового поколения поэтов, которые еще только входят в текущий литературный процесс, существует круг неоспоримых ценностей в сфере поэзии. Это большое завоевание. На этом фундаменте, видимо, и предстоит построить новую классику постсоветского периода. На этом пути совершается и преодоление важного порока советской поэзии — она предпочитала питаться от жизненных реалий, не обращая внимания на культурные традиции. Обретение традиции — главный сюжет постсоветского периода развития русской поэзии. Впрочем, попробуем обозначить ключевые действующие силы современной поэзии.

Главные герои — семидесятники

Если попытаться одним словом описать верхушку сегодняшнего поэтического пантеона в России, то невозможно будет обойти слово «семидесятники». И не столько в значении возраста авторов, сколько как типологическое определение мировоззрения, характерного для поколения.

Главное, что нужно сказать о семидесятниках, — они резко отличаются от шестидесятников. Когда Иосиф Бродский говорил о Евгении Евтушенко «если он против колхозов, то я — за», то он, как семидесятник, реагировал на типичного представителя предыдущего поколения. Шестидесятничество светилось энтузиазмом охваченной большими стройками страны, жаждой искренности и отзывчивости в литературе, причем одинаковой отзывчивости как на движения души, так и на строительство Братской ГЭС. Шестидесятники были коллективной силой, оказавшейся в какой-то момент в авангарде всего советского общества. А семидесятники уже не принимали никаких коллективных ценностей. Они оказались очень чутки к идеологической манипуляции, у них, как правило, не было общих интересов с государством. Это были люди, сбежавшие в культуру, индивидуалисты-самоеды. Их повышенная рефлексивность связана с невысоким, в общем-то, представлением о том, на что по своей природе способен человек. Их поэзия — голоса частных людей, их монологи произносятся не с площади, их поэзия не должна собирать стадионы.

Евгений Рейн...

Первыми крупными поэтами-семидесятниками стали Владимир Высоцкий и Иосиф Бродский, один — народный любимец, другой — сначала «тунеядец», а затем Нобелевский лауреат. По возрасту — 1938-й и 1940-й годы рождения соответственно — они вполне могли принадлежать предыдущему поколению, но, будучи детьми «оттепели», они были чужды ее половинчатым ценностям, ни тот ни другой в принципе не мог вписаться в официальную литературу. Это были фигуры, которым выдалось сыграть важную роль: они фактически переплавили невинную энергию шестидесятничества в нервные и неровные формы нового поколения, они увели аудиторию, привыкшую к стадионно-площадной поэзии, в сферу индивидуального экзистенциального ада.

К этому же поколению из здравствующих ныне и сопоставимой значимости поэтов принадлежат Александр Кушнер, Евгений Рейн и Олег Чухонцев. Все трое — лауреаты национальной премии «Поэт» и ряда премий поменьше. Входили в литературный процесс старшие семидесятники по-разному: Бродский почти мальчишкой и со скандалом, Высоцкий — сразу же, но нелегально, Рейн и Чухонцев — с большим опозданием. Например, первая книга Рейна, у которого Бродский многое взял на начальном этапе, вышла в 1989 году. По каждому из этих имен уже существует внушительная критическая литература. Приведем цитату из Рейна, по которой видно, как поэт умеет подавать такие большие темы, как осмысление истории, через детальный до крайности быт маленького человека. Это умение — одна из общих черт поколения:

Вижу я комнат чудное убранство:

фотопортреты, букеты, флаконы.

Все, что мы делали, было напрасно —

нам не оплатят ни дни, ни прогоны.

Глядя отсюда, не жаль позолоты

зимнему дню, что смеркается рано.

Выжили только одни разговоры,

словно за пазухой у Эккермана.

Как ты похожа лицом- циферблатом,

прыткая муза истории Клио,

на эту девочку с вычурным бантом,

жившую столь исступленно и криво…

Многое тут характерно: и лирическое «я», чье элегическое переживание сделало возможным этот сюжет, и историческое ощущение напрасности общего дела, и спасение в частных разговорах и личных воспоминаниях, из которых на деле и кроится история. Частный человек — это не «больше, чем поэт» шестидесятых, он, по выражению Бродского, — «меньше единицы», социальной единицы.

...Олег Чухонцев...

У этого поколения есть и «младшие», чей вход в литературу был неравномерным. Первыми прозвучали в последнее советское десятилетие Александр Еременко, Олеся Николаева, Тимур Кибиров, Алексей Цветков, позже — Сергей Гандлевский, Светлана Кекова, Бахыт Кенжеев. Все они уже состоялись, все так или иначе признаны, у каждого есть индивидуальный почерк, собственная сюжетика. С определенной степенью условности можно сказать, что для младших семидесятников мир, из которого они вышли, оказался сужен до кухни: частность взгляда теперь выводила к почти полному смешению высокого и низкого, к жесткой самоиронии, к поиску типического в самом жизненном материале, с которым слишком высокий слог предыдущих эпох совладать не мог. Знаменитый пример из Гандлевского:

Устроиться на автобазу

И петь про черный пистолет.

К старухе матери ни разу

Не заглянуть за десять лет

Проездом из Газлей на юге

С канистры кислого вина

Одной подруге из Калуги

Заделать сдуру пацана.

Именно семидесятники разглядели сюжетику пугающей, но органичной и даже восхищающей бытовухи. Они все так или иначе пели ее — и искали из нее выход.

Особенность семидесятников в том, что они, в отличие от тех, кто был до, и тех, кто придет после, на деле с трудом складываются в поколение. Да, некоторые — как поэтическая группа «Московское время» — дружили. Но даже эти друзья — очень разные. И наконец, ключевое для понимания нынешнего момента: признанными героями семидесятники, по большому счету, стали только в 2000-е. До этого они были одними из многих. Как частные люди с достоинством, они держались скромно в шумихе первого постсоветского десятилетия. Этому поколению довелось пережить двадцать лет культурного половодья, которое, нужно заметить, поглотило немало талантов.

Шум авангарда

С середины 1980-х по середину нулевых русская поэзия проходила испытание авангардом и выжигающей все живое модой на актуальность. В советское время авангарду не было дано проявить себя в полной мере — и наша культура по-своему за это поплатилась. В роли мученика советского тоталитаризма авангард протянул гораздо дольше, чем на деле был способен. Запрещенный в советское время он ассоциировался со свежим воздухом. Никита Хрущев в декабре 1962 года говорил неприличное о современных художниках в Манеже — и долгое время никому и в голову не могло прийти, что можно встать на его сторону в оценке художественных достоинств актуального искусства. Как ни странно, авангард воспринимался как глоток воздуха не только в силу гонимости, но и потому, что намеренно работал с формой во времена, когда обвинение в формализме в сфере культуры было ключевым. Работа с формой ассоциировалась со специфическими, чисто литературными задачами и традициями. Это именно то, с чем на самом деле изначально пытался порвать авангард, — и в этом парадокс его восприятия в советской России: он воспринимался как представитель того, с чем по своей природе боролся.

К началу 2000-х усомниться в культурной ценности авангарда мог либо полный ретроград, либо отчаянно смелый человек, рискующий пережить почти полный разрыв с литературными кругами. Это говорит прежде всего о масштабе моды на авангард, подкрепленной развитым рынком актуального искусства.

...и Александр Кушнер — главные российские поэты современности, старшие семидесятники

Авангард — большой культурный сюжет всего XX века, и в русской поэзии он возник, конечно, не в 1980-е. В основе авангарда — эксперимент с языком, в результате которого «главным героем» искусства становится тот или иной литературный прием. У футуристов это было сначала «самовитое слово», а потом и «заумь», у имажинистов — доведенная до предела емкости «метафора», у обэриутов — разрыв грамматических и смысловых связей, иллюстрирующий абсурд существования. «…Обэриуты — наши дальние родственники в историческом существовании», — признается поэт и критик Михаил Айзенберг, один из теоретиков экспериментально-концептуальной поэзии. По его словам, центральным у обэриутов стал «вопрос о подлинности», который сопровождался ощущением, что поэты современности не могут считать себя законными наследниками всех имеющихся в наличии художественных средств. «Необходимость высказывания существовала безусловно, ее не могло отменить даже странное ощущение, что говорить, в общем, нечем, что все пространство поэтической речи автоматизировано, а прямой — национализировано. Старыми словами ничего нельзя сказать» — это уже о культурной ситуации 1950–1960-х годов. Отсюда выход один, очень знакомый по логике начала века: отвлечься от запятнавших себя носителей языка и дать высказаться самому языку. Все начало XX века поэты и стиховеды искали особый «поэтический язык», который, как временами казалось, может почти не иметь связей с реальностью. Любое слово, которым пользуется такой язык, — слово в кавычках, чужое слово. Его появление в поэзии отодвинуло на задний план лирическое «я» и фигуру автора вообще. Это сформированная еще в 1920-е годы сердцевина позднесоветского концептуализма, выраженного с конца 1950-х «лианозовской школой» (Игорь Холин, Всеволод Некрасов, Ян Сатуновский и др.), а затем, с конца 1970-х — «московским концептуализмом» (Дмитрий Александрович Пригов, Лев Рубинштейн).

Поэзия, основанная на операциях с «чужим словом», подслушанным в речи, по сути, сводится к созданию условий для того, чтобы любой «материальный объект» мог быть воспринят в качестве искусства. Так, Лев Рубинштейн писал свои тексты на библиотечных карточках — это были обрывки подслушанной речи. Концептуалист, как писал первый теоретик московского концептуализма Борис Гройс еще в 1979 году, занимается именно созданием условий для восприятия, а не собственно артефактов. «В сознании зрителя проект такого искусства должен быть настолько ясен, чтобы он мог повторить его, как повторяют научный эксперимент: не всегда для этого бывают знания и аппаратура, но в принципе это возможно всегда», — пишет Гройс.

В начале 1980-х концептуализм вошел в русскую поэзию в статусе претендующего на безальтернативность творческого метода, который помогал не только писать, но и читать современников: как концептуалист теперь мог быть прочитан кто угодно. Ну а уровень задавал «поэт-перформансист» Пригов. Вот один из ранних его текстов:

Течет красавица Ока

Среди красавицы Калуги

Народ- красавец ноги- руки

Под солнцем греет здесь с утра

Днем на работу он уходит

К красавцу черному станку

А к вечеру опять приходит

Жить на красавицу Оку.

И это есть, быть может, кстати

Та красота, что через год

Иль через два, но в результате

Всю землю красотой спасет.

Это типичный соц-арт, позволяющий воспользоваться сложившейся стилистикой, вывернув ее наизнанку. Концептуально — гипертрофировать общее место советского оптимизма в окружении «черных станков», да еще и подчеркнуть убогую преемственность с русской классикой. Концептуализм умеет работать с абсурдом, в этом его продуктивная сила. Но абсурд работает, когда он отсылает к реальности, — тогда он позволяет показать лоскутное, примитивное сознание. Абсурд — отличное средство расчистки омертвевшей культуры, способ предъявить ей свою убогость. Есть исторические периоды, когда культура действительно нуждается в такой расчистке — и тогда концептуализм или его аналоги необходимы. «Концептуализм выступает как критика художественного разума, разоблачающая под покровом лирической задушевности или эпической живописности скелет идеепорождающей конструкции», — отмечает литературовед Михаил Эпштейн. Но достаточно периоду концептуализма затянуться лет на двадцать, становится ясно, насколько старательно своей установкой на косноязычие и графоманию как прием он выжигает ростки чего бы то ни было живого, в возможность которого принципиально не верит. В русской поэзии получилось именно так.

Миф о многоязычии

Концептуализм вдохновил самое массовое и организованное поэтическое движение 1990-х — союз молодых литераторов «Вавилон». Деятельность союза была кипучей и разнообразной: поэтические фестивали, альманах молодой поэзии, один из первых литературных сайтов. Главная фигура «Вавилона» — Дмитрий Кузьмин, заявивший о «поколении Вавилона». Идея, лежащая в основе движения, была очевидна: многоязычие, представление о «множестве художественных языков, среди которых невозможно выделить главные» — это формулировка Кузьмина конца 1990-х. Многоязычие — следующий шаг после концептуализма, шаг, призванный уравнять все языки. То есть никто ничего не продолжает — все как бы начинают свой разговор сначала. «Среди разных групп молодежи 90-х, — писал в начале 2000-х критик Илья Кукулин в предисловии к антологии новейшей поэзии, — возникли представления о том, что строить жизнь по проектам и сценариям, доставшимся в наследство от предыдущих поколений, уже невозможно и что нужно вырабатывать новые принципы отношения к миру и искусству». Вот этот провозглашаемый культ новизны на деле не имел оснований — новое реализуется лишь с опорой на традицию, а традиция была молодой поэзией отброшена. Ей было важно уравнять в правах явления разных порядков — в результате такой операции выигрывают маргиналы.

Вышедшая в 2004 году антология новейшей поэзии «Девять измерений» подводила итог деятельности уже распавшегося «Вавилона», идеологи которого нашли к этому времени мощного союзника — издательство «Новое литературное обозрение», возглавляемое Ириной Прохоровой, сестрой крупного бизнесмена Михаила Прохорова. К моменту выхода антологии в осмыслении современной поэзии наконец появился серьезный противовес: с полномасштабной критикой основ поэтической деятельности «Вавилона» и филологической — НЛО выступил журнал «Вопросы литературы». Его главный редактор Игорь Шайтанов показал в одной из статей, что за декларируемым многообразием поэтических языков на деле просматривается рецепт, по которому написано большинство текстов антологии. Рецепт содержит три постмодернистских компонента: спонтанность опыта, предполагающая фокусировку на сиюминутном настоящем; ненормативность языка и грамматики и рефлексивность, выражаемая обилием цитат и ссылок на теоретиков современного искусства. Одна из статей Шайтанова называлась «Инфантильные и пубертатные» — так он типологически определил для себя новое поколение.

Установка на принципиальное многоязычие современной поэзии к концу 2000-х потеряла еще недавно абсолютный смысл. Окончательный перелом произошел в 2005 году, когда в России была впервые вручена национальная премия «Поэт», в появлении которой решающую роль сыграл Анатолий Чубайс. Однажды глава РАО «ЕЭС России» позвонил своему любимому поэту Александру Кушнеру и спросил, что он может сделать для русской поэзии, — и поэт оказался готов к этому вопросу. Александр Кушнер был первым, кто эту премию получил, следующими стали Олеся Николаева, Олег Чухонцев, Тимур Кибиров и др. Главное — премия обозначила магистральный путь, которого уже долго в поэзии не было. Имена, называемые попечительским советом, в который вошли выдающиеся филологи и поэты, имеют сегодня наибольшее основание претендовать на звание абсолютных величин в русской поэзии. Горизонтали языковой множественности оказалась противопоставлена новая иерархия, выработанная самим цехом хранителей высоких традиций. И взгляд на лауреатов этой премии заставляет пересмотреть миф о вавилонском смешении поэтических языков.

Как это ни парадоксально, Пушкин и Баратынский, Маяковский и Есенин, Бродский и Ахмадулина, при всей индивидуальности каждого из них, не являются представителями разных языков поэзии. Разность достижима, если абсолютизировать сами темы или формы, но это еще не гарантирует собственно поэзии. В творчестве больших поэтов есть то, что не оспаривается никем из них, — осознанный контакт с традицией, напряженная работа с ней, результатом которой, собственно, и становится индивидуальность. Если кто-то из них делает вид, что пишет с чистого листа, то он только делает вид — как, например, Маяковский. На деле традиция для всех — неоспоримая ценность, вся творческая работа ведется на ее границах. По одну сторону этой границы — эпигоны, работающие с готовыми стилями, с другой — экспериментаторы, которым тысячелетние литературные традиции только мешают, потому они пытаются убедить себя, что человек, занимающийся искусством слова, способен от них оторваться, шагнув прямо в жизнь.

Конечно, критика не уничтожила постмодернистское направление: Дмитрий Кузьмин в последние годы выпускает журнал поэзии «Воздух», который сопровождает собственная поэтическая серия.

Новые традиционалисты

Впрочем, нужно признать, что нулевые годы уже и без того осложнили картину постсоветской поэзии. Стало очевидно, что поэзия, переболевшая актуальностью, экспериментом, урбанизмом, концептуализмом, возвращается к простейшим базовым формам. Например, вдруг возвратилась пейзажная лирика. В перестроечное и постперестроечное время для русской поэзии основными мотивами были несоответствие человека замыслу творения, социальный парадокс, отказ человека от реальности в пользу текста, ощущение вседозволенности человеком из толпы. Под давлением массового урбанизма, тотальной актуальности в 1990-е годы природа в поэзии представала в виде униженных, заплеванных задворок большой исторической и мелочно человеческой драмы. Теперь же пейзажи, лирические ситуации, в которые природа допущена в качестве участника, описываются с тем удивлением и восхищением, которое характерно для прачеловека, впервые осознавшего, что рассвет или поле с колосящимися озимыми — это красиво. Началось интуитивное возвращение поэзии к традиции в ее простейших — еще антологических — формах миниатюры и даже идиллии.

В то же время явно обозначилось и новое поколение поэтов, ориентированных на традицию. Его первые представители, родившиеся в конце 1960-х — начале 1970-х, появились еще в конце 1990-х, однако думается, что это поколение еще только входит в литературу. Первыми были очень разные поэты: Максим Амелин и Борис Рыжий.

Амелин пришел в поэзию как принципиальный архаист, превративший в литературный жест свою верность почти забытой «русской античности» — поэтическому XVIII веку. «Я болен прошлым, ибо у будущего будущего нет!» В исторической судьбе русского XVIII века Амелин невольно угадал судьбу самой поэзии в своей постсоветской современности. Сама поэзия нуждается в защите от настоящего, от забвения, навязываемого настоящим.

Рыжий, неоднократно названный «последним советским поэтом», был явно ориентирован на традицию Серебряного века, продолженную в советское время, — традицию противостояния, с одной стороны, песенности и музыкальной возвышенной эстетики, а с другой — вовлеченности в быт и даже в суровую прозу постсоветской провинции:

13 лет. Стою на ринге.

Загар бронею на узбеке.

Я проиграю в поединке,

но выиграю в дискотеке.

Пойду в общагу ПТУ,

гусар, повеса из повес.

Меня обуют на мосту

три ухаря из ППС.

И я услышу поутру,

очнувшись головой на свае:

трамваи едут по нутру,

под мостом дребезжат трамваи.

Трамваи дребезжат бесплатные.

Летят снежинки аккуратные.

Главным сюжетом становления этого поколения был слом эпох. При всем антагонизме Амелина и Рыжего нерв их поэзии един: они дали первые образы поэтического сознания, сформированного этим культурным сломом. Предыдущее поколение поэтов встретило его осознанно. Поэзия в этом поколении — возможность сохранения себя. Стилистическая метка культурного слома — сознание, которое разрывается на разные ипостаси, социальные роли, амплуа. И поэзия оказывается единственным способом собрать себя воедино в мире, который грозит разорвать сознание на части. Из поэтов этого поколения нужно назвать Ивана Волкова, Олега Дозморова, Владимира Иванова, Станислава Ливинского, Александра Переверзина, Григория Петухова, Нату Сучкову. Здесь уже нет никакого инфантилизма и постмодернистской спонтанности, но и нет того старого тотально переживающего лирического «я», которое ассоциируется с шестидесятниками, — оно сейчас не в цене. Лирическое «я» появляется в основном как орган восприятия мира вокруг:

Асфальта живая плацента,

на десять км — никого.

Подъедет ЛиАЗ из райцентра,

оставит тебя одного.

Сам рвался на волю, смотри же:

отсюда нельзя убежать.

Спускайся к торфянику, ниже,

туда, где сосновая гать.

Она в этом дыме кромешном,

для тех, кто не видит пути,

положена плотником здешним,

и мимо нее не пройти.

Это из Александра Переверзина, и после двадцати лет экспериментов эта способность пустое убогое пространство стоически осознать как мироздание — ново. В поэзии этого поколения постепенно нарабатывается совсем не потребительская сюжетика собственно постсоветского этапа — а ведь культура этого периода, по большому счету, до сих пор не определилась с пониманием, кто ее герои.

Молодые герои сцены

Пока толстые журналы констатировали исчезновение читателя, молодежь не постеснялась пойти к читателю сама — на сцену. Поэзия на сцене склонна заигрывать с массами, поэтому ищет более удобных и эффектных форматов. Отсюда разного рода поэтические «марафоны» и «чемпионаты», молодежные премии, выступления, перерастающие в перформанс; поэтические слэмы, в которых люди в зале выбирает победителя; введение новых жанров вроде поэтических клипов. Надо ли говорить, что аудитория этих мероприятий несколько иная, нежели у высоколобых литературных журналов? На фестивалях и слэм-вечеринках тон задает неискушенная молодежь, а побеждает не поэзия, а шоу.

И чем большее распространение получают эти массовые форматы, тем больше обостряется проблема, суть которой удачно формулирует главный редактор журнала поэзии «Арион» Алексей Алехин: «В сущности, всякий вновь пришедший поэт навязывает себя времени. Поэзии. Читателю. А первым делом — издателю. Он должен не только явить новую поэтику, но и заставить ее принять. Написать так, чтобы преодолеть любую инерцию восприятия… Похоже, заботами доброхотов как раз в нашем-то современном обществе проблема начинающего автора именно что решена. И это не радость, а беда. Чуть ли не у каждого из них годам к двадцати с небольшим не только по книге, но и по премии, а то и по несколько: ими нынче кто только не сорит, от организаторов всяческих фестивалей до департаментов культуры всех уровней — так раньше одаривали нищих в церковный праздник. Но милостыня, как известно, никогда еще не искореняла нищеты».

По этой логике массовый подход, при котором в поэзию принимают, как раньше в пионеры, неприменим в сфере,

в которой работает лишь индивидуально-штучный подход. Более того, даже талантливым дебютантам легкий вход на сцену сбивает ориентиры. Альтернатива — те или иные формы взаимодействия со старшими поколениями. Однако форм этих не так много.

В советское время страна была опутана сетью литобъединений — в постсоветское время молодежь оттуда ушла. А редакции потерявших тиражи и благосостояние литературных журналов стали скорее сопротивляться массам, чем работать с ними. Есть и исключения. Более десяти лет Фонд социально-экономических и интеллектуальных программ проводит форумы молодых писателей России: около 150 начинающих авторов со всей страны, прошедших творческий отбор, ежегодно заселяются в подмосковный пансионат «Липки», где в течение недели проходят семинары, мастер-классы и творческие встречи с поэтами, писателями, редакторами толстых журналов. Этот форум реально поставляет новые имена русской литературе. Но нельзя сказать, что он снимает проблему.

Еще недавно складывалась противоречивая ситуация: новые каналы взаимодействия с широкой читательской и писательской аудиторией наиболее активно создавали люди, в наименьшей степени ориентированные на традиции русской поэзии. В своей деятельности у них две точки опоры: ценности и индустрия актуального искусства — и зрители в зале. В результате сегодня мы имеем целую плеяду поэтов — героев сцены. Их публикации в литературных журналах найти непросто, чаще всего потому, что их нет. Но порой они способны собирать значительные аудитории, предлагая зрителю ту или иную разновидность шоу. Безусловной звездой такого рода сегодня является Вера Полозкова — она сегодня вполне способна собрать небольшой ДК. Из других можно назвать Андрея Родионова, Федора Сваровского... Десять лет назад были другие герои — среди них Дмитрий Воденников, Шиш Брянский: век сценических героев недолог. В провинциальных городах встречаются персонажи помельче, иногда это двадцатилетние крашеные юноши с яркими псевдонимами. Люди, следящие за литературой, ничего о них не знают, но те ездят по кабакам и почти везде собирают свою аудиторию тинейджеров. В некотором смысле герои сцены выполняют важную роль, они пробуждают массовый интерес к самой поэтической форме. В школьном возрасте слушать Полозкову так же не стыдно, как, например, читать стихи Эдуарда Асадова. Завтра эти люди с большей вероятностью будут готовы сделать следующий шаг.

Между тем и хранители высоких ценностей литературы пробудились. Появляются фестивали, ориентированные не столько на массовость, сколько на уровень поэзии. Появляется сотрудничество издателей поэзии с университетами, где, по идее, находится самая массовая и заинтересованная аудитория. Качественную поэзию начинают явно лучше издавать. Все это свидетельствует о постепенной выработке механизмов оздоровления культурного пространства, о постепенной работе по превращению армии писателей в армию читателей. Если возврат интереса к поэзии в России возможен, то именно на этом пути.

Ни одной плохой и даже средней книжки

Ольга Власова

О том, как найти историю, которую просто необходимо напечатать, «Эксперту» рассказала директор издательства «Самокат»

Ирина Балахонова в книгах

Фото: Олег Сердечников

Десять лет назад две молодые женщины обнаружили, что их детям не хватает книг. Таких книг, которые бы искренне и умно говорили о жизни и проблемах, c которыми сталкивается современный ребенок. Тогда они решили найти и издать эти книги самостоятельно. Для организации книгопечатного бизнеса у них не было ни денег, ни опыта. Более того, выпускать новые детские книги вообще считалось убыточным, и даже крупные издательства ограничивались бесконечным переизданием беспроигрышной детской классики.

Однако у обеих женщин было ясное внутреннее ощущение, что в детской литературе будут успешными те книги, которые действительно остро нужны. И задача издателя — найти именно эти востребованные книги. Их расчет оказался верным. Издательство «Самокат», начавшееся с одной-единственной книги «Собака Пес» (ее тираж с тех пор постоянно допечатывается), за десять лет превратилось в настоящий бренд. Видя его значок на книжном переплете, не зная автора, дети и родители сегодня уверены: это гарантированно интересно.

yandex_partner_id = 123069; yandex_site_bg_color = 'FFFFFF'; yandex_stat_id = 3; yandex_ad_format = 'direct'; yandex_font_size = 0.9; yandex_direct_type = 'vertical'; yandex_direct_limit = 2; yandex_direct_title_font_size = 2; yandex_direct_header_bg_color = 'FEEAC7'; yandex_direct_title_color = '000000'; yandex_direct_url_color = '000000'; yandex_direct_text_color = '000000'; yandex_direct_hover_color = '0066FF'; yandex_direct_favicon = true; yandex_no_sitelinks = true; document.write(' sc'+'ript type="text/javascript" src="http://an.yandex.ru/system/context.js" /sc'+'ript ');

Некоторые считают, что книги «Самоката» — «психологическая проза» для детей и подростков, которые пытаются понять, как жить в быстро меняющихся и шатких реалиях современного мира. В любом случае книги этого издательства выражают определенную общественную потребность и тенденцию прожитого десятилетия. Вынырнув из кризисных 90-х, российское общество стало активно искать способы существования в новой среде, переоценивать прежние ценности и нащупывать критерии определения добра и зла. Сегодня оно переварило первые уроки и продолжает развиваться — вероятно, его книжные потребности будут развиваться вместе с ним. О том, что такое качественная детская литература сегодня, рассказывает директор издательства «Самокат» Ирина Балахонова .

Несостоявшийся журнал

— Как вы решили издавать детские книжки? Ведь, говорят, это самый неприбыльный и рискованный сегмент издательского бизнеса.

— Ну вообще-то за десять лет ситуация поменялась, и сейчас в книгоиздании это единственный растущий сегмент рынка. А началось все тогда, когда я вернулась из Швейцарии в Россию (в Швейцарию Ирина уехала в начале 1990-х вслед за отцом, бывшим советским дипломатом, много лет проведшим в российских лагерях по политическому обвинению. — « Эксперт» ) и в 2000 году познакомилась с книжным художником-графиком, а впоследствии арт-директором «Самоката» Таней Кормер. Наши дети ходили в одну школу, а после уроков, приходя с друзьями к нам домой, буквально залипали над привезенными нами французскими детскими журналами Astrapi. Там было про все на свете: про то, как устроено общество, про разные профессии и про сложные ситуации, которые возникают у ребенка в школе или в семье. Все это очень здорово и интересно подано, доступным языком объяснено, очень много визуального материала, рисунков, хороших комиксов. Сначала дети просили нас с сыном Сашей переводить, но потом многое стали понимать сами — просто по картинкам. Принадлежит этот журнал большой католической издательской группе Bayard.

— То есть фактически католический журнал для детей, но светского направления, в котором просто с правильной точки зрения подаются важные вещи?

— Да, журнал максимально светский, и для ребенка он выглядит почти как развлекательный, но на самом деле смысловая и информационная подложка очень плотная. Ничего подобного у нас не было, и мы решили сделать такой журнал в России. На тот момент у меня был опыт работы в редакциях иностранных СМИ продюсером и семейный опыт жизни с журналистом, но, конечно, я довольно слабо представляла себе, как сделать журнал. И вот за год (мы тогда все где-то еще работали) мы с другими мамами проанализировали этот журнал по рубрикам и постарались сделать макет русской версии. Это оказалось невероятно сложно. Хуже всего было с комиксами, так как они составляли изрядную часть всего издания, а у нас на тот момент никто толком их не рисовал, со сценариями было совсем плохо.

Мы довольно долго мучились с этим журналом и уже с готовым макетом ходили искать деньги. Их никто не давал, зато на нас смотрели как на серьезных девушек, у которых, наверное, уже все (кроме части от необходимого миллиона) есть, поэтому они и взялись за такой сложный проект. А у нас на самом деле все по незнанию происходило. Но в какой-то момент мы все-таки остановились и решили, что журнал мы не потянем. А в Astrapi в конце еще печатались отрывки из детских книжек, выпускаемых этим же издательством. И тогда мы подумали: может, нам попробовать издавать книжки, а к журналу мы потом вернемся?

Год мы искали и в результате нашли две отличные книжки французского писателя Даниэля Пеннака: «Собака Пес» и «Глаз волка». Я влюбилась в «Волка», а издать первой мы решили «Собаку», для родителей, которые этого автора уже знали по взрослым книгам, и чтоб уж «наверняка» — собаки, как и кошки, тема беспроигрышная. Потом начались чудеса: первое заключалось в том, что издательство Nathan невероятно дешево отдало права на такого шикарного автора, как Пеннак, на тот момент самого продававшегося в мире французского писателя. Денег, как я уже сказала, у нас не было, но мы узнали, что во французском посольстве можно получить грант.

Тогда в программе «Пушкин», выдающей гранты, работала прекрасная девушка Шарлотта Дюбоск. До сих пор помню, как я ей говорю: «У нас очень хорошее издательство, просто отличное! Мы хотим сделать книжку Даниэля Пеннака “Собака Пес” и надеемся, что вы нам поможете». Она на меня совершенно серьезно смотрит и говорит: «Конечно, это наша работа — помогать хорошим издательствам. Расскажите мне, что вы уже издали?». И мне пришлось, сдерживаясь из последних сил (хотя ситуация была жутко комичная), как можно серьезнее сказать: «На самом деле мы еще ничего не издавали, но у нас все будет очень здорово, потому что мы будем работать так, как в России никто еще не работал». И, к моему большому удивлению, она мне поверила и даже помогла заполнить все бумаги.

— Сколько денег дали?

— У нас было своих четыре тысячи долларов, которые мы заняли по знакомым, а посольство дало нам, кажется, еще тысячи полторы-две на каждую из книжек. Для нас это были какие-то безумные деньги на тот момент, и мы были просто счастливы.

Околокнижное пространство

— Но напечатать книжку — это полдела. Ее же надо как- то продвигать, продавать.

— Когда у нас был готов первый тираж «Собаки Пса», переводчик Наталья Шаховская буквально за руку отвела нас к Сергею Бунтману на «Эхо Москвы». Он посмотрел на обложку (а там девочка с такой довольно облезлой дворняжкой нарисована) и говорит: «Ой, это же моя собака!» и три месяца читал ее в прямом эфире «Эха» и «Арсенала» — был тогда такой формат! И нас вопреки всем сложившимся схемам под это дело взяли в большие московские магазины — сначала в МДК, потом в другие. На самом деле с одним наименованием на тот момент куда-то пробиться было абсолютно невозможно. Мы еще года три проработали без офиса. Где-то по домам у себя потихоньку выпускали книжки. Первый год — семь, второй — поменьше, потом рывком сделали двенадцать, потом сделали двадцать и так далее. Мы никогда не брали кредиты и жили на «книжные» гранты культурных институтов (это небольшие суммы, покрывают зачастую только перевод) и на то, что сами зарабатывали. А зарабатывали мы мало. Но каждая наша книжка была таким событием, таким праздником!

— Через сколько лет вы вышли на уровень безубыточности?

— Это смотря что считать точкой безубыточности. Мы же могли остановиться на двадцати книжках в год и нормально жить с точки зрения безубыточности, но мы так не хотели — это очень нестабильное для издательства положение. Мы хотели расти и быть стабильными, решив, что полсотни книг в год с оборачиваемостью тиражей от года до двух — это хорошо. Притом что прайс должен быть не менее 150 позиций. Мы третий год делаем от 50 до 60 новинок в год. И на этом мы решили пока остановиться — очень хороших книг много не бывает, а наша задача — издавать только лучшее.

— А кроме чтения на « Эхе» вы еще что- то делали?

— С самого начала было понятно, что отсутствие оборотного капитала нужно компенсировать. Живя в Европе с маленьким ребенком, я видела, как там устроено движение вокруг детских книг. Я неплохо представляла себе, какую роль в этом играют библиотека, библиотекарь, продавец в магазине. В России на тот момент такой работы с детскими книжками не проводил никто. Даже выпуская замечательные вещи, издательство «Август», например, было на грани разорения, потому что не могло создать спрос на свои книги. Мы поняли, что способность создать информационный повод и организовать дискуссию — для нас это вопрос жизни и смерти. Мы всеми способами старались привлечь внимание, каким-то образом вытащить наружу из книги то важное и интересное, что в ней было и делало ее необходимой. Сейчас, десять лет спустя, нам кажется, что все так делают. Но тогда ничего этого не было, мы все придумывали сами. Теперь же из этого создали некое околокнижное детское пространство, без которого по крайней мере жители Москвы и отчасти Санкт-Петербурга уже не представляют себе работу с детской книгой.

После чтения и наших выступлений на «Эхе» (тогда нас часто туда приглашали) мы стали себя позиционировать как издательство, которое готово везде ездить и рассказывать о своих книгах. Мы сами грузили, сами возили книги, сами торговали, сами считали деньги, сами придумывали буклеты с викторинами, сами рисовали и печатали их, были себе пиаром и всем остальным. Очень долго нас в издательстве было меньше шести человек — бухгалтерия и отдел продаж включительно.

Как найти хорошую книгу

— Возвращаясь к содержанию вашей первой книжки: что вы говорили о « Собаке Псе»?

— Там же бесконечный ряд вечных тем. Это прекрасная книга, и она не просто о собаках. Книга на самом деле о безусловной любви, о преданности и об ответственности «за тех, кого приручили». Но об этих, в общем-то, не раз описанных вещах Пеннак сумел рассказать нечто до него не замеченное, например, что каждая хорошая собака должна суметь воспитать своего хозяина.

Еще мы говорили о роли детской литературы в жизни каждого, о том, что дети должны больше читать о самих себе, о своем времени, о героях, которые похожи на них, с похожими проблемами. Есть дети, которые в состоянии абстрактно сопереживать и сразу идентифицировать себя, скажем, с Наташей Ростовой, а есть такие, кому до этого надо еще пройти долгий путь. Им нужен герой, живущий в предложенных обстоятельствах, похожих на их собственные. Потом шаг за шагом человек научается находить в литературе, независимо от того, в какой эпохе происходит действие, что-то близкое ему по проблематике, по переживаниям, по видению мира.

— То есть вы на тот момент представляли, каких именно книг не хватает детям?

— Конечно. У нас же были собственные дети, которым нечего было читать.

— И вы искали среди уже существующих на других языках, уже где- то изданных книг?

— Если говорить об иностранной литературе, то да, мы с самого начала отдавали предпочтение книгам современным, но уже ставшим «новой классикой» у себя на родине. Сначала нам, конечно, хотелось издавать и «старую» классику, современно и красиво ее проиллюстрировав. Но мы решили, что классику с хорошими картинками издадут и без нас. Мы же хотим издавать что-то, что было бы понятно и полезно нашим детям здесь и сейчас, что цепляло бы не читающих детей, что-то, что бы нас с ними объединяло не только с точки зрения литературы. Мы искали такие книги, которые бы и нас возвращали в детство, в какие-то недопережитые, недопонятые или болезненные моменты, к вопросам, которые у всех нас были и остались без ответа. Мне кажется, что у меня самой детство было очень непростое. Может быть, отсюда моя потребность дать детям, которые испытывают недостаток поддержки, возможность формироваться и расти нормальными людьми, даже когда рядом нет того взрослого человека, к которому можно пойти со всеми вопросами, а таких людей многим не хватает.

— Вы стараетесь сегодня сделать то, чего вам не хватало в детстве?

— Конечно. Люди всегда стремятся к тому, чего им самим в детстве или в юности недоставало, но делают это по-разному. Кто-то хочет получить это только для себя, а кто-то — дать это и другим тоже. На мой взгляд, сам факт осознания того, чем именно ты был обделен, учит тебя сопереживать всем тем, у кого возникли схожие проблемы, и распознавать дефицит на уровне всего общества.

— Как все- таки вы сформулировали для себя, что такое хорошая книга, которую вам надо издать?

— Нас с Таней много спрашивали о том, что такое хорошая книжка, — пришлось-таки это сформулировать. Хорошая книжка — такая книжка, от которой тепло и которую никакой другой нельзя заменить. Когда вот это чувство возникает при чтении текста, когда оно очевидно для нас обеих, мы книжку публикуем. Если не возникает, значит, не публикуем.

Поймать ребенка

— Как вы определяете вашу детскую аудиторию? Ваши книги для всех?

— Некоторые взрослые почему-то говорят, что наши книжки — для детей-интеллектуалов. Но нет, это не так, это просто хорошие книги для всех детей и многих взрослых, главное, чтобы они попали в руки читателю вовремя.

— Я думаю, что во всяком случае это книги для детей, способных к рефлексии.

— Да практически все дети к ней способны, если речь не идет о детях с серьезными психическими отклонениями и задержкой в развитии. Это мое искреннее убеждение.

— Но есть такие дети — событийщики, в основном мальчики.

— И для таких детей у нас есть книги. Для меня это вопрос «попадания», и вовремя увидеть, чем интересуется ребенок, — задача любого неравнодушного взрослого. Мне вот Юрий Шиханович, который взял на себя в 80-е раздачу помощи детям политзэков, в 12 лет читал Мандельштама — и зацепил меня так, что я стала издателем. У нас была масса случаев, когда мы приезжали в библиотеки или в школы, в том числе в регионах, и нам приводили второй, например, класс, предупреждая о «совсем не читающих детях». С ними иногда мы читали вместе, иногда играли, отвечали на вопросы. И я помню прекрасную девочку Аню в Рязани, она мне жестко так сказала под дружное кивание учителей: «А я вообще книги читать не буду, потому что это совсем неинтересно». Второй класс. Я так себе это где-то отложила, думаю: «Сейчас я попробую ее зацепить». В какой-то момент я предложила детям вспомнить самую нелюбимую книжку и рассказать, честно-честно, чем она плоха. Эта нечитающая девочка так здорово рассказывала, я ее похвалила, сказала, что из этого рассказа могла бы получиться отличная книжка, а потом я еще ее попросила почитать про героя, который не любил, как она сама, читать. В общем, применила разные «ходы», а в конце намекнула, что она могла бы и сама стать писателем… только для этого нужно много читать, чтобы не повторить никого.

И когда я уже собиралась уходить и дети стали покупать привезенные мною книжки (а магазинов тогда в Рязани практически не было, и мы попросили родителей дать детям немного денег и продавали книжки по каким-то бросовым ценам), я им сказала: «Ребята, у меня книжек немного, поэтому вы как-то определитесь, чтобы всем хватило, и сразу договоритесь, кто кому даст почитать». Аня пришла первая и купила одну книжку, потом заняла денег у учителей и купила еще три. Я ей говорю: «Ты что, куда ты все берешь, ты же не будешь читать». И она прижала их к себе изо всех сил: «Я это все-все прочитаю, потом другим дам».

Знак «Самоката»

— Во многих ли библиотеках вы сегодня есть?

— Сегодня — в очень многих, работающих с детской книгой, но не во всех, к сожалению. Хотя наша собственная база рассылки покрывает около трети детских библиотек страны, многие получают книги из бибколлекторов, и путь к этому был долгий.

Где-то через три года после того, как вышла «Собака Пес», мы смогли распространить наши книжки в ряде библиотек, в том числе в очень активных, таких как Екатеринбургская детско-юношеская библиотека, Библиотека Маяковского в Санкт-Петербурге, Библиотека Ленинградской области в Санкт-Петербурге, Библиотека имени Гайдара в Москве. Именно они — двигатели новых идей и течений в библиотечной отрасли. И когда мы вступили в их библиотечный круг, нам очень обрадовались. Нам говорили: «Мы никогда не видели, чтобы издательство делало работу библиотекаря, чтобы издательство придумывало, как продавать и продвигать каждую свою книжку от и до».

И однажды на съезде РБА в Екатеринбурге, когда нам исполнилось три года, произошел знаковый случай. Надо сказать, что в самом начале работы мы с Таней сформулировали для себя: если неизвестный нам человек, некто совершенно внешний, не зная автора и не совсем даже вникая, о чем книжка, будет готов купить ее, просто увидев логотип «Самоката», мы будем считать, что со своей задачей справились. Чтобы знак «Самоката» стал в сознании читателя своего рода знаком качества — задача сложная, потому что все издатели знают, что обычный читатель, как правило, реагирует на имя автора или на оформление и почти никогда — на логотип издательства. В Екатеринбурге я выступала перед библиотекарями впервые, многие не знали, как я выгляжу. И вот перед началом мероприятия мы стоим разговариваем у стола с нашими книжками. Группка библиотекарей книжки друг дружке показывают. И одна говорит: «Я читала “Приключения Камо”, очень хорошие книжки». Другая говорит: «А я читала “Голландский без проблем”, прекрасная». А третья: «А это что? Обложка какая-то странная вообще». И тут ей одна из коллег отвечает: «Ты знаешь, я три года читаю “Самокат” и ни одной плохой или даже средней книжки мне не попадалось…»

И дальше она сказала абсолютно теми самыми словами: «Я не буду знать автора, я не буду знать тему книжки, но увижу логотип “Самоката” — возьму с закрытыми глазами». И они все одобрительно головами закивали, нахватали книг. Я была счастлива. Мне казалось, что жизнь удалась. Сейчас мне понятно, что это было только начало…

Все время кого-то подставляем

— А сейчас вы довольны результатами?

— Да, я могла бы сказать, что удовлетворена, если бы не крайне странная политика нашего государства, которое как бы одной рукой пытается поднять престиж чтения, а другой принимает такие законы, при которых дальнейшая работа с книгой становится практически невозможной. Нам, например, Агентство по печати выделяет средства на две или три книжки в год — это около 450 тысяч рублей (их частично хватает на печать). На них мы публикуем русских авторов, пишущих на тему войны и другие социально важные темы. Это вроде бы замечательно. Но с тех пор как с осени прошлого года стали приниматься законы, один безумнее другого, с которыми даже технически непонятно как работать, ситуация издателя и настроение в отрасли очень изменились. Это не значит, что мы будем закрываться, но сработает самоцензура, и какое-то время детские издательства будут вынуждены делать более коммерческие и менее острые проекты, чем те, которые выходили до этого и благодаря которым вырос интерес к детской литературе в стране. А это чревато проблемами для общества — дети-то растут сейчас, и нуждаются они в актуальных книгах, а не только в идеологически нейтральном нон-фикшене и развлекательной литературе.

— Почему будете делать более коммерческие проекты?

— Потому что пока мы не разобрались с формулировками закона ФЗ-436 об информации, наносящей вред физическому и психическому здоровью детей, мы очень большое количество текстов просто не можем издавать для детей (недавно дискуссия по применению ФЗ-436 возобновилась, но есть опасения, что это очередная «утка» и закончится видимостью дебатов и видимостью решений, как это уже было в ноябре 2013 года). Нам остается только издавать книги, сознательно завышая планку, ставя на все «18+» и организуя большую кампанию в сети, направленную на думающих родителей, с прямым посылом «Не обращайте внимание на маркировку: эти книги — для ваших детей». Проблема в том, что мы, таким образом, отсечем половину страны от своих книг, потому что, если мы поставим «18+», детские библиотеки и школы такие книги взять не смогут, а если возьмут, то станут жертвами первой же прокурорской проверки, которые стали нормой в библиотечной среде. По закону, например, книги, маркированные «6+», должны отстоять на сто метров от книг, маркированных «12+», а где возьмешь такие помещения?

Нас, издателей, поставили в такие условия, что, как бы мы ни промаркировали книгу, если в ней есть хоть одна острая и серьезная тема (развод или некомпетентность родителей, наркотики, алкоголь, гомосексуальность, секс и влечение между полами в любом его проявлении, да что там — просто половые органы в разрезе, насилие, рэкет, социальная несправедливость любого толка и т. д. и т. п. — то есть любые темы, на которые обычно пишутся подростковые книги), мы все время кого-то «подставляем» или обманываем — или библиотеку и школу, или магазин, или читателя, или государство, или самих себя.

Продаем русских авторов за границу

— А получаете ли вы еще какие- нибудь гранты?

— Да, но это смешные деньги в общей доле расходов. Есть во многих странах институты, которые помогают с переводами: французы оплачивают права частично, скандинавы иногда помогают оплатить часть печати книжек-картинок. В прошлом году мы получили очень маленькое количество грантов, может, 500 тысяч рублей; при наших затратах ежегодных в десятки миллионов рублей на производство, зарплаты, аренду эти деньги погоды не делают. Надо понимать, что все-таки каждая детская книжка обходится примерно в 450 тысяч рублей (и это только права и печать одного тиража), а то и больше.

— Возвращаясь к русским авторам: какой процент они у вас сейчас занимают от общего количества книг?

— Всегда было процентов двадцать, и нас за это все кому не лень ругали, сегодня благодаря сериям Ильи Бернштейна «Как это было» (книжки про войну с историческим комментарием) и «Родная речь» (лучшая проза ленинградской школы 50–70-х годов) и книгам новых авторов — Натальи Дубиной, Дарьи Вильке, Стаса Востокова, Эдуарда Шендеровича — стало под 40 процентов. Первый русский автор, которого мы издали, был поэт Олег Григорьев. Потом мы стали публиковать книги Екатерины Мурашовой, Сергея Седова, Натальи Нусиновой, Дины Сабитовой, поэзию Артура Гиваргизова, Сергея Белорусца, Григория Кружкова, Марины Бородицкой, Александра Тимофеевского, Эдуарда Шендеровича, Елены Аксельрод и других. Почти все прозаические произведения русских авторов мы продаем на Запад. Мы продаем права, чего вообще почти никто не делает. Последняя наша продажа — это книжка, которую здесь чуть не засудили за пропаганду гомосексуализма, а на самом деле великолепная театральная история про дружбу, наставничество и преемственность поколений «Шутовской колпак» — права ушли в американский Scholastic.

— И их переводят и издают за границей, после того как издали вы здесь?

— Конечно! Например, «Приключения Джерика» Натальи Нусиновой продали в Испанию, в Италию и во Францию. Другие книжки — в Чехию, Венгрию, Китай, Англию. Сейчас особенным спросом пользуются книжки с иллюстрациями Тани Кормер и хорошие подростковые тексты.

О смысле жизни

— Немного провокационный вопрос. Я, вероятно, прочитала большинство книг вашего издательства. И мне пришло в голову, что, наверное, все эти книги больше говорят о том, как жить. А мне не хватает, наверное, еще таких, которые говорили бы о том — зачем. Мне кажется, что у сегодняшних подростков довольно остро стоит этот вопрос — смысл жизни. А о нем нигде всерьез и по существу не говорится. В  обществе присутствует дефицит смысла, вакуум.

— Мне уже смешно.

— Почему смешно?

— Смешно, потому что, конечно, хотелось бы, чтобы кто-нибудь ответил на вопрос: зачем жить? Но я не очень уверена, что это возможно в принципе.

— Разумеется, но некие попытки, предположения...

— Мне кажется, что когда есть ответ на вопрос, как жить, то недалеко и вопрос зачем. Можно взять любую нашу книжку — Даниэля Пеннака, Марию Парр, Аннику Тор, Мони Нильссон, Бьянку Пиццорно, Сильвану Гандольфи, Анджелу Нанетти, Дарью Вильке, Ульфа Старка. Вы читали, например, «Умеешь ли ты свистеть, Йоханна»?

— Да.

— Разве там не затрагивается вопрос о том, зачем жить? Дедушка в доме престарелых говорит с маленькими мальчиками о том, зачем и как он жил и что он считает самым важным в прожитой жизни. Здорово говорит…

Европейские писатели живут в обществе, где вопрос о том, зачем жить, по крайней мере в части его трансляции детям, решен. Во всяком случае, общество не сбивает детей и подростков с пути. Живут для себя, потому что жизнь — это прекрасно и ее можно сделать прекрасной вокруг себя, потому что есть семья, есть друзья, которым ты нужен, потому что есть достоинство, и это важно, потому что есть традиции, потому что есть общество, которому ты можешь быть полезен и им оценен, и так далее.

С другой стороны, разве можно от литературы ждать полного ответа на этот вопрос — не только от детской, но и от литературы вообще? Попытаться сделать так, чтобы вокруг тебя людям немножко легче жилось, дать им понять какие-то вещи, которые ты понимаешь, а они, может быть, нет. И вместе с ними поискать ответ на какие-то вопросы. Разве этого недостаточно?

— Вопрос открытый.

— Зачастую вопрос о том, зачем жить, скрывает вопрос о герое, которому можно было бы подражать, сильном и узнаваемом. Это потребность в модели, которая поможет выкарабкаться из окружающего болота повседневности. Но я как раз не очень люблю слишком харизматичных героев, они только сбивают с толку читателя. Для меня куда привлекательнее герой со слабостями или герой, совершающий нормальные человеческие промашки. Я не люблю героев из камня, которым потом надо ставить памятники. Я против увековечивания, только если на бумаге. Возможно, это отторжение наших детских стереотипов, мы же все пионеры в прошлом, комсомольцы. Мне маленькой не мешало жить даже то, что у меня папа был политзэк, а дедушка — Ленин. Только лет в одиннадцать-двенадцать я начала всерьез задумываться, что тут что-то не клеится. Но маленькой я во все это честно верила — и в пионеров-героев, и в торжество Революции. Даже была председателем совета дружины, то есть не вчера началось мое стремление куда-то идти, кого-то вести и так далее. Видимо, характер не позволял отсиживаться, каждому — свой крест. Мой, похоже, — пытаться расшевелить общество.

Content

Эксперт Эксперт Журнал Эксперт № 01-02 (2014)

Измерение выше второго

Эра неофитов

Противоречивые продажи

Остаться на рынке

Идеологическим рефлексам — бой!

Хочется верить

Конец послевоенного триумфа

Нефть: капитал против демократии

Измеряй и правь

Европа после Европы

Это капитализм, ребята!

Хроники неравноценного обмена

Контрреволюция прилежания продолжается

Уроки коллапса

Вот такая революция

Интеллигенция на месте трагедии

О креативном классе и некреативном народе

«И врата адовы не одолеют ее»

Идеи не исчезают

Окрик Другого

Способ с интересом пережить зиму и узнать, как устроен мир

Пост сдал — пост принял

Что читает бизнес

Вертикаль современной поэзии

Ни одной плохой и даже средней книжки