Эдит Уортон

Век невинности

Глава первая

Январским вечером в начале семидесятых Кристина Нильсон пела в «Фаусте» в Музыкальной Академии города Нью-Йорка.

И хотя уже давно поговаривали о возведении к началу сороковых в одном из отдаленных районов города нового здания Оперы, которое по дороговизне и пышности отделки могло бы соперничать с оперными театрами блестящих европейских столиц, «сливки общества» по-прежнему довольствовались тем, что собирались каждую зиму в обветшалых позолоченных и обитых красным бархатом ложах доброй, старой Академии. Консервативно настроенная публика питала слабость к ее маленькому залу, в котором не хватало места, чтобы развернуться, из-за чего сюда не заглядывали «новые американцы» из Нью-Йорка, которых уже начинали побаиваться и сторониться; в этом зале можно было поддаться сентиментальному настроению, вспоминая исторические общества, которые здесь создавались, и наслаждаясь музыкальной акустикой, которая была поистине великолепной: этого свойства не всегда удается достичь при строительстве помещений, куда люди приходят слушать музыку.

Это было первое появление мадам Нильсон на сцене в ту зиму, и те, кого ежедневная пресса уже успела окрестить «блестящим бомондом», собирались, чтобы послушать ее, подъезжая по заледенелым, заснеженным улицам в собственных двухместных каретах, просторных семейных ландо или в менее шикарных, но гораздо более удобных «купе Брауна». Прибытие в Оперу в брауновских купе считалось не менее престижным, чем появление на публике в собственном экипаже; и отъезд тем же способом давал огромное преимущество театралам-демократам (да простит меня читатель за шутливое упоминание демократических принципов!); они могли легко вскочить в первый из стоявших один за другим брауновских экипажей, вместо того, чтобы ждать три часа, пока под портиком Академии блеснет сизый от мороза и джина нос их кучера. Именно благодаря знаменитой интуиции конюхов платных конюшен и было обнаружено, что американцы норовят покинуть места развлечений куда быстрее, чем до них добраться.

Когда Ньюлэнд Ачер распахнул дверь в клубную ложу, занавес уже поднялся, и взорам зрителей предстала декорация, изображавшая сад. У молодого человека не было никаких причин, чтобы опаздывать; отужинал он в семь часов вместе со своими матерью и сестрой после чего засиделся, дымя сигарой, в готической библиотеке с застекленными рядами книжных полок из черного орехового дерева и стульями с высокими спинками. Это была единственная комната в доме, в которой миссис Ачер разрешала курить. Но Нью-Йорк, прежде всего, столица, а в столицах, насколько известно, считается дурным тоном прибывать в оперу загодя; и то, что было или на самом деле не было дурным тоном играло не менее важную роль в жизни Нью-Йорка Ньюлэнда Ачера, чем загадочные, наводящие ужас тотемы, вершившие судьбы его пращуров тысячелетия назад.

А во-вторых он опоздал по причине личного характера. Он предавался мечтаниям за сигарой, ибо по своей природе был склонен к созерцанию. Предвкушение ожидаемых удовольствий порой давало ему более тонкое наслаждение, чем они сами. В особенности это касалось чувственных удовольствий, которые волновали его больше всего; и в данном случае момент, который он предвкушал, был настолько редким и исключительным, что, — ну, скажем, если бы он соотнес свое прибытие с появлением импресарио примадонны, то непременно упустил бы его. Ему непременно нужно было появиться в Академии именно тогда, когда она поет:

«Любит — не любит — он любит меня!» — и бросает на пол лепестки маргаритки, и в зал льются звуки не менее чистые, чем утренняя роса.

Раньше она, конечно, пела «M'ama!» вместо «Он любит меня,» — поскольку безоговорочный и неизменный закон музыкального мира требует, чтобы немецкий текст французских опер переводился на итальянский: тогда, якобы, шведских певцов лучше понимает англо-говорящая публика. Это казалось Ньюлэнду Ачеру вполне естественным, равно как и другие неписанные законы, ограничивавшие определенными рамками его существование, — такие, к примеру, как непременное использование двух серебряных гребней с его монограммой, покрытой голубой эмалью (они нужны были для того, чтобы аккуратно делать пробор) или появление в свете с цветком гардении в петлице.

«M'ama… non m'ama…» — в конце ее голос наполнился победным ликованием любви.

«M'ama!» — пропела она и прижала к своим губам растрепанную маргаритку. Потом она возвела огромные глаза на искушенного в делах житейских Фауста — приземистого, смуглого Кпоула. Облаченный в тесный бархатный камзол пурпурного цвета, в шляпе с пером, он тщетно пытался выглядеть так же естественно и просто, как его наивная жертва.

Ньюлэнд Ачер, прислонившись к стене клубной ложи, скользнул взглядом по сцене и принялся изучать противоположную часть зала. Как раз напротив него располагалась ложа старой миссис Мэнсон Мингот, чья чудовищная полнота давно уже не позволяла ей посещать Оперу. На всех светских раутах ее представляли молодые члены семейства. Вот и теперь в ее ложе, в первом ряду, восседали ее дочь, миссис Велланд, и ее сноха, миссис Ловелл Мингот; а за этими двумя разодетыми в парчу матронами, в глубине ложи, сидела молодая девушка в белом, которая не отрывала восторженного взгляда от двух влюбленных на сцене. Когда мадам Нильсон пропела на одном дыхании «M'ama!» — в зале мгновенно наступила тишина (в ложах всегда смолкают разговоры во время арии с маргариткой), и щечки девушки тронул легкий румянец; брови ее поднялись до самых корней ее белокурых волос, а молодая грудь покраснела вплоть до скромного декольте, обрамленного кружевной оборкой, в которую была воткнута одна-единственная гардения. Девушка перевела взгляд на роскошный букет ландышей у себя на коленях, и Ньюлэнд Ачер заметил, как она нежно прикоснулась к цветам кончиками пальцев рук в белых перчатках. Он удовлетворенно вздохнул и вновь перевел взгляд на сцену.

Немало средств было израсходовано на декорации, которые находили красивыми даже те, кто, подобно ему самому, побывал в оперных театрах Парижа и Вены. Авансцена до самой рампы была устлана изумрудно-зеленой тканью. В центральной части сцены были симметрично разложены зеленые шерстяные подушки «мхов», ограниченные обручами для игры в крокет. Они закрывали основания «кустов», по своей форме скорее напоминавших апельсиновые деревья, усыпанные крупными чайными и алыми розами. Гигантские фиалки по размерам были значительно больше роз и скорее походили на цветные перочистки, изготовленные заботливыми прихожанками для взыскательного пастора. Выглядывая из-под розовых кустов, они уютно устроились на подушках из «мха». А все вокруг было усеяно маргаритками: они даже были «привиты» к ветвям розовых кустов, и оттого напоминали роскошное наследие легендарного в те дни селекционера Лютера Бёрбанка.

И в самой глубине этого зачарованного сада сидела мадам Нильсон в белой кашемировой шали, слегка приспущенной с плеч, затянутых в бледно-голубой атлас, с ридикюлем, приколотым к ее голубому поясу. Толстые косы были аккуратно уложены по обе стороны от ее муслиновой шемизетки. Она внимала, опустив глаза, страстным признаниям мистера Капоула-Фауста и словом или взглядом давала понять, что впервые слышит о его замыслах, всякий раз, когда он решительно указывал на стрельчатое окно в правом крыле красивого кирпичного дома.

«О, дарлинг! — подумал Ньюлэнд Ачер, и снова с нежностью взглянул на девушку с ландышами. — Как далека она от всего этого!»

Он всматривался в ее юное личико, на котором застыло несколько напряженное выражение, и его охватывал трепет; в нем говорило чувство собственника, любующегося предметом своей страсти с нескрываемой мужской гордостью, но в то же время его переполняла бесконечная нежность по отношению к ней, такой юной и чистой, заслуживавшей преклонения.

«Мы прочтем „Фауста“ вместе… на итальянских озерах…», — подумал он, и его воображение нарисовало в пастельных тонах сцену из медового месяца, который был уже не за горами; казалось, она вычитана им из какого-нибудь бестселлера. Самое главное, за это время он воспользуется своей мужской привилегией и постарается заслужить уважение своей невесты. Только сегодня Мэй Велланд призналась, что «питает к нему склонность» (именно так в Нью-Йорке девушки дают понять, что благоволят к своим избранникам), и он тут же представил обручальные кольца, традиционный поцелуй во время помолвки, марш из Лоэнгрина, и ее рядом с ним — рука об руку — на фоне сказочной сценки из жизни старушки-Европы.

По крайней мере, он не хотел, чтобы будущее миссис Ньюлэнд Ачер было тривиальным. Он намеревался (благодаря своему просвещенному окружению) развить в ней светскость и готовность вести остроумную беседу, ибо ей надлежало войти в круг самых блестящих замужних женщин молодого поколения, в котором утвердилась привычка привлекать внимание мужчин, шутя обескураживая их. Если б он заглянул в глубину своей души, где притаилось тщеславие (а он иногда почти готов был пойти на это), то понял бы, что более всего желает, чтобы его жена была столь же мудрой и обходительной, сколь и очаровательной. Действие ее чар он испытывал на себе на протяжении этих двух последних лет, полных приятного волнения. Нет, разумеется, он не стал бы торопить естественный ход событий.

Любая фривольность была недопустима, ибо он и без того уже запустил дела, предаваясь мечтам на протяжении всей этой зимы.

Ему никогда не хватало времени до конца осмыслить весь парадокс существования в прагматичном мире большого города этого чудесного создания, словно состоявшего изо льда и пламени. Он предпочел оставить всякие попытки подвергнуть анализу этот удивительный факт, поскольку знал, что это явление уникальное и никак не вписывается в ряд прилизанных джентльменов в белых жилетках и с цветами в петлицах, сменявших друг друга в клубных ложах, обменивавшихся с ним дружескими приветствиями и направлявших театральные бинокли на светских дам, которые тоже являлись своеобразным продуктом эпохи. На самом деле интеллектуальный и артистичный Ньюлэнд Ачер ощущал себя на голову выше всех этих «избранных аристократов» старого Нью-Йорка. Вероятно, он и читал больше, и больше размышлял, и больше странствовал по свету, чем любой из них. Они попросту варились в собственном соку, но когда собирались вместе, то представляли собой старый Нью-Йорк, и из чувства мужской солидарности он принял их доктрину касательно общепринятой морали. Инстинктивно он чувствовал, что ему самому нелегко будет — да, да, весьма нелегко! — удержаться на плаву.

«Однако!» — воскликнул Лоренс Лефертс, внезапно отводя свой театральный бинокль от сцены. Лоренс Лефертс, в общем и целом, считался главным знатоком этикета во всем Нью-Йорке. По всей вероятности он посвятил гораздо больше времени изучению этого сложного и увлекательного предмета, чем кто-либо. Но самообразование, разумеется, не являлось единственной причиной его полной компетентности в этом вопросе и той легкости, с какой он вращался в свете.

Стоило лишь оглядеть его с головы до ног, бросить взгляд на его открытый покатый лоб и прекрасные, закрученные вверх светлые усы, а потом посмотреть на большие кожаные ботинки на ногах этого рослого, элегантного джентльмена, и сомнений не оставалось, что у того, кто столь небрежно носит такой дорогой смокинг и предстает перед публикой с такой непринужденной грацией, — знание этикета в крови.

Как сказал один юный поклонник его талантов:

«Уж если кто и может дать дельный совет, когда надевать черный галстук на вечер, а когда — нет, так это Ларри Лефертс».

Что касается пары кожаных ботинок «Оксфордов», то здесь он опять-таки был вне конкуренции.

«Боже мой!» — сказал он и вдруг передал бинокль пожилому Силлертону Джексону.

Ньюлэнд Ачер, проследив за взглядом Лефертса, сделал вывод, что причиной возгласов последнего послужило появление в ложе старой миссис Мингот новой фигуры. Это была стройная молодая женщина, менее высокая, чем Мэй Велланд, с каштановыми волосами, которые вились кольцами и ниспадали ей на виски плотными завитками. Ее прическа была увенчана бриллиантовой диадемой; этому стилю «а'ля Жозефина», который вошел в моду несколько позже, соответствовало синее бархатное платье, весьма театрально подвязанное под грудью широким поясом с большой старомодной пряжкой. Носительница столь необычного платья, казалось, и не подозревала о той сенсации, которую оно произвело. Некоторое время она стояла в центре ложи, вполголоса осведомляясь у миссис Велланд, насколько будет уместно, если она сядет в правом пустовавшем углу на переднем ряду. Затем она с легкой усмешкой сдалась и уселась рядом с невесткой миссис Велланд, миссис Ловелл Мингот, которая занимала противоположный угол.

Мистер Силлертон Джексон возвратил театральный бинокль Лоренсу Лефертсу. Все члены клуба машинально повернулись к нему, ожидая, что скажет пожилой джентльмен, ибо он считался признанным авторитетом в геральдических вопросах, тогда как Лоренс Лефертс, как нам уже известно, отличался своими познаниями в области этикета. Мистер Лефертс мог без труда вспомнить то или иное ответвление родового древа любой светской династии Нью-Йорка. Он был способен не только безошибочно определить степень родства между Минготами (через Торли) и Далласами из Южной Каролины, или кем доводятся представители более древнего, Филадельфийского рода Торли Чиверсам из Олбани (которых не следует путать с Мэнсон-Чиверсами из университетского городка!), но также ему не составило бы труда дать полную характеристику любого семейства. К примеру, молодые отпрыски Лефертсов (тех, которые проживают на Лонг-Айленде) знамениты своей непревзойденной язвительностью; а в роду Рашвортов прослеживается роковая тенденция к заключению неудачных браков; а в каждом втором поколении Чиверсов из Олбани наблюдается синдром «разбитых сердец», ибо их кузины из Нью-Йорка всегда отказывались выходить за них замуж — за вычетом бедной Медоры Мэнсон, что — а это общеизвестный печальный факт — привело к… Впрочем, ее матушка принадлежала к семейству Рашвортов, и этим все сказано.

Мистер Силлертон Джексон не только безошибочно ориентировался в этих запутанных «генеалогических дебрях». Под его выпуклым, открытым лбом, обрамленным шапкой мягких седых волос, скрывался объемистый мозг, хранивший память о наиболее скандальных историях и мрачных тайнах из жизни «света» Нью-Йорка, всплывших на поверхность за последние пятьдесят лет.

Он и в самом деле располагал довольно обширной информацией и избирательной памятью, так что кроме него, пожалуй, уже никто не смог бы сказать, кем в действительности был Джулиус Бьюфорт, банкир, и что сталось потом с красивым Бобом Спайсером, отцом старой миссис Мэнсон Мингот, который таинственным образом исчез (с огромной суммой казенных денег) через месяц после своей женитьбы. В тот день очаровательная испанская балерина, которой не раз рукоплескал переполненный зал в старом оперном театре в Баттери, отплывала на Кубу. Но все это мистер Джексон хранил под семью печатями в своей груди; и делал он это не из простой деликатности, не позволявшей ему обнародовать чьи-либо частные тайны, но и будучи абсолютно уверенным в том, что репутация надежного человека поможет ему узнавать то, что ему понадобится. Поэтому, клубная ложа заметно заволновалась, когда мистер Силлертон Джексон возвратил Лоренсу Лефертсу театральный бинокль.

Через мгновение он молча обвел взглядом собрание, сосредоточившее свое внимание на нем. Над его бледно-голубыми глазами нависли тяжелые, покрытые тонкой сетью сосудов веки. Затем он в задумчивости покрутил ус и просто сказал:

«Никогда не думал, что кто-нибудь из Минготов наденет такое».

Глава вторая

Ньюлэнд Ачер во время этого краткого эпизода впал в какое-то странное состояние. Его охватило крайнее смущение.

Раздражало то, что ложа, к которой было приковано всеобщее внимание жителей Нью-Йорка мужеского пола оказалась именно той, в которой сидела его невеста рядом со своей матерью и тетей; на мгновение он даже забыл о существовании незнакомки в платье императрицы, появление которой произвело такой фурор среди избранных. Затем его словно озарило вспышкой света, и его мгновенно захлестнула волна негодования. Да, в самом деле! Никому бы и в голову не пришло, что кто-нибудь из Минготов способен надеть на себя такое платье!

Но, оказывается, такое было возможно, ибо, благодаря комментариям, отпущенным вполголоса слева у него за спиной, Ачер догадался, что молодая дама, — кузина Мэй Велланд, которую всегда называли в семье не иначе как «бедняжка Элен Оленская». Ачер слышал, что она неожиданно вернулась из Европы два дня тому назад. Мисс Велланд рассказала ему без тени осуждения, что проведала «бедняжку Элен», которая остановилась у старой миссис Мингот. Ачер полностью одобрял семейную солидарность Минготов. Одно из качеств, которое восхищало его в них, больше всего было то, что они всегда решительным образом вставали на защиту немногочисленных «паршивых овец», затесавшихся в их элитное стадо. Чувства, владевшие в тот момент молодым человеком, нельзя было назвать неблагородными; он был даже рад, что его будущая жена не станет подавлять в себе добрые порывы из-за излишней щепетильности. Взять хотя бы эту ситуацию с ее несчастной кузиной! Но одно дело принимать графиню Оленскую у себя в родовом гнезде, и совсем другое — выставлять ее напоказ в Опере, и тем более в той самой ложе, в которой сидит молодая девушка, о чьей помолвке с ним, Ньюлэндом Ачером, должно быть объявлено через несколько недель. Нет, подумал он точно так же, как и пожилой Силлертон Джексон, надеть такое платье никто из Минготов не рискнул бы!

Он знал, что старая миссис Мэнсон Мингот, глава их рода, могла отважиться на все, на что готов был пойти любой человек (за исключением удовольствий Пятой Авеню, разумеется). Он всегда восхищался высокой и властной пожилой дамой, которая когда-то была всего лишь Кэтрин Спайсер со Стейтен-Айленда, чей отец, попавший в какую-то скандальную историю, не имел ни денег, ни положения в обществе, чтобы все забылось достаточно быстро. Она вышла замуж за главу процветающего рода Минготов, выдала двух своих дочерей за иностранцев (маркиза-итальянца и английского банкира) и в довершение всего построила огромный особняк из светлого, кремового камня, тогда как все дома вокруг были из коричневого песчаника: они словно надели парадные сюртуки к обедне. И особняк этот стоял на отшибе, в скверике рядом с Центральным парком. Дочери-иностранки старой миссис Мингот стали живой легендой. Они ни разу не навестили свою мать, а та, как и многие люди, наделенные острым умом и железной волей, вела малоподвижный образ жизни и из-за своей тучности предпочитала не выходить из дома. Но кремовый особняк, который, вероятнее всего, был построен по образу и подобию частных пансионов парижской аристократии, стоял словно монумент ее несокрушимому мужеству. Она восседала в нем на своем «троне» среди дореволюционной мебели и безделушек из Тюильри времен Луи Наполеона (она блистала там на балах еще будучи дамой бальзаковского возраста); при этом она сохраняла олимпийское спокойствие, как если бы жила вовсе не рядом с Тридцать четвертой улицей, и в ее особняке были вовсе не французские окна, открывавшиеся подобно дверям вовнутрь, а обычные фрамуги.

Все, включая мистера Силлертона Джексона, согласились с тем, что Кэтрин никогда не была красавицей. По мнению жителей Нью-Йорка красота — это именно то достоинство, которое позволяет человеку наслаждаться многочисленными успехами и ради которого ему можно простить целый ряд недостатков.

Злые языки судачили, что, подобно своей тезке-императрице, она прокладывала путь к успеху, собрав волю в кулак и изгнав из сердца всякую жалость; ее высокомерие и напористость отчасти обусловливались тем, что ее мужу абсолютно не в чем было ее упрекнуть: она была сторонницей пуританской морали и вела почти безгрешный образ жизни. Мистер Мэнсон Мингот скончался, когда ей исполнилось всего двадцать восемь лет. В своем завещании он с крайней осторожностью, столь характерной для семейства Спайсеров, распорядился деньгами; но его отважная молодая вдова бесстрашно пошла дальше по жизни одна, легко войдя в иностранную элиту и выдав дочерей замуж за представителей одному богу известно каких состоятельных и знатных семейств; она водила дружбу с князьями и послами, затесалась в ряды папистов, принимала у себя оперных певцов и певиц и считалась близкой подругой мадам Таглиони; и при всем этом (первым это подчеркнул мистер Силлертон Джексон), ее репутация была совершенно незапятнанной; только в этом отношении, всегда добавлял он, она выгодно отличалась от своей великой предшественницы, Екатерины.

Прошло много времени прежде, чем миссис Мэнсон Мингот удалось завладеть завещанной ей долей имущества ее покойного супруга, и она прожила в достатке добрые полвека; но воспоминания о мытарствах в молодые годы побуждали ее быть чрезмерно экономной. И хотя когда миссис Мэнсон Мингот покупала платье или новую мебель она и заботилась о том, чтобы все это было самое лучшее, она не могла заставить себя тратиться на всевозможные лакомства, от которых ломились столы в других лучших домах Нью-Йорка. Несмотря на то, что причина этого крылась совершенно в ином, на ее столе было так же мало изысков, как и на столе миссис Ачер, и вина ее тоже не отличались большим разнообразием. Родственники ее мужа считали, что такой скудный рацион дискредитирует доброе имя Минготов, которое всегда ассоциировалось с красивой жизнью. Но гости продолжали посещать престарелую леди, несмотря на «пустые тарелки» и дрянное шампанское, и в ответ на предложения сына, Ловелла (пытавшегося возродить былую славу своего семейства, наняв лучшего повара во всем Нью-Йорке), она говаривала:

«Какой прок от двух белых колпаков в одной семье, если я повыдавала дочек замуж, а соусы мне противопоказаны?»

Ньюлэнд Ачер, размышляя об этом, вновь обратил свой взор на ложу Минготов. Он увидел, что миссис Велланд и ее невестка смотрели на полукруг знатоков, обсуждающих их, с нескрываемым вызовом. Старой Кэтрин Мингот удалось привить апломб всем членам своего семейства. Одна только Мэй Велланд была смущена: он заметил, как она покраснела (возможно, оттого, что почувствовала на себе его взгляд). Она тоже осознавала всю серьезность ситуации. Что же касается виновницы переполоха, то она сидела, как ни в чем не бывало в своем углу, невозмутимо наблюдая за происходившим на сцене. Она как бы невзначай подалась вперед, и взглядам присутствующих предстали ее плечи и грудь, причем ее декольте было куда более смелое, нежели вырезы на платьях многих нью-йоркских дам, — по крайней мере тех из них, которые хотели остаться незамеченными.

Ньюлэнда Ачера смущало не только то, что эта женщина пренебрегла всеми канонами нью-йоркской моды, о чем свидетельствовал ее вызывающий внешний вид, которому он, Ньюлэнд Ачер, как и все остальные, придавал первостепенное значение. Лицо мадам Оленской было бледным и серьезным, что, по его представлению, вполне соответствовало торжественности момента и объяснялось той личной драмой, которую ей довелось пережить. Но он был шокирован и взволнован тем, что ее платье (совершенно прямое, без складок) так откровенно сползало, оголяя худенькие плечи этой особы на глазах у всего зала. Он с досадой думал, что Мэй Велланд могла попасть под влияние столь легкомысленной женщины, которая, как видно, не отличалась утонченным вкусом.

«В конце концов, — подал голос молодой человек, стоявший позади него (все всегда говорят во время сцены встречи Мефистофеля с Мартой), — что случилось на самом деле?»

«Ну, она сама оставила его… Никто этого не отрицает».

«Говорят, он — настоящее животное», — не унимался молодой человек, простоватый Торли, который, очевидно, готовился пополнить список нью-йоркских донжуанов.

«И того хуже! Я встречал его в Ницце, — со знанием дела заметил Лоренс Лефертс. — Характер у этого типа взрывной, а внешность — довольно привлекательная, и глаза у него с длинными густыми ресницами. О нем я скажу вам следующее. Он питает одинаковую страсть к женщинам и фарфоровым безделушкам. Он коллекционирует и тех и других, и, как я понимаю, готов платить за них любую цену».

Все засмеялись, и начинающий донжуан спросил, сдерживая смех:

«Ну а потом?»

«Ну а потом она сбежала с его секретарем».

«О, понятно!» — лицо юноши вытянулось.

«Впрочем, их связь длилась недолго: ходили слухи, что несколько месяцев она прожила одна в Венеции. Кажется, Ловелл Мингот привез ее оттуда. Он рассказывал, что она была на грани отчаяния. Но это — в порядке вещей, а вот шоу с ее участием здесь, в Опере, — совсем другое дело».

«Возможно, — робко предположил юный Торли, — ее нельзя оставлять дома одну из-за того, что она слишком несчастна!»

Эта реплика была встречена очередным взрывом смеха. Молодой человек густо покраснел и попытался все обратить в шутку.

«Во всяком случае, странно, что они привели с собой и мисс Велланд,» — вступил в разговор один из джентльменов, понизив голос и покосившись на Ачера.

«Так оно и было задумано! Вне всякого сомнения, кампанию разработала сама престарелая миссис Мэнсон Мингот, — Лефертс рассмеялся. — Уж если она за что-нибудь берется, то доводит дело до победного конца».

Действие заканчивалось, и клубная ложа заметно оживилась. Внезапно Ньюлэнд Ачер почувствовал, что готов к решительным действиям. Он захотел первым войти в ложу старой миссис Мэнсон Мингот и немедленно объявить о своей помолвке с Мэй Велланд. Этого известия давно уже ждали в свете. Он хотел оказать ей поддержку, ибо не только ее злополучная кузина, но и ее родственники попали в щекотливое положение. Поддавшись этому порыву, он отбросил все сомнения и, поборов некоторое смущение, направился по красным коридорам в другую часть здания.

Стоило ему войти в ложу, как его глаза встретились с глазами мисс Велланд, и он понял, что ей известно, ради чего он пришел. Несмотря на то, что добродетель в ее семье ценилась превыше всего, чувство собственного достоинства не позволяло ей самой высказываться в подобной ситуации. Люди их круга постоянно находились в утонченной и деликатной атмосфере, и тот факт, что они поняли друг друга без слов, как показалось молодому человеку, сблизило их куда больше, чем любое объяснение.

Ее глаза спросили его: «Теперь ты понимаешь, почему мама взяла меня с собой?»

И его глаза отвечали:

«Ни за что на свете не хотел бы, чтобы ты осталась дома!»

«Вы знакомы с моей племянницей, графиней Оленской?» — начала разговор миссис Велланд, пожимая руку тому, кто готовился стать мужем ее дочери. Ачер поклонился графине, не протягивая ей руки. Так всегда делалось при знакомстве с новой дамой. Элен Оленская в ответ слегка наклонила голову, сцепив пальцы рук в светлых перчатках на основании своего веера из орлиных перьев. Поприветствовав также миссис Ловелл Мингот, полную блондинку в шуршащем атласном платье, он сел рядом со своей невестой и сказал, понизив голос:

«Надеюсь, вы сообщили мадам Оленской о том, что мы с вами собираемся пожениться? Я бы хотел, чтобы об этом узнали все. Позвольте мне объявить о нашей помолвке сегодня же вечером на балу!»

Лицо мисс Велланд стало розовым, как утренняя заря. Она посмотрела на него сияющими глазами и сказала:

«Если вы сможете убедить матушку, что уже настало время, — сказала она. — Но зачем нам торопить события? Мы же заранее назначили дату!»

Он ничего не ответил, но взгляд его был достаточно красноречив. Тогда она, приободрившись, улыбнулась и добавила:

«А кузине моей можете сказать об этом сами: почему бы и нет? Она рассказывала, что вы играли вместе, когда были детьми».

И мисс Велланд подалась назад, пропуская Ачера, который стал несколько демонстративно пробираться на другой ряд, к графине Оленской. Ему хотелось, чтобы весь зал видел, как он это делает.

«Когда-то мы играли вместе, не так ли? — сказала она, поворачиваясь и глядя на него своими серьезными глазами: — Вы были таким несносным мальчишкой, а однажды поцеловали меня за дверью. Но влюблена я была вовсе не в вас, а в вашего кузена, Вэнди Ньюлэнда, который не обращал на меня, ни малейшего внимания».

Ее взгляд скользнул по ложам бельэтажа, расположившимся в форме подковы.

«Помню, я когда-то видела многих из присутствующих в бриджах и панталонах», — сказала она с легким иностранным акцентом и снова перевела взгляд на его лицо.

Молодого человека шокировало то, что он прочел в этих глазах: в тот самый момент, когда как раз «слушалось ее дело» на этом августовском трибунале, она воспринимала его самым неподходящим образом.

Проявление легкомыслия в данном случае свидетельствовало не иначе как о дурном нраве. И он ответил сухо:

«Да, вас долго здесь не было».

«Мне кажется, с тех пор прошли века! — отозвалась она. — Последний раз я была здесь так давно, что сама чувствую себя умершей и погребенной под обломками прошлого. А здесь, в этом добром старом мирке, мне так же спокойно, как под крышкой гроба».

По причинам, которые ему самому не были ясны, Ньюлэнд Ачер воспринял эти слова чуть ли, не как прямое оскорбление нью-йоркскому обществу.

Глава третья

Что должно было случиться, то случилось.

Миссис Джулиус Бьюфорт в тот вечер давала бал. Она устраивала балы один раз в год, причем традиционно именно в тот день, когда все общество собиралось в Опере. И сама она не пропускала этого красочного зрелища, демонстративно оставаясь там до конца, чтобы предоставить возможность званым гостям оценить вышколенность ее слуг, способных в отсутствие хозяйки организовать прием на высшем уровне.

Дом Бьюфортов был одним из немногочисленных домов в Нью-Йорке с танцевальным залом. В этом отношении он превзошел даже особняки миссис Мэнсон Мингот и Хэди Чиверс. К этому времени он, однако, порядком обветшал. Многие даже стали называть его «провинциальным»: пол в некоторых комнатах затянули простым холстом, а всю мебель из них перетащили на верхний этаж; танцевальный зал не использовался ни для каких иных целей, но только для устроения балов, и потому пустовал все триста шестьдесят четыре дня в году; шторы на окнах были приспущены, и в зале всегда царил полумрак; старинные стулья с позолотой на высоких спинках сдвигались в дальний угол, а люстру покрывали чехлом. Но все же, наличие в доме зала считалось огромным преимуществом и компенсировало все то, что было достойно сожаления в таинственном прошлом семейства Бьюфортов.

Миссис Ачер, обожавшая представлять свои философские взгляды касательно современного общества в виде аксиом, однажды заявила:

«Мы все питаем слабость к простым людям».

И хотя фраза эта показалась чересчур дерзкой, она прочно укоренилась в сердцах многих влиятельных особ. Но Бьюфортов едва ли можно было назвать простыми людьми. Впрочем, кое-кто считал, что они «еще хуже». Миссис Бьюфорт принадлежала к одному из наиболее почитаемых в Америке семейств. Она, урожденная Реджина Даллас, писаная красавица из Южной Каролины, некогда прибыла в Нью-Йорк без цента за душой и была представлена обществу своей кузиной, бесшабашной Медорой Мэнсон, которая всегда поступала опрометчиво, преследуя при этом самые благие цели. Все выходцы из благородного рода Мэнсонов и Рашвортов имели (как говаривал мистер Силлертон Джэксон, неоднократно посещавший Тюильри) «право голоса» в нью-йоркском обществе. Но, по мнению многих, девица, выйдя замуж за Джулиуса Бьюфорта, потом долго расплачивалась за собственную глупость.

Весь вопрос заключался в том, кем был этот Бьюфорт на самом деле. Выдавал он себя за англичанина и был обходительным, красивым, гостеприимным и остроумным человеком. Но вот характер у него оставлял желать лучшего. Он прибыл в Америку с рекомендательным письмом от зятя старой миссис Мэнсон Мингот, английского банкира, и очень быстро стяжал себе сомнительную славу опасного донжуана. Он вел довольно беспутный образ жизни, и порой не стеснялся в выражениях. Прошлое его было покрыто сплошной тайной, и когда бедная Медора Мэнсон объявила о его помолвке со своей кузиной, ее чуть было не подняли на смех. Во всяком случае, это было расценено, как очередная глупость в нескончаемом списке опрометчивых поступков Медоры Мэнсон.

Но то, что в свете называли глупостью, дети Медоры, вставшие на ее защиту, наоборот, считали верхом мудрости. Так или иначе, через два года после свадьбы, миссис Бьюфорт стала хозяйкой одного из наиболее престижных домов в Нью-Йорке. Никто толком не знал, каким чудом это произошло. Она была ленива, пассивна, а злые языки называли ее «большой занудой». Но одевалась она всегда, как примадонна, и любила завешивать себя жемчугами, с каждым годом становясь все моложе и красивее. При этом ее светлые волосы (она была блондинкой) тоже светлели год от года. Она царствовала во дворце из тяжелого коричневого камня, построенного мистером Бьюфортом, и заправляла хозяйством, палец о палец при этом не ударив (не зря она предпочитала носить на своих маленьких пальчиках дорогие кольца и перстни). Посвященные в семейные дела Бьюфортов рассказывали, что сам хозяин вышколил слуг и показал повару, как готовить новые блюда. Говорили также, что он указывал садовнику, какие цветы выращивать в оранжерее для украшения обеденного стола и гостиной, составлял списки гостей, готовил послеобеденный пунш и диктовал своей супруге письма, которые та рассылала своим знакомым. Он особенно не распространялся в свете о своих обязанностях по дому, желая прослыть беззаботным и радушным хозяином-миллионером, и, когда принимал гостей у себя на половине, всячески старался привлечь их внимание к аранжировке цветов, говоря при этом: «Не правда ли, глоксинии моей жены превосходны? Вероятно, ей поставляют их из Кью». Секрет успеха мистера Бьюфорта, как считали в обществе, заключался в умении на все смотреть «сквозь пальцы». Ходили слухи, что ему помог покинуть Англию один крупный международный банк, в котором он в свое время служил. И он совершенно невозмутимо воспринимал эти слухи, равно как и остальные; и несмотря на то, что к профессиональной репутации в Нью-Йорке относятся не менее щепетильно, чем к вопросам нравственности, он нисколько не стеснялся этих слухов. Может, поэтому весь Нью-Йорк перебывал у него в доме, и за последние двадцать лет у людей их круга вошло в привычку говорить: «Пойдем к Бьюфортам», — в таком тоне, который не оставлял ни малейших сомнений в том, что они собрались в один из «лучших домов», каким, скажем, являлся дом миссис Мэнсон Мингот. Кроме того, они заранее знали, что там их угостят фаршированной уткой и дорогими виноградными винами, а не тепловатым «Вдова Клико» годичной выдержки и разогретыми крокетами из Филадельфии.

Миссис Бьюфорт имела обыкновение появляться в своей ложе непосредственно перед арией со шкатулкой; и затем, она всегда поднималась с места в конце третьего акта, набрасывала на свои красивые плечи театральный плащ и исчезала. Это воспринималось светскими львами Нью-Йорка как сигнал: через полчаса начнется бал.

Дом Бьюфортов жители Нью-Йорка с гордостью показывали иностранцам, в особенности, в тот вечер, когда гости съезжались на бал. Бьюфорты одними из первых в Нью-Йорке обзавелись красным бархатным ковром. Их лакей всякий раз аккуратно скатывал его и уносил под лестницу, где он и хранился до следующего приема. Таким образом, у них были и ковер, и стулья в достаточном количестве, чтобы приглашать много гостей и не «занимать» ничего у знакомых. Бьюфорты ввели новый обычай: отныне их гостьи оставляли свои плащи прямо в холле, а не ускользали вместе с ними на половину хозяйки, откуда их потом невозможно было вытащить (они немедленно принимались завивать непокорные локоны на газовом рожке).

С Бьюфортом не могли не согласиться, ибо у всех подруг его супруги дома имелись служанки, ревностно следившие за тем, чтобы их чепчики сидели ровно на голове, когда дамы выезжают в свет.

Планировка этого дома (с танцевальным залом!) и в самом деле напоминала дворцовую. В зал вел не узкий коридор (как у Чиверсов), через который приглашенные вынуждены были пробиваться не иначе как работая локтями, но целая анфилада из просторных гостиных. Одна из них была цвета морской волны, другая — малиновая, а третья — в ярко-желтых тонах. И гости степенно вышагивали по этой анфиладе. Их взору открывалось зрелище, способное удовлетворить любой эстетический вкус: натертый до блеска паркетный пол отражал множество канделябров с зажженными свечами, а за танцевальным залом виднелась оранжерея; в ней камелии и древовидные папоротники покрывали сверху ажурные арки, создавая густую сень, под которой прятались скамейки из черного и золотистого бамбука.

Ньюлэнд Ачер, как и подобало молодому аристократу, прибыл на бал с некоторым опозданием. Плащ у него принял лакей в белых шелковых чулках (чулки были одной из слабостей хозяина), после чего Ачер некоторое время провел в библиотеке, — просторной комнате со стенами, обитыми испанской кожей, и мебелью в стиле «буль», инкрустированной бронзовыми и малахитовыми пластинками. В библиотеке несколько мужчин вели оживленную беседу, натягивая белые бальные перчатки. Вскоре и они влились в ряды гостей, которых миссис Бьюфорт встречала, стоя у порога малиновой гостиной.

Ачер заметно волновался. Он не поехал в клуб сразу после Оперы, как это обычно делали все молодые аристократы. Ночь выдалась ясной, и он прогулялся по Пятой Авеню перед тем, как направиться в сторону дома Бьюфортов. Он боялся, что Минготы приедут слишком поздно. Это могло означать только одно: старая миссис Мэнсон Мингот распорядилась, чтобы на бал пригласили и графиню Оленскую.

Из разговоров, которые велись в клубной ложе, он понял, что Элен Оленская совершила серьезный проступок. И хотя теперь ему как никогда хотелось посмотреть на это сквозь пальцы, его рыцарский пыл несколько поугас, после их короткого разговора в Опере. Он уже с меньшим энтузиазмом готовился встать на защиту кузины своей невесты.

Миновав ярко-желтую гостиную, где Бьюфорт вывесил картину Богоро «Триумф любви», с обнаженной натурой (вокруг этой картины ходили разные толки), Ачер увидел миссис Велланд с дочерью, стоявших у входа в танцевальный зал. Пары плавно скользили по блестящему полу; пламя восковых свечей освещало развевающиеся кружевные юбки, девичьи головки, украшенные скромными бутоньерками, молодых замужних дам, с перьями и драгоценностями, и крахмальные воротнички, манишки и белые перчатки мужчин.

Мисс Велланд уже готова была войти в танцевальный зал вместе с другими гостями, но задержалась у дверей. В руке она по-прежнему держала букет майских ландышей. Никаких бутоньерок из других цветов на ней не было. Личико ее показалось Ачеру несколько бледным, но глаза ее светились нескрываемым восторгом. Вокруг нее плотным кольцом теснились подруги и их кавалеры. Девицы то и дело всплескивали руками, смеялись и шутили. Сияющая мисс Велланд, стоявшая в центре, принимала одобрительные улыбки и поздравления. Было очевидно, что мисс Велланд в тот вечер привлекала к себе всеобщее внимание: как-никак ее помолвка состоялась! А ее мать тем временем стояла в стороне и переживала, как и все родители во время помолвок своих чад.

Ачер на мгновение остановился. Ведь это по его инициативе решили объявить о помолвке раньше намеченного срока. Нет, он вовсе не собирался выставлять свои чувства напоказ. Он не желал хвастать своим счастьем. Но зачем же, тогда объявлять о таком личном деле, о своей сердечной склонности средь шумного бала? Ачер был уверен, что его радость настолько безгранична, что ее не омрачит чужое вмешательство, и ее источник никто не в силах будет осквернить. Впрочем, он не хотел даже думать о том, что кто-то может замутить его чистые воды. И он с удовлетворением отметил про себя, что Мэй Велланд думает о том же. Ее глаза встретились с его глазами, и он прочел в них:

«Не забывай, что мы делаем это лишь потому, что так надо».

Этот взгляд быстрее всяких слов нашел отклик в душе Ньюлэнда Ачера. Быть может, ему и хотелось, чтобы делали они это в силу более возвышенной причины, а не ради того, чтобы поддержать «бедняжку Элен Оленскую». Люди, окружавшие мисс Велланд, расступились с многозначительными улыбками и, получив причитавшиеся ему поздравления, он увлек свою невесту в центр зала и обнял ее за талию.

«Как славно, что хоть теперь можно помолчать», — сказал он с улыбкой, глядя в ее сияющие глаза, пока они вальсировали. Они медленно плыли по волнам «Голубого Дуная». Мэй не ответила. Губы девушки слегка дрожали. Она попыталась улыбнуться, но взгляд ее был отрешенным и серьезным, как если бы она в тот момент думала о чем-то своем.

«Дорогая!» — прошептал Ачер, слегка прижимая ее к себе. Он всегда думал, что первые часы после их помолвки будут особенно торжественными и незабываемыми. А потом начнется новая жизнь, — чистая, светлая и добрая!

Музыка смолкла, и счастливая пара ускользнула в оранжерею. Они уселись под зеленым пологом из древовидных папоротников и камелий, и Ньюлэнд поднес к губам ее руку, обтянутую перчаткой.

«Я сделала так, как вы просили», — сказала она.

«Да, я не мог больше ждать, — ответил он, улыбаясь, и через секунду добавил: — Жаль только, что это произошло здесь, на балу».

«Да, я согласна, — она с пониманием взглянула на него и потом заметила: — Но, так или иначе, мы даже здесь смогли найти укромный уголок, не правда ли? И сейчас мы с вами одни…»

«О, дорогая, любимая навек!» — воскликнул Ачер.

Вероятно, она создана для того, чтобы понимать его с полуслова. Это открытие переполнило его душу блаженством, и он сказал весело:

«Самое ужасное то, что мне хочется поцеловать вас, но я не могу себе этого позволить. А впрочем…»

С этими словами он быстро обвел взглядом оранжерею и, удостоверившись в том, что они совершенно одни, привлек ее к себе и легко коснулся губами ее губ. Чтобы сгладить некоторую неловкость, он повел ее дальше, в дальний уголок оранжереи, и они присели на бамбуковую скамейку.

Он осторожно вынул один из ландышей из ее букета. Она молчала в глубокой задумчивости, и весь мир лежал у их ног, как залитая солнцем долина.

«А моей кузине Элен вы сообщили о нашей помолвке?» — спросила Мэй, и ее голос словно донесся откуда-то издалека.

Его вдруг поразила мысль о том, что он забыл это сделать. Или, быть может, внутренняя неприязнь, которую он невольно испытывал к этой странной женщине, заставила его позабыть о своем обещании.

«Нет, у меня просто не было возможности», — поспешно сказал он, слегка солгав.

«О! — протянула она разочарованно и, продолжая мягко настаивать на своем, сказала: — Но вы непременно должны это сделать, поскольку я ей тоже пока не говорила о нас. А мне не хотелось бы, чтобы она подумала».

«Нет, это исключено. Но, может быть, вам лучше самой сказать ей о нашей помолвке?»

Она немного помолчала, а потом ответила, взвешивая каждое слово:

«Если бы только я сразу поставила ее в известность… Но я упустила время, и теперь лучше всего вам так прямо и сказать ей, что я просила вас сообщить об этом еще в Опере, до того, как ехать на бал, чтобы объявить во всеуслышание… Иначе она чего доброго решит, что я так поступила намеренно. Она ведь член нашей семьи и столько времени провела вдали от нас, за границей, что сейчас чувствует себя здесь белой вороной».

Ачер с восторгом взглянул на свою невесту.

«Мой прекрасный ангел! — воскликнул он. — Конечно, я скажу ей!»

Он с некоторым принуждением поискал взглядом знакомую фигуру. Но ее не было среди танцующих.

«Я что-то не вижу ее, — сказал он, наконец. — Она на балу?»

«Нет. В последний момент Элен передумала и решила не ехать».

«В последний момент?» — переспросил он, удивленный тем, что его невеста так спокойно говорит о том, что у ее кузины, оказывается, еще и был выбор.

«Да, да! Она обожает танцевать, — поспешно сказала Мэй. — Но Элен вдруг изменила свое решение, сославшись на то, что ее платье недостаточно подходит для бала, хотя мы все думаем, что оно превосходно. Так что тетя увезла ее домой».

«А, понятно!» — протянул Ачер со вздохом облегчения. Ничто в его невесте не радовало его так, как ее упорное желание противостоять щекотливой ситуации, в которую их вовлекли.

«Она, так же как и я, прекрасно знает истинную причину, из-за которой ее кузина отказалась ехать на бал, — подумал он. — Но я, ни словом, ни жестом не дам ей понять, что мне известно, как Элен Оленская запятнала свою репутацию.»

Глава четвертая

На следующий день члены семей, собиравшихся породниться, наносили друг другу визиты, согласно давнишней нью-йоркской традиции, которая оставалась неизменной на протяжении многих лет. В точности следуя ей, Ньюлэнд Ачер вместе со своей матерью и сестрой первыми отправились навестить невесту и ее родных. Их приняла миссис Велланд и почти сразу же повезла Ньюлэнда и Мэй к миссис Мэнсон Мингот, с тем, чтобы досточтимая пожилая леди, глава семейства Минготов, благословила молодых.

Посещение особняка старой миссис Мэнсон Мингот всегда было особым событием в жизни Ньюлэнда Ачера. Само по себе здание уже вошло в историю городской архитектуры, несмотря на то, что на Юниверсити-плейс и в конце Пятой Авеню стояли дома и других представителей не менее древних родов. Они были построены еще до 1830 года, и их внутренние интерьеры непременно включали в себя ковры с причудливым узором из цветочных гирлянд, ширмы со створками из розового дерева, аркообразные камины из черного мрамора и длинные ряды застекленных книжных полок, изготовленных на заказ краснодеревщиками. Что касается старой миссис Мингот, строившей свой особняк значительно позднее, то нельзя сказать, чтобы она отдавала предпочтение массивной мебели, загромождавшей дом в годы ее юности: в ее комнатах наблюдалась некая эклектика интерьеров. Здесь можно было видеть и часть мебели, доставшейся ей по наследству от Мингота, и множество безделушек времен Второй Империи.

Она любила часами просиживать у окна на первом этаже, спокойно наблюдая за размеренным течением жизни, обходившей стороной ее уединенную обитель. Из окна она видела модных дам и кавалеров, спешивших пройти мимо и направлявшихся в северные районы города.

Но она не торопилась впустить их в свою жизнь: ей были свойственны в равной мере и самонадеянность, и терпение. Она полагала, что все это — суета сует, и со временем неизбежно утвердятся ее идеалы. Взять хотя бы современные землевладения. Что эстетичного в этих одноэтажных домишках, деревянных постройках и оранжереях, обнесенных невысоким забором, из-за которого нет-нет да и выскочат козы?.. Рано или поздно на смену этим жалким постройкам придут такие же величественные особняки, как и ее собственный, а может быть (в конце концов, объективные суждения не были ей чужды!) еще более грандиозные. И тогда старые омнибусы перестанут грохотать по булыжной мостовой и будут ездить по гладкому асфальту (говорят, им теперь заливают дороги в Париже).

И поскольку люди, которые были ей не безынтересны, часто наведывались к ней, и ее комнаты заполнялись гостями, посещавшими старую миссис Мингот не менее охотно, чем Бьюфортов, — почтенная леди не страдала от своей «географической изоляции». Народ валом валил к ней на званые вечера, хотя меню ее отнюдь не состояло из одних деликатесов.

Когда миссис Мингот уже была дамой в возрасте, она вдруг начала стремительно набирать в весе. Как обреченный город оказывается под потоками лавы, так и феноменальная полнота миссис Мингот заточила ее в стенах собственного дома, превратив из миловидной толстушки, ратовавшей за активный образ жизни, в затворницу.

К подобной метаморфозе собственной фигуры она отнеслась философски. Кэтрин Мингот всегда спокойно воспринимала удары судьбы; и вот, в пожилом возрасте, она была вознаграждена за это тем, что, глядя в зеркало, с удовлетворением отмечала, что на ее лице — «кровь с молоком» — почти совсем отсутствуют старческие морщины. Впрочем, его контуры были весьма расплывчатыми, так что их не сразу удавалось выхватить взглядом.

Мягкие линии двойного подбородка плавно переходили в очертания необъятной груди, еще не утратившей своего лилейного цвета. Тонкие белоснежные кружева были сколоты над вырезом брошью с миниатюрным изображением мистера Мингота уже в преклонном возрасте. Все просторное кресло, в котором она сидела, было заполнено складками черного шелкового платья; две крохотные ручки белели на их поверхности, как чайки на волнах.

Немало времени прошло с тех пор, как чудовищная полнота миссис Мэнсон Мингот перестала позволять ей подниматься и спускаться по лестнице, так что она, с присущей ей независимостью, нарушила давнишний неписаный закон всех салонов Нью-Йорка (тем самым вызвав явное неудовольствие со стороны их хозяев) и перенесла гостиную наверх, обосновавшись на первом этаже. Таким образом, сидя вместе с ней в холле у окна, вы невольно (через дверь в будуар, которая никогда не закрывалась, и шелковую желтую портьеру) могли разглядеть огромную, но невысокую кровать, обитую мягким материалом, туалетный столик с кружевными салфетками и зеркало в позолоченной раме.

Ее гости обычно бывали потрясены и даже шокированы явным преобладанием всего иностранного в обстановке. Должно быть, при создании интерьеров, миссис Мэнсон Мингот руководствовалась описаниями, почерпнутыми из французских романов (некоторые из ее нововведений могли показаться чересчур смелыми простому американцу, никогда бы не отважившемуся на такое). На ум немедленно приходили француженки с их распущенностью нравов и целой армией любовников, — так сказать, продукты развращенного общества. Где это видано, чтобы и мужчины и женщины проживали на одном этаже? Откуда тут взяться благонравию? И этот век распущенности воспевается в модных романах!

Воображение Ньюленда Ачера не раз рисовало пасторали с картин месье Декамора, развешенных в спальне миссис Мингот. Его умиляло, что пожилая дама, прошедшая столь славный жизненный путь, доживала последние годы, почти полностью отказавшись от мирской суеты. Но он допускал мысль, опять-таки давая волю своему воображению, что если бы на ее горизонте появился мужчина, достойный ее, эта решительная женщина непременно завела бы с ним роман.

Все вздохнули с облегчением, когда выяснилось, что графиня Оленская не почтит своим присутствием двоюродную тетушку во время визита молодой пары. Миссис Мингот сказала, что Элен отправилась на прогулку.

Возможно, это был не слишком дипломатичный ход со стороны этой особы, уже успевшей себя скомпрометировать в обществе. Она словно бросала им новый вызов: мол, нечего наносить визиты, когда самое время пройтись по магазинам! С другой стороны, в ее обществе молодая пара чувствовала бы себя более скованно. И еще одно. Интуиция подсказывала Ньюленду Ачеру, что бесславное прошлое этой женщины может каким-то образом омрачить их счастливую супружескую жизнь с Мэй Велланд, их светлое будущее…

Как и надеялись, визит прошел успешно. Старая миссис Мингот обрадовалась, узнав об их помолвке; прозорливые родственники, во время встреч на семейных советах, давно намекали на возможность такого поворота событий.

Миссис Мингот не смогла скрыть искреннего восхищения, когда держала в своих крохотных ручках кольцо с крупным сапфиром, подаренное Мэй Ачером.

«Это — современная ювелирная работа. Конечно, она превосходна, и камень с красивой огранкой, но любителям старины может показаться несколько… э… простой», — пояснила миссис Велланд, искоса посматривая на своего будущего зятя.

«Любителям старины? Уж не меня ли ты имеешь в виду, дорогая? — воскликнула почтенная леди, приближая кольцо к своим ясным глазам; очков она никогда не носила. — Напротив, я большая поклонница всего нового. Очень красиво! — добавила она, возвращая кольцо. — А что за чудо эти мелкие бриллианты! В дни моей молодости вместо них использовались обыкновенные жемчужины! Но кольцо нужно изготавливать так, чтобы оно пришлось впору. Вы согласны со мной, любезный мистер Ачер? — и она взмахнула своей маленькой, заплывшей жиром ручкой с коротко обрезанными ногтями. При этом жировые складки пришли в движение и напомнили Ачеру браслеты из слоновой кости. — Мое кольцо, — продолжала пожилая леди, — было изготовлено в Риме великим Ферриджиани. И вам надо бы заказать такое для Мэй: не сомневаюсь, работа вас не разочарует, мой мальчик! Ее рука больше моей: это все из-за совремённых упражнений, от которых только увеличиваются суставы. Но кожа у нее белая, — чистый атлас!.. Так когда брачная церемония?» — внезапно спросила она, пристально глядя в лицо Ачера.

«Ну…» — нерешительно начала миссис Велланд, но Ньюлэнд Ачер поспешил ответить за нее:

«Мы не станем откладывать ее в долгий ящик, — бодро сказал он. — Если, конечно, вы ничего не имеете против моей кандидатуры, миссис Мингот!»

«Нужно время, чтобы они смогли узнать друг друга получше, тетушка», — снова вступила в разговор миссис Велланд, стараясь не дать чувствам одержать над собой верх. Но старая Кэтрин Мингот возразила:

«Узнать друг друга? Все в Нью-Йорке давным-давно знакомы! Пусть его поступает, как подсказывает ему сердце! Дорогая моя, не стоит ждать, пока шампанское выдохнется! Пускай поженятся до начала Великого Поста! Со дня на день я могу подцепить пневмонию, и кто же тогда будет устраивать прием в честь молодых, я вас спрашиваю?»

Эти доводы были встречены одобрительно, хотя кое-кто и усомнился в их неоспоримости.

Тут гости почувствовали, что пора и честь знать и начали тепло прощаться с хозяйкой. И как раз в этот момент двери распахнулись, и в холл вошла графиня Оленская в шапочке и меховой накидке, в сопровождении Джулиуса Бьюфорта.

Дамы оживленно зашептались, а миссис Мингот вручила банкиру кольцо работы Ферриджиани.

«О, Бьюфорт! Чем обязана столь высокой честью?» (У нее была эта странная европейская манера обращаться к мужчинам по фамилии.)

«Благодарю вас! Жаль, что мне не удается бывать у вас чаще, — ответил вошедший, как всегда, стремясь подчеркнуть свое несомненное превосходство над окружающими. — Я буквально погряз в делах житейских! Но спасибо графине: она заставила меня ненадолго позабыть о них! Мы встретились на площади Мэдисона, и она милостиво позволила проводить себя до дома».

«Ну, надеюсь, нам теперь вдвоем с Элен будет веселее! — воскликнула миссис Мингот. — Садитесь, садитесь, дорогой Бьюфорт! Вон туда, в желтое кресло. Раз уж мне удалось заполучить вас к себе, давайте поболтаем! Наслышана, что ваш бал наделал много шуму. Насколько мне известно, среди приглашенных была миссис Лемюэль Страферс? Я и сама не прочь познакомиться с этой дамой!»

Старая Кэтрин Мингот уже не обращала никакого внимания на своих родственников, которые прохаживались по холлу вместе с Элен Оленской. Почтенная леди не скрывала своей симпатии к Джулиусу Бьюфорту. Вероятно, в нем она видела родственную душу: они оба были высокомерны, обладали холодным и расчетливым умом и зачастую действовали наперекор традициям.

И теперь Кэтрин Мингот не терпелось узнать, что побудило Бьюфортов пригласить (они сделали это впервые!) миссис Лемюэль Страферс, вдову владельца обувного магазина, которая в прошлом году, после длительного пребывания в Европе, возвратилась в Нью-Йорк и вновь стала появляться в свете.

«Конечно, если вы с Реджиной начнете принимать ее, она без труда займет надлежащее положение в свете. Ну что ж, нам нужны новые имена и деньги, — кстати, я слышала, что она все еще очень хороша собой!» — молвила пожилая леди, лукаво поглядывая на Джулиуса.

Пока миссис Велланд и Мэй кутались в меха, Ачер наблюдал за графиней Оленской. Она повернулась к нему и улыбнулась одними глазами. В ее взгляде был немой вопрос.

«Конечно, вы уже знаете о нас с Мэй, — начал он, отвечая на ее взгляд легким смешком, стараясь преодолеть неловкость ситуации. — Она пожурила меня за то, что я не сообщил вам о нашей помолвке еще вчера, в Опере: ей очень хотелось, чтобы я это сделал сам, но в той толпе я как-то не смог».

Теперь она уже по-настоящему улыбнулась ему и от этого вдруг стала похожа на прежнюю Элен Мингот, с которой они когда-то играли в детстве.

«Разумеется, я уже все знаю! И я так рада за вас обоих! Но, конечно, говорить о подобных вещах в толпе не следовало».

Миссис Велланд и Мэй уже были готовы, и Элен помахала им рукой.

«До свидания, — сказала она, все еще не спуская глаз с Ачера. — Навестите меня как-нибудь!»

Проезжая в коляске по Пятой Авеню, все оживленно обсуждали встречу с миссис Мингот. Они отметили, что несмотря на свои преклонные годы Кэтрин Мингот сохраняет крепость духа. Она всегда была замечательной женщиной, — такою и осталась. Об Элен Оленской даже не упоминали, но Ачер знал, о чем миссис Велланд думала в тот момент. А думала она следующее:

«Зря Элен разгуливает по Пятой Авеню в час, когда особенно много народу, и ее без труда могут узнать. Не успела приехать, а уже ищет приключений на свою голову! Да еще Джулиус Бьюфорт за нею увязался…»

Молодой человек добавил от себя:

«Как будто она не знает, что человеку, чья помолвка только что состоялась, нечего делать в обществе замужней женщины. Но, конечно, она столько времени жила в обществе, в котором замужние дамы только и делают, что расставляют свои ловчие сети наивным простачкам!»

И хотя Ньюлэнд Ачер всегда считал себя космополитом и гордился своими широкими взглядами, но в тот момент он возблагодарил небо за то, что родился и вырос в Нью-Йорке, а не в каком-либо другом городе.

Глава пятая

На следующий день мистер Силлертон Джексон обедал у Ачеров.

Миссис Ачер по своей природе была дамой стеснительной и поэтому старалась как можно реже выезжать в свет. Но ей непременно хотелось знать обо всем, происходящем в обществе. Ее старый приятель, мистер Силлертон Джексон, коллекционировал «случаи», происходившие с его друзьями и знакомыми, используя самый, что ни на есть «научный подход» и проявляя при этом завидное терпение. Что касается его сестры, мисс Софи Джексон, жившей в его доме, то она, как сорока на хвосте, приносила свежие сплетни, которыми никто не решился бы обменяться в присутствии «всезнающего» Силлертона. Таким образом, он мог воссоздавать довольно полную картину всего происходившего в свете.

Именно поэтому, когда случалось нечто, о чем миссис Ачер хотелось узнать поподробнее, она приглашала мистера Джексона отобедать. И поскольку она обычно собирала на званые обеды узкий круг знакомых (а бывало, что и вовсе никого не приглашала, кроме него!), мистер Джексон охотно приезжал сам, вместо того, чтобы прислать свою сестру. Ему нравилось, с каким вниманием его слушают миссис Ачер и ее дочь Дженни. Если бы он мог диктовать свои условия, то непременно выбрал бы тот день, когда Ньюлэнда Ачера не было дома. Не потому, что молодой человек не внушал ему особой симпатии (они прекрасно ладили в клубе). Дело в том, что старый сплетник любил немного приукрасить свой рассказ, и тогда как Ньюлэнд позволял себе скептически относиться к некоторым «пикантным подробностям», дамы неизменно слушали мистера Джексона с живым интересом.

Пожалуй, Силлертон Джексон не отказался бы, если б миссис Ачер предлагала гостям более разнообразное меню. Но, как известно, нет в мире совершенства!

Впрочем, Нью-Йорк, насколько его помнит любой из старожилов, всегда делился на два лагеря. Минготы, Мэнсоны и представители их клана любили устраивать себе «праздники желудка», красиво одеваться и всегда быть при деньгах; что касается семейства Ньюлэнда Ачера Ван-дер-Лайден, то оно предпочитало путешествовать, заниматься садоводством, читать бестселлеры и не делать культа из еды или одежды.

В конце концов, нельзя объять необъятное! Допустим, у Ловелла Мингота на обед вам подадут жаркое, черепаховый суп и виноградные вина; зато у Аделины Ачер вас будут угощать рассказами об альпийских красотах, напичкают цитатами из «Мраморного фавна» и на десерт подадут какую-нибудь свежую новость («Вы знаете о том, что яхта „Мадейра Ачер“ благополучно обогнула мыс?»).

А посему, когда приглашения на званый обед приносили от миссис Ачер, мистер Джексон, который к тому же был большим дипломатом, обычно говорил сестре:

«Что-то я перегрузил желудок во время того застолья у Ловелла Мингота! Думаю, диета Аделины, — это как раз то, что мне сейчас нужно!»

Давно овдовевшая миссис Ачер проживала со своими сыном и дочерью в западной части города, на Двадцать восьмой улице. Верхний этаж дома был полностью предоставлен в распоряжение Ньюлэнда, а женщины разместились в скромных покоях на нижнем этаже. В полной гармонии вкусов и интересов, мать и дочь выращивали папоротники в архаических вазах, вязали кружева и плели макраме, ткали гобелены, коллекционировали керамику времен американской революции, регулярно подписывались на «Гуд Вордс» и почитывали романы Оуюда из-за любви ко всему итальянскому. Они предпочитали те из них, в которых описывалась простая крестьянская жизнь. Им нравились описания пейзажей и сентиментальные пасторали, которыми изобиловали эти романы. Впрочем, куда больше они любили читать романы социально-психологической направленности, — о людях, чьи мотивы и поступки были им близки и понятны. О Диккенсе они говорили, что «он не создал образ ни одного джентльмена», и считали, что Теккерей чувствовал себя «не в своей тарелке» в этом мире, в отличие от Балвера (хотя последнего уже нельзя было назвать модным автором).

Миссис и мисс Ачер любили природу. Они всегда старались выбраться «на пленер», когда бывали за границей. Что касается объектов архитектуры и картин, то они предоставляли мужчинам и ученым особам, читавшим Расина, ими любоваться.

Миссис Ачер была урожденная Ньюлэнд. Их с дочерью часто принимали за сестер и называли «настоящие леди Ньюлэнд». Обе высокие, немного бледные, к круглыми плечами, они напоминали дам с портретов Рейнольда, которому всегда удавалось подчеркнуть индивидуальность своих моделей. Их лица украшали добрые улыбки (но вот носы были чуть длинноваты).

Физическое сходство обеих дам было бы еще более полным, если б не склонность к полноте миссис Ачер, чьи черные парчовые платья уже давно плотно облегали ее фигуру. Наряды мисс Ачер из коричневого и фиолетового поплина, напротив, с каждым годом все больше и больше висели на ее по-девичьи угловатой фигуре.

Образ их мышления, насколько было известно Ньюлэнду Ачеру, не всегда совпадал, но поскольку их манеры казались почти идентичными, все считали, что и думают они одинаково. Они привыкли жить вместе и в определенном смысле зависеть друг от друга. Поэтому не удивительно, что они одинаково строили фразы, начиная их со слов: «Мама думает» или «Дженни думает», — когда хотели выразить свое мнение по тому или иному вопросу. Но, в то время, как миссис Ачер обладала практичным умом и в ее жизни воображению отводилась незначительная роль, Дженни в душе была мечтательницей и порой давала волю своим фантазиям, которые иногда выходили за рамки дозволенного.

Мать и дочь обожали друг друга и готовы были пылинки сдувать со своего сына и брата. И Ачер отвечал им нежной привязанностью, позволяя себе закрывать глаза на все, что в их характере не соответствовало некоему идиллическому образу, созданному им самим. Так или иначе, он полагал, что мужчина в собственном доме должен быть почитаем. Впрочем, иногда, с присущим ему чувством юмора, он не прочь был посмеяться над собой и поставить под сомнение свой «домашний авторитет».

В тот день молодой человек прекрасно понимал, что мистер Джексон не возражал бы, если бы он, Ньюлэнд Ачер, пообедал где-нибудь в городе. Но у него были свои причины на то, чтобы остаться.

Разумеется, старый Джексон намеревался завести разговор о графине Оленской, и, конечно, миссис Ачер с Дженни не терпелось услышать его мнение. Все трое будут слегка смущены его присутствием: как-никак он собирается войти в клан Минготов. Это уже всем известно. Молодого человека разбирало любопытство, как они выйдут из щекотливого положения?

Начали они издалека, с разговора о миссис Лемюэль Страферс.

«Напрасно Бьюфорты пригласили ее, — мягко заметила миссис Ачер. — Впрочем, Реджина вечно поступает так, как он ей велит, а Бьюфорт…»

«А Бьюфорту и дела нет до всяких нюансов,» — закончил ее мысль мистер Джексон, подозрительно разглядывая жареную шэд и в тысячный раз задаваясь вопросом, почему кухарка миссис Ачер норовит превратить рыбью икру в золу. При этом Ньюлэнд каждый раз наблюдал на лице старика выражение явного неудовольствия, — так недолго было впасть в меланхолию.

«Вот именно; Бьюфорт просто вульгарен, — добавила миссис Ачер. — Мой дедушка Ньюлэнд всегда говорил моей матери: „Что бы ты ни затевала, не знакомь этого Бьюфорта со своими дочерьми!“ Но, по крайней мере, в мужское общество он вполне вписался. В Англии, говорят, тоже. Все это так таинственно и непонятно…»

Она взглянула на Дженни и осеклась. Мать и дочь прекрасно знали все подробности нашумевшей истории, связанной с именем Бьюфорта, но на публике миссис Ачер продолжала всякий раз прерывать «подобные разговоры в присутствии незамужних леди».

«Так что эта миссис Страферс? — перевела разговор в другое русло миссис Ачер. — Кем, говорите, она была, Силлертон?»

«Ходят сплетни, что она работала в одном салоне… понимаете, на самом дне! Потом разъезжала по Новой Англии с паноптикумом на колесах, пока полиция не прекратила это подозрительное „турне“. Говорят, она жила..». — тут мистер Джексон бросил взгляд на Дженни, чьи глаза начали округляться под чуть припухшими веками. Для нее все еще оставались белые пятна в биографии миссис Страферс.

«Ну а потом, — продолжал мистер Джексон (Ачер видел, что он с удивлением наблюдает за дворецким, которого, видимо, никто не предупредил, что огурцы не следует резать стальным ножом), — потом в ее жизни появился Лемюэль Страферс. Говорят, его рекламный агент использовал девиц, а точнее, их головки, для рекламы кремов для обуви. Знаете ли, у нее волосы, как вороново крыло — можно сказать, египетский стиль. В общем, в конце концов, он на ней женился».

Он намеренно растянул это «в конце концов», делая ударение на каждом слоге. Тем самым он вкладывал некий тайный смысл во все предложение.

«Ну, в наши дни обо всем этом уже успели позабыть», — молвила миссис Ачер индифферентно. Сейчас миссис Страферс мало интересовала обеих дам: куда больше их занимали свежие сплетни, касавшиеся Элен Оленской. На самом же деле имя миссис Страферс было упомянуто миссис Ачер лишь затем, чтобы она могла потом как бы невзначай спросить: «А что, новоиспеченная кузина Ньюлэнда, графиня Оленская, тоже присутствовала на балу?»

Миссис Ачер упоминала имя своего сына в этом контексте с некой иронией; но именно этого молодой человек и ожидал. Она, несмотря на то, что редко приходила в неописуемый восторг от каких бы то ни было событий, была чрезвычайно рада тому обстоятельству, что помолвка ее сына состоялась. («Особенно после этой дурацкой истории, в которую попала миссис Рашворт», — замечала она, обращаясь к Дженни и имея в виду тот трагический, по мнению Ньюлэнда, случай, который оставил неизгладимый след в его душе). Как бы там ни было, Мэй Велланд была самой блестящей партией во всем Нью-Йорке. И, разумеется, только Ньюлэнд — лишь он один! — и оказался достойным ее руки. Но эти молодые мужчины такие ветреные и непредсказуемые, а некоторые дамы такие беспринципные — и среди них есть опасные обольстительницы! Поэтому неудивительно, что сердце матери возликовало: как-никак ее сын благополучно миновал остров Сирен и скоро найдет себе пристанище у благословенного домашнего очага.

Такие чувства преобладали в душе миссис Ачер, и они были понятны ее сыну. Но он также прекрасно осознавал, что она была несколько встревожена поспешностью, с которой было объявлено о помолвке, — вернее, ее беспокоила сама причина, а не следствие. Именно из-за этого, поскольку, в общем и целом он был внимательным и чутким молодым человеком, Ачер и предпочел остаться дома в тот вечер.

«Не то, чтобы я не поддерживала корпопативный дух Минготов, — несколько ворчливо произнесла миссис Ачер, поворачиваясь к Дженни, которая одна понимала все нюансы настроения своей матери и чувствовала, когда тень недовольства ложилась на ее обычно приветливое и милое лицо. — Дело вовсе не в этом. Признаться, не понимаю, почему помолвка Ньюлэнда должна иметь какое-то отношение к появлениям и исчезновениям этой мадам Оленской.»

Миссис Ачер вела себя красиво, — пожалуй, даже слишком красиво, — во время их визита к миссис Велланд; но и сам Ньюлэнд и его невеста, несомненно, догадывались, что миссис Ачер с Дженни сидели, как на иголках, ожидая, что в любой момент может появиться графиня Оленская. И когда они все вместе возвращались домой, она позволила себе заметить: «Я благодарна Августе Велланд за то, что она приняла нас одних.»

Признаки внутреннего беспокойства заставили Ачера сильнее, чем он бы того хотел, осуждать Минготов. Все-таки они зашли слишком далеко, думал молодой человек. Но поскольку Ачеры, не сговариваясь, обходили молчанием главный предмет, он ответил просто: «Видишь ли, так уж заведено, что во время помолвки знакомишься если не со всеми, то во всяком случае со многими членами семейства своей будущей супруги, и приходится участвовать в разных церемониях. У меня одно желание, — чтобы они поскорее закончились!»

Вместо ответа Аделина Ачер слегка наморщила губы под кружевной вуалью, которая свисала с ее серой фетровой шляпы, украшенной искусственной гроздью винограда, прихваченной инеем.

Он чувствовал, что в отместку — и эта будет вполне справедливой! — она наведет мистера Джексона на разговор о графине Оленской. И хотя молодой человек уже сделал все, что мог, чтобы поддержать опальную графиню, он не возражал, когда дамы обсуждали ее в приватной беседе. Впрочем, эта тема уже порядком наскучила Ачеру.

Мистер Джексон угощался разогретыми кусочками филе, которые надутый дворецкий не замедлил подать ему, отвечая на его скептический взгляд презрительной усмешкой. От грибного соуса он отказался, едва заметно при этом фыркнув. Мистер Джексон явно остался недоволен и голоден, и Ачер подумал, что, закончив трапезу, он, вероятно, отыграется на «бедняжке Элен Оленской».

Откинувшись на спинку стула, мистер Джексон окинул взглядом освещенные пламенем свечей портреты Ачеров, Ньюлэндов и Ван-дер-Лайденов, висевшие в тяжелых рамах на темных стенах.

«Ах, как ваш дедушка Ачер любил покушать, дражайший Ньюлэнд! — сказал он, не отрывая взгляда от портрета полного, широкогрудого джентльмена в расцвете сил, на котором, помимо всего прочего, были голубой пиджак и широкий галстук. Он был изображен на фоне собственной усадьбы с белой колоннадой.

„Да-с, интересно, что бы сказал он по поводу всех этих иностранных браков!“

Так как миссис Ачер проигнорировала его попытку завести разговор о ее предках, мистер Джексон продолжал, взвешивая каждое слово: „Нет, она не присутствовала на балу.“

„Ах вот как! — протянула миссис Ачер таким тоном, словно хотела сказать: — Надо же, она поступила благородно!“

„А может, Бьюфорты с ней не знакомы“, — предположила Дженни не без некоторого злорадства.

Мистер Джексон сглотнул, как если бы он дегустировал разлитую в воздухе мадеру.

„Возможно, миссис Бьюфорт ее и не знает, но сам Бьюфорт с ней точно знаком: сегодня ее видели разгуливающей вместе с ним по Пятой Авеню, на виду у всего Нью-Йорка“.

„Мерси“, — прошептала миссис Ачер, которая по всей вероятности осознавала бесплодность всяких попыток подвергнуть анализу поступки иностранок и вписать их в рамки приличий.

„Интересно, что она надела среди бела дня — тюрбан или меховую шапку? — размышляла вслух Дженни. — Насколько мне известно, в Opera она явилась в синем бархатном платье без единой складочки, которое больше походило на ночную рубашку“.

„Дженни!“ — воскликнула миссис Ачер, и девушка покраснела, стараясь не уронить собственного достоинства.

„Во всяком случае, она проявила достаточно вкуса и такта, чтобы не ходить на этот бал“, — заметила миссис Ачер.

Справедливости ради, Ачер позволил себе снова вмешаться в разговор:

„Дело не во вкусе и не в такте, — заметил он. — Мэй говорила, что она собиралась появиться на балу, но потом раздумала, поскольку не была уверена, что достаточно хорошо одета…“

Миссис Ачер улыбнулась, ибо ее догадки подтвердились.

„Бедняжка Элен! — сказала она просто и добавила с состраданием: — Нам не следует забывать о том, что Медора Мэнсон дала ей эксцентричное воспитание. Что можно ожидать от девушки, которой позволяли рядиться в черный атлас? Помнится, именно в таком виде она явилась на выпускной бал…“

„Да, я и в самом деле помню этот прецедент!“ — заметил мистер Джексон и воскликнул: — Бедная девушка!» — тоном человека, наслаждающегося воспоминаниями и в то же время вполне осознающего, к чему все клонят.

«Странно, — заметила Дженни, — что она не сменила это бездарное имя Элен. Я непременно переделала бы его на Элейн».

Девушка обвела глазами сидящих за столом, чтобы убедиться, что слова ее произвели должный эффект.

Но брат ее засмеялся.

«Почему Элейн?» — спросил он сквозь смех.

«Ну, не знаю… Оно больше похоже на… на польское имя,» — ответила Дженни, краснея.

«Имя, которое ты предлагаешь, звучит вызывающе, а поэтому, оно вряд ли устроило бы графиню», — холодно сказала миссис Ачер.

«А почему бы и нет? — снова вмешался в разговор Ачер, который настроил себя на диспут. — Почему бы ей не вести себя вызывающе, если ей вздумается? С чего бы ей жаться в сторонке, когда она уже успела запятнать свою репутацию? О да, конечно, она — „бедняжка Элен“, потому что имела несчастье неудачно выйти замуж. Но не вижу причины, чтобы она должна была прятать голову в песок, словно она — какая-нибудь преступница!»

«Полагаю, такой же точки зрения придерживаются и Минготы», — задумчиво заметил мистер Джексон.

Настала очередь Ньюлэнда Ачера покраснеть.

«Я не собираюсь смотреть им в рот, сэр! Вы ведь это имели в виду, не так ли? Жизнь мадам Оленской сложилась не самым лучшим образом, но из этого не следует, что она аутсайдер!»

«Ходят слухи…» — осторожно начал мистер Джексон, бросая взгляд на Дженни.

«О секретаре, что ли? — прервал его молодой человек. — Все это чушь, матушка! Кстати, Дженни уже взрослая и все понимает. Так вот, говорят ведь, — продолжал он, — что секретарь помог ей унести ноги от этого чудовища в человеческом облике — ее мужа, который держал ее в заточении, как пленницу. Ну и что из того? Надеюсь, среди нас не найдется такого мужчины, который не повторил бы его подвиг в подобной ситуации!»

Мистер Джексон бросил взгляд через плечо и обратился к мрачному дворецкому: «Попрошу вас… немного соуса… совсем чуть-чуть… я решился, в конце концов, затем, пробуя соус, он заметил: Говорят, она подыскивает себе дом. Собирается жить здесь…»

«Я слышала, что она хочет развестись!» — выпалила Дженни.

«Надеюсь!» — воскликнул Ачер.

Это слово прозвучало, подобно выстрелу в уютной и спокойной атмосфере гостиной Ачеров. Миссис Ачер слегка приподняла брови, что означало: «Дворецкий!»; и молодой человек, считавший дурным тоном выносить на публику обсуждение столь деликатных вопросов, поспешил сменить тему разговора и рассказал о том, как прошла его встреча с миссис Мингот.

После обеда, согласно давнишней семейной традиции, миссис Ачер и Дженни принесли в гостиную длинную шелковую дорожку и, пока мужчины курили в библиотеке, уселись вышивать. Они работали при свете карцельской лампы, на которой был выгравирован глобус; сидя напротив друг друга за столом из розового дерева, под которым помещался шелковый зеленый мешочек, они не спеша вышивали дорожку полевыми цветами. Дорожкой этой предполагалось накрыть сверху «парадное кресло», стоявшее в гостиной еще с тех времен, когда миссис Ачер была совсем юной.

Пока дамы занимались рукоделием, выполняя этот особый ритуал, Ачер усадил мистера Джексона в кресло рядом с камином в готической библиотеке и угостил его сигарой. Мистер Джексон с наслаждением утонул в кресле и закурил, вполне доверяя вкусу Ачера (ибо сигары покупал Ньюлэнд). Вытянув худые ноги поближе к огню, он молвил:

«Говорите, секретарь просто помог ей бежать, мой друг? Гм, в таком случае, он продолжает помогать ей, несмотря на то, что с тех пор прошел целый год. Кто-то подтвердил, что они живут вместе в Лозанне».

Ньюлэнд покраснел. «Живут вместе? Ну и что из того? Кто смеет считать ее жизнь конченой, если она сама так не считает? Мне претит лицемерие людей нашего круга, способных похоронить женщину ее возраста, только из-за того, что муж ее не вылезает из борделей!» Он замолчал и отвернулся, закурив сигару.

«Женщины должны быть свободны, как свободны мы, мужчины», — заявил он, сделав открытие, значение которого он тогда недооценил из-за того, что был крайне раздражен.

Мистер Джексон вытянул ноги поближе к огню и презрительно свистнул.

«Ну, — сказал он после непродолжительной паузы, — досталось же от вас графу Оленскому! Но вообще-то он и палец о палец не ударил, чтобы заполучить обратно свою женушку!»

Глава шестая

В тот вечер, после того, как мистер Джексон откланялся, а дамы удалились в свою обитую ситцем спальню, Ньюлэнд Ачер в глубокой задумчивости поднялся наверх в кабинет. Заботливые руки слуг всегда поддерживали огонь в камине и смахивали пыль со старинной лампы; эта комната, с нескончаемыми рядами книжных полок, бронзовыми и стальными статуэтками фехтовальщиков на столешнице и многочисленными репродукциями знаменитых картин казалась такой уютной! Тихое, уединенное место, где можно было по-настоящему отдохнуть душой.

Когда Ньюлэнд устроился в кресле у камина, его взгляд задержался на большой фотографии Мэй Велланд, которую девушка подарила ему в первые дни их нежной дружбы. Убрав со стола все остальные фотографии, он оставил на нем лишь фотографию своей невесты. С умилением он смотрел на ее открытый лоб, серьезные глаза и нежный девичий рот и думал, что невинную душу этого юного создания он всегда будет ревностно оберегать. Так кто же эта девушка, принявшая знакомый образ Мэй Велланд? Как ее душа сохраняет свою чистоту среди водоворота самых разных событий, неизменно будоражащих общество, к которому он принадлежит и в незыблемость устоев которого он продолжает верить? Нет, он не знает эту девушку, смотрящую на него с фотографии. Она еще только вступила в жизнь, и хочет все постичь… И снова в его голове пронеслась мысль, что брак — это отнюдь не тихая гавань, а бесконечное плавание по бурливым морям.

На эти мысли, отчасти, его натолкнули разговоры о судьбе графини Оленской; они мешали ему тем, что нарушали его душевное равновесие.

Его собственные слова: «Женщины должны быть свободны, как свободны мы, мужчины», — свидетельствовали о том, что он вольно или невольно затронул проблему, существование которой общество предпочитало вообще замалчивать.

Лучшие из женщин, к несчастью притесняемые, никогда не потребовали бы свободы, которую он имел в виду, когда произнес эти слова; поэтому, мужчины с передовым мышлением — такие, как он сам — в пылу спора готовы были биться для них за нее. Впрочем, какие бы красивые и правильные слова не произносили «доморощенные ораторы», — грош им цена, если, выходя из кабинета, они немедленно выкидывали их из головы и не подкрепляли их действием.

Но в данном случае Ачер был тверд, в своем намерении отводить от «бедняжки Элен» все громы и молнии со стороны церкви и общества. Он обещал это своей будущей жене, чьи мир и покой ему были дороже всего. Конечно, перед ним стояла дилемма. К счастью, он не мог вообразить себя на месте того негодяя — польского аристократа — поэтому ему не удавалось представить себе, какими правами тот обделял свою жену. Но интуиция подсказывала ему, что их семейная жизнь с Мэй была бы совершенно иной, лишенной бурь и страстей. Но что, собственно, они знали друг о друге? Несмотря на то, что Ачер стал женихом, он ничего не рассказывал невесте о своем прошлом, а ей попросту нечего было от него скрывать. Что если они вдруг наскучат друг другу, или воздвигнут между собой стену непонимания, или будут раздражаться по пустякам? Ачер перебрал в уме браки своих знакомых — вроде бы удачные — и пришел к выводу, что ни один из них даже в малейшей степени не соответствует тому идеалу нежной и преданной дружбы, которую он представлял себе, мечтая о долгой жизни с Мэй Велланд. Он осознавал, что для того, чтобы создать идеальную семью, и сама Мэй тоже должна обладать жизненным опытом, определенной гибкостью мышления и свободой суждений. Но она росла в тепличных условиях, и ничего этого у нее не было. И он вздрогнул, почувствовав, как червь сомнений зарождается в его душе. Что если и его браку со временем суждено превратиться в тяжелые узы, союз, который зиждется лишь на материальной основе и обязательствах перед обществом, и который неминуемо распался бы, если б не лицемерие с одной стороны и покорность с другой.

В его представлении не кто иной, как Лоренс Лефертс, пожалуй, был мужем, сумевшим создать некое подобие той семейной идиллии, о которой он так мечтал. Будучи знатоком этикета и законодателем мод, он сумел вылепить себе жену по своему образу и подобию, что было весьма удобно, в первую очередь, для него самого, — особенно, когда он (а делал он это не так уж редко!) позволял себе флиртовать с чужими женами. Между тем, его жена, пребывая в блаженном неведении, любила повторять: «Лоренс всегда придерживается исключительно строгих правил!», и краснела в негодовании, отводя взгляд всякий раз, когда кто-нибудь ссылался на мнение Джулиуса Бьюфорта (этого иностранца с сомнительной репутацией!), известного всему Нью-Йорку «законодателя традиций».

Ачер тешил себя надеждой, что он не такой осел, как этот Ларри Лефертс, а Мэй не такая наивная, как бедная Гертруда, но вся-то разница между ними заключалась в отсутствии интеллекта у одних и его наличии — у других, а не в образе жизни. Реальность, в которой они жили, напоминала Ачеру театр пантомимы: то был мир условностей, в котором истина всегда замалчивалась. Более того, о ней предпочитали не думать! Взять хотя бы ту же миссис Велланд, которая прекрасно понимала, почему Ачер настоял на том, чтобы об их помолвке с Мэй было объявлено на балу у Бьюфортов. В конце концов, именно этого все от него и ожидали, но миссис Велланд сделала вид, будто поступает так не по доброй воле, а по принуждению. Можно подумать, он, как какой-нибудь первобытный охотник, силой уводил невесту из пещеры ее сородичей (книги о первобытнообщинном строе уже тогда читались просвещенными людьми). А в результате эта юная девушка, его невеста, которая каким-то чудом умудрялась существовать внутри этой детально разработанной системы мистификаций, оставалась для него непостижимой загадкой, благодаря своей чистоте и искренности. Да, Мэй честна («О, бедная возлюбленная!») потому, что ей нечего скрывать; она сияет чистотой, так как в жизни ничего дурного не совершила! И вот, абсолютно неподготовленная к неожиданным «поворотам судьбы» (как называют разные непредвиденные обстоятельства умудренные опытом главы семейств), эта юная девушка в одночасье станет женой, его женой! Конечно, молодой человек был влюблен. Но никто не смог бы утверждать, что он потерял голову от любви. Он восхищался нежными чертами своей возлюбленной, ее душевным спокойствием и грацией; он любил смотреть, как она скачет на лошади и с каким азартом и ловкостью играет в спортивные игры; он старался привить ей вкус к литературе, и она делала первые попытки приобщиться к интеллектуальному чтению под его руководством. Мэй достаточно преуспела в этом занятии, и от души смеялась вместе с ним над «Голым королем», но еще не воспринимала красоту «Одиссеи» или «Махабхараты». Мэй была целеустремленной, преданной и храброй; к тому же, у нее было развито чувство юмора, о чем свидетельствовал ее звонкий смех, всякий раз воодушевлявший его, когда он рассказывал смешные истории. Ачер также подозревал, что в глубине ее невинной души притаилась радость, которую он, возможно, сможет разбудить. Но, бегло нарисовав в своем воображении образ Мэй, он вдруг поймал себя на том, что думает, не поддельны ли вся эта ее трогательная чистота и невинность. Неискушенные в делах житейских люди редко бывают такими безупречными во всем. Что если все это — напускное, что если все это — всего лишь игра? Его подавляла мысль о том, что имидж чистоты его невесты старательно продумывался и обсуждался на совете матрон: маменек, тетушек, бабушек… В ход пошли маленькие хитрости, к которым прибегали давно почившие родственницы. И этот образ создавался с определенной целью, а именно, — понравиться ему, Ньюлэнду Ачеру. Он ведь имел на это право, как жених! И как ее будущий «супруг и господин», он мог, забавы ради, разрушить этот образ, если он был фальшивым, словно талую снежную фигурку.

Все эти размышления были весьма банальными: подобные сомнения часто начинают одолевать молодых людей накануне их бракосочетания. И они зачастую сопровождаются угрызениями совести и самоуничижением, хотя у Ньюлэнда Ачера не было признаков ни того, ни другого. Он нисколько не сожалел (в отличие от героев Теккерея), что не может отыскать чистую страницу в своем прошлом и настоящем, чтобы предложить ее своей невесте в обмен на чистое сердце и незапятнанную душу, которые она вверяла ему. Он все думал о том, что если бы получил такое же воспитание, как она, то они оба в этом мире, как заблудившиеся дети в дремучем лесу, не знали бы, куда идти. Нет, он не видел ни одной достаточно веской причины (за исключением, конечно, своего собственного желания получить мимолетное наслаждение и удовлетворить свое мужское самолюбие!) тому, чтобы его невеста до замужества жила «под стеклянным колпаком» и не приобрела никакого жизненного опыта.

Все эти мысли, нахлынувшие в столь поздний час, омрачили настроение молодого человека. К тому же Ачер прекрасно осознавал, что сомнениям, зародившимся в его душе, он обязан неожиданному возвращению графини Оленской. Вместо того, чтобы лелеять в душе светлые мысли и безоблачные надежды он, в самый знаменательный период своей жизни, втянут в скандальную историю; всплыли проблемы, о которых он предпочел бы вообще не думать.

«Какое мне дело до этой Элен Оленской?» — проворчал он, погасив огонь в камине и начиная разоблачаться. Ачер и в самом деле не понимал, почему ее незавидная судьба должна хоть как-то влиять на его собственную. Он смутно чувствовал, что треволнения, связанные с его намерением вступить в брак с Мэй Велланд, еще только начинаются.

А через несколько дней грянул гром. Супруги Ловелл Мингот разослали приглашения на прием, который устраивали в честь графини. Предполагалось нанять еще трех лакеев и подавать сразу несколько блюд, а между ними — румынский пунш. В верхнем углу каждой карточки они написали: «Прием в честь Элен Оленской.»

Все было подготовлено к встрече на высшем уровне, — в соответствии с традицией гостеприимных американцев оказывать иностранцам такие почести, словно они члены королевских семей или, по меньшей мере, послы иностранных держав.

Все гости прошли своеобразный «конкурсный отбор». Железная рука Кэтрин Великой просеивала их имена сквозь сито своих предубеждений, и посвященный без труда догадался бы, кто составлял список приглашенных. В него вошли супруги Сельфридж Меррис, которых всегда приглашали на все приемы (уж так повелось!), Бьюфорты, которых нельзя было не пригласить, мистер Силлертон Джексон со своей сестрой Софи (брат сам советовал ей, какие вечера следует посещать). Все это была респектабельная, состоятельная «молодежь»; а чтобы разбавить ее, была приглашена не менее представительная публика — Лоренс Лефертс, миссис Лефертс Рашворт (очаровательная вдова), Гарри Торли, Реджи Чиверс и Морис Дедженит с супругой (урожденной Ван-дер-Лайден).

Старой Кэтрин Мингот и в самом деле удалось блестяще составить список. Все приглашенные принадлежали к узкому кругу знакомых, которые во время долгой Нью-Йоркской зимы часто общались между собой. Они немало ценили общество друг друга.

Через сорок восемь часов случилось невероятное: все, за исключением Бьюфортов и старого мистера Джексона с сестрой, отклонили приглашения Минготов. Отказ был воспринят болезненно еще и потому, что Реджи Чиверс тоже принадлежал к клану Минготов, и все же он не счел возможным присутствовать на этом приеме. Сама по себе форма отказа была просто оскорбительна. Все писали, что весьма сожалеют, но не смогут быть. Они ничем не смягчили свой отказ, как того требовали правила этикета и элементарная вежливость. Они не стали пояснять в своих записках, что у них уже назначена другая встреча, — нет, они просто отказали.

В те дни светские люди Нью-Йорка были наперечет, и все, включая конюхов, лакеев и поваров прекрасно знали, кто куда выезжает и по каким дням. Таким образом, было совершенно очевидно, что приглашенные, приславшие свои отказы, не желают присутствовать на приеме в честь графини Оленской.

Это был совершенно неожиданный удар. Но Минготы, как всегда, спокойно отнеслись к поражению. Миссис Ловелл Мингот поведала в доверительной беседе о том, что случилось, миссис Велланд, а та, в свою очередь, все передала Ньюлэнду. Тот, оскорбленный до глубины души, позволил себе высказать вслух, в присутствии матери, все, что он думает по этому поводу; и та, после долгих внутренних колебаний, не показывая сыну, что тоже взволнована, решила внять его горячим просьбам (она это делала всегда) и, немедленно оценив ситуацию, с двойной энергией приступила к делу. Надев свою серую фетровую шляпу, она сказала: «Надо бы съездить к Луизе Ван-дер-Лайден.»

Нью-йоркское общество во времена Ньюлэнда Ачера напоминало гладкую пирамиду, в которой не было ни единой трещинки и на вершину которой, поэтому, невозможно было вскарабкаться. Эта пирамида стояла на достаточно прочном фундаменте, — он состоял из тех, кого миссис Ачер называла «простыми людьми»; подавляющее большинство представителей уважаемых семейств (Спайсеры, Леферты или Джексоны) вознеслись на ее вершину благодаря тому, что заключали удачные браки и вливались в кланы, которые правили бал.

Общество, как говаривала та же миссис Ачер, уже не то, что было раньше; и в самом деле, где уж тут сохраниться старым добрым традициям, если на одном конце Пятой Авеню обосновалась всемогущая Кэтрин Спайсер, а на другом — Джулиус Бьюфорт!

Устойчивая, но почти не видная с земли вершина этой «пирамиды благосостояния» была представлена тесно сплоченной доминантной группой. В нее входили Минготы, Ньюлэнды, Чиверсы и Мэнсоны. Они сформировали ее активное ядро. Большинство людей склонялось к тому, что именно эти семьи и увенчивают собой нью-йоркскую «пирамиду»; но сама элита (по крайней мере, поколение миссис Ачер) не обманывала себя на этот счет, зная, что в глазах любого человека, сведущего в геральдических вопросах, только самое ограниченное число семей могло претендовать на роль «верхушки».

«И не рассказывайте мне, — говорила миссис Ачер своим детям, — всю эту газетную чепуху о жизни Нью-Йоркской аристократии. Если она еще не выродилась окончательно, то к ней следует относить отнюдь не Минготов с Мэнсонами. О, нет, Ньюлэндам с Чиверсами до нее далеко. Наши деды и прадеды были всего-навсего уважаемыми английскими или голландскими купцами, которые прибыли в колонии, чтобы попытать счастья. Они остались здесь потому, что дело их процветало. Один твой прадед подписывал Декларацию, а второй воевал на стороне Джорджа Вашингтона и дослужился до генеральского чина. После битвы под Саратогой его наградили почетным орденом Генерала Бургойна. Конечно, нашим предкам было чем гордиться, но… их положение в обществе после столь блистательных побед никак не изменилось. Наш Нью-Йорк всегда считался городом коммерсантов, и в нем только три семейства могут похвастать своим аристократическим происхождением».

Миссис Ачер, ее сын и дочь, равно как и остальные жители Нью-Йорка, знали, кто были эти привилегированные люди: Деджениты с площади Вашингтона, чьи предки испокон веков жили в старинном английском родовом поместье и вели свой род от Питсов и Фоксов; Ланнингсы, породнившиеся с потомками графа Деграсса еще до революции посредством заключения выгодных браков, и Ван-дер-Лайдены, прямые наследники первого губернатора Манхэттана, голландца по происхождению.

Из Ланнингсов в живых остались только две старушки. Сестры Ланнингс коротали свои дни среди семейных портретов и старинной мебели стиля чиппендель. Они безмятежно предавались воспоминаниям о днях минувших.

Клан Дедженитов считался довольно внушительным. Семьи, входившие в него, в основном, жили в Балтиморе и Филадельфии. Что же касается Ван-дер-Лайденов, то из них, стоявших выше всех по своему социальному положению, наибольшего интереса, пожалуй, заслуживали супруги Генри Ван-дер-Лайден. С сожалением можно было отметить, что сам род потихоньку угасал.

Миссис Луиза Ван-дер-Лайден до замужества носила фамилию Дедженит, а мать ее была внучкой Колонела Дюлака из семьи с Чэннел-Айленд. Он воевал под Корнуоллом и, когда закончилась война, поселился в Мэриленде вместе со своей невестой, леди Анжеликой Тревенной, пятой дочерью князя Сан-Острейского. Взаимоотношения между Дедженитами, потомками Дюлака из Мэриленда, и их корнуолльскими родственниками, Тревеннами, всегда оставались сердечными и дружескими. Супруги Ван-дер-Лайден неоднократно посещали главу семейства Тревеннов, князя Сан-Острейского, в его родовом гнезде в Корнуолле и в Сан-Остри в Глостере. В свою очередь Его Светлость часто заговаривал о своем намерении почтить их ответным визитом («Княгиня пусть остается дома: она боится Атлантики!»). Мистер и миссис Ван-дер-Лайден проводили время то в Тревенне, своем имении в Мэриленде, то в Скайтерклифе, огромном поместье на Гудзоне, которое правительство Голландии выделило для выдающегося человека, первого губернатора Манхэттана. Теперь его законным владельцем считался мистер Ван-дер-Лайден. А вот их огромный, торжественный особняк на Мэдисон-Авеню почти все время пустовал. Когда супружеская чета возвращалась в Нью-Йорк, она принимала в нем только своих близких друзей.

«Почему бы тебе не поехать со мной, Ньюлэнд, — сказала его мать, вдруг останавливаясь в дверях из мореного дуба. — Луиза так тебя любит! И, конечно же, только ради Мэй я иду на подобный шаг. Ну и еще — в интересах общества, потому что если мы не будем горой стоять друг за друга, то от него останутся одни лишь воспоминания!»

Глава седьмая

Миссис Генри Ван-дер-Лайден в молчании слушала свою кузину, миссис Ачер. Следует отметить, глубокоуважаемый читатель, что миссис Ван-дер-Лайден была молчалива от природы и что она, несмотря на всю свою сдержанность, отчасти обусловленную воспитанием, уж если кого-нибудь любила, то любила по-настоящему. Но даже знание этой стороны ее натуры не всегда служило надежной защитой от холода, которым она порой обдавала своих знакомых, дерзнувших переступить черту дозволенного. На Мэдисон-Авеню, в гостиной с высокими потолками и окрашенными в белый цвет стенами, иногда случались такие «похолодания». Помимо всего прочего, в этой гостиной стояли кресла, обитые светлой парчой (чехлы снимались с них только во время приемов) и столы с орнаментами из золоченой бронзы, на которых лежали кружевные салфетки. На стенах, одна напротив другой, висели картина работы Гейнсборо «Леди Анжелика Дюлак» в тяжелой старинной раме и портрет миссис Ван-дер-Лайден (в черном бархатном платье с венецианским воротником) кисти Хантингтона. Нетрудно было уловить сходство между хозяйкой дома и ее прекрасной прародительницей. Он считался почти таким же превосходным, как и портреты Кабанеля, и хотя прошло уже лет двадцать с тех пор, как портрет был написан, краски на нем не потускнели. Казалось, что сама миссис Ван-дер-Лайден, сидевшая теперь в кресле и внимавшая речам миссис Ачер, — родная сестра прекрасной Анжелики Дюлак; художник нарисовал ее, в самом расцвете сил, еще молодой, сидящей в позолоченном кресле на фоне репсового занавеса.

Миссис Ван-дер-Лайден по-прежнему надевала свое черное бархатное платье с венецианским воротником, когда выезжала в свет — или (она никогда не обедала в клубах) когда широко распахивала двери своего дома, чтобы принять гостей. Волосы ее, которые не поседели, но с возрастом обесцветились, были по-прежнему закручены в плоские букли, закрывавшие верхнюю часть высокого лба. Пожалуй, в то время, когда художник работал над портретом, прямой нос Луизы Ван-дер-Лайден был очерчен несколько четче, а голубые глаза ее сияли ярче, чем теперь. Она всегда потрясала Ньюлэнда Ачера тем, что позволила как бы законсервировать себя в идеальных условиях, создаваемых для нее мужем и слугами. Так тела, замороженные в глыбах льда, хранятся в них годами, не увядая.

Подобно всем членам своей семьи, молодой человек уважал миссис Ван-дер-Лайден и восхищался ею. Но он находил ее любезность преувеличенной, а способ отказывать гостям (предварительно вытянув из них всю душу) несколько жестоким, хотя она и делала это всегда в мягкой форме. Ему казалось, что некоторые из престарелых тетушек его матери — злобные старые девы — и те поступали куда гуманнее, из принципа говоря: «Нет!» — еще до того, как их собеседник успевал изложить свою просьбу.

Миссис Ван-дер-Лайден никогда не давала окончательного ответа сразу же, но всегда обнадеживала просителя улыбкой, игравшей на ее тонких губах. А потом она неизменно отвечала: «Я должна вначале переговорить со своим мужем». Они с мистером Ван-дер-Лайденом за столько лет своего счастливого супружества стали так близки, что Ачер удивлялся, зачем им еще что-то обсуждать. Но так как ни одно решение не принималось без этих таинственных совещаний, миссис Ачер и ее сын, когда заранее представляли себе встречу с миссис Ван-дер-Лайден, были готовы к тому, что услышат эту знакомую фразу.

Однако, на сей раз миссис Ван-дер-Лайден, редко удивлявшая кого бы то ни было, повела себя самым неожиданным образом. Протягивая свою длинную, тонкую руку к колокольчику, она сказала:

«Думаю, я должна пригласить сюда Генри, чтобы он тоже послушал, что вы будете говорить мне.»

Почти сразу же после того, как она позвонила, явился лакей, которому она важно сказала: «Если мистер Ван-дер-Лайден закончил чтение газет, спросите, не соблаговолит ли он присоединиться к нам». Миссис Ван-дер-Лайден произнесла эти два слова: «чтение газет», — таким тоном, словно она была супругой министра, объяснявшей, что ее муж «в настоящий момент находится на заседании кабинета». Сделала она это вовсе не потому, что была высокомерна, а в силу того, что в течение их долгой совместной жизни у нее выработалась привычка воспринимать каждый жест мистера Ван-дер-Лайдена как целое событие, имеющее первостепенное значение; и друзья Ван-дер-Лайденов и их родственники считались с этим.

В данном случае ее решимость свидетельствовала о том, что она считает сам случай «из ряда вон выходящим», а миссис Ачер — чересчур навязчивой. Но, чтобы никто не подумал, что она настроила себя заранее, почтенная дама добавила, улыбаясь им одними глазами: «Генри всегда так рад вас видеть, Аделина! И он с удовольствием поздравит Ньюлэнда».

Двойные двери торжественно растворились, и на пороге появился сам мистер Генри Ван-дер-Лайден, — высокий, худощавый, с замороженной, как и у его супруги, приветливостью в глазах, которые были не бледно-голубые, как у нее, а серые. На нем был хорошо подогнанный по фигуре сюртук. Светлые его волосы со временем обесцветились, как и у жены; и даже нос у него был такой же прямой, как у нее.

Мистер Ван-дер-Лайден, как и полагалось кузену, тепло поприветствовал миссис Ачер, негромко произнес слова поздравления (почти те же самые, которые использовала его супруга), в адрес Ньюлэнда, и позволил себе расположиться в одном из обитых парчой кресел с непринужденностью правящего государя.

«Только что окончил чтение „Таймс“, — сказал он, складывая вместе свои длинные пальцы. — В городе я так занят по утрам, что предпочитаю просматривать газеты во время завтрака. Это так удобно при моей занятости!»

«Превосходная мысль, — заметила миссис Ачер. — А вот дядя Эгмонт, помнится, откладывал чтение утренних газет до обеда».

«Да, отец не любил спешки. Но теперь мы живем в мире сплошной суеты», — сказал мистер Ван-дер-Лайден, старательно подбирая каждое слово и медленно обводя взглядом просторную белую гостиную, которая, по мнению Ачера, как нельзя более соответствовала имиджу хозяев.

«Но, надеюсь, мы не помешали тебе читать?» — с легкой тревогой в голосе спросила его жена.

«О, нет!» — поспешил он ее успокоить.

«Тогда я бы хотела, чтобы Аделина все рассказала тебе».

«Вообще-то дело касается Ньюлэнда», — заметила миссис Ачер, улыбаясь, и принялась объяснять, в какое неприятное положение попала миссис Ловелл Мингот, получив почти от всех приглашенных письма с отказами.

«И, конечно, — закончила она, — Августа Велланд и Мэри Мингот обе чувствуют, что вам следует узнать об этом, — особенно в свете помолвки Ньюлэнда».

«О!» — воскликнул мистер Ван-дер-Лайден, слегка опешив.

В воцарившейся тишине каминные часы с бронзовой инкрустацией, стоявшие на мраморной полке, угрожающе тикали, словно в них была вмонтирована бомба замедленного действия. Ачер с благоговейным трепетом смотрел на две неподвижные стройные фигуры, с олимпийским спокойствием восседавшие рядом друг с другом. Отпрыски знаменитых родов не желали нарушать преемственность поколений и низлагать с себя венец величия, возложенный им на голову самой Судьбой. Они жили без излишеств, но элегантно, и пожинали невидимый урожай, чьи семена были брошены в плодородную землю Скайтерклифа их предшественниками. А по вечерам они все так же, следуя традиции, раскладывали пасьянс.

Мистер Ван-дер-Лайден первым пришел в себя.

«Так вы и в самом деле считаете, что здесь дело не обошлось без намеренного вмешательства Лоренса Лефертса?» — спросил он, обращаясь к миссис Ачер.

«Вне всякого сомнения, сэр! Ларри порой заходит слишком далеко… Если моя кузина Луиза не возражает, позволю себе упомянуть о его скандальной связи с женою почтмейстера (рядом с их поместьем есть один городок) или с кем-то в этом роде. А когда бедняжка Гертруда начинает подозревать, что дело нечисто, он, опасаясь скандала, откалывает подобные номера, строя из себя моралиста и доказывая с пеной у рта, что непозволительно приглашать его супругу на встречу с людьми, с которыми у нее не должно быть ничего общего. Да он просто использует бедняжку Элен Оленскую, как громоотвод! Он и раньше часто так делал!»

«Ох уж эти Лефертсы!» — воскликнула миссис Ван-дер-Лайден.

«И не говорите, дорогая! — отозвалась миссис Ачер. — Что подумал бы дядя Эгмонд, услышав, как Лоренс Лефертс восстает против кого-нибудь? До чего докатилось наше общество!»

«Точнее, некоторые его члены», — холодно произнес мистер Ван-дер-Лайден.

«Эх, если бы вы и Луиза могли почаще выезжать в гости!» — вздохнула миссис Ачер. И тут же поняла, что сплоховала: Ван-дер-Лайдены всегда болезненно относились к любой, пусть даже завуалированной, критике своего уединенного существования. Они считались признанными арбитрами светской жизни, их слово было законом (по крайней мере для многих). Они это знали и благодарили судьбу за то, что она им посылала. От природы они были стеснительными людьми, и, как уже упоминалось выше, жили уединенно в лесной тиши Скайтерклифа. Они старались как можно реже выбираться в город, а когда делали это, то отклоняли все приглашения, ссылаясь на состояние здоровья миссис Ван-дер-Лайден. Ньюлэнд поспешил на выручку к своей матери:

«Все в Нью-Йорке знают, что вы с миссис Ван-дер-Лайден пользуетесь исключительным влиянием. Вот почему миссис Мингот чувствует себя обязанной посоветоваться с вами, как предотвратить скандал, который назревает вокруг графини Оленской».

Миссис Ван-дер-Лайден переглянулась со своим мужем.

«Этот принцип мне не нравится, — сказал, наконец, мистер Ван-дер-Лайден. — Если представители известного клана поддерживают свою… э… заблудшую овечку, — чего еще желать?»

«И я так думаю», — кивнула миссис Ван-дер-Лайден с таким видом, точно ей в голову пришла оригинальная мысль.

«Я понятия не имел, — продолжал мистер Ван-дер-Лайден, — что дело так далеко зашло». Он сделал паузу и снова посмотрел на свою жену:

«Кажется, дорогая, эта графиня Оленская — наша дальняя родственница, — так, седьмая вода на киселе, по линии первого мужа Медоры Мэнсон. Так или иначе, мы с ней уж точно породнимся, когда состоится свадьба Ньюлэнда.»

Он повернулся к Ньюлэнду и спросил:

«Вы читали утреннюю „Таймс“, Ньюлэнд?»

«Да, конечно, сэр», — ответил молодой человек, который обычно «проглатывал» с полдюжины страниц за чашкой кофе.

Супруги снова переглянулись. Две пары выцветших голубых глаз долго вели немые переговоры. Но вот миссис Ван-дер-Лайден чуть раздвинула губы в улыбке. Судя по всему, она правильно истолковала значение взгляда своего мужа и была готова подыгрывать ему.

Мистер Ван-дер-Лайден сказал, обращаясь к миссис Ачер:

«Если здоровье Луизы позволит ей (и я прошу вас передать мои слова миссис Ловелл Мингот), мы будем счастливы… э… занять места Лефертсов за ее обеденным столом, — он снова сделал паузу, стараясь понять, уловили ли остальные скрытую в его словах иронию. — Но не знаю, может ли миссис Мингот и в самом деле рассчитывать на наше присутствие». Миссис Ачер сочувственно вздохнула. «Но Ньюлэнд говорит, — продолжал он, — что читал утреннюю „Таймс“; поэтому, вероятно, он видел фотографию родственника Луизы, князя Сан-Острейского. Он прибывает сюда на следующей неделе на теплоходе „Россия“. Князь намерен подготовить к Международной регате, которая состоится следующим летом, свою яхту „Минерва“. Потом он собирается поплыть под парусами в Тревенну и там принять участие в охоте». Мистер Ван-дер-Лайден перевел дыхание и продолжал с возрастающей теплотой в голосе: «Прежде, чем отвезти его в Мэриленд, мы решили устроить небольшой прием в его честь и пригласить на него несколько друзей. Но вначале, разумеется, мы пригласим всех отобедать. Я уверен, что Луиза будет так же рада, как и я, если графиня Оленская позволит включить ее имя в список гостей». С этими словами он поднялся, слегка поклонился своей кузине и добавил: «Думаю, Луиза разрешит мне сказать за нее, что она сама завезет приглашение с визитками, — с нашими визитками, конечно! Она как раз сейчас собирается выезжать…»

Миссис Ачер поняла намек мистера Ван-дер-Лайдена: к подъезду уже подали ландо хозяев, запряженное четверкой гнедых. Оставаться дольше было неудобно, поэтому она поспешно поднялась, неловко поблагодарив супружескую чету. Миссис Ван-дер-Лайден улыбнулась ей улыбкой Эсфири, но ее муж протестующе поднял руку.

«Вам не за что благодарить нас, дорогая Аделина; в самом деле, не за что! Подобные недоразумения не должны происходить в таком городе, как Нью-Йорк. И я постараюсь сделать все, от меня зависящее, чтобы этот нонсенс не вносил беспокойства в нашу жизнь».

Он произнес эту маленькую речь с достоинством императора, провожая миссис Ачер и Ньюлэнда до дверей.

Через пару часов весь Нью-Йорк облетела весть, что просторное ландо, в котором миссис Ван-дер-Лайден выезжала всегда, в любое время года, видели стоящим у дверей дома старой миссис Мингот. Был передан большой квадратный конверт; и в тот же вечер в Опере мистер Силлертон Джексон утверждал со знанием дела, что в этом конверте находилось приглашение для графини Оленской на прием, который Ван-дер-Лайдены устраивали на предстоящей неделе в честь их благородного кузена, князя Сан-Острейского.

Молодые люди, стоявшие в клубной ложе, обменялись многозначительными улыбками и посмотрели в сторону Лоренса Лефертса, беззаботно сидевшего на переднем ряду. Он теребил свои длинные золотистые усы и, когда певица замолчала, глубокомысленно изрек: «В роли сомнамбулы хороша одна лишь Пэтти! Никого другого я не признаю».

Глава восьмая

Итак, весь Нью-Йорк признал, что графиня Оленская себя скомпрометировала.

Впервые она вошла в жизнь Ньюлэнда Ачера, когда ей было всего девять или десять лет. Ей прочили блестящее будущее, и многие считали, что это прелестное дитя достойно кисти художника. Ее родители любили скитаться по белу свету, но после детства, проведенного «на колесах», она потеряла их обоих, и опеку над девочкой приняла на себя ее тетя, Медора Мэнсон, которая тоже много путешествовала, но, в конце концов, возвратилась в Нью-Йорк, где и обосновалась.

Бедная Медора, дважды овдовев, всегда возвращалась домой «зализывать раны», каждый раз покупая дом на свое имя все скромнее и скромнее. Она привозила с собой то нового мужа, то приемную дочь. Но через несколько месяцев она либо ссорилась со своим мужем, либо с дочерью. История всякий раз повторялась. Когда это случалось, Медора продавала дом по дешевке и вновь пускалась в странствия. И поскольку мать ее была урожденной Рашворд, никого не удивляло, что ее последний брак оказался неудачным. (Она вышла за одного из этих ненормальных Чиверсов). А посему Нью-Йорк снисходительно смотрел на все ее выходки. Но когда она возвратилась из Европы с маленькой осиротевшей племянницей, чьи родители были в свое время здесь популярны, несмотря на свое, достойное сожаления, пристрастие к путешествиям, люди начали жалеть малютку, попавшую в «плохие руки».

Все старались проявить заботу о маленькой Элен. Впрочем, глядя на ее смуглые розовые щечки и тугие косы, никто бы не подумал, что эта веселая девочка все еще носит траур по своим родителям. Медора нередко шла наперекор традициям, и тогда она полностью проигнорировала негласно установленные правила, которые предписывали всем овдовевшим американкам определенные нормы поведения. И когда мадам сошла на берег с теплохода, ее семейство было шокировано тем, что траурная вуаль, которую она носила по собственному брату, оказалась на семь дюймов короче, чем вуаль ее невестки. Что касается Элен, то на ней были малиновое шерстяное платье и янтарные бусы. Она выглядела совсем как цыганская девчонка.

Но никто в Нью-Йорке уже не удивлялся эксцентричным выходкам Медоры; поэтому только некоторые пожилые леди покачали головами при виде безвкусного наряда Элен, тогда как другие родственники уже давно расхваливали ее завидный цвет лица и жизнерадостность. Эта юная особа ничего не боялась и вела себя совершенно естественно и непринужденно. Она спокойно задавала вопросы, приводившие ее родственников в замешательство, и позволяла себе делать преждевременные комментарии. Девушка была пластичной, музыкальной и знала многие европейские песни и танцы. Она прекрасно исполняла испанский танец с шалью и неаполитанские серенады под гитару. Полное имя ее тети было миссис Медора Торли Чиверс. Получив некоторые привилегии от Папы Римского, она пожелала вернуть фамилию своего первого мужа и называла себя не иначе как миссис Марчионес Мэнсон (в Италии она могла легко переделать ее в Манзони).

Тетушка позаботилась о том, чтобы Элен получила кое-какое образование. Платили за него втридорога, но все, чему удалось научиться девочке, это рисовать с натуры (впрочем, раньше она об этом даже не мечтала) и играть в квартетах с профессиональными музыкантами.

Конечно, ничего хорошего из этого не вышло. И когда несколькими годами позже бедняга Чиверс скончался в сумасшедшем доме, его вдова (облаченная в странные одежды, весьма отдаленно напоминавшие траурные) вновь «снялась с якоря» и отбыла в Америку вместе с Элен, превратившейся в красивую, высокую девушку с блестящими глазами. Какое-то время после этого о них никто ничего не слышал. Затем все были поставлены в известность, что Элен стала женой сказочно богатого польского аристократа, о котором ходили разные толки.

Она познакомилась с ним на балу в Тюильри. Поговаривали, что ему принадлежали большой особняк в Париже, вилла в Ницце, дом во Флоренции и яхта, стоявшая на приколе в Коузе. Помимо всего этого, он владел обширными охотничьими угодьями в Трансильвании. Элен умчалась на крыльях ветра, и когда, несколько лет спустя, Медора, похоронив третьего мужа, вновь возвратилась в Нью-Йорк в подавленном состоянии и порядком обнищавшая, люди недоумевали, почему ее богатая племянница ничего не сделала для нее, поселившейся в какой-то жалкой конуре. Но вскоре всем стало известно, что брак самой Элен развалился, и, более того, случилось несчастье. Опозоренная девушка возвращалась домой, чтобы найти пристанище и забвение у своих родных.

Обо всем этом Ньюлэнд Ачер думал неделю спустя, в тот самый вечер, когда приглашенные собирались на прием в честь князя. Ньюлэнд наблюдал за торжественным появлением графини Оленской в гостиной Ван-дер-Лайденов. Этот прием был знаменательным событием, и молодой человек слегка волновался, не зная, как она поведет себя в подобной ситуации. Элен немного опоздала. Одна рука ее все еще была в перчатке, и ею молодая женщина пыталась застегнуть браслет на другой руке. Но в гостиную, в которой собиралось избранное общество Нью-Йорка, она вошла неторопливо, без легкой тени смущения на лице.

В центре комнаты она задержалась, осматриваясь, и улыбаясь всем одними глазами. Губы ее были плотно сжаты. В то же мгновение Ньюлэнд Ачер вынес ей окончательный приговор. От ее былого сияния и свежести не осталось и следа. Румянец давно сошел с некогда цветущих щек. Она была, пожалуй, слишком худой, измученной и выглядела старше своих лет (ей уже, должно быть, исполнилось тридцать).

И все же она обладала какой-то непонятной властью. То была власть красоты, оставившей на всем свою печать; она проявлялась в горделивой посадке головы, движении глаз, — не театральном, наигранном, но совершенно непринужденном. В этих задумчивых глазах светилась живая мысль. Ачер был поражен, заглянув в них. Они были необычайно выразительными.

В то же время графиня держалась раскованнее, чем большинство из присутствовавших дам; она немного разочаровала общество (судя по словам Дженни) тем, что оделась так просто, не отдав дань тогдашней моде. А ведь именно стильность и ценили более всего в Нью-Йорке. Все это потому, думал Ачер, что она уже не та, прежняя, живая Элен. Теперь, ее движения были замедленными, а низкий голос — слишком тихим. Она вся была такая тихая, не от мира сего. Нью-Йорк ожидал от дамы с прошлым более эксцентричного поведения.

Гостей ожидал роскошный стол. Обед у Ван-дер-Лайденов всегда считался церемонией особой, а поскольку на сей раз на нем присутствовал князь, их кузен, сама трапеза превратилась в некое священнодействие, напоминавшее церковный ритуал. Ачер не без удовлетворения отметил про себя, что только коренному нью-йоркцу было понятно различие между обыкновенным князем и князем Ван-дер-Лайденов. Нью-Йорк принимал аристократов «со стороны» сдержанно и, можно даже сказать, с нарочитой надменностью (одни лишь Стаферсы этим не грешили); но когда гости имели такие родственные связи, как у князя, их встречали радушно, как в добрые старые времена, так что они допустили бы великую ошибку, если б предпочли остановиться в каком-нибудь уединенном отеле, вроде «Debrett» (в нем останавливались такие высокопоставленные особы, что любой молодой шутник, который не прочь был бы посмеяться над своим старым городом, смотрел на него с благоговейным трепетом).

Ван-дер-Лайдены сделали все, от них зависящее, чтобы подчеркнуть важность этого события. Были выставлены награда Дюка Севре времен Георга II Тревеннского, кубок Ван-дер-Лайдена, подаренный ему как участнику Восточно-Индийской кампании, и приз Дедженита, выигранный последним на дерби. Миссис Ван-дер-Лайден выглядела даже эффектнее, чем на портрете работы Кабанеля, а миссис Ачер, в жемчугах и изумрудах, доставшихся ей по наследству от бабушки, напомнила Ньюлэнду даму с миниатюры Исабэ. Все леди надели свои лучшие украшения, но поскольку прием этот был особенно торжественным и проходил в одном из лучших домов Нью-Йорка, чтившем старые традиции, почти все эти украшения были выполнены старинными мастерами. А на престарелой мисс Ланнингс (одну из старушке все-таки удалось уговорить прийти на прием) была надета светлая испанская мантилья. Она же с гордостью демонстрировала всем камеи своей матери.

Графиня Оленская была единственной молодой женщиной из числа приглашенных. Но когда Ачер бросил взгляд на полные лица дам в возрасте, увешанных алмазными ожерельями с пышными султанами из страусовых перьев в волосах, ему показалось, что они моложе, чем Элен. Ему страшно было представить, чего насмотрелись эти глаза, и что ей довелось пережить.

Князь Сан-Острейский, сидевший по правую руку от хозяйки, само собой разумеется, являлся героем дня. Но если графиня Оленская не так приковывала к себе внимание, как ожидалось, то главная фигура, ради которой все и затевалось, и вовсе затерялась среди приглашенных. Будучи благовоспитанным человеком (как и графиня), князь не позволил себе явиться на прием в охотничьем костюме, тем не менее, одежда на нем была поношенной и мешковатой, и носил он ее так небрежно (когда садился — сильно сутулился, закрывая чуть ли не всю манишку своей лопатообразной бородой), что можно было усомниться в том, что он наряжался к обеду. Это был низенький, широкоплечий, загорелый мужчина с мясистым носом, маленькими глазками и приятной улыбкой. Но говорил он редко. Когда он начинал бубнить себе что-то под нос, голос его звучал тихо, и несмотря на то, что гости старались делать частые паузы в надежде, что он когда-нибудь раскроет рот, его реплики не слышал никто, за исключением его соседей по столу.

Когда после обеда мужчины присоединились к дамам, князь сразу же направился к графине Оленской. Они уселись вдвоем в уголке и между ними почти тотчас же завязалась оживленная беседа. Казалось, князю было невдомек, что первым делом ему надлежало обменяться любезностями с миссис Ловелл Мингот и миссис Хедли Чиверс; а графине пришлось прервать разговор с дружелюбно настроенным ипохондриком, мистером Урбаном Дедженитом с площади Вашингтона, который, ради того, чтобы с ней познакомиться, нарушил свое золотое правило не выезжать с января по апрель.

Князь с графиней непринужденно болтали не меньше двадцати минут. Потом графиня поднялась и, пройдя через всю гостиную, села рядом с Ньюлэндом Ачером.

Нью-Йорк не припомнил случая, чтобы леди вот так, запросто оставляла одного джентльмена ради того, чтобы пообщаться с другим. Правила этикета требовали, чтобы дама сидела неподвижно (как идол) и ждала, пока джентльмен, желающий переговорить с ней, не подойдет и не сядет рядом. Но графиня, судя по всему, и не подозревала, что нарушает правила этикета. Она с непринужденной грацией сидела на софе в углу, рядом с Ачером, и смотрела на него добрыми глазами.

«Давайте с вами поговорим о Мэй», — предложила она.

Вместо ответа он спросил ее:

«Вы были знакомы с князем раньше?»

«О, да! Мы почти каждую зиму встречались с ним в Ницце. Он — настоящий бретер, этот князь! Его частенько видели в игорном доме». Она говорила это так просто и естественно, как если бы речь шла о том, что князь без ума от полевых цветов. После короткой паузы она добавила: «Такого зануды, как этот князь, мне еще не приходилось встречать!»

Это настолько воодушевило ее собеседника, что он позабыл о том, как она шокировала его в начале разговора. Это замечательно, что рядом с ним сидит молодая женщина, считающая князя Ван-дер-Лайденов скучнейшим человеком и отважно высказывающая свое мнение вслух.

Ему не терпелось расспросить ее о той жизни, которую она вела раньше. Он мог судить о ней лишь по беззаботным словам графини, сказанным ранее. Тогда она всего лишь приоткрыла завесу, а он боялся будоражить ее своими вопросами, поскольку воспоминания были не из приятных. Но прежде, чем он успел открыть рот, чтобы, в конце концов, поговорить с ней начистоту, она вернулась к интересовавшему ее предмету разговора.

«Мэй просто замечательная, не правда ли? Ни одна девушка в Нью-Йорке не сможет затмить ее ни красотой, ни умом. Вы очень ее любите?»

Ньюлэнд Ачер покраснел и рассмеялся: «Мужчина не может любить сильнее!»

Графиня продолжала в задумчивости разглядывать его. Казалось, она боялась упустить нечто важное из их разговора.

«Не думаете ли вы, что все же есть какой-то… предел?»

«Моему чувству? Если он и есть, то я его не вижу!» — насмешливо ответил молодой человек.

Она взглянула на него с возрастающей симпатией и покраснела.

«О, так у вас настоящий роман?» — живо спросила она.

«Самый романтичный из всех романов!»

«Как чудесно! Так значит, вы сами нашли друг друга? Я думала, что вас сосватали!»

Ачер окинул ее слегка презрительным взглядом.

«Не забывайте, — сказал он с тонкой улыбкой, — что в нашей стране все знакомятся сами!»

Яркий румянец залил ее щеки, и Ачер вдруг устыдился своих слов.

«Да, — ответила она, — я и забыла. Вы должны простить мне, если я временами допускаю кое-какие ошибки. Я не всегда помню, что здесь все хорошо по сравнению… по сравнению с теми местами, откуда я прибыла».

Она опустила глаза и стала рассматривать свой венецианский веер из орлиных перьев, лежавший у нее на коленях. Ачер заметил, как дрогнули ее губы.

«Мне так жаль! — воскликнул он импульсивно. — Но… не забывайте, что здесь вы среди друзей!»

«О, я знаю, знаю! Куда бы я ни направлялась, меня не покидает это ощущение. Потому-то я и вернулась домой. Я хочу перечеркнуть прошлое и снова стать настоящей американкой как Минготы, и Велланды, и вы с вашей замечательной матушкой, и все те люди, с которыми мы встретились сегодня. А вот и Мэй! Что ж, летите к ней на крыльях ветра, встречайте!» — добавила она, но сама осталась неподвижно сидеть на кушетке. Оторвав взгляд от двери, она снова воззрилась на молодого человека. Гостиные начали заполняться новоприбывшими гостями, и Ачер, взглянув туда, куда до этого смотрела мадам Оленская, увидел Мэй Велланд, вошедшую в комнату вместе со своей матерью. В белом с серебристой вышивкой платье, с посеребренной веточкой в волосах статная девушка напоминала Диану, только что возвратившуюся с охоты.

«О, — прошептал Ачер, — у меня столько соперников! Смотрите, они уже ее окружили! А вот и князя ей представили!»

«Тогда побудьте со мною еще чуть-чуть», — тихо прошептала мадам Оленская, слегка касаясь его колена своим пышным веером. Прикосновение это было едва ощутимым, но он воспринял его, как ласку, и слегка вздрогнул.

«Да, пожалуй, мне лучше остаться», — пробормотал он так же тихо, не слыша звука собственного голоса. Но в тот момент появился мистер Ван-дер-Лайден в сопровождении старого мистера Урбана Дедженита. Мадам Оленская приветствовала их сдержанной улыбкой, и Ачер, чувствуя на себе взгляд хозяина, поднялся, освобождая ему место возле графини.

Мадам Оленская протянула ему руку на прощание, словно уже настало время расставаться, и сказала:

«Завтра, после пяти, буду ждать вас у себя!»

С этими словами она поднялась и вышла, освободив место для мистера Дедженита.

«Завтра..». — машинально повторил Ачер. Странно, но ведь они не условились о предстоящей встрече заранее; более того, во время разговора графиня и словом не обмолвилась о том, что хочет его видеть.

В дверях он столкнулся с Лоренсом Лефертсом, высоким и интересным, прибывшим вместе со своей супругой, которую хотел представить собравшимся. Ачер слышал, как Гертруда, улыбнувшись графине своей широкой, добродушной улыбкой, заметила:

«Но мне кажется, мы с вами вместе брали уроки танцев, когда еще были детьми…»

За спиной мадам Оленской толпились пары, отказавшиеся прибыть на прием в ее честь к миссис Ловелл Мингот. Теперь они униженно ждали своей очереди быть ей представленными. Как сказала миссис Ачер: «Когда Ван-дер-Лайдены пожелают, они знают, как преподать урок!»

К сожалению, это случалось не так уж часто!

Молодой человек ощутил, как его слегка тронули за руку, и увидел миссис Ван-дер-Лайден, смотревшую на него сверху вниз. На фоне черного бархатного платья, как звезды в ночи, горели крупные алмазы — фамильные драгоценности.

«Как мило, Ньюлэнд, что вы столько времени провели в обществе мадам Оленской! Я даже попросила вашего кузена Генри прийти к вам на выручку».

Ачер рассеянно улыбнулся, и она добавила, стараясь подбодрить его, так как считала его от природы застенчивым:

«Мэй просто расцвела! Князь считает, что она — самая красивая девушка в этой комнате».

Глава девятая

Графиня Оленская сказала: «после пяти». Ровно в половине шестого Ньюлэнд Ачер позвонил в дверной колокольчик дома, покрытого потрескавшейся, как старые фрески, штукатуркой. Маленький балкон с затейливой чугунной решеткой был весь увит глицинией. Графиня купила этот небольшой домик у Медоры, которая вновь отправилась в странствие. Он находился на Двадцать третьей улице, в одном из отдаленных районов Нью-Йорка в западной его части.

Поселиться в таком странном месте? Зачем? По соседству с ней жили портнихи, птицеловы и пишущая братия. Пройдя дальше по этой замызганной улице, Ачер увидел полуразрушенное деревянное строение, стоявшее в глубине тротуара, в котором ютился писатель и журналист по имени Винсент, — Ньюлэнд время от времени встречался с ним в клубе. Винсент не приглашал к себе, но как-то раз, когда они вместе с Ачером бродили по ночному городу, он показал ему свой дом и, когда они миновали его, вопросил, поежившись при этом, живут ли в таких дырах человеческие существа в других столицах.

Дом, который принадлежал теперь мадам Оленской, немногим отличался по своему внешнему виду от того строения, — разве что с оконных рам его еще не успела сойти краска. И когда Ачер осматривал жалкий фасад, он подумал, что польский граф разрушил не только будущее этой девушки, но и ее иллюзии.

Молодой человек неудачно провел день. Обедал он у Велландов в надежде, что потом ему позволят увести Мэй на прогулку в парк. Он хотел всецело завладеть ее вниманием, сказать, как очаровательна она была накануне вечером, и как он гордится ею, и… поторопить со свадьбой. Но миссис Велланд решительно запротестовала, напомнив ему, что они нанесли визиты меньше чем половине родственников; когда же он намекнул на то, что неплохо было бы назначить день бракосочетания, она приподняла свои строгие брови и многозначительно вздохнула: «Двенадцать дюжин всякой всячины в приданое… Вышивка ручной работы!»

Втиснувшись в семейное ландо, они объезжали родных Мэй, останавливаясь то у одного подъезда, то у другого. В полдень, когда этот «круг почета» был завершен, Ачер расстался со своей возлюбленной. Молодого человека не покидало ощущение, что его показывали, как трофей, как дикое животное, попавшееся в сети ловкого охотника. Он полагал, что это чтение учебника антропологии навеяло ему столь странные образы: все это было вполне естественным проявлением родственного чувства со стороны людей, с которыми ему предстояло связать свою судьбу. Но когда он вспомнил, что Велланды отложили свадьбу до осени, и подумал, каким сплошным кошмаром будет его жизнь до тех пор, пока они с Мэй не поженятся, настроение его окончательно испортилось.

«А завтра, — крикнула ему вдогонку миссис Велланд, — мы посетим Далласов и Демпсонов!»

Тут молодого человека осенило, что они объезжают всех по списку, составленному миссис Велланд в алфавитном порядке, и что они находятся в самом его начале.

Он решил ничего не говорить о просьбе (правильнее было бы сказать приказании!) графини Оленской навестить ее в этот день. Но в те быстротечные минуты, когда они с Мэй оставались наедине, он несколько раз порывался это сделать, и не сделал. Не стоит об этом даже упоминать, думал он. Мэй определенно хочет, чтобы он был особенно внимателен с ее кузиной. Ведь именно это ее желание побудило их раньше назначенного срока объявить о помолвке. Ачера посетила странная мысль, что если бы не прибытие графини, он, скорее всего, так бы и остался если не холостяком, то, по крайней мере, свободным человеком. Но Мэй так этого хотелось, что он (как ни странно, с некоторым облегчением) чувствовал себя обязанным и в дальнейшем оказывать всяческую поддержку графине. В то же время, он считал вполне допустимым, наносить графине визиты без ведома своей невесты.

Когда он стоял у дверей дома мадам Оленской, любопытство победило в нем все остальные чувства. Его озадачил повелительный тон, которым она высказала свою настойчивую просьбу. Он пришел к выводу, что эта женщина только производит впечатление простой и наивной, но на самом деле таковой не является.

Двери отворила смуглая служанка, судя по всему, иностранка. Ачер почему-то решил, что она с Сицилии, глядя на ее цветастую шаль, которой она прикрывала пышную грудь. Она поприветствовала его своей белозубой улыбкой и, отвечая на все вопросы отрицательным покачиванием головы, из чего следовало, что она не понимает ни слова, провела его через маленький холл в гостиную с зажженным камином. В комнате никого не было, и служанка оставила его в ней надолго одного гадать, отправилась ли она доложить своей хозяйке о его приходе, или вообще не поняла, зачем он здесь. Он подумал, что неплохо было бы подвести стрелки часов в доме. По крайней мере часы, висевшие в гостиной, чудовищно отставали. Ачер слышал, что в южных странах люди общаются между собой большей частью на языке мимики и жеста. И он ломал себе голову над тем, какой смысл вкладывала эта служанка в свои улыбки, и что она хотела сказать ему, когда пожимала своими круглыми плечами. Он был подавлен тем, что совершенно ничего не понимал. Наконец она вернулась, держа в руке лампу. К тому времени Ачер уже успел сложить из итальянских слов, почерпнутых из бессмертных произведений Данте и Петрарки, вполне законченную фразу. В ответ он услышал:

«La signora e fiori; ma verra subito»; и решил, что это означает: «Синьоры нет дома, но она скоро будет».

То, что предстало его взору при тусклом свете лампы, было совершенно не похоже на те интерьеры гостиных, которые он привык видеть. Он был наслышан о том, что графиня Оленская привезла с собой часть своей домашней коллекции. Все, что ей удалось вывезти, она называла «обломками кораблекрушения». К ним причислялись: изящный столик из черного дерева, греческая бронзовая статуэтка (само очарование!), и красный персидский ковер, прибитый гвоздями к стене, оклеенной выцветшими обоями. По обе стороны от него висели две итальянские картины в старинных рамах.

Ньюлэнд Ачер гордился своими познаниями в области итальянского искусства. Еще в детстве он зачитывался Раскиным и перечитал почти все книги Джона Эддингтона, Симонда, «Эйфорию» Вернона Ли, эссе П. Г. Гамертона и замечательный трактат Вальтера Патера «Ренессанс». Он мог часами говорить о творчестве Боттичелли, и вскользь — о работах Фра Анджелико.

Но эти картины были для него загадкой, ибо не походили ни на одно из полотен, которые ему довелось увидеть во время путешествия по Италии. Возможно, такому восприятию способствовала непривычная обстановка, в которой он находился. Он был один, не считая служанки, в этом странном пустом доме, где никто, по-видимому, его не ждал. Он уже начал сожалеть о том, что так и не сказал Мэй Велланд о приглашении, которое получил от графини Оленской. А что, если его невеста решит проведать свою кузину? Что она подумала бы, увидев его сидящим в интимном полумраке у домашнего очага другой женщины?

Но раз уж он пришел, то нужно ждать. Ачер поглубже уселся в кресло и вытянул ноги поближе к огню.

В высшей степени странно: приглашает человека таким повелительным тоном и забывает о том, что сама назначила встречу! Если бы Ачера не одолевало любопытство, он был бы, пожалуй, уязвлен. Но сама атмосфера, царившая в этой комнате, была настолько необычайной, что в нем проснулся дух авантюризма; ему хотелось узнать, что произойдет дальше, и когда на фоне этих декораций начнет разворачиваться действие. Ему и раньше приходилось бывать в гостиных с персидскими коврами и итальянскими картинами на стенах; но его поразило то, что обшарпанный дом Медоры Мэнсон, с жалким палисадничком за окнами, засеянным пампасовой травой, и статуэтками пастушек на каминной полке, одним мановением руки был преображен в такое вот уютное гнездышко (с иностранным налетом). Потребовалось лишь со вкусом подобрать несколько предметов обстановки и разместить их так, чтобы в комнате создалась романтическая и даже сентиментальная атмосфера. Ачер силился понять, в чем тут секрет, и находил разгадку этой тайны в особом расположении стульев и столов; в том, что в высокой вазе, стоявшей на столике, рядом с его локтем, красовалось всего две красных розы (а не дюжина, как это было принято здесь, в Нью-Йорке); в слабом аромате, не духов, которыми стремятся надушить носовые платки, а той сладкой смеси запахов, что витает над восточными базарами (в ней можно было различить запах турецкого кофе, амбры и засушенных роз).

Ачер задался вопросом, как бы Мэй Велланд украсила свою гостиную. Он знал, что мистер Велланд, во всем стремившийся находить красоту, уже успел присмотреть для них недавно выстроенный дом на Тридцать девятой улице в восточном районе города. Поблизости практически не было других домов, что позволило строителям «развернуться» и возвести особняк из светлого желто-зеленого камня, который молодые архитекторы начали использовать в знак протеста против преобладания в нью-йоркских застройках коричневого камня, напоминавшего замороженный шоколадный соус.

Что касается Ачера, то он с удовольствие отложил бы решение жилищного вопроса: ему хотелось попутешествовать вдвоем с Мэй. Но хотя Велланды и одобрили идею продолжительного свадебного путешествия (почему бы не растянуть «медовый месяц» на полгода? Можно было бы даже провести всю зиму в Египте…), все же они были тверды в своем намерении подготовить «уютное гнездышко» к возвращению молодых. Ачер чувствовал, что его судьба уже предрешена: всю оставшуюся часть своей жизни он будет подниматься по желтовато-зеленой каменной лестнице, держась за чугунные перила; потом он будет проходить роскошный вестибюль и попадать в холл, обитый лакированными деревянными панелями. Но на пороге холла его воображение замирало. Ему не хватало фантазии, чтобы представить себе, как Мэй обставит гостиную наверху, хотя он предполагал, что из ее окон будет виден залив.

Похоже, сама Мэй склонялась к тому, чтобы обставить гостиную также, как это сделали ее родители: то есть обить стены пурпурным и желтым сатином, расставить мебель стиля «буль» и позолоченные горки с фарфоровыми сервизами. Он и не ожидал, что Мэй захочет как-нибудь иначе украсить свой дом; он лишь надеялся, что она позволит ему обставить библиотеку по собственному усмотрению, — пожалуй, он предпочел бы настоящую истлейкскую мебель и простые книжные полки без стеклянных дверок.

Пышногрудая служанка снова вошла в гостиную, задернула занавески на окнах, подложила в камин дров и бодро сказала: «Verra-verra».

Когда она удалилась, Ачер поднялся и начал ходить туда-сюда по комнате. Стоит ли ему ждать дольше? И как это его угораздило попасть в такое дурацкое положение? А что если он не так понял графиню Оленскую? Может, она и не собиралась его приглашать?

Но вот раздался цокот копыт по булыжной мостовой, и вскоре у дверей дома остановился экипаж; Ачер слышал, как кто-то открыл дверцу. Раздвинув занавески, он выглянул на улицу, над которой уже опустились голубые сумерки. Ему в лицо ударил свет уличного фонаря, и он увидел английскую двухместную карету, запряженную чалой лошадью. Она принадлежала Джулиусу Бьюфорту. Сам банкир вышел из нее и помог спуститься мадам Оленской. Бьюфорт стоял, держа шляпу в руке, и что-то быстро говорил графине. Молодому человеку показалось, что мадам Оленская ответила ему отрицательно. Они обменялись рукопожатием, и Бьюфорт снова уселся в карету, а мадам Оленская стала подниматься по ступенькам.

Войдя в гостиную, она нисколько не удивилась, увидев в ней Ачера. Казалось, она вообще уже ничему не удивлялась.

«Ну и как вам понравился мой странный дом? — спросила она. — Я здесь — как в раю».

Говоря все это, она сняла свою бархатную шапочку и, небрежно бросив ее вместе со своим длинным плащом в сторону, посмотрела на молодого человека задумчивыми глазами.

«Вы обставили его просто превосходно», — сказал он и остался весьма недоволен своим банальным ответом. Он почувствовал себя связанным по рукам и ногам собственным желанием говорить как можно проще и доступнее.

«О, это всего лишь жалкая конура! Мои родственники в ужасе бежали отсюда. Но в любом случае здесь не так тоскливо, как у Ван-дер-Лайденов».

Ачер стоял, как громом пораженный, ибо не нашелся еще человек, отважившийся сказать, что дома у Ван-дер-Лайденов тоскливо. Те немногие привилегированные особы, которые удостаивались чести быть приглашенными к высокой чете, испытывали благоговейный трепет, входя в заветный дом, и неизменно находили его «восхитительным»! Но он почему-то был рад, что Элен не разделяла всеобщие страсти по дому Ван-дер-Лайденов.

«Вы все подобрали с таким вкусом», — добавил он.

«Люблю маленькие дома, — заявила она. — Но больше всего мне нравится быть дома, в родной стране и в моем родном городе. А еще я люблю одиночество…»

Говорила она так тихо, что Ачер с трудом уловил смысл ее последней фразы; и он по-своему понял ее.

«Вам так нравится жить одной?»

«Да; но только в том случае, если мои друзья не дают мне чувствовать себя одинокой». Она устроилась в кресле рядом с камином и сказала:

«Настасья сейчас принесет нам чай», — и, пригласив его снова занять кресло, в котором он сидел до того, как она вошла, добавила: «Как я погляжу, вы успели облюбовать себе этот уголок…»

Откинувшись на спинку кресла, она положила руки под голову и смотрела на пламя в камине из-под полуопущенных век.

«Эти вечерние часы я люблю больше всего, а вы?»

Он ответил с достоинством:

«Боюсь, что вы забыли, который сейчас час. Должно быть, в обществе Бьюфорта вы потеряли счет времени!»

Она с изумлением взглянула на него.

«Неужели я заставила вас долго ждать? Мистер Бьюфорт показывал мне несколько домов, так как, судя по всему, в этом никто не позволит мне задержаться…»

Потом она вдруг словно позабыла и о Бьюфорте, и о нем самом, и направила разговор в иное русло.

«Люди, живущие в других городах, не так настроены против того, чтобы их друзья или родственники селились в эксцентричных кварталах. Но какая разница, где жить? Мне говорили, что здесь обосновалась вполне приличная публика».

«Да, но район не престижный!»

«Престижный! Вас всех волнует престиж, а на моде вы просто помешаны. Но стоит ли гоняться за модой, когда можно самим ее создавать? Но… должно быть, я слишком долго жила независимо; теперь мне хочется делать то же самое, что и вы все. Я хочу быть в безопасности и чувствовать, что обо мне заботятся».

Он был тронут, как и накануне вечером, когда она заговорила о том, что нуждается в защите.

«Ваши друзья хотят, чтобы вы чувствовали себя за ними, как за каменной стеной. Нью-Йорк — абсолютно безопасное место», — добавил он, и в его голосе прозвучали иронические нотки.

«О, в самом деле? Все так говорят! — воскликнула она, пропуская мимо ушей скрытую насмешку. — Быть здесь — все равно, что отдыхать на каникулах после успешно сданной сессии».

Аналогия была достаточно хорошо продумана, но она не пришлась по душе Ньюлэнду. Он мог позволить себе с сарказмом говорить о Нью-Йорке, но ему не нравилось, когда другие принимались вторить ему, при этом толком не зная нью-йоркской жизни. Интересно, осознает ли она, что за мощный механизм — этот город? А ведь нью-йоркская машина почти сокрушила эту хрупкую молодую женщину! Обед у Минготов, который чуть было не сорвался по причине социальных предрассудков, должен был кое-чему научить графиню. Разве птичка еще не поняла, что попала в другую клетку? Неужели она не почувствовала, что они, Ачеры, вызволили ее из беды, или ее совсем ослепил триумф на приеме у Ван-дер-Лайденов? Ачер был склонен думать, что так оно на самом деле и было. Он вдруг осознал, что в ее представлении нью-йоркское общество однородно; догадка эта потрясла его.

«Вчера вечером, — сказал он, — весь Нью-Йорк был у ваших ног. И Ван-дер-Лайдены ничего не могли с этим поделать!»

«Ну что вы! Они все — такие милые! Вечер удался на славу! И, похоже, эти Ван-дер-Лайдены — важные персоны».

Определение было не вполне адекватно. В том же духе она могла рассказывать о чаепитии у старушек Ланнингс.

«Ван-дер-Лайдены, — начал Ачер несколько напыщенно, — представители самого влиятельного рода Нью-Йорка. К сожалению, здоровье у миссис Ван-дер-Лайден оставляет желать лучшего, а поэтому принимают они крайне редко».

Она опустила руки на колени и все так же задумчиво посмотрела на него.

«Так в этом и есть их секрет?»

«Какой секрет?»

«Секрет их неограниченного влияния. Оказывается, они претворили в жизнь старый принцип: „Разделяй и властвуй“, и спокойно правят доброй половиной Нью-Йорка из своего заточения!»

Ачер покраснел немного и растерянно уставился на нее. Он вдруг почувствовал, что удар достиг цели. Она дунула на карточный домик Ван-дер-Лайденов, и он тут же рассыпался. Эта мысль позабавила его и он, засмеявшись, без колебаний отдал на откуп Ван-дер-Лайденов.

Настасья принесла чай в японских чашках без ручек и неглубокие тарелки, накрытые сверху салфетками. Поднос она поставила на невысокий столик.

«Но объясните мне все тонкости, — все, что я должна знать об этом обществе, — продолжала графиня Оленская, подавшись вперед, чтобы передать ему чашку. — Да, да, именно вы и откроете мне глаза на все те вещи, которые я до сих пор не замечала».

Она раскрыла миниатюрный золотой портсигар и вытащила из него сигаретку. В камине лежала длинная лучина, с помощью которой она закурила ее.

«Мы с вами вполне могли бы помогать друг другу. Только мне ваша помощь нужна куда больше! Вы всегда говорите мне, что следует делать».

С его языка уже готово было сорваться предупреждение: «Не разъезжайте по улицам в карете Бьюфорта,» — но он уже настолько глубоко окунулся в атмосферу этой гостиной, что понял: это ни к чему не приведет. С равным успехом можно было советовать коммерсанту, заключающему договор о поставке роз из Самарканда, продавать в Нью-Йорке зимнюю обувь. Нью-Йорк и Самарканд — на разных концах планеты, и если они с Элен и в самом деле решат оказывать друг другу поддержку, то она должна, прежде всего, помочь ему дать объективную оценку всему происходящему в его родном городе. Если перевернуть телескоп и заглянуть в него не с того конца, — этот город покажется таким крошечным и далеким. Но если изучать его из Самарканда по всем оптическим правилам, то многое можно разглядеть.

В камине полыхали дрова, и графиня, наклонившись над огнем, вытянула свои руки, почти касаясь тонкими пальцами с овальными ногтями языков пламени. Огонь осветил ее темные локоны, выбившиеся из прически, и Ачеру показалось, что ее лицо при этом неровном свете выглядит бледнее, чем на самом деле.

«Здесь у вас будет множество других советчиков», — заметил Ачер, почему-то начиная завидовать им.

«Вы имеете в виду моих тетушек? Или мою старенькую бабушку? — она старалась рассмотреть все возможности… — Они все немного обижены на меня за то, что я поселилась тут одна, — особенно, моя бедная бабушка! Она так хотела, чтобы я все время жила только с ней! Но мне нужна была свобода…»

Ачеру понравились те простота и теплота, с которыми она говорила о грозной Кэтрин. Он знал, почему Элен так жаждала одиночества, и сочувствовал ей. Но мысль о Бьюфорте продолжала беспокоить его.

«Я догадываюсь, какие чувства владеют вами, — молвил он. — Но все-таки, ваши родные могли бы давать вам советы, рассказывать о местных традициях, помочь вам выбрать свой путь, в конце концов».

Графиня приподняла тонкие черные брови.

«А что, Нью-Йорк и в самом деле напоминает лабиринт? А я-то думала, что все улицы в нем прямые, как Пятая Авеню, и все переулки пронумерованы!»

Она почувствовала его неодобрение и добавила с тонкой улыбкой, от которой все ее лицо сразу преобразилось:

«Если б вы знали, как мне нравится смотреть на эти прямые авеню и улицы, взбирающиеся на вершину холма и сразу же сбегающие с него вниз. И я в восторге от того, что здесь буквально на всем стоят этикетки!»

Он ухватился за эту мысль и подумал: «К сожалению, такие этикетки не ставятся на людях!»

«Возможно, я все упрощаю, но вы не стесняйтесь и предупреждайте меня, если я что-то делаю не так!» Она повернулась в его сторону и посмотрела на него.

«Здесь есть только двое людей, которые, как мне кажется, понимают меня и в состоянии все разъяснить. Это вы и мистер Бьюфорт.»

Ачер вздрогнул, когда она произнесла это имя; но потом он постарался взглянуть на вещи ее глазами и, поняв, что она имела в виду, проникся к ней жалостью и симпатией. Зло причинило ей столько горя, что она до сих пор не могла надышаться воздухом свободы.

Но стоило Ачеру начать сопереживать ей, как ему снова захотелось вывести Бьюфорта на чистую воду, — как ни противно было это делать.

Он ответил мягко: «Я понимаю вас. Но хотя бы на первых порах не отвергайте помощь своих старых друзей. Я говорю о пожилых дамах — вашей бабушке, Кэтрин Мингот, миссис Велланд, миссис Ван-дер-Лайден. Они любят вас и восхищаются вами и очень хотят помочь».

Она покачала головой и вздохнула: «Да, я знаю, знаю! Но они не любят, когда говорят то, что им не по вкусу. Тетя Велланд так прямо и заявила, когда я пыталась… Неужели никто не хочет знать правду, мистер Ачер? Жить среди людей, пусть даже и любезных, но которые все время варятся в собственном соку и затыкают тебе рот всякий раз, когда ты захочешь поставить их перед фактом, — все равно, что жить в пустыне».

Она вдруг закрыла лицо руками, и он увидел, как вздрагивают от рыданий ее худенькие плечи.

«Мадам Оленская! Ну, Элен, не надо так!» — воскликнул Ачер, вскакивая и склоняясь над ней.

Взяв ее руку, он начал гладить ее, как гладят маленьких детей, когда их нужно успокоить. Он шептал ей слова утешения. Но почти сразу же она освободилась и взглянула на него из-под влажных ресниц.

«Должно быть, здесь не принято плакать? Да, в этом счастливом городе, наверное, ни у кого нет причин, чтобы плакать!» — воскликнула она с коротким смешком, поправляя выбившиеся из прически пряди волос и склоняясь над чайником.

До него только что дошло, что он назвал графиню просто по имени, причем дважды. А она как будто этого и не заметила. В свой «телескоп» он увидел крохотную фигурку Мэй Велланд в белом — в Нью-Йорке…

Внезапно в дверях показалась голова Настасьи, и она что-то быстро сказала на своем превосходном итальянском.

Мадам Оленская издала удивленный возглас и, крикнув Настасье «Gia-gia», (джиа-джиа) снова принялась поправлять прическу. А в гостиную уже входил князь Сан-Острейский в сопровождении полной, розовощекой дамы в высоком черном парике и роскошном меховом манто.

«Дорогая графиня, я хочу представить вам свою давнишнюю знакомую, миссис Страферс. На прием ее не пригласили, а она мечтает познакомиться с вами!»

Князь мило улыбнулся, и мадам Оленская поднялась навстречу новым гостям, пролепетав слова приветствия. Казалось, она не понимала, что перед ней в высшей степени странная пара, а князь, скорее всего, не отдавал себе отчета в том, что поступил опрометчиво, явившись в дом графини без приглашения и, более того, приведя к ней свою знакомую.

«Горю желанием с вами познакомиться, дорогая!» — воскликнула миссис Страферс. Говорила она громко, и тембр ее голоса был вполне под стать султану из пышных перьев и высокому парику.

«Я хочу быть знакома со всеми, кто молод, интересен и обаятелен. Князь говорил, что вы без ума от музыки. Вы и сами музицируете, не так ли? Кстати, хотите послушать игру Джохима завтра вечером в моем доме? А знаете, я устраиваю нечто вроде салона по воскресеньям, когда Нью-Йорк не знает, чем себя занять! Так что я принимаю гостей и говорю им: „Развлекайтесь, друзья!“ Князь уверен, что Джохим вас очарует. К тому же, у меня вы непременно встретите своих знакомых».

Лицо мадам Оленской засияло от восторга.

«Как мило! Спасибо, князь, что вспомнили обо мне!»

Она пододвинула кресло к чайному столику, и миссис Страферс с удовольствием в нем расположилась.

«Я буду счастлива побывать у вас!»

«Вот и отлично, дорогая! И прихватите с собой своего молодого человека! — миссис Страферс небрежно махнула рукой в сторону Ачера. — Что-то не припоминаю вашего имени, но мы с вами определенно где-то встречались! Я со всеми пересекаюсь либо здесь, либо в Париже, либо в Лондоне. Вы, часом, не в дипломатическом корпусе? Вокруг меня вечно крутятся одни дипломаты! Вы тоже любите слушать музыку? Князь, непременно возьмите его с собой!»

Князь отозвался: «Ну, разумеется!» из глубины своей бороды, и Ачер поспешил откланяться. Он поклонился с неуклюжестью школьника, стоящего среди беззаботных и не обращающих на него ни малейшего внимания взрослых.

Впрочем, он нисколько не сожалел о том, что все так обернулось. Он желал лишь одного: чтобы все поскорее кончилось. В самом деле, стоит ли понапрасну тратить эмоции?

Когда он вышел на улицу, в зимнюю ночь, Нью-Йорк вновь стал казаться ему таким огромным и родным. И Мэй Велланд, конечно, была самой красивой девушкой не только в этом городе, но и в целом мире. Он зашел к своему торговцу цветами, чтобы заказать для своей невесты букет ландышей. Он забыл прислать их Мэй в то утро, и это его огорчало.

Пока Ачер писал записку на карточке и ожидал, когда ему принесут конверт, его взгляд случайно упал на букет чайных роз. Ему никогда не приходилось видеть розы такого золотистого цвета. Они словно хранили в себе солнечный свет. Первым его побуждением было отослать их Мэй вместо ландышей. Нет, не ее цветы эти розы: слишком уж они пышные и вызывающе-красивые. Внезапно поддавшись порыву, и почти не осознавая, что делает, он попросил хозяина уложить розы в длинную коробку. Он взял еще один конверт и, вложив в него свою визитную карточку, надписал на нем имя графини Оленской. Но когда молодой человек уже собирался уходить, он снова взял конверт и, вынув из него свою визитку, оставил его на коробке пустым.

«Их отнесут прямо сейчас?» — спросил он, кивая в сторону роз.

Торговец заверил его, что цветы будут доставлены сей же час.

Глава десятая

На следующий день он предложил Мэй «сбежать» с ним вместе на прогулку в парк сразу после ланча. В епископальном Нью-Йорке было заведено, чтобы дети сопровождали своих родителей на воскресные службы. Но в то утро миссис Велланд не пошла в церковь: слишком много накопилось дел, связанных с подготовкой к свадьбе. Одна ручная вышивка вороха вещей для приданного отнимала уйму времени.

Денек выдался чудесный. Голые ветви деревьев вдоль мола были сплошь покрыты инеем, словно ляпис-лазурью. Они аркообразно изгибались над заснеженной землей; казалось, вся поверхность усеяна мелкими, светящимися осколками кристаллов. В погожий день и Мэй сияла и разрумянилась на холоде. Она напоминала Ачеру молодой клен, прихваченный морозом. Он переполнялся гордостью всякий раз, когда видел, какими восхищенными взглядами окружающие провожают его невесту. Простая радость обладания таким сокровищем изгнала все сомнения из его души.

«Как чудесно, просыпаясь утром в своей комнате, вдыхать тонкий аромат свежих ландышей!» — пропела она.

«Вчера я поздно послал их вам. Утром совершенно не было времени…»

«Самое главное то, что вы делаете это по велению сердца, и оттого я люблю их еще больше. Эти цветы не были бы мне так дороги, если б вы присылали их в одно и то же время по утрам просто в силу заведенного порядка. Я знаю, так делал один учитель музыки… И Гертруде Лоренс Лефертс тоже присылал цветы строго по расписанию, — когда они были помолвлены».

«Неужели!» — рассмеялся Ачер; он был приятно поражен ее деликатностью и, искоса взглянув на ее румяную, как яблочко, щечку, почувствовал в себе достаточно сил и уверенности, чтобы сказать своей невесте о розах.

«Вчера, готовясь отослать вам ландыши, я увидел роскошные чайные розы и попросил упаковать их для мадам Оленской. Как вы думаете, я поступил правильно?»

«Как мило с вашей стороны! Любое проявление внимания так ее трогает! Но странно, что она об этом ничего не упоминала. Она обедала с нами сегодня и сказала, что мистер Бьюфорт прислал ей великолепные орхидеи, а наш кузен, Генри Ван-дер-Лайден, — целую корзину красных гвоздик из Скайтерклифа. По-моему, она просто счастлива, что получила их. Неужели, в Европе люди не посылают друг другу цветы? Во всяком случае, она считает, что это превосходная традиция».

«Ну, конечно, цветы Бьюфорта совершенно затмили мои!» — раздраженно сказал Ачер. Но потом он вдруг вспомнил, что в последний момент вынул из конверта свою визитку. И зачем только он заговорил об этих розах? Он хотел сказать Мэй: «Я ведь был вчера у вашей кузины», — но что-то удерживало его от этого. Если мадам Оленская ни словом не обмолвилась о его визите, ему самому было как-то неловко затевать разговор на эту тему. Но делать из этого тайну ему тоже не хотелось.

Чтобы отвлечься от грустных мыслей, он заговорил о планах на будущее — их будущее! — и о том, что миссис Велланд напрасно откладывает свадьбу на такой долгий срок.

«Долгий срок!.. Изабель Чиверс с Реджи были помолвлены два года, а Грейс с Торли — полтора. Куда нам, собственно, спешить?»

Это был традиционно-девичий вопрос, и Ачер устыдился своих мыслей, когда подумал, что Мэй, в сущности, еще ребенок. Вне всякого сомнения, она просто повторила то, что ей сказали ее родители. Да, но ведь ей скоро исполнится двадцать два! Ачер задавался вопросом, в каком возрасте «прекрасные дамы» начинают высказывать свои собственные мысли.

«Никогда, если, конечно, не предоставить им свободу слова», — подумал он, и в который раз вспомнил, как вышел из себя в присутствии мистера Силлертона Джексона, и свои собственные слова: «Женщины должны быть свободными, — такими же, как и мы, мужчины!»

Он чувствовал, что должен сделать все, чтобы с глаз этой молодой женщины упала пелена, и его задача — ввести ее в реальный мир. Подумать только, сколько ее предшественниц (женщин разных поколений) предпочитали тешить себя иллюзиями у домашнего очага! Ачер слегка вздрогнул, когда ему на ум пришли кое-какие новомодные советы, почерпнутые им в научной литературе; в этой связи ему особенно вспоминались рыбы-слепоглазки, живущие в пещерах под Кентукки. Глаза, как орган зрения, у них атрофированы: они им вроде бы в темноте и ни к чему. Но что если, когда он заставит Мэй Велланд открыть глаза, она не увидит вокруг ничего, кроме пустоты?

«Нам нужно все время быть вместе! И мы должны как можно больше путешествовать», — сказал он.

Ее лицо оживилось.

«Это было бы просто здорово!» — воскликнула она и призналась, что у нее страсть к путешествиям. Но вот ее мать едва ли поймет их тягу к переустройству мира, — и, прежде всего, их собственного.

«Ну, даже если и не поймет, — ничего страшного», — смело заявил молодой человек.

«Ньюлэнд! Вы такой оригинальный!» — всплеснула руками Мэй, сияя от восторга.

Его сердце забилось чаще, ибо он понял, что произнес именно те слова, которые молодые люди обычно говорят своим девушкам в аналогичных ситуациях; а Мэй, повинуясь инстинкту и следуя традициям, впитанным с молоком матери, отвечала ему именно так, как нужно. Даже ее восторженное замечание насчет оригинальности Ньюлэнда тоже было весьма типичным.

«Оригинальный?.. Нет, Мэй, мы все — как те самые куколки, которых вырезают, сложив пополам лист бумаги. Мы все — словно надписи на стене, выведенные по трафарету. Можем ли мы с вами, Мэй, вырваться из этого заколдованного круга?»

Он остановился и, в разгаре дискуссии, заглянул в лицо своей невесты. Она смотрела на него с нескрываемым восхищением.

«А мы возьмем и сбежим!» — засмеялась она.

«Если пожелаете…»

«Вы любите меня, Ньюлэнд! Я так счастлива!»

«Так давайте попытаемся стать еще счастливее!»

«Но ведь мы не можем вести себя так, как герои книжных романов».

«Но почему нет, почему?..»

Казалось, Мэй немного устала от его настойчивости. Она прекрасно понимала, что они все равно не смогут жить так, как в романах, но ей трудно было объяснить даже себе самой, почему она так считает.

«Я не достаточно умна, чтобы спорить с вами. Но не кажется ли вам, что все романы довольно вульгарны?» — сказала она, делая акцент на последнее слово, надеясь, что после этого Ньюлэнду вообще не захочется продолжать разговор.

«А вы так боитесь стать вульгарной?»

Такой вопрос явно шокировал ее.

«Разумеется, мне бы не хотелось, — да и вам, надо думать, тоже!» — ответила она немного раздраженно.

Ачер молчал, нервно постукивая палочкой по кончику своего ботинка. А Мэй, считая, что нашла верный способ прекратить затянувшуюся дискуссию, защебетала непринужденно:

«Кстати, я не говорила вам, что показывала Элен мое кольцо? Она так прямо и сказала, что ничего подобного в своей жизни не видела. Говорит, такого не купишь даже в фешенебельных парижских магазинах! Ньюлэнд, как я вас люблю! Как славно, что у вас такой превосходный художественный вкус!»

На следующий день Ачер сидел у себя в библиотеке в полном расстройстве и курил; перед ланчем к нему заглянула Дженни.

Он не стал заходить в клуб на обратном пути с занятий по юриспруденции, которую он изучал на досуге, особенно себя при этом не утруждая (что было характерно для всех состоятельных людей Нью-Йорка, принадлежавших к его кругу).

Ачер был не в духе; накопившееся раздражение могло с минуты на минуту выплеснуться наружу. Он с ужасом думал о том, что изо дня в день ему придется делать одно и то же в течение всей своей жизни.

«Однообразие — и скука!» — пробормотал он, и эта фраза, как его собственный девиз, прочно засела у него в мозгу. Он повторял ее, глядя на знакомые фигуры людей в цилиндрах, развалившихся на кушетках. И, вместо того, чтобы зайти в клуб, он решил отправиться домой. Он знал не только то, о чем в этот час пойдет разговор в клубе, но и кто какую точку зрения выскажет. Темой дискуссии, вне всякого сомнения, будет визит князя. Впрочем, не обойдут молчанием и появление на Пятой Авеню золотоволосой леди в экипаже черного цвета, запряженного парой черных лошадей (похоже, мистер Бьюфорт уже взял на себя заботу о ней). «Такие женщины» (как их обычно называют в Нью-Йорке) — большая редкость. А если они при этом управляют собственным экипажем… Одним словом, когда мисс Фанни Ринг соизволила прокатиться по Пятой Авеню среди бела дня, людской муравейник зашевелился. Всего за день до этого ее экипаж едва не сбил с ног миссис Ловелл Мингот, которая тут же позвонила в маленький колокольчик, привязанный к ее локтю, и попросила кучера немедленно отвезти ее домой.

«А если подобное случится с миссис Ван-дер-Лайден?» — с тревогой в голосе спрашивали друг друга люди. Ачер буквально слышал, как Лоренс Лефертс пытался воспрепятствовать дезинтеграции клуба.

Ачер раздраженно поднял голову, когда Дженни вошла в кабинет, а потом снова уткнулся в книгу («Частелард» Свинбурна, только что вышедшую в свет); он сделал вид, будто не замечает сестру. Девушка бросила взгляд на письменный стол, заваленный книгами, взяла один из томов и, прочтя название — «Юриспруденция», — скорчила гримасу и бросила его поверх учебника французской грамматики. Она со вздохом произнесла: «До чего же умные книги ты читаешь!»

«Ну?» — спросил он, когда девушка принялась расхаживать по комнате с видом вещей Кассандры.

«Мама сердится…»

«Сердится? На кого? И, главное, за что?»

«Только что я навестила мисс Софи Джексон. Она сказала, что после обеда к нам заедет ее братец. Софи не стала особенно распространяться по существу дела: он ей строго-настрого запретил. Самому хочется рассказать во всех подробностях! Он сейчас у своей кузины, Луизы Ван-дер-Лайден…»

«Ради бога, детка, ближе к делу! Одному богу известно, что за бред ты несешь!»

«Не следует поминать Господа всуе, Ньюлэнд… Мама недовольна тем, что ты не посещаешь церковь!»

С тяжким вздохом он снова уткнулся в книгу.

«Ньюлэнд! Послушай! Эта ваша мадам Оленская была вчера вечером у миссис Лемюэль Страферс. Она явилась в сопровождении князя и Бьюфорта.»

При упоминании имени последнего, молодой человек почувствовал, как у него в душе все закипает.

Чтобы не дать раздражению вылиться наружу, он рассмеялся.

«Ну и что из того? — сказал он. — Я знал, что она собиралась поехать».

Дженни побледнела. Глаза ее даже забегали от нервного напряжения.

«Тебе это было известно, и ты не попытался остановить ее? Ты ее не предупредил?»

«Остановить? Предупредить? — он снова рассмеялся. — Но ведь я не на графине Оленской женюсь, не так ли?»

Слова эти прозвучали, как гром среди ясного неба, даже в его собственных ушах.

«Ты, можно сказать, женишься на ее семье!»

«Семья — семьей!» — усмехнулся он.

«Ньюлэнд, неужели тебе никакого дела нет до ее родных?»

«Ни малейшего!»

«И тебе все равно, что обо всем этом подумает мамина кузина, Луиза Ван-дер-Лайден?»

«А чего ради она идет на поводу у наших старых дев и слушает ту галиматью, которую они несут!»

«Ты и маму нашу готов записать в старые девы?» — спросила незамужняя Дженни. При этом губы ее дрожали.

Ему очень хотелось крикнуть ей в лицо: «Да, и не только ее, но и Ван-дер-Лайденов и вообще всех вас. Вы похожи на наседок, старающихся уберечь своих цыплят от бурь и невзгод неумолимой реальности».

Но тут он увидел, что доброе лицо девушки вытянулось, и она залилась слезами; ему стало стыдно, что он напрасно причинил ей боль.

«Сдалась мне эта графиня Оленская! Ну, Дженни, не глупи! Я не обязан быть ее телохранителем».

«Нет, конечно! Но ведь это ты настоял на том, чтобы Велланды объявили о помолвке раньше намеченного срока. Мы ведь все чувствуем, что должны оказывать ей поддержку. Именно поэтому тетя Луиза и пригласила ее на прием в честь князя. Иначе ноги бы ее там не было!»

«Ну и какой вред она причинила? Смотрелась она куда лучше, чем остальные дамы! Традиционный ван-дер-лайденовский банкет, обычно напоминающий поминки, она превратила в более привлекательное зрелище».

«А знаешь, это дядя Генри попросил ее немного развлечь тебя: он так и сказал тете Луизе. Но теперь они оба так расстроены, что хотят завтра же вернуться обратно в Скайтерклиф. Думаю, Ньюлэнд, тебе лучше спуститься вниз. Мама так переживает!»

Миссис Ачер сидела внизу в гостиной. Когда Ньюлэнд вошел, она приподняла брови и, оторвав взгляд от рукоделия, озабоченно взглянула на него.

«Дженни сказала тебе?»

«Да, — он старался говорить так же ровно, как и она. — Но не понимаю, зачем же делать из мухи слона?»

«И тебя не беспокоит то, что Ван-дер-Лайдены разобижены?»

«Ну и чего ради они обижаются по пустякам? Подумаешь, графиня Оленская посетила свою новую знакомую, которую все считают женщиной легкого поведения!»

«Считают!..»

«Ну, которая таковой и является… Зато у нее всегда хорошее музыкальное сопровождение вечеров, и по воскресеньям, когда весь Нью-Йорк умирает от скуки, на них весело и интересно».

«Хорошее музыкальное сопровождение? Ах, да! Говорят, там есть одна девица, которая залезает на стол и исполняет куплеты, которые любят распевать в разных парижских заведениях. У нее в так называемом „салоне“ курят сигары и пьют шампанское!»

«Да, но разве подобное времяпрепровождение не характерно также и для других мест? Жизнь не стоит на месте!»

«Неужели ты, дорогой, и в самом деле защищаешь идею всех этих „французских салонов“ по воскресным дням?»

«Помнится, матушка, вы частенько ворчали, когда мы в Лондоне посещали „английские салоны“…»

«Не забывайте, что мы с вами — не в Париже и не в Лондоне, а в Нью-Йорке!»

«Что верно — то верно…» — вздохнул Ачер.

«Не хочешь ли ты сказать, что наше общество в чем-то уступает лондонскому или парижскому? Может, и уступает, я согласна. Но мы живем здесь, и пусть тот, кто приезжает в наш город, уважает наши порядки. В особенности это касается Элен Оленской. Она как-никак сыта по горло тамошней жизнью!»

Ньюлэнд ничего не ответил, и после непродолжительной паузы миссис Ачер продолжала: «Я как раз собиралась, после того, как надену шляпу, попросить тебя отвезти меня до обеда к кузине Луизе». Он нахмурился, но его мать решительно закончила свою мысль: «Полагаю, ты мог бы объяснить ей все так же, как и мне: просто скажи, что за границей все иначе, чем у нас, что люди там особенно не церемонятся друг с другом, и что мадам Оленская, вероятно, просто не знает порядка вещей… Все это делается, дорогой, — добавила она с невинным выражением на лице, — исключительно в интересах самой мадам Оленской».

«Но, матушка, я и в самом деле не понимаю, где тут собака зарыта! Ну, подумаешь, князь отвез мадам Оленскую к миссис Страферс! Собственно говоря, до этого он привозил миссис Страферс домой к графине знакомиться. Я присутствовал при этом. Уж если Ван-дер-Лайдены ищут виновника скандала, чтобы затеять ссору, они спокойно найдут его, не выходя из собственного дома!»

«Ссору? Ньюлэнд, ты когда-нибудь видел, чтобы дядя Генри с кем-нибудь ссорился? А князь — его гость, к тому же иностранец. Разве они могут ссориться с человеком из совершенно другого мира? Графиня Оленская живет в Нью-Йорке, а, значит, должна уважать наши традиции».

«Ну, тогда, если они потребуют, можете принести им в жертву мадам Оленскую, — раздраженно сказал Ачер. — нечего ни мне, ни вам замаливать ее грехи!»

«Так я и думала, что в этой ситуации тебя, прежде всего, будут волновать Минготы!» — воскликнула миссис Ачер в сердцах. Это означало, что скоро она начнет раздражаться.

Угрюмый дворецкий раздвинул портьеры в гостиной и громко произнес:

«Мистер Генри Ван-дер-Лайден».

Миссис Ачер уронила иглу и трясущейся рукой отодвинула назад свой стул.

«Принесите еще одну лампу!» — приказала она слуге, который уже готов был ретироваться, в то время, как Дженни спешно поправляла чепчик на голове миссис Ачер.

На пороге гостиной выросла фигура Ван-дер-Лайдена, и Ньюлэнд Ачер направился к дяде, чтобы поприветствовать его.

«Мы только что говорили о вас, сэр!» — сказал он.

Казалось, мистер Ван-дер-Лайден был несколько ошарашен таким приемом. Он снял перчатки, чтобы пожать руки дамам, и в смущении теребил свой цилиндр, пока Дженни пододвигала ему кресло.

«А еще мы говорили о графине Оленской», — добавил Ачер.

Миссис Ачер стала бледной, как полотно.

«О, это очаровательнейшая женщина! Я только что от нее», — сказал мистер Ван-дер-Лайден, и на его лице появилось благодушное выражение.

Мистер Ван-дер-Лайден уселся в кресло, а перчатки и цилиндр положил на пол, позади себя: он всегда делал так, следуя своей старомодной, но элегантной привычке. Уютно устроившись в кресле, он продолжал:

«Вы бы видели, как она составляет букеты из цветов! Да у нее просто талант! Я послал ей несколько гвоздик из Скайтерклифа и был потрясен! Вместо того, чтобы всем скопом поместить их в огромную вазу, как сделал бы наш главный садовник, она разделила цветы на небольшие букетики и поставила их в разных концах комнаты… И как ей это удается? Князь сказал мне: „Поезжайте и взгляните, как она обставила свою гостиную!“ И в самом деле, вкус у нее отменный. Я бы непременно свозил туда Луизу, если бы район, в котором живет графиня, не был таким неприятным».

Эту длинную, столь нехарактерную для него речь, мистер Ван-дер-Лайден произнес в полной тишине. Миссис Ачер осторожно извлекла вышивание из корзины, в которую сунула его, как только мистер Ван-дер-Лайден вошел. Ньюлэнд, прислонившийся к камину, чуть коснулся кончиками пальцев защитного экрана из перьев колибри; он заметил, как Дженни, чье лицо было хорошо освещено принесенной дворецким лампой, подавила зевок.

«В общем, — продолжал мистер Ван-дер-Лайден, поглаживая ногу своей белой рукой, на которой поблескивала большая „Соломонова печать“, — в общем, я заскочил к графине, чтобы поблагодарить ее за ту записку с любезными словами, которую она мне прислала после того, как получила мои цветы. А также (только пусть это останется между нами!) я хотел по-дружески предупредить ее, чтобы она не позволяла князю приглашать ее на вечеринки сомнительного толка. Не знаю, в курсе ли вы…»

Миссис Ачер спросила с невинной улыбкой: «А что, князь и в самом деле возит ее на вечеринки?»

«Вы же знаете этих английских аристократов! Они все одинаковые. Мы с Луизой, конечно, очень гордимся своими родственными связями, но… бесполезно ожидать от людей, привыкших вращаться в высшем свете европейских столиц, что они воспримут наши маленькие республиканские ограничения. Князь без страха и упрека идет туда, где его развлекают», — мистер Ван-дер-Лайден сделал паузу, но никто не проронил ни слова. Тогда он продолжал:

«Так вот, кажется, вчера он взял ее с собой к миссис Лемюэль Страферс. А сегодня к нам пожаловал Силлертон Джексон с очередной сплетней, которая весьма обеспокоила Луизу. Так что я решил поехать прямо к графине Оленской и объяснить, как мы в Нью-Йорке относимся к подобным вещам. Разумеется, я действовал дипломатично. Я чувствовал себя вправе давать советы, не боясь показаться чересчур навязчивым, потому что в тот вечер, когда графиня соизволила отобедать у нас, она сама предложила… то есть дала мне понять, что будет благодарна, если ей помогут разобраться, каков здесь порядок вещей. Она и в самом деле поблагодарила меня».

Мистер Ван-дер-Лайден обвел комнату удовлетворенным взглядом. О человеке более страстном можно было бы сказать, что он остался весьма доволен собственным спичем. Но лицо их скромного кузена озарилось мягким светом, исходившим из недр его души; он выполнил свой долг, и по выражению лица миссис Ачер можно было судить, что она высоко оценила этот благородный поступок.

«Как вы с Луизой добры, дорогой кузен! Вы никогда не изменяете себе! Ньюлэнд особенно благодарен вам за то, что вы сделали. Он ведь прежде всего думает о Мэй и членах семьи, с которой собирается породниться».

Миссис Ачер предостерегающе взглянула на сына, который поспешил сказать:

«О, да, сэр! Вы так добры! Но я был уверен, что мадам Оленская вам понравится!»

Мистер Ван-дер-Лайден взглянул на него с глубокой нежностью и произнес:

«Дорогой мой Ньюлэнд, я никогда не приглашаю в свой дом людей, которые мне не нравятся. То же самое я только что сказал Силлертону Джексону».

Взглянув на часы, он поднялся и добавил: «Тысяча извинений: меня ждет Луиза. Мы с ней отужинаем пораньше, чтобы не опоздать в Opera. Мы сегодня идем туда вместе с князем».

После того, как за высоким гостем опустились портьеры, в кругу семьи Ачеров воцарилась тишина.

«Надо же, как романтично!» — в конце концов, воскликнула Дженни. Никто так и не понял, что именно стало причиной ее бурных восторгов (родственники долго ломали голову над этой загадкой, но потом оставили надежду найти им объяснение).

Миссис Ачер со вздохом покачала головой. «Будем надеяться, это всем нам послужит хорошим уроком, — сказала она назидательным тоном. — Ньюлэнд, ты должен дождаться мистера Силлертона Джексона. Он собирался заглянуть к нам сегодня вечером, но я понятия не имею, что ему сказать!»

«Бедная мамочка! — засмеялся Ньюлэнд, склоняясь над миссис Ачер, чтобы поцеловать ее в нахмуренные брови. — Не беспокойтесь, он не придет!»

Глава одиннадцатая

Через две недели Ньюлэнд Ачер обосновался у себя в кабинете в новом офисе «Леттерблеяр, Лэмсон и Лоу». Это была частная юридическая фирма, в которой работали адвокаты, предоставлявшие свои услуги нью-йоркской аристократии. Глава ее, прервав послеобеденную медитацию Ачера, пригласил молодого человека подняться к нему.

Старый мистер Леттерблеяр, аккредитованный советник по юридическим вопросам, служивший интересам, по крайней мере, трех поколений нью-йоркских «сливок общества», восседал за письменным столом из красного дерева. Вид у него был несколько растерянный. Пока он поглаживал коротко остриженные усы и убирал взлохмаченные седые волосы со лба, его непочтительный молодой партнер сравнивал его с лечащим врачом, выведенным из себя пациентом, чей недуг не поддавался врачебно-медицинской диагностике.

«Дорогой сэр, — он всегда так обращался к Ачеру, — я послал за вами, чтобы ознакомить вас с одним делом… Но о нем, в настоящий момент, я предпочитал бы не упоминать в присутствии мистера Скипворда или Редвуда.»

Джентльмены, которых он назвал, являлись его старыми партнерами. Так уж было заведено в старом Нью-Йорке, что все юридические фирмы, с момента их основания, сохраняли в списках имена всех своих партнеров. Мистер Леттерблеяр, таким образом, по возрасту мог вполне сойти за внука одного из своих экс-партнеров.

Мистер Леттерблеяр, нахмурив брови, откинулся на спинку кресла и продолжал:

«Речь идет о семействе Минготов, — он многозначительно улыбнулся. — Миссис Мэнсон Мингот приглашала меня вчера к себе. Ее внучка, графиня Оленская, хочет возбудить дело о разводе со своим мужем. Ко мне в руки попали кое-какие бумаги… — он выждал некоторое время, барабаня пальцами по поверхности стола, а потом продолжал: — В связи с вашим альянсом с этой семьей, я бы хотел проконсультироваться именно у вас. Пожалуй, стоит рассмотреть это дело с вами прежде, чем мы предпримем дальнейшие шаги».

Ачер почувствовал, как кровь стучит у него в висках. С тех пор, как он побывал у графини дома, они виделись всего один раз, не считая мимолетной встречи в Opera в ложе Минготов. Она как бы отошла на задний план в его мыслях и чувствах, которые теперь по праву принадлежали только Мэй Велланд. Об ее разводе он впервые услышал от Дженни, чей домысел он сразу же отверг, как необоснованную сплетню.

Внутренне он восставал против самой идеи развода; в этом отношении он был вполне солидарен со своей матерью, которая разводов терпеть не могла. Поэтому, его раздражало то, что мистер Леттерблеяр (без сомнения поддавшийся влиянию старой Кэтрин Мингот) планировал поручить это дело ему, о чем ясно дал ему понять. В конце концов, у Минготов есть свои адвокаты, готовые взяться за подобную работу. Но он-то не Мингот и, к счастью, никогда не будет носить эту фамилию, даже после женитьбы.

Ачер дождался прихода одного из старейшин. Мистер Леттерблеяр захлопнул папку и извлек из стола пакет.

«Если вы удосужитесь просмотреть эти документы…»

Ачер нахмурил брови.

«Прошу прощения, сэр, но именно в связи с тем, что я собираюсь вскоре породниться с этим семейством, я бы предпочел, чтобы по этому вопросу консультировали мистер Лоу или мистер Лэмсон».

Мистер Леттерблеяр посмотрел на него с недоумением и легкой обидой. Где это видано, чтобы стажеры отказывались от ведения такого дела?

Он покачал головой.

«Я ожидал, что у вас будут сомнения на этот счет, сэр. Но это дело такое деликатное, что, надеюсь, вы передумаете и сделаете то, что я прошу. Вообще-то поручить это дело вам мне посоветовали миссис Мэнсон и ее сын. Я побывал у Ловелла Мингота и встретился с миссис Велланд. И они все назвали ваше имя».

Ачер почувствовал внутреннее напряжение. За последние две недели он не давал втянуть себя ни в одну историю и предоставил себе полную свободу наслаждаться обществом своей прекрасной невесты, не обращая внимания на несколько навязчивую опеку со стороны Минготов. Но этот новый приказ миссис Мингот вызвал в нем внутренний протест. Итак, клан уже готов манипулировать им, как будущим зятем миссис Велланд? Роль, которую ему навязывали, раздражала его.

«Пусть этим делом займутся ее дяди», — предложил он.

«Они уже занимаются. Все семейство поставлено на ноги. Им не по душе эта мысль о разводе, но графиня тверда, как алмаз, в своем намерении начать бракоразводный процесс и оформить все законным путем через суд».

Молодой человек молча воззрился на пакет в своей руке: он в него еще не заглядывал.

«Графиня снова собирается выйти замуж?»

«Не исключено, хотя она это и отрицает».

«Тогда…»

«Не соблаговолите ли вы, мистер Ачер, первым делом просмотреть эти бумаги? А после, когда мы приступим к обсуждению самого процесса, я выскажу свое мнение».

Ачер медленно вышел из кабинета, держа в руке навязанные ему документы. С тех пор, как они с графиней виделись последний раз, он подсознательно пытался избегать всех дополнительных нагрузок, связанных с делами мадам Оленской. В тот час, который он провел наедине с графиней в интимном полумраке у камина, между ними на какое-то время установилась связь, основанная на взаимной симпатии, но она разрушилась в момент неожиданного вторжения князя Сан-Острейского вместе с миссис Лемюэль Страферс, когда графиня, не помня себя от радости, бросилась встречать их. А за два дня до этого он, Ньюлэнд Ачер, участвовал в комедии, которую они с матерью разыграли перед Ван-дер-Лайденами, чтобы защитить «бедняжку Элен Оленскую».

Но стоит ли, в самом деле, ломать копья ради особы, которая пренебрегает нью-йоркскими порядками, но зато прекрасно знает, как отблагодарить влиятельных стариканов, посылающих ей корзины с цветами? Нуждается ли она в утешении и защите такого скромного молодого человека, как он? Если взглянуть на это дело через призму собственного восприятия, то оно и гроша ломаного не стоит. Он не мог себе представить Мэй Велланд в подобной ситуации, выставляющей напоказ свои личные проблемы и не упускающей случая поплакаться в жилетку чужому человеку. Никогда еще Мэй не казалась ему такой прекрасной и лучезарной, как в те дни. Он даже смирился с мыслью, что их свадьбу отложили на долгий срок. Пусть так, если у Велландов на то есть свои причины. На все его мольбы приблизить долгожданный день бракосочетания, она неизменно находила какой-нибудь контраргумент.

«Вы же знаете, что ваши родители не станут чинить вам препятствия, если вы захотите сделать все по-своему. Вы ведь уже взрослая!» — внушал он ей. И она, глядя ему прямо в глаза, отвечала: «Да, это так! Но именно поэтому я и не могу оказывать на них давление. В конце концов, это не так важно!»

Такой ответ был вполне типичным для старого Нью-Йорка; и Ачер в душе надеялся, что его будущая жена всегда будет отвечать именно так и не изменит себе. Тот, кто с рождения привык дышать нью-йоркским воздухом, понимает, что порой все, не имеющее чистоты кристалла, меркнет при свете дня…

Документы, которые он отложил в сторону, так и не дочитав до конца, не содержали достаточно информации; ему не удалось почерпнуть из них ничего, кроме сведений, которые шокировали его и вывели из душевного равновесия. В основном в них содержалась переписка адвокатов графини Оленской с одной французской юридической фирмой, в которую она обращалась с просьбой урегулировать ее финансовые дела. Он обнаружил также короткое письмо от графа, адресованное жене. Прочтя его, Ньюлэнд Ачер внезапно поднялся, засунул документы в конверт и решительно направился в офис мистера Леттерблеяра.

«Вот бумаги, сэр, — сказал он подавленно. — Если хотите, я готов встретиться с мадам Оленской».

«Спасибо, спасибо, дорогой мистер Ачер. Если у вас нет никаких планов на этот вечер, хочу пригласить вас поужинать со мной. За ужином мы могли бы все обсудить, а завтра вы позвоните нашей клиентке».

Выйдя из офиса, Ачер направился прямо домой, никуда не заходя. Это был прозрачный зимний вечер. На небосклоне, над крышами домов, сиял молодой месяц. Ачеру захотелось наполнить свою душу этим чистым сиянием, и не вступать ни в какие разговоры до тех пор, пока он не встретится с мистером Леттерблеяром за ужином. Он окончательно решил взяться за это дело и не допустить, чтобы кто-либо чужой копался в прошлом мадам Оленской. Жгучая волна сострадания захлестнула его: от равнодушия и нетерпимости не осталось и следа. Да, эта женщина и в самом деле была униженным и оскорбленным существом. Ее нужно было вытащить из трясины безысходности, в которую она продолжала погружаться.

Ачер вспомнил, что мадам Оленская вскользь упоминала о просьбе миссис Велланд не скрывать от нее всей правды, какой бы горькой она ни была. Вероятно, именно поэтому, в Нью-Йорке в тот вечер всем дышалось легко.

«Увы, мы все — хуже фарисеев!» — подумал он, пытаясь не терзать себя мыслями о подлости человеческой натуры, но вспомнить о том, что в сущности человек — существо слабое.

Впервые он понял, что его собственные жизненные принципы всегда были слишком упрощенными. Он прослыл рисковым молодым человеком, и прекрасно знал, что его тайная любовная связь с миссис Торли Рашворт (все давным-давно в прошлом!) вскоре всплыла наружу, создав ему сомнительную славу опасного донжуана. Что касается самой миссис Рашворт, то она принадлежала к типу женщин — недалеких, тщеславных и, вместе с тем, скрытных от природы, — которых скорее прельщает дух авантюризма амурных похождений, нежели мужское обаяние партнера. У него едва не разбилось сердце, когда он понял, с кем имеет дело. Но все это осталось в прошлом, и не причиняло ему больше жестокой боли. В конце концов, большинство его ровесников проходит через это; и эти молодые люди начинают непоколебимо верить в то, что между их возлюбленными подругами, которых они уважают, и женщинами, готовыми доставить им наслаждение и, в конечном счете, ими презираемыми, лежит глубокая пропасть. В подобных случаях молодых людей всегда покрывают их матери, тетушки и другие родственницы (как правило, умудренные жизненным опытом). Подобно миссис Ачер, они полагают, что «если такие вещи случаются», то, без сомнения, как результат легкомысленного поведения со стороны молодых мужчин и преступного — со стороны женщин. Все престарелые дамы, с которыми Ачер был знаком, считали всех женщин, ищущих любовных утех, хищницами, готовыми пойти на все, лишь бы заполучить какого-нибудь неопытного юнца. Единственный способ, думали они, оградить любого молодого человека от навязчивых домогательств, — это как можно скорее женить его на хорошей девушке, предоставив ей заботиться о нем.

А в старушке-Европе, размышлял Ачер, любовные связи, вероятно, еще более запутанны и вообще с трудом поддаются классификации. В обществе богатых и праздных людей, стремящихся получить от жизни все, подобное, должно быть, происходит на каждом шагу. Стоит ли удивляться, что женщина достаточно тонкая и чувствительная, к тому же иностранка, попала в одну из скандальных историй, запятнав тем самым свое доброе имя? Одинокая и беззащитная, она окончательно запуталась в этом «клубке» интриг.

Возвратившись домой, Ачер написал записку графине Оленской с просьбой сообщить ему, в котором часу следующего дня она готова принять его. Мальчик-посыльный вскоре вернулся с ответом. Графиня написала ему короткое письмо, из которого явствовало, что утром следующего дня она собирается отбыть вместе с Ван-дер-Лайденами в Скайтерклиф на весь уик-энд. Она сообщила ему также, что если он пожелает, она готова принять его после ужина. Записка была написана на измятом клочке бумаги и не содержала ни даты, ни обратного адреса. Но почерк графини был твердым и размашистым. Его несколько удивило решение Ван-дер-Лайденов пригласить графиню в место своего уединения в Скайтерклифе, но потом он подумал, что такой отдых, несомненно, пойдет ей на пользу. Там она сможет немного развеяться и отдохнуть от грустных мыслей в компании двух достойных людей. Прибыв к Леттерблеяру ровно в семь, он сказал, что вынужден будет скоро откланяться, поскольку у него назначена встреча. После изучения бумаг, которые ему были доверены, он сделал свои собственные выводы. Ему не особенно хотелось обсуждать подробности этого дела со своим шефом. Мистер Леттерблеяр был вдовцом. Они ужинали в одиночестве, не спеша поглощая обильную еду. В комнате царил полумрак. На стенах ее, оклеенных старыми обоями, висели пожелтевшие от времени репродукции: «Гибель Чатема» и «Коронация Наполеона».

На буфете, между коробками со столовыми приборами с эмблемой Шератона, стояли высокий графин и бутылка портвейна из коллекции Ланнингсов (подарок клиента!), которую расточительный Том Ланнингс продал за год или два до своей гибели в Сан-Франциско при невыясненных обстоятельствах. Семью не столько унизила его глупая смерть, сколько разбазаривание фамильного добра и, в том числе, распродажа винного погреба.

Покончив с ароматным устричным супом и закуской из сельди и огурцов, они приступили к жареной индейке с кукурузными оладьями под смородиновым соусом и майонезом с сельдереем. Мистер Леттерблеяр, чей ланч традиционно состоял из сэндвича с чаем, ужинал основательно, и настоял на том, чтобы его гость тоже не стеснялся. Когда с едой было покончено, они убрали салфетки, закурили сигары, и мистер Леттерблеяр, откинувшись на спинку кресла и отодвигая в сторону бутылку портвейна, сказал:

«Вся семья возражает против развода. И я думаю, что они правы».

Он пододвинулся поближе к камину и блаженствовал, ощущая приятное тепло огня.

Ачер вдруг почувствовал в себе готовность выступить в защиту самой идеи развода.

«Но почему, сэр? Если обстоятельства побуждают ее…»

«Да, но зачем ей это нужно? Она — здесь, а он — там; между ними — целый океан (Атлантический)! Она все равно не получит и доллара из своих денег, если, конечно, он не вернет ей хоть какую-нибудь часть по доброй воле. А все эти их идиотские брачные договоры! Если все и дальше так пойдет, то Оленский может преподнести ей сюрприз и оставить ее без единого пенни».

Молодой человек это знал, но в ответ не проронил ни слова.

«Хотя, насколько я понимаю, — продолжал мистер Леттерблеяр, — деньги ее волнуют меньше всего. И все же я согласен с ее семьей в этом вопросе: они разошлись, так чего ради затевать этот процесс?»

Час тому назад Ачер прибыл в этот дом, придерживаясь точно такого же мнения. Но когда оно было высказано вслух этим эгоистичным, сытым и совершенно равнодушным пожилым господином, ему вдруг вновь послышался протест фарисействующего общества, старающегося оградить себя от всего, причиняющего дискомфорт.

«Я думаю, она сама должна все решить».

«Гм… Не забывайте о том, что ей угрожает, если она пойдет на развод».

«Вы говорите об угрозе, содержащейся в письме ее мужа? Пустое! Этот отпетый негодяй просто запугивает ее».

«Допустим. Но если начать этот процесс, вы представляете себе, какая вокруг всего этого поднимется шумиха?»

«Шумиха?» — взорвался Ачер.

Мистер Леттерблеяр удивленно приподнял брови, и молодой человек, видя, что бесполезно что-либо объяснять, молча поклонился, а его старший партнер продолжал:

«Развод — это всегда вещь неприятная».

Они помолчали некоторое время, а потом мистер Леттерблеяр спросил, как бы подводя итог их беседы:

«Так вы согласны со мной?»

«Разумеется», — ответил Ачер.

«Ну, тогда я могу на вас рассчитывать. И Минготы тоже. Ваше неприятие идеи развода поможет всем нам».

Ачер заколебался.

«Но я не даю вам твердой гарантии: вначале я должен переговорить с графиней Оленской», — сказал он после долгой паузы.

«Мистер Ачер, я вас не понимаю. Вы что же, хотите войти в семью, над которой повисло это скандальное дело о разводе?»

«Не думаю, что одно с другим связано».

Мистер Леттерблеяр поставил на стол стакан с портвейном и окинул своего молодого партнера изучающим взглядом.

Ачер понял, что еще немного, и его могут вообще отстранить от ведения этого дела. Но в силу какой-то скрытой причины, это его уже не устраивало. Теперь, когда он взялся за работу, у него не было ни малейшего желания выходить из игры.

Но, в пылу дискуссии, он почти разубедил этого, лишенного всякого воображения старика, что способен вести это дело. А ведь в глазах Минготов не кто иной, как мистер Леттерблеяр являлся признанным авторитетом в области юриспруденции.

«Не сомневайтесь, сэр, — сказал Ачер. — Я не начну действовать, прежде чем дам вам полный отчет о происходящем. Я имел в виду только одно: что мне не следует делать выводы, пока я не выслушаю мадам Оленскую.»

Мистер Леттерблеяр одобрительно кивнул. На всякий случай не мешало подстраховаться: осторожность в старом Нью-Йорке давно стала доброй традицией. А молодой человек, бросив взгляд на часы, сказал, что у него назначена встреча и поспешил откланяться.

Глава двенадцатая

В старом Нью-Йорке ужинали в семь часов, и, как правило, после ужина наносили визиты. И хотя в окружении Ачера эта привычка зачастую высмеивалась, многие по-прежнему продолжали ей следовать. Молодой человек шел с Вейверли-Плейс по опустевшей Пятой Авеню. Проезжая часть была свободна, и только возле дома Реджи Чиверса (в тот вечер Чиверсы устраивали званый ужин в честь князя) толпились экипажи.

Пожилой джентльмен в теплом пальто и кожаных перчатках поднялся по ступенькам, выложенным из коричневого камня, и растворился в освещенном газовым рожком холле.

Миновав площадь Вашингтона, Ачер отметил про себя, что старый мистер Дюлак заехал навестить своих родственников, Дедженитов, а когда молодой человек проходил мимо Вестент-стрит, он заметил мистера Скипворда, судя по всему, направлявшегося к старушкам Ланнингс. Пройдя чуть дальше по Пятой Авеню, Ачер увидел, как в дверях собственного дома появился Бьюфорт. Как тень он промелькнул в свете фонарей, сел в карету и укатил в неизвестном направлении (о котором, вероятно, вообще не стоило упоминать).

Спектакля в Опере не было, и Ачер не припоминал, чтобы кто-нибудь из людей их круга созывал в тот вечер гостей. Должно быть, поэтому поздний выезд мистера Бьюфорта был овеян глубокой тайной. Ачер подозревал, что Бьюфорт держал путь к маленькому домику на Лекингтон-Авеню, на окнах которого недавно появились веселенькие занавески и цветочные ящики. Перед его свежевыкрашенной дверью часто видели знакомый экипаж канареечного цвета мисс Фанни Ринг.

Помимо маленькой, скользкой пирамиды, символизировавшей самую верхнюю часть общественной иерархии Нью-Йорка (мир миссис Ачер и остальных), существовала еще тонкая прослойка общества, отказывавшаяся причислять себя к какой бы то ни было структуре вообще. То был независимый мир художников, музыкантов и писателей. Несмотря на всю неординарность путей самовыражения, люди, принадлежавшие к этой разобщенной среде, пользовались вполне заслуженным авторитетом. Но они предпочитали общение с себе подобными. В былые дни, когда дела еще шли в гору, Медора Мэнсон собирала публику на «литературные вечера». Но вскоре эта затея канула в Лету, поскольку профессиональные литераторы упорно отказывались на них приходить.

Других членов общества тоже неоднократно посещала идея создания литературных салонов. К примеру, в доме Блэнкеров (чье семейство было представлено энергичной и речистой маман и тремя дочерьми, прекрасно ее пародировавшими) можно было встретить Эдвина Буфа с Патти и Вильямом Винтером. Сюда захаживал популярный шекспировский актер Джордж Ригнольд; здесь собирались издатели, музыкальные и литературные критики.

Миссис Ачер и люди ее круга испытывали определенную неловкость при общении с богемной публикой. Люди искусства казались им странными, живущими в вымышленном, иллюзорном мире, состоящем из одних абстракций; понять до конца их было невозможно. Впрочем, в семействе Ачеров и их окружении всегда высоко ценились литература и искусство. Миссис Ачер частенько повторяла своим детям, что «сливки общества» стали бы более рафинированными, если бы к ним причислили таких людей, как Вашингтон Ирвинг, Фитцгринс Галлек и автора поэмы «Виновный эльф». Наиболее именитые авторы этого поколения были джентльменами по происхождению. Возможно, среди «поэтов толпы», не нашедших общественного призвания, и встречались люди, не менее талантливые, аристократы по духу. Но поскольку их происхождение, внешний вид, прическа, манера общения оставляли желать лучшего, старый Нью-Йорк их не принял и считал чудаками.

«В дни моей молодости, — говаривала миссис Ачер, — мы знали всю богему с Баттери и Кэнал-стрит. Надо сказать, только те из них, кому удалось сделать себе имя, владели собственными экипажами. Тогда не было проблем с поиском свободного места. Это теперь все вокруг заставлено, так что и яблоку негде упасть».

Только старая миссис Мингот, свободная от каких бы то ни было предрассудков, в том числе и сословных, толстокожая, как настоящая парвеню, умела наводить мосты и свободно общаться с любой богемой. Но она никогда не брала в руки книги, а на картины и вовсе не обращала внимания; музыка волновала ее лишь тогда, когда пробуждала воспоминания о знойных итальянских ночах и ее былом триумфе в Тюильри. Пожалуй, еще Бьюфорт, для которого, как и для старой Мингот, не существовало никаких преград, мог бы без особого труда найти общий язык с богемной публикой. Но его роскошный особняк и лакеи в шелковых чулках являлись естественным препятствием на пути к общению с лицами, не принадлежавшими к их кругу. Кроме того, как и старая Мингот, он не питал особого пристрастия к литературе; профессиональных литераторов он называл «писаками» и был убежден, что они продают свое перо и пишут только то, что доставляет удовольствие состоятельным людям. И ни один из знакомых Бьюфорта, достаточно богатых для того, чтобы их мнение имело вес в его глазах, ни разу не возразил ему.

Ньюлэнду Ачеру все эти вещи были известны чуть ли не с пеленок. Он безоговорочно принимал их, как часть своей вселенной. Он знал, что в ряде других стран общество устроено так, что известные художники, поэты, писатели, люди науки или актеры не менее почитаемы, чем князья; он не раз пытался представить себе, каким стало бы их общество, если бы в гостиных и салонах преобладали разговоры о Мериме (его «Письма к незнакомке» были настольной книгой Ачера), Теккерее, Браунинге или Уильяме Моррисе.

Но вряд ли отыскался бы человек, способный претворить подобные мечты в жизнь в таком городе, как Нью-Йорк. Поэтому, их можно было бы назвать бесплодными. Ачер знал почти всю нью-йоркскую «пишущую братию», многих музыкантов и художников: он знакомился с ними в Сенчери, музыкальных и театральных клубах, которые только начинали создаваться в городе. Он получал удовольствие от общения с ними на всевозможных вечерах, но смертельно скучал в салоне у Блэнкерсов, где знаменитостей атаковывали назойливые и экстравагантные поклонницы, считавшие их, по-видимому, чем-то вроде своих трофеев. И даже после того, как ему удавалось поговорить с Недом Винсетом, он неизменно возвращался домой с мыслями о том, что все его друзья-аристократы варятся в собственном соку, и что их круг общения слишком замкнут. Для того, чтобы его расширить, считал он, нужны радикальные решения. Так или иначе, выход был только один: в постоянном общении с творческими людьми.

Ачер думал обо всем этом, пытаясь представить себе общество, которое покинула графиня Оленская. Она столько выстрадала, и, возможно, на ее долю выпадали и некоторые запретные радости. Он вспомнил, как она удивилась, когда выяснилось, что ее бабушка, Кэтрин Мингот, и Велланды решительно возражают против того, чтобы она жила в «богемном» квартале, заселенном одними «писаками». Члены ее семейства боялись вовсе не опасностей, которые могли подстерегать ее там: им не нравилось, что ее будет окружать беднота. А еще они боялись, как предполагала графиня, что ее напичкают какими-нибудь бредовыми идеями, почерпнутыми из литературы. Сама она этого не боялась, и вся ее гостиная была буквально завалена книгами, лежавшими в «живописном беспорядке». В основном, это были романы, и Ачера привлекли новые имена и названия. «Поль Бурже, Гюисманс, братья Конкорт», — читал он… Ачер размышлял над всем этим, пока ехал к графине. Оказавшись у дверей ее дома, он снова напомнил себе о том, что у нее несколько иные ценности, чем у него самого и его близких, и поэтому ему придется сделать над собой невероятное усилие и подстроиться под нее. Иначе он не сможет быть ей полезен в сложной ситуации, в которую она попала.

Настасья отворила двери, таинственно улыбаясь. В холле, на тахте, лежали соболий полушубок, театральный цилиндр, на шелковой подкладке которого был вышит золотом вензель Ю.Б., и пара кожаных перчаток. Сомнений не было: все эти дорогостоящие вещи принадлежали Юлиусу Бьюфорту.

Ачер разозлился, причем до такой степени, что уже хотел было нацарапать пару слов на обратной стороне визитной карточки, развернуться и выйти. Но тут он вспомнил, что когда писал мадам Оленской записку с просьбой принять его, то совсем забыл предупредить, что хочет переговорить с ней с глазу на глаз. Поэтому в том, что она также пригласила и других гостей, была и его доля вины. Он вошел в гостиную с твердым намерением игнорировать Бьюфорта и пересидеть его.

Банкир стоял, прислонившись к камину, покрытому сверху старой гобеленовой дорожкой, на которой поблескивал канделябр с церковными свечами из желтого воска. Облокотившись о каминную полку, Бьюфорт выпятил грудь и выставил вперед левую ногу в лакированном ботинке. Он улыбался хозяйке дома, уютно устроившейся на софе, поставленной под прямым углом к камину. Позади нее стоял стол, весь уставленный цветами. Мадам Оленская полулежала на софе, вдыхая аромат орхидей и азалий (судя по всему, из оранжереи Бьюфорта). Свою руку в широком рукаве, обнаженную до локтя, она подложила под голову.

Обыкновенно, леди, принимавшие по вечерам, носили так называемые «домашние вечерние туалеты». Это были длинные шелковые платья с неглубоким декольте и оборками из кружев. Предпочтение отдавалось лифам со вставками из китового уса и длинным рукавам с кружевными манжетами, закрывавшими всю руку, за исключением запястья: на нем обычно красовались итальянские золотые браслеты или бархотки. Но мадам Оленская, пренебрегавшая традициями, была облачена в длинный халат из красного бархата, отороченный у горловины блестящим черным мехом. Ачер вспомнил, что во время своего последнего визита в Париж он видел портрет работы одного новомодного художника, Карлюса Дюрана, чьи картины произвели настоящий фурор на выставке. На нем была изображена дама, одетая в такой же широкий халат. Ее подбородок утопал в отороченном мехом воротнике.

В одеянии графини, несомненно, было что-то вызывающее. Высокий воротник, наполовину закрывавший шею, вечером, в жарко натопленной гостиной? И руки, обнаженные до локтя… Но в целом вид у нее был довольно эффектный.

«Боже Всемогущий! Целых три дня в Скайтерклифе! — сказал Бьюфорт своим громким, чуть насмешливым голосом, когда Ачер вошел. — Не забудьте прихватить с собой все ваши меха и грелку».

«Но зачем? Что, дом такой холодный?» — спросила она, протягивая Ачеру левую руку для поцелуя, что было несколько неожиданно для него.

«Нет, его хозяйка», — усмехнулся Бьюфорт, приветствуя молодого человека беззаботным кивком головы.

«Да, но мне она показалась такой доброжелательной! Она ведь сама приезжала, чтобы пригласить меня туда. Бабушка сказала, что мне обязательно нужно съездить».

«Ну, то бабушка!.. А я вам говорю, что вы много потеряете, если поедете. Вы пропустите отменный устричный ужин, который я хочу заказать в Дельмонико в следующее воскресенье для вас, Кампанини и Сальчи и еще кое-кого».

Графиня перевела взгляд с банкира на Ачера. По всей вероятности, она колебалась.

«Вы искушаете меня! — произнесла она. — После того вечера у миссис Страферс я еще не встречала ни одного художника!»

«А с кем из них вы хотите познакомиться? Я знаю двух или трех маститых художников, с которыми довольно приятно общаться. Так что мог бы устроить для вас встречу с ними, если пожелаете», — смело вмешался в разговор Ачер.

«Художники? Да разве они есть в Нью-Йорке?» — спросил Бьюфорт. Своим вызывающим тоном он явно хотел подчеркнуть, что если у него в доме нет ни одной купленной в Нью-Йорке картины, то о каких художниках может идти речь?

Но мадам Оленская сказала, обращаясь к Ачеру с присущей ей серьезной улыбкой: «Было бы чудесно! Я уже давно подумывала о знакомстве с драматическими актерами, певцами, художниками и музыкантами Нью-Йорка. В дом моего мужа всегда приходили люди из богемной среды».

Слова «дом моего мужа» она произнесла даже с некоторым сожалением в голосе, как если бы с ними не были связаны одни из самых драматических воспоминаний ее жизни. Ачер взглянул на нее в растерянности, силясь понять, как могла она в столь ответственный момент, когда репутация ее была поставлена на карту, так легкомысленно говорить о прошлом, с которым собиралась порвать раз и навсегда? Или это было притворство?

«Я думаю, — продолжала она, обращаясь одновременно к ним обоим, — что человек приходящий вносит разнообразие в нашу жизнь. Это, пожалуй, ошибка — видеть одни и те же лица каждый день».

«Во всяком случае, это скука смертная, — проворчал Бьюфорт. — Но когда я стараюсь вас развлечь, вы охлаждаете мой пыл. Бросьте, соглашайтесь лучше на мой вариант! В воскресенье вам предоставляется последний шанс, ибо Кампанини уезжает в Балтимор и затем — в Филадельфию на следующей неделе. Я сниму номер и они будут петь для нас всю ночь напролет».

«Звучит заманчиво! Позвольте мне подумать… Можно я напишу вам завтра утром?»

Графиня говорила доброжелательно, и по ее голосу было трудно понять, склоняется ли она к тому, чтобы принять это предложение или нет. Бьюфорт почувствовал ее внутренние колебания и поскольку ему редко отказывали, он стоял возле нее, упрямо сдвинув брови.

«Почему вы не хотите сказать мне прямо сейчас?»

«Вопрос слишком серьезный, чтобы решать его в сей поздний час!»

«Так, по-вашему, сейчас слишком поздно?»

Графиня встретила его взгляд с невозмутимым спокойствием.

«Да, — ответила она, — к тому же нам нужно поговорить о деле с мистером Ачером».

«Ясно», — протянул Бьюфорт. — И поскольку попытки удержать его с ее стороны не последовало, он слегка пожал плечами и, с деланным равнодушием, поцеловал ей руку (у него этот жест был хорошо отработан!)

Остановившись на пороге, он бросил Ачеру: «Кстати, Ньюлэнд, если вам удастся уговорить графиню задержаться в городе, считайте, что вы включены в список приглашенных на ужин».

С этими словами он вышел из комнаты своей тяжелой походкой.

На какой-то момент молодой человек представил, что мистер Леттерблеяр уже сказал Элен о том, что он, Ачер, согласился вести ее дело. Но неуместность следующего замечания графини дала ему повод усомниться в этом.

«Так вы знакомы с художниками? Вы с ними накоротке?» — спросила она с неподдельным интересом.

«Ну, не то, чтобы накоротке, — замялся молодой человек. — Богема живет здесь обособленно, у нее — свой круг общения».

«Но вас волнует искусство?»

«Безмерно. Когда я в Париже или Лондоне, я стараюсь не пропускать ни одной выставки. Мне хочется идти в ногу с веком».

Она взглянула на кончик своей атласной туфельки, которая выглядывала из-под ее длинного халата.

«Я тоже долгое время увлекалась всем этим. И возможностей у меня было немало. Но теперь я хочу отойти от этого».

«Отойти? Но почему?»

«Я собираюсь порвать со всем, что меня связывает с моим прошлым, и стать такой же, как и все в Нью-Йорке».

Ачер покраснел.

«Такой же, как все, вы никогда не станете», — сказал он.

Она слегка приподняла брови.

«Вот как? Если б вы знали, как мне этого хочется!»

Ее лицо вдруг погрустнело и стало напоминать трагическую маску. Она чуть подалась вперед, обхватив колени тонкими руками, отвела от него взгляд и посмотрела в дальний угол комнаты, погруженной в полумрак.

«Хочу избавиться от всего этого!» — повторила она.

Ачер помолчал немного, а потом откашлялся и сказал:

«Да, я понимаю. Мистер Леттерблеяр рассказал мне о вашем намерении подать на развод».

«В самом деле?»

«Именно поэтому я и пришел. Он попросил меня помочь вам. Знаете ли, я работаю в его фирме».

Графиня, казалось, была немного удивлена. И вдруг ее глаза просияли.

«Вы имеете в виду, что готовы взяться за это дело? Так я могу говорить об этом с вами, а не с мистером Леттерблеяром? Насколько это все упрощает!»

Ачер был тронут проявлением столь бурной радости с ее стороны, и его доверие к ней возросло вместе с чувством самоудовлетворения. Он убедился, что графиня раскрыла карты перед Бьюфортом, упомянув о деле лишь для того, чтобы поскорее спровадить его. Бьюфорт и в самом деле ретировался, и Ачер с удовлетворением почувствовал, что на сей раз победа осталась за ним.

«Что ж, давайте начнем разговор», — молвил он.

Но графиня все еще молчаливо сидела на софе, подложив под голову руку. Ее лицо, казавшееся таким бледным и напряженным, резко выделялось в полумраке на фоне темно-красного бархатного халата. Она вдруг показалась Ачеру такой слабой и беззащитной, что ему даже стало жаль ее.

«Сейчас мне придется выслушать всю эту пренеприятную историю от нее самой,» — подумал он и поймал себя на том, что подобно своей матери и ее окружению, которых не раз критиковал за это, боится посмотреть правде в глаза. Ведь ему никогда не приходилось заниматься такими необычными делами! Он не был уверен, стоит ли называть вещи своими именами, и никак не мог отделаться от ощущения, что действие развивается на сцене или в романе. Он не был внутренне готов к тому, что ему предстояло услышать, и чувствовал себя, как школьник перед экзаменом.

Неожиданно мадам Оленская нарушила молчание.

«Я хочу быть свободной! Хочу зачеркнуть свое прошлое раз и навсегда!» — воскликнула она.

«Понимаю».

Ее щеки порозовели.

«В таком случае вы мне поможете?»

«Прежде всего, — он колебался, — я должен знать все или… почти все».

Она взглянула на него с удивлением.

«Вам известно о моем муже и о том, как я с ним жила?»

Ачер кивнул.

«А разве этого не достаточно? Разве нужно знать что-то еще? Или в вашей стране к таким вещам относятся терпимо? Я принадлежу к протестантской церкви, а она разрешает разводы в подобных случаях».

«Конечно, такое не допустимо!»

Они снова надолго замолчали. Ачеру казалось, что в гостиной витает злой дух, вырвавшийся на свободу из письма графа Оленского. Молодому человеку почудилось даже, что он отчетливо видит его отвратительные гримасы. Все письмо занимало не больше страницы и содержало, по его собственному определению, использованному в разговоре с мистером Леттерблеяром, нелепые угрозы «отпетого негодяя». Но были ли они пустыми? На этот вопрос могла ответить лишь его супруга, графиня Оленская.

«Я ознакомился с бумагами, переданными вами мистеру Леттерблеяру,» — сказал он наконец.

«По-моему, ничего омерзительнее просто быть не может!»

«Вы правы».

Она слегка переменила позу, прикрывая глаза рукой.

«Надеюсь, вы понимаете, — продолжал Ачер, — что если ваш муж и в самом деле явится в суд, — а в своем письме он прямо заявляет об этом намерении, — то…»

«Что тогда?»

«Вполне вероятно, что он наговорит столько неприят… столько всего, с чем вы никак не сможете согласиться. Он сделает публичное заявление, понимаете? И все, сказанное им, причинит вам боль, даже если…»

«Если что?»

«Будет совершенно необоснованным».

Она снова замолчала, и это молчание длилось так долго, что у Ачера, старавшегося не глядеть на ее бледное лицо, было достаточно времени, чтобы изучить форму другой ее руки, опущенной на колено. Он осторожно рассматривал кольца на ее безымянном пальце и мизинце, и не обнаружил среди них обручального.

«Но какой вред могут мне причинить его обвинения, даже если он осмелится высказать мне их публично?»

С его уст уже готовы были сорваться слова:

«Несчастная! После подобных обвинений здесь вам будет еще хуже, чем где бы то ни было!»

Но вместо этого его ответ прозвучал вполне в духе мистера Леттерблеяра:

«Нью-йоркское общество — это довольно тесный мирок, в котором все друг друга знают. В Европе, где вы жили, все иначе. Несмотря на все привычные иллюзии, нашим обществом управляет небольшая горстка великих мира сего с весьма старомодными взглядами на жизнь».

Графиня не проронила ни слова, и он продолжал:

«Мы в особенности щепетильны, когда дело касается браков и разводов. Допустим, наше законодательство и допускает разводы, но наши моральные устои их не принимают».

«Никогда?»

«Ну, скажем так, в тех случаях, когда женщина, пусть даже безвинно пострадавшая, бросает вызов человеку, ее оскорбившему, и начинает вести себя… э… нетрадиционно.»

Графиня опустила голову и молчала. Ачер втайне надеялся, что она даст своим чувствам вылиться наружу и начнет бурно негодовать или все отрицать. Но ничего подобного не произошло.

Маленькие дорожные часы, стоявшие на столике рядом с ее локтем, тихонько тикали; в камине хрустнуло и развалилось на две половинки полено, подняв при этом сноп искр. Казалось, вся гостиная, погруженная в полумрак, ждала ответа вместе с Ачером.

«Да, — прошептала она, в конце концов, нарушив молчание. — Именно об этом и предупреждали меня мои родные».

Он слегка вздрогнул и потом кивнул: «Это вполне естественно…»

«Наши родные», — поправила она сама себя, и Ачер покраснел. «Вы ведь скоро станете моим кузеном!» — добавила она мягко.

«Надеюсь».

«И вы разделяете их взгляды на жизнь?»

Вместо ответа он поднялся и сделал несколько шагов по комнате, рассеянно глядя на старый персидский ковер на противоположной стене. Потом он остановился и в нерешительности взглянул на графиню. Разве мог он ей ответить сейчас, что вполне солидарен со своими будущими родственниками в вопросах морали, что если в словах ее мужа есть хотя бы сотая доля правды, то…

«По правде говоря, — начал он, когда почувствовал себя в состоянии говорить, — не понимаю, что вы выиграете от того, если станете мишенью всей этой грязной клеветы?»

Он посмотрел на пламя, догоравшее в камине.

«Мою свободу! Полагаю, она чего-нибудь стоит!»

В этот момент Ачер вдруг подумал, что намеки на ее тайную связь, содержавшиеся в письме, — чистая правда, и что она хочет освободиться ради того, чтобы выйти замуж за своего любовника. Но, как же дать понять ей, если она и в самом деле вынашивает этот план, что закон их штата в данном случае не на ее стороне?

Стоило Ачеру об этом подумать, как его начала разбирать досада. Он сказал нетерпеливо: «Но разве сейчас вы не свободны, как птица? Здесь вас никто не трогает! Мистер Леттерблеяр сообщил, что пока вам нечего беспокоиться о финансовой стороне вопроса».

«О, да», — с некоторым безразличием произнесла она.

«И что же, теперь вы не прочь испить чашу позора до конца? Подумайте о той шумихе, которую поднимут газеты! Все, конечно, понимают, что это глупо и несправедливо, но так уж заведено».

«Я знаю, знаю», — прошептала она еле слышно, и он снова почувствовал острую жалость к ней. Он уже раскаивался в том, что высказался столь резко.

«В делах о разводе почти всегда интересы обеих сторон приносят в жертву на алтарь общепринятой морали. Видите ли, люди посторонние стремятся, во что бы то ни стало, сохранить чужие семьи, — особенно, если в них есть дети», — говорил он сбивчиво, нарочно пуская в ход книжные выражения, лишь бы не называть вещи своими именами. Графиня не произнесла ни единого слова, которое могло бы пролить свет на всю эту нелицеприятную историю, а он не хотел, чтобы она думала, будто ему так уж приятно копаться в ее прошлом. Лучше действовать, как это заведено в Нью-Йорке, со всей осторожностью, чем бередить свежую рану, которую он не в состоянии излечить.

«Я считаю своим долгом, — продолжал он, — помочь вам научиться видеть все эти вещи в том свете, в котором их видят люди, любящие вас. Я имею в виду Минготов, Велландов, Ван-дер-Лайденов, ваших друзей и родственников. Не правда ли, с моей стороны было бы нечестно не пояснить вам, как они относятся к подобным вопросам?»

Все это он произнес на одном дыхании, почти с мольбой в голосе, стараясь не вслушиваться в воцарившуюся в гостиной зловещую тишину.

Графиня отозвалась, точно эхо: «Да, конечно, это было бы нечестно.»

Огонь в камине догорел, и одна из ламп тоже погасла. Мадам Оленская поднялась, зажгла ее и снова подошла к камину. Она осталась стоять подле него и на свое место на софе так и не вернулась. По всей вероятности, это означало, что разговор окончен. Ачер тоже поднялся.

«Хорошо, я сделаю все, что вы хотите», — отрывисто сказала она. Ачер почувствовал, как кровь застучала у него в висках. Его тронуло, что она вот так просто сдала все позиции без всякого сопротивления.

Внезапно он взял ее за обе руки.

«Я… я и в самом деле хочу помочь вам, Элен!» — сказал он смущенно.

«Вы и в самом деле помогаете мне. Доброй ночи, мой кузен!»

Он склонился и поцеловал ее руки, — такие холодные, и безжизненные. Но она убрала их, и Ачер направился к двери. В холле, в слабом свете газовых рожков, он отыскал свое пальто и шляпу и вышел на улицу, в морозную ночь, давая волю своему запоздалому красноречию.

Глава тринадцатая

В ту ночь в Валлакском театре, как всегда, был аншлаг. Давали «Шаунгрэна» с Дайаном Боцикольтом в главной роли. Любовников в спектакле играли Гарри Монтегью и Ада Дайас. Популярность замечательной английской труппы с каждым днем возрастала, и «Шаунгрэн» неизменно собирал полный зал. Амфитеатры взрывались от аплодисментов всякий раз, когда актеры изображали какую-нибудь пасторальную сцену. Что касается публики, восседавшей в ложах и партере, то она вежливо улыбалась во время сентиментальных сцен, рассчитанных на дешевый эффект, и сдержанно рукоплескала. Впрочем, избранная публика наслаждалась зрелищем ничуть не меньше, чем галерка.

Внимание зрительного зала в особенности привлекал один эпизод, — когда Гарри Монтегью, после трогательной и немногословной сцены прощания с мисс Дайас, поворачивался, чтобы уходить. Актриса, стоявшая возле камина и смотревшая на огонь, была одета в серое кашемировое платье (без новомодной отделки в виде оборок и кружев), плотно облегавшее ее высокую фигуру и ниспадавшее волнами на пол. Вокруг ее шеи была повязана черная бархотка, оба конца которой падали ей на спину.

Когда ее партнер, герой-любовник, уже был в дверях, она облокачивалась о каминную полку и закрывала ладонями лицо. Но на самом пороге актер неожиданно оборачивался, чтобы бросить прощальный взгляд на мисс Дайас; потом он неожиданно возвращался, осторожно приподнимал самый кончик бархатной ленточки, целовал его и удалялся из комнаты. Все это он проделывал совершенно бесшумно. Ни о чем не подозревавшая героиня продолжала стоять в той же позе. На этой трогательной сцене прощания действие заканчивалось, и занавес опускался.

Ньюлэнд Ачер ходил на этот спектакль исключительно ради этой молчаливой сцены. Он находил игру Монтегью и Ады Дайас превосходной: они смотрелись ничуть не хуже, чем Круазе и Бриссо в Париже или Мэджи Робертсон с Кендаллом в Лондоне. Их сдержанность и немая скорбь, которую они изображали, трогали его куда больше, чем наигранные театральные жесты и бурные излияния.

Ачер и сам не понимал почему, но в тот вечер сцена прощания напомнила ему его расставание с мадам Оленской после их разговора тет-а-тет неделю тому назад.

Едва ли можно было найти аналогию между жизненной ситуацией и этой театральной сценой, равно как и сходство между ними самими и вымышленными героями. Ньюлэнд Ачер понимал, конечно, что не сможет затмить молодого английского актера, наделенного внешностью романтического героя. А его партнерша, мисс Дайас, была статной рыжеволосой дамой с бледным, приятным, но некрасивым лицом, столь не похожим на личико с живыми тонкими чертами Элен Оленской.

И, разумеется, вряд ли нашелся бы человек, который назвал бы душещипательной сцену прощания Ачера с мадам Оленской. Один был начинающим юристом, а другая — его клиенткой. Их предварительный разговор о деле произвел на обоих тягостное впечатление. Но, отчего же, тогда сердце молодого человека забилось сильнее во время этой сцены? Какие ассоциации могли вызвать сердцебиение? Возможно, они были связаны с удивительной способностью мадам Оленской привносить некий трагизм в их безмятежное существование?

Графиня не сказала ему ничего такого, чтобы у него создалось подобное впечатление, но, как видно, странность и необычайность ее натуры свидетельствовали об этом. Те овеянные тайной драматические события оставили глубокий след в ее израненной душе. Ачер всегда был склонен думать, что не столько случай и обстоятельства влияют на судьбу человека, сколько его природные наклонности. В этой связи ему как раз первым делом и вспоминалась мадам Оленская, чья прошлая жизнь казалась ему беспросветной трагедией. Эта тихая, почти пассивная молодая женщина принадлежала к породе людей, притягивающих к себе неприятности. Как бы она ни старалась избежать их и вырваться из порочного круга, — они неизменно подстерегали ее на каждом шагу. И самое печальное было то, что Элен, обладавшая таким фатальным свойством, долго жила в атмосфере, в которой драма прямо-таки витала в воздухе. Поразительно, как она выдержала тяготы судьбы и не сломалась? Графиня ничему не удивлялась, и это казалось ему в высшей степени странным. Она ведь восстала из пепла и то, что с ней произошло, не находило никакого оправдания в его душе.

И, тем не менее, Ачер оставил ее, будучи убежденным, что обвинения графа Оленского отнюдь не беспочвенны. Вполне вероятно, что его секретарь (самая загадочная фигура во всей этой истории!) не остался невознагражденным за свою самоотверженность и неоценимую услугу, которую он оказал графине, устроив ее побег. Условия, в которых ее содержал граф Оленский, судя по всему, были невыносимыми. Так стоит ли удивляться, что такая молодая, напуганная и отчаявшаяся женщина бросилась в объятия к своему спасителю? Но, увы, этот поступок, который она, скорее всего, совершила из чувства благодарности, поставил ее на одну доску с ее развратным мужем. В этой ситуации закон и мораль были не на ее стороне.

Ачер недвусмысленно дал ей это понять. Он чувствовал себя обязанным это сделать. А еще он надеялся, что графиня, в конце концов, поняла всю тщетность своих попыток воззвать к милосердию «доброго старого Нью-Йорка». Именно здесь ее и ожидал самый суровый приговор.

Довести это до ее понимания ему было нелегко, прежде всего, морально. Каждый раз, когда он вспоминал, с какой немой покорностью она восприняла его жестокие слова, сердце его наполнялось жалостью. Молодой человек чувствовал, что ему не безразлична дальнейшая судьба этой женщины. Да, она совершила проступок, за который ее осудил свет. Но в силу каких-то внутренних причин, Ачеру хотелось защитить ее и уберечь от позора. Он был рад, что графиня доверилась именно ему, а не холодному и расчетливому Леттерблеяру или одному из членов ее всполошившегося семейства. Он тешил себя надеждой, что после состоявшегося разговора Элен не станет затевать дело о разводе. Зачем ей пустая трата сил и времени? К тому же, если она откажется от этой никчемной затеи, которая может поставить в неловкое положение ее родственников, все вздохнут с облегчением.

«Я не сомневалась, что Ньюлэнду удастся справиться с этой задачей!» — с гордостью говорила миссис Велланд о своем будущем зяте; а старая миссис Мингот, вызвавшая его для конфиденциального разговора, отметила, что он поступил мудро, и воскликнула в полном негодовании: «Глупая! Сколько раз предупреждала ее, что она занимается ерундой! Хочет опорочить доброе имя Элен Мингот и прослыть старой девой вместо того, чтобы остаться замужней дамой и продолжать носить титул графини!»

Эта последняя сцена спектакля навеяла воспоминания о разговоре с мадам Оленской; и когда занавес над двумя актерами опустился, слезы навернулись на глаза Ачеру. Он поднялся и поспешил покинуть зрительный зал.

Стоило ему направиться к выходу, как в одной из лож он увидел даму, о которой только что думал, в компании с Бьюфортами, Лоренсом Лефертсом и еще одним джентльменом, которого он сразу не разглядел. Ачер не встречал мадам Оленскую с того вечера, когда они виделись в последний раз у нее дома. Он всячески избегал встреч с ней. Но теперь глаза их встретились, и, в тот же миг, его узнала миссис Бьюфорт. Лениво махнув рукой, она пригласила его подняться к ним в ложу.

Бьюфорт и Лефертс пропустили Ачера вперед, и, обменявшись коротким приветствием с миссис Бьюфорт, всегда предпочитавшей блистать красотой и хранить молчание, молодой человек уселся в кресло позади мадам Оленской.

Кроме мистера Силлертона Джексона, рассказывавшего миссис Бьюфорт в доверительном тоне о воскресном приеме у миссис Лемюэль Страферс (ходили слухи, будто она устраивала там танцы!) больше в ложе никого не было. Под монотонный шелест этого рассказа, которому миссис Бьюфорт внимала с любезной улыбкой, повернув голову под прямым углом, чтобы ее профиль хорошо был виден всему залу, мадам Оленская обернулась и тихо спросила:

«Как вы думаете, — она кивнула в сторону сцены, — он пришлет ей букет чайных роз завтра поутру?»

Ачер покраснел, и сердце его забилось чуть быстрее. Всего дважды молодой человек посетил мадам Оленскую, и каждый раз после своего визита он посылал ей букет чайных роз без своей визитной карточки. Никогда раньше Элен не говорила с ним на эту тему, и ему казалось, что она не догадывалась, кто посылал ей эти цветы. И вот теперь, когда она дала понять ему, что прекрасно знает, кто посылал ей эти розы, и, более того, упомянула о них в связи с трогательной сценкой прощания двух любовников, — его сердце наполнилось необъяснимой радостью.

«И я думал о том же, — признался он. — Я даже собирался покинуть театр до того, как эта картина изгладится из моей памяти».

К его удивлению, на ее смуглых щеках тоже выступил румянец. Она опустила глаза и в смущении стала рассматривать перламутровый театральный бинокль, который держала в руках, обтянутых тонкими перчатками. Немного помолчав, она спросила:

«А чем вы занимаетесь сейчас, когда Мэй нет с вами рядом?»

«Я много работаю», — ответил он несколько сухо, слегка раздраженный такой постановкой вопроса.

Следуя давно выработавшейся привычке проводить остаток зимы на юге, неделю тому назад Велланды отбыли в Сан-Августин. Мистеру Велланду, страдавшему бронхиальной астмой, такая смена климата шла на пользу. Это был мужчина с мягким характером, молчун от природы, предпочитавший не высказывать прямолинейно своего мнения. В то же время в запасе он имел миллион привычек, и никто из домочадцев не осмеливался их нарушать. Так ежегодно по его команде его супруга и дочь отправлялись вместе с ним на юг. И этот порядок следовало сохранить, чтобы в душе его всегда царили мир и покой. Если бы миссис Велланд не была рядом с ним, пожилой джентльмен не сумел бы отыскать даже собственной расчески, не говоря уже о почтовых марках для писем.

Поскольку все члены этой семьи боготворили друг друга, и мистер Велланд являлся в ней самой центральной фигурой и своеобразным объектом поклонения, жена и дочь всегда сопровождали его в Сан-Августин. Что касается его взрослых сыновей, которые были юристами и не могли покидать Нью-Йорк в течение зимы, то они всегда отправлялись к нему на Пасху и привозили его обратно домой.

Поэтому, Ачер считал бессмысленным затевать разговор о том, чтобы Мэй осталась в Нью-Йорке. Домашний врач Минготов в основном специализировался на лечении пневмонии, которой мистер Велланд, к счастью, не страдал. Следовательно, в ежегодных отъездах семьи в Сан-Августин не было особой необходимости. Так или иначе, Велланды сохранили верность этой традиции. Вначале предполагалось, что о помолвке Мэй будет объявлено только после ее возвращения из Флориды. Но мистер Велланд не изменил своих планов, несмотря на то, что помолвка состоялась гораздо раньше. Ачер был бы счастлив присоединиться к путешествующим и провести несколько недель под южным солнцем, катаясь на яхте вместе со своей невестой. Но он тоже был в плену у своих привычек, к тому же, в городе его держали дела. Стоило лишь ему нарушить данные обязательства ради солнечных каникул среди зимы, как весь клан Минготов обвинил бы его в легкомыслии. И он смирился с отъездом Мэй, решив, что подобные компромиссы станут неотъемлемой частью их будущей жизни.

Он вдруг почувствовал на себе взгляд мадам Оленской, смотревшей на него из-под полуопущенных век.

«Я сделала так, как вы хотели, то есть советовали мне», — отрывисто сказала она.

«Я рад», — молвил он, несколько смущенный тем, что она столь неожиданно завела разговор на эту тему.

«Конечно, вы правы, — продолжала она, тяжело вздохнув, — но порой жизнь — такая сложная и непредсказуемая!»

«Я знаю».

«Я просто хотела еще раз подчеркнуть, что вы, безусловно, правы и я вам так благодарна!» — закончила она, поспешно поднимая к глазам бинокль: двери в ложу отворились, и Бьюфорт объявил, что экипажи ждут у подъезда.

Ачер поднялся и, выйдя из ложи, покинул театр.

Накануне он получил письмо от Мэй Велланд, в котором она со всей искренностью просила его быть внимательным к Элен во время их отсутствия. «Вы ей очень нравитесь, — писала она. — Элен, можно сказать, от вас без ума. Но она этого не показывает, и на самом деле ей так грустно и одиноко! Сомневаюсь, что бабушка в состоянии ее понять. Дядя Ловелл, скорее всего, тоже ее не понимает. Они полагают, что Элен такая общительная и компанейская, но на самом деле это не так. Я чувствую, что она скучает в Нью-Йорке, хотя ее родные никогда бы это не признали. Наверное, здесь ей многого не хватает. Она ведь привыкла посещать музыкальные салоны, модные выставки и принимать у себя разных знаменитостей — художников, поэтов и философов, — одним словом, тех людей, которыми вы тоже восхищаетесь. Бабушка думает, что у нее на уме одни приемы и дорогие туалеты, но она ошибается. Похоже, вы — чуть ли не единственный человек в Нью-Йорке, понимающий, что ей действительно нужно».

Сколько мудрости было в этой юной девушке — его возлюбленной! Он любил ее еще больше за это письмо. Но он вовсе не собирался опекать мадам Оленскую, считая, что и без того обременен другими заботами. К тому же он решил, что ему не следует проводить слишком много времени в обществе графини. Как-никак, он был почти женатым человеком! У него создалось впечатление, что она в состоянии сама о себе позаботиться, и наивная Мэй напрасно беспокоится. У ее ног был Бьюфорт, мистер Ван-дер-Лайден опекал ее, как заботливый отец, а остальные (и в первую очередь Лоренс Лефертс) ждали своего часа, чтобы вступить в легион ее защитников. И все же… когда Ачер виделся с графиней и разговаривал с ней, его не покидало чувство, что Мэй права, и далеко не так наивна, как ему казалось. Увы, Элен Оленская и в самом деле была одинока и несчастна!

Глава четырнадцатая

В фойе Ачер встретился со своим давнишним приятелем, Недом Винсетом, принадлежавшим к кругу «философов» (как их называла Дженни), с которыми можно было говорить о вещах вполне серьезных, по сравнению с теми, которые обсуждались в обычной клубной или салонной болтовне.

Ачер еще издали заприметил его сутулую спину с квадратными плечами. Стоя у выхода, Винсет бросал рассеянные взгляды в сторону Бьюфортовой ложи. Двое мужчин обменялись крепким рукопожатием, и Винсет предложил посидеть за кружечкой пива в немецком ресторане за углом. Но Ачер, который в тот вечер не был склонен вести беседы о высоких материях, отказался, сославшись на то, что дома у него много работы. На что Винсет не преминул ответить:

«Трудолюбию у вас можно поучиться! Пожалуй, я последую вашему благому примеру, Ньюлэнд, и тоже впрягусь в работу».

Они вместе вышли из театра, и Винсет вдруг сказал:

«А, знаете ли, я, собственно, пришел сюда, чтобы узнать имя той темноволосой леди, которая сидела сегодня вместе с Бьюфортами в их роскошной ложе. Кажется, этот Лефертс к ней не равнодушен».

Ачер не мог понять, почему слова Винсета вызвали в нем такое раздражение. Ну, зачем Неду Винсету понадобилось знать, как зовут графиню Оленскую? И, спрашивается, какое отношение к ней может иметь старик-Лефертс? Впервые Винсет проявил такое откровенное любопытство. Но тут Ачер вспомнил, что его приятель — журналист.

«Надеюсь, это не для прессы?» — рассмеялся он.

«Нет, нет, я просто любопытствую, — ответил тот. — Она наша соседка. Странно, что такая красотка осела в нашем квартале! А, знаете, она нас очень выручила. На днях наш мальчишка загнал своего котенка в ее палисадник и обо что-то сильно порезался. Так она выбежала на улицу с непокрытой головой, подхватила его на руки и, умело забинтовав его кровоточащее колено, принесла домой. Моей жене эта молодая дама показалась такой ослепительной, что она даже забыла спросить, как ее зовут».

Сердце Ачера радостно забилось. Ничего необычного в этой истории, конечно, не было: любая на месте мадам Оленской сделала бы то же самое для соседского сына. Но само поведение было вполне в духе Элен: выскочила на мороз с непокрытой головой, понесла мальчишку на руках, ошарашила бедную мадам Винсет…

«Это графиня Оленская, внучка старой миссис Мингот,» — сказал он вслух.

«Надо же, графиня! — Нед Винсет даже присвистнул. — Не знал, что по соседству с нами селятся графини! Минготы, например, не стали бы».

«А может и стали, если бы им представилась такая возможность!»

«Ладно, брейк!» — сказал Винсет: так в их компании обрывали затянувшиеся разговоры, когда спорить было бессмысленно. Впрочем, оба и без того это прекрасно понимали.

«Интересно, — молвил Винсет, стараясь переменить тему разговора, — каким это ветром графиню занесло в наши трущобы?»

«Не иначе, как ветром перемен, Нед! Ее совершенно не волнует, в каком квартале она живет. А до наших социальных разграничений ей и вовсе нет никакого дела», — сказал Ачер, втайне гордясь образом графини, который он нарисовал своему приятелю.

«Гм, наверное, она всего насмотрелась на своем веку! — задумчиво произнес Винсет. — Ну, вот мы и за углом. Счастливо оставаться!»

Ачер долго стоял и смотрел, как он пересекает Бродвей. Молодой человек вспоминал последние слова, сказанные Винсетом о графине Оленской. Порой Нед удивлял всех своими озарениями: они составляли одну из интересных особенностей его натуры, и Ачер всегда недоумевал, почему он, в отличие от большинства своих сверстников, согнулся под тяжестью лет.

Ачер знал, что у Винсета — жена и ребенок, но он никогда их не видел. Приятели обычно встречались в Сенчери или в каком-нибудь злачном местечке, облюбованном журналистами и актерами, вроде того ресторана, куда он его приглашал. Винсет упоминал как-то в разговоре, что жена его не дееспособна; на образном языке журналиста это могло означать, что бедная женщина и в самом деле инвалид, либо, что она не может выезжать в свет из-за бедности своего гардероба. Что касается самого Винсета, то он терпеть не мог всякие условности.

Ачер предпочитал переодеваться по вечерам, перед светскими мероприятиями. Он считал это своеобразной данью чистоте и комфорту, — хотя удовольствие это опустошало и без того скромный семейный бюджет. Ачер не понимал нарочитого аскетизма Винсета, отказавшегося от прислуги в доме и модной одежды, — то есть от всего того, что считалось показателями достатка хозяев. Тем не менее, Ачер всегда с удовольствием общался с Винсетом. Стоило ему завидеть издали знакомое бородатое лицо с серьезными меланхолическими глазами, как он спешил журналисту навстречу и не отказывался посидеть в ресторанчике за углом и пофилософствовать за кружкой пива.

Нельзя сказать, чтобы Винсет питал особое пристрастие к журналистике. Из него мог бы получиться мастер эпистолярного жанра, если бы он соблаговолил родиться веком раньше, когда переписка была еще в моде. Винсет даже опубликовал сборник положительных рецензий, причем двадцать книг было сразу же распродано, а тридцать — роздано бесплатно: все оставшиеся книги издательство, в конце концов, уничтожило (что оговаривалось в договоре), чтобы освободить место для более ходовой печатной продукции. После этого Винсет охладел к эпистолярному жанру и устроился на работу помощником редактора в женский еженедельник. В этом нехитром журнале фотографии модной одежды и выкройки перемежались с рассказами о любви и рекламой безалкогольных напитков. Винсет втихомолку посмеивался над этим доморощенным журналом, который носил вполне подходящее название — «У камина». То была ирония с привкусом горечи, ибо еще не старый Винсет давно распрощался с иллюзиями молодых лет.

После разговора с Недом Ачер всегда был склонен подвергать жесткому анализу свою жизнь и всякий раз находил ее малосодержательной. Но по сравнению с ней жизнь Винсета и вовсе могла показаться пустой; и хотя у них были общие интересы, и на многие вещи они смотрели одинаково, — их веселые беседы обычно не выходили за рамки остроумного дилетантизма, и обсуждение строилось, в основном, вокруг житейских проблем.

«А знаете, дорогой Ньюлэнд, жизнь не всегда идет рука об руку с нами, — сказал однажды Винсет. — Я выжат, как лимон, и чувствую себя вне игры. Боюсь, что с этим уже ничего не поделаешь. Я наломал дров за свою жизнь и теперь никак не могу их сбыть! Скорее всего, мне это так и не удастся. Но вы свободны, мой друг и в вашем распоряжении — целое состояние. Почему бы вам не начать, наконец, действовать? Путь только один: заняться политикой».

Ачер тогда откинул голову назад и рассмеялся. Что и говорить, они с Винсетом были не одного поля ягоды. Все в американских аристократических кругах прекрасно понимали, что джентльмену нечего делать в большой политике. Но поскольку прямо заявить об этом Винсету он не мог, ему приходилось отвечать уклончиво.

«Да разве мы нужны тем, кто делает головокружительную карьеру в политике?» — с усмешкой спрашивал он.

«О ком это вы? Ах, об этих! Но почему вам самому не встать в их ряды?» — отвечал Винсет вопросом на вопрос.

Вместо того, чтобы рассмеяться, Ачер снисходительно улыбался. Продолжать дискуссию было бесполезно: кто не знал о незавидной судьбе горстки аристократов, отважившихся затесаться в муниципальные и правительственные структуры Нью-Йорка? Благоприятный момент был упущен: страной управляли деловые люди, эмигранты, а джентльменам ничего не оставалось, как всецело посвятить себя спорту и искусству.

«Искусство, культура! Можно подумать, они у нас есть! По-моему, от них остались одни лишь жалкие воспоминания. Согласитесь, что не хватает, так сказать, перекрестного опыления: с нами вместе умирают старые традиции, являющиеся, по сути своей, традициями ваших европейских предшественников. Вас здесь ничтожное меньшинство, к тому же вы децентрализованы, у вас нет ни конкурентов, ни последователей. Вы напоминаете галерею портретов в заброшенном доме: так сказать, „Последние джентльмены“… Вы никогда ничего не добьетесь до тех пор, пока не засучите рукава и не ступите прямо в навоз. Только так, или самому податься в эмиграцию! Почему, например, я не могу эмигрировать?»

Ачер мысленно пожимал плечами и переводил разговор на другую тему. Он начинал говорить о книгах, поскольку Винсет прослыл известным книголюбом. Эмигрировать! Разве джентльмен может покинуть родную страну? Он никогда не сделает этого, но и разгребать навоз тоже не станет. Джентльмен останется дома и найдет для себя достойное занятие. Но разве такой человек, как Винсет, в состоянии это понять? Хотя мир литературных клубов и экзотических ресторанов и казался на первый взгляд пестрым, как детский калейдоскоп, на самом деле жизнь в нем была более монотонной, чем в «светском муравейнике» на Пятой Авеню.

На следующее утро Ачер обошел весь город в поисках чайных роз, вследствие чего довольно поздно появился в офисе. Впрочем, никто не обратил на его поздний приход ни малейшего внимания, и, оставшись наедине с самим собой, он погрузился в безрадостные мысли о тщете собственных усилий и суетности жизни. Ну почему он не бродит сейчас по песчаным берегам Сан-Августина вместе со своей невестой? Всем и так ясно, что «деловая лихорадка» его не одолевает. Юридическая фирма, которую возглавлял мистер Леттерблеяр, почти ничем не отличалась от прочих компаний, основанных в незапамятные времена. В этих фирмах, занимавшихся, как правило, юридическими вопросами, связанными с охраной крупной недвижимости и землевладений, служило несколько молодых людей «из хороших семей», совершенно лишенных профессиональных амбиций. Ежедневно они отсиживали в офисе свои положенные часы, выполняя несложные поручения или просто читая газеты. И поскольку эти отпрыски состоятельных родителей должны были найти себе подходящее занятие в жизни, они предпочитали заниматься юриспруденцией и презирали бизнес, как род деятельности, ставящий «золотого тельца» во главу угла, и оттого не достойный джентльмена. Но, ни одному из этих молодых людей и в голову не приходило всерьез заняться своим профессиональным ростом. У них не было к этому никакого стремления; куда больше их занимали всевозможные увеселительные мероприятия на досуге.

Ачер всегда вздрагивал при одной мысли о том, что и его тоже причисляют к этой легкомысленной «золотой молодежи». Допустим, у него были разнообразные хобби. К примеру, он любил путешествовать по Европе, набираться ума-разума в беседах со знакомыми «философами», о которых упоминала в своем письме Мэй, и старался «держаться на уровне», о чем дал понять мадам Оленской в приватной беседе. Но какими станут его приоритеты, когда он вступит в законный брак? Он достаточно насмотрелся на своих сверстников, жаждавших благих перемен, но, в конце концов, успокоившихся и погрязших в праздности и лени среди показной роскоши, как и их предшественники.

Воспользовавшись услугами мальчика-посыльного, Ачер отослал из своего офиса записку для мадам Оленской. Он спрашивал, в котором часу она могла бы принять его, и просил, чтобы ответ доставили ему прямо в клуб. Но, ни в тот день, ни на следующий, графиня ему так и не ответила. Совершенно неожиданно для самого себя, молодой человек был обескуражен этим непонятным молчанием, и хотя на следующее утро на витрине цветочного магазина появился букет роскошных чайных роз, покупать его он не стал. Только через три дня по почте пришел ответ от графини Оленской. К своему удивлению он обнаружил, что писала она из Скайтерклифа, куда Ван-дер-Лайдены отправились на отдых сразу после того, как посадили князя на пароход.

«Я сбежала из города вместе с ними, — писала она, опустив обычные слова приветствия. — Эти славные люди предложили мне поехать с ними на следующий день после того, как мы с вами виделись в театре. Честно говоря, мне давно хотелось побыть в каком-нибудь уединенном месте и поразмыслить в тишине. Вы правы: Ван-дер-Лайдены и в самом деле просто замечательные! С ними я чувствую себя в полной безопасности. Жаль, что вы не с нами!»

Письмо она заканчивала традиционно, словами «искренне ваша», и ничего не писала о том, когда собирается вернуться. Тон ее письма удивил молодого человека. От кого бежала мадам Оленская? И почему в Скайтерклифе она чувствовала себя в большей безопасности, чем в Нью-Йорке? Вначале он даже подумал о реальной угрозе из-за границы. Но потом он напомнил себе, что пока еще не знаком со стилем ее письма, и, возможно, она все несколько преувеличивает (женщины всегда все преувеличивают!). К тому же графиня еще не вполне привыкла разговаривать по-английски. Казалось, она сначала в уме переводит французские фразы. «Je me suis evadee, — я сбежала» — так и вертелось у него на языке.

Напрашивался вывод, что графине наскучили приемы, и она попросту захотела отдохнуть от надоевшего ей общества. Вполне вероятно, что так оно и было на самом деле. Тут Ачер подумал, что графиня Оленская, как выяснилось, подвластна капризам и ради собственного удовольствия готова забыть обо всем.

А еще Ачер ломал голову над тем, почему Ван-дер-Лайдены вновь пригласили графиню поехать с ними в Скайтерклиф, и, судя по всему, на длительный срок. Двери усадьбы в Скайтерклифе редко открывались для гостей. Ван-дер-Лайдены всегда неохотно приглашали туда своих друзей, да и то лишь изредка, на уик-энды.

Ачер вспомнил, как во время своего последнего визита в Париж смотрел водевиль Эжена Лабиша «Путешествие г-на Перришона». Насколько помнит глубокоуважаемый читатель, главный герой этой комедии вытащил из ледника одного молодого человека и настолько привязался к нему, что уже не смог без него обходиться. И Ван-дер-Лайдены, говоря на языке метафор, спасли графиню из своеобразного ледового плена; и хотя мадам Оленская могла интересовать их по многим причинам, Ачер знал, что они продолжали упорно и незаметно вытаскивать ее.

Он был крайне раздосадован тем, что Элен Оленская покинула Нью-Йорк на неопределенное время, никого об этом не предупредив. И почти тотчас же он вспомнил, что накануне вечером отклонил предложение Чиверсов, которые хотели, чтобы следующее воскресенье он провел вместе с ними в их загородном доме на Гудзоне, неподалеку от Скайтерклифа.

Он давно отошел от шумных вечеринок в компании веселых друзей; а ведь когда-то они все вместе катались в Хайбэнке на санях и буерах, бродили по заснеженному берегу, флиртовали с дамами и весело острили, пересыпая свой разговор остроумными шутками. Недавно он получил из Лондона коробку с новыми книгами и надеялся, что ему удастся прочесть хотя бы некоторые из них за воскресенье. Но войдя в клуб, он написал срочную телеграмму и попросил слугу немедленно ее отправить. Ачер прекрасно знал, что миссис Чиверс не будет возражать, если он внезапно переменит свое решение, и что в ее «резиновом» доме всегда найдется место для еще одного гостя.

Глава пятнадцатая

В пятницу вечером Ньюлэнд Ачер прибыл к Чиверсам, а в субботу он уже вкушал привычные удовольствия, которые всегда ему сулил уик-энд в Хайбэнке.

Утром он катался на буере вместе со своей хозяйкой и другими гостями. В полдень Реджи вознамерился показать ему свое фермерское хозяйство и повел его в превосходно оборудованные конюшни, где прочел длинную и занимательную лекцию о лошадях. После чая Ачер уютно устроился в углу у камина и долго беседовал с одной юной леди, которая призналась, что когда было объявлено о его помолвке, у нее разбилось сердце. Впрочем, теперь она весело щебетала, стремясь поделиться с ним своими новыми радужными надеждами и планами на будущее. И, наконец, около полуночи он резвился в компании других повес, подложивших золотую рыбку из аквариума в постель к одному из гостей и устроивших засаду в ванной комнате в покоях у одной нервной леди. А после, в течение нескольких нескончаемых часов, весь дом никак не мог угомониться: повсюду шли «подушечные бои». Но в воскресенье, после обеда, он отправился на санях в Скайтерклиф.

Ему рассказывали, что в Скайтерклифе у Ван-дер-Лайденов дом, напоминающий старинную итальянскую виллу. Тот, кто никогда не был в Италии, соглашался с этим безоговорочно. Впрочем, этот дом мог ввести в заблуждение кого угодно, даже самих итальянцев. Мистер Ван-дер-Лайден построил его в дни своей молодости, по возвращении из «большого европейского путешествия» и непосредственно перед тем, как вступить в законный брак с мисс Луизой Дедженит.

Дом этот был большой, деревянный, с квадратным фундаментом, закопченными стенами, окрашенными в салатовый цвет, и белым коринфским портиком. Простенки между окнами заполняли резные медальоны.

Перед домом было разбито несколько террас, отгороженных друг от друга высокой балюстрадой. Под елями, росшими на берегу небольшого пруда причудливой формы, на асфальтовой дорожке, стояло несколько декоративных ваз. Справа и слева вдоль ажурной чугунной ограды тянулись газоны, посреди которых росли деревья разных видов, как в ботаническом саду. А внизу, в ложбине, виднелся небольшой каменный дом (в нем было всего четыре комнаты), построенный первым владельцем этих земель, дарованных ему в 1612 году.

На фоне белого, как докторский халат, снега и по-зимнему серого неба «итальянская вилла» смотрелась довольно уныло. Даже летом этот мрачный дом стоял обособленно, и казалось, будто цветочные клумбы не решаются приблизиться к его «устрашающему» фасаду на расстояние, меньше тридцати футов.

Когда Ачер позвонил в дверной колокольчик, до него, словно из глубины мавзолея, донеслось мелодичное эхо звонка. Через минуту дверь открыл заспанный лакей, застывший на пороге в полном изумлении.

К счастью, Ачер состоял в родстве с Ван-дер-Лайденами, а посему имел право располагать некоторой информацией. Лакей сообщил ему, что графиня Оленская отбыла вместе с миссис Ван-дер-Лайден на воскресную службу ровно сорок пять минут тому назад.

«Мистер Ван-дер-Лайден дома, — добавил он, — но у меня сложилось такое впечатление, что они соизволят дремать или просматривают „Ивнинг пост“. Я слышал, сэр, как утром, вернувшись из церкви, они упомянули, что намерены заняться чтением газет в послеобеденное время. Если сэр соблаговолит подождать, я мог бы подойти к двери в библиотеку и послушать…»

Но Ачер поблагодарил его и сказал, что пойдет навстречу дамам. Лакей с величественным видом и явным облегчением, затворил за собой дверь.

Конюх поставил сани в конюшню, и Ачер направился через парк к проселочной дороге. Скайтерклиф находился всего в полутора милях от городка с тем же названием, но молодой человек прекрасно знал, что миссис Ван-дер-Лайден никогда не ходила пешком. Он шагал по дороге и высматривал знакомый экипаж. Но когда он свернул на тропинку, то в дальнем ее конце заметил высокую стройную фигуру в красном плаще. Впереди нее бежала большая собака. Ачер ускорил шаг, и вскоре мадам Оленская остановилась перед ним с приветственной улыбкой на устах.

«О, так вы приехали!» — воскликнула она, освобождая правую руку из муфты.

В красном плаще она вновь стала похожа на прежнюю Элен Мингот — живую и веселую. Он рассмеялся, беря ее за руку, и ответил:

«Я приехал, чтобы услышать от вас, почему вы так неожиданно покинули Нью-Йорк».

Лицо ее омрачилось, но она нашла в себе силы, чтобы ответить.

«Вы скоро все сами узнаете».

Ее ответ озадачил его.

«Неужели вас преследуют?» — взволнованно спросил он.

Графиня пожала плечами (совсем как ее Настасья!) и сказала совсем другим, бодрым тоном:

«Давайте пойдем побыстрее! Я так замерзла после этой церемонии! Что касается того, о чем вы спрашиваете, то мне теперь нечего бояться, ведь вы готовы защитить меня, не правда ли?»

Кровь прилила к его щекам, и он произнес, поймав кончик ее плаща:

«Элен, в чем все-таки дело? Вы должны мне все рассказать».

«Не сейчас! Давайте-ка пробежимся вначале: мои ноги просто окоченели!» — взмолилась Элен, и, не дожидаясь ответа, подобрала плащ и побежала прямо по сугробам, увлекая за собой свою собаку, которая вертелась у нее под ногами, недоуменно тявкая. Несколько мгновений Ачер стоял неподвижно и наблюдал, как она, словно огненный метеор, летит над белым снегом. Затем он устремился за ней и догнал у ворот парка. Они оба остановились, тяжело дыша, и рассмеялись. Графиня Оленская взглянула на него и вдруг сказала:

«Я знала, что вы приедете».

«Значит, вы этого хотели», — заметил он неожиданно для самого себя, и они оба преисполнились необъяснимой радости. От заснеженных деревьев исходило таинственное белое сияние, и когда Элен с Ачером зашагали дальше по заметенной снегом земле, казалось, она пела у них под ногами.

«Но как же, вы здесь очутились?» — спросила, наконец, мадам Оленская.

Он объяснил ей и добавил:

«Я получил ваше письмо».

Немного помолчав, она спросила с едва заметным холодком в голосе:

«Мэй просила вас позаботиться обо мне, не так ли?»

«Меня не нужно просить об этом», — ответил он.

«Вы имеете в виду, что я настолько беспомощна и беззащитна, что вам и напоминать об этом не надо? „Бедняжка Элен Оленская“ нуждается в защите, — думаете все вы. А ваши дамы — ни в чем не нуждаются, как мне показалось! У них и так все есть, как в раю!»

Он спросил ее, понизив голос: «А чего не хватает вам, чтобы быть счастливой?»

«Не спрашивайте! Все равно мы с вами говорим на разных языках!» — взорвалась она.

Ее реакция поразила его, словно неожиданный удар, и он остановился, как вкопанный, с удивлением глядя на нее.

«С чего бы мне тогда быть здесь, если я вас не понимаю?»

«О, друг мой!» — графиня легко коснулась его руки и он взмолился:

«Элен, ну почему вы не хотите рассказать мне, что случилось?»

Она снова пожала плечами.

«А разве на небесах что-нибудь случается?»

Он промолчал, и несколько ярдов они шли молча. Наконец, она не выдержала: «Хорошо, я скажу вам, но… где бы мне это сделать? В этом огромном пустынном доме невозможно уединиться! Двери открыты настежь, и слуги постоянно снуют туда-сюда. Им велят то чай разливать, то подбросить поленьев в камин, то принести свежих газет хозяину! Вы когда-нибудь отдыхаете в одиночестве, или в американских домах не отыщется ни одного укромного уголка? Вы все такие застенчивые и, вместе с тем, привыкли быть на людях! Меня не покидает ощущение, что я в монастыре или на сцене перед невероятно вежливыми зрителями, которые никогда не аплодируют!»

«Так вы нас не любите!» — воскликнул Ачер.

Они миновали старый каменный дом с невысокими стенами и маленькими квадратными оконцами, сгруппированными вокруг дымохода. Ставни были открыты, и через одно из чисто вымытых оконных стекол Ачер увидел свет: в камине полыхал огонь.

«Смотрите, он открыт!» — воскликнул молодой человек.

Элен остановилась и взглянула в сторону дома.

«Да, но это только сегодня, — сказала она. — Мне хотелось посмотреть, какой он изнутри, и мистер Ван-дер-Лайден приказал развести огонь в камине и открыть ставни, чтобы мы с миссис Ван-дер-Лайден могли в нем отдохнуть на обратном пути из церкви».

Графиня взбежала по ступенькам на крыльцо и толкнула дверь.

«Она все еще не заперта! — воскликнула мадам Оленская. — Вот удача! Входите, Ньюлэнд, здесь мы с вами сможем спокойно поговорить. Миссис Ван-дер-Лайден решила навестить своих старых тетушек в Райнбеке, и, по крайней мере, в течение часа нас с вами разыскивать не будут».

Ачер вошел вслед за ней в узкий коридор. Он воспрянул духом, услышав, что в запасе у них есть еще целый час для спокойной беседы. Они — в уютном маленьком доме, который словно специально был выстроен, чтобы дать им приют. Зажженный в камине огонь освещает внутреннее убранство: бронзовые канделябры, старинную мебель, большой железный котел на крюку в давно потухшем очаге, из которого забыли выгрести золу. У облицованного изразцами камина стоит несколько стульев с плетеными сиденьями, а по стенам висят полки, заставленные фаянсовой посудой… Ачер склонился над камином и поворошил угли.

Мадам Оленская сбросила свой плащ и уселась на одном из стульев. Ачер, прислонившись к камину, молча смотрел на нее.

«Сейчас вы смеетесь, — сказал он, — но когда вы писали мне, я чувствовал, что вы несчастны».

«Вы правы, — отозвалась она и, чуть помедлив, заметила: — Но я чувствую себя счастливой, когда вы рядом!»

«Я не могу долго здесь оставаться», — признался Ачер. Ему хотелось так много ей сказать, но он не находил слов, чтобы выразить свои чувства.

«Да, я понимаю. Но я не притязательна и живу настоящим, наслаждаясь каждым счастливым мгновением жизни!»

Эти слова прозвучали, как гром среди ясного неба, и были восприняты им, как искушение. Чтобы скрыть свое волнение, Ачер отошел от камина и бросил взгляд на стволы деревьев, черневшие за окном на фоне снегов. Но Элен тоже прошлась по холлу, и краешком глаза он видел, как она склонилась над огнем, продолжая беззаботно улыбаться. Ачер почувствовал, как его сердце забилось в груди. Что, если она сбежала от него? Так ей понадобилось уединенное место, чтобы сказать ему об этом?

«Элен, если я и в самом деле в состоянии помочь вам, — молвил Ачер со вздохом, — и если вы действительно ждете от меня поддержки, — скажите мне всю правду. Так от кого вы все-таки сбежали?»

Ачер говорил все это, стоя совершенно неподвижно. Он даже не взглянул в ее сторону, боясь пошелохнуться. Если и в самом деле грянет гром, между ними, по крайней мере, будет все пространство этой комнаты, и он сможет по-прежнему смотреть на снег за окном.

Графиня долго хранила молчание. Ачеру казалось, что вот сейчас она приблизится к нему сзади (он почти слышал ее шаги!) и обовьет своими нежными руками его шею. И пока он ждал чуда, предвкушая его душой и телом, его взгляд вдруг выхватил закутанную в меха фигуру за окном. Воротник тяжелой шубы этого человека, направлявшегося прямо к дому, в котором они укрылись, был приподнят. Но Ачер узнал его: это был, ни кто иной, как Джулиус Бьюфорт.

«О!» — воскликнул Ачер и вдруг рассмеялся: его начинал забавлять комизм ситуации, в которую они попали.

Мадам Оленская прошла через весь холл и взяла его за руку. Но, случайно взглянув в окно, она вдруг побледнела и отпрянула назад.

«Так вот в чем дело?» — насмешливо молвил Ачер.

«Не знала, что и он здесь», — прошептала Элен, стискивая его руку. Но он отстранился от нее и, выйдя в коридор, распахнул настежь дверь дома.

«Хелло, Бьюфорт! — крикнул он. — Идите сюда! Мадам Оленская давно ждет вас!»

На обратном пути в Нью-Йорк Ачер вспоминал свои последние минуты в Скайтерклифе. Эти воспоминания были не из приятных, они словно преследовали его.

Хотя Бьюфорт и был крайне раздражен, застав Ньюлэнда вместе с графиней Оленской, но он, с присущей ему властностью, быстро овладел ситуацией. Манера Бьюфорта игнорировать людей, чье присутствие не входило в его расчеты, способна была обескуражить кого угодно. И если то были люди чувствительные, они и вовсе могли подумать, что Бьюфорт смотрит на них, как на пустое место.

Когда они все вместе шли обратно через парк, Ачера не покидало ощущение, что он «третий лишний» в этой компании. Но хотя отсутствие всякого внимания со стороны Бьюфорта его несказанно задевало, он мог воспользоваться своими правами «человека-невидимки» и наблюдать за ними обоими.

Но этому предшествовала сцена в старом каменном доме, который облюбовали Элен с Ньюлэндом. Бьюфорт вошел в него с присущей ему развязностью. Никакая улыбка не могла разгладить вертикальную складку, которая залегла между его нахмуренными бровями. И, несмотря на то, что мадам Оленская упоминала в разговоре о возможности его появления, она не ожидала, что он и в самом деле примчится сюда. Судя по всему, она никому не сказала, где себя искать, и этот ее внезапный отъезд заставил его поволноваться. Сюда он явился под предлогом, что накануне вечером ему удалось отыскать «очаровательный маленький домик», который просто создан для того, чтобы в нем жила мадам Оленская. Но если она не поторопится, его немедленно продадут. Бьюфорт не успокоился до тех пор, пока не высказал все, что думает по поводу ее столь неожиданного для всех «побега» из Нью-Йорка.

«Если бы не эта ваша страсть к исчезновениям, сидел бы я сейчас в клубе и грел свои озябшие ноги у камина вместо того, чтобы разыскивать вас среди этих снегов», — проворчал он, скрывая за маской притворного раздражения глубокую досаду.

Чтобы сгладить неловкость положения, мадам Оленская поспешила перевести разговор на другую тему и напомнила, что скоро у всех появится фантастическая возможность беседовать друг с другом из домов, расположенных на соседних улицах или даже — кто бы мог подумать! — в разных точках планеты. На ум приходят гениальные изобретения, о которых писали еще Эдгар По и Жюль Верн. Вокруг необычных вещей и событий любят поднимать шумиху, хотя толком в них никто не верит.

Итак, продолжая обсуждать вопрос о телефоне, они благополучно добрались до «итальянской виллы». Миссис Ван-дер-Лайден еще не вернулась, и Ачер поспешил откланяться, попросив конюха подготовить к выезду его сани. Графиня Оленская в сопровождении Бьюфорта вошла в дом. Маловероятно, что Ван-дер-Лайдены пришли бы в восторг от незваных гостей, но отобедать им все-таки предложили бы. В этом случае Ачер мог бы попытаться уехать на девятичасовом поезде. Впрочем, скорее всего, он бы на него опоздал, и тогда Ван-дер-Лайдены оказались бы в неловком положении. Им пришлось бы оставить на ночь не только Бьюфорта, к которому они не испытывали особой симпатии, но и его, «человека без личного багажа».

Бьюфорт, конечно, все это знал. Он должен был предвидеть такой поворот событий; и то, что банкир предпринял столь утомительное путешествие, не рассчитывая на какое-либо вознаграждение, свидетельствовало о его нетерпении. Вне всякого сомнения, он преследовал мадам Оленскую, а когда дело касалось хорошеньких женщин, у него была лишь одна цель… Ему давно наскучил его пустой дом, в котором не было слышно голосов детей. И чтобы восполнить этот пробел, он постоянно искал любовные утехи на стороне. У Ачера не осталось никаких сомнений, что мадам Оленская была вынуждена «скрываться в глуши» от банкира. Но весь вопрос заключался в том, от чего, собственно, она бежала. То ли ей не пришлись по вкусу ухаживания Бьюфорта, то ли она боялась, что не устоит перед ними. В самом деле, не пустая ли болтовня все эти разговоры о бегстве из Нью-Йорка, которое, в сущности, могло быть ловким маневром расчетливой кокетки?

Но Ачер и сам не верил, что это правда. И хотя он был знаком с мадам Оленской всего несколько недель, ему казалось, что он способен судить по выражению ее лица и интонациям о ее настроении; в момент внезапного появления Бьюфорта он заметил явные признаки раздражения и даже страха, которые были написаны на ее лице. Но, в конце концов, это Ачера устраивало больше, чем мысль о том, что графиня намеренно покинула Нью-Йорк, чтобы встретиться с банкиром здесь, в Скайтерклифе. Если она пошла на это, — ей нет оправдания в его глазах. Женщина, вступившая в любовную связь с Бьюфортом, не достойна его внимания, ибо, чем она лучше тех пошлых лицемерок, которые с удовольствием шли с ним на сближение?

Но было бы в тысячу раз хуже, если бы она, осуждая и, вероятно, презирая Бьюфорта, в то же время, тянулась к нему. Как-никак в ее глазах банкир обладал целым рядом преимуществ по сравнению с другими мужчинами его круга: он долго жил в Европе и был знаком с европейскими и американскими традициями; его приняла богемная среда, и он ни перед чем не останавливался, когда хотел добиться своего. Бьюфорт был вульгарным, необразованным и надменным человеком; однако богатый жизненный опыт и изобретательный ум позволили ему выделиться среди многих людей, превосходивших его своими моральными качествами и социальным положением, но ограничивших свои горизонты Центральным парком и Баттери.

И, несомненно, дама достаточно долго путешествовавшая по свету, почувствовала эту разницу и, скорее всего, он заинтересовал ее. Тогда, поддавшись раздражению, мадам Оленская сказала Ачеру, что они с ним разговаривают на разных языках; и молодой человек чувствовал, что в некотором смысле это действительно так. А Бьюфорт, казалось, понимал ее с полуслова и говорил на ее особом диалекте. Как ни странно, его взгляды на жизнь, вызывающий тон и манеры заставляли Ачера всякий раз вспоминать о графе Оленском, ибо то немногое, что молодой человек узнал из его письма, позволило ему нарисовать в своем воображении образ этого грубого животного. Должно быть, жене графа Оленского не слишком нравилось это сходство. Однако, Ачер осознавал, что женщина таких широких взглядов, как мадам Оленская, не станет отталкивать от себя все, что напоминает ей о ее прошлом. Внутренне она могла восставать против этого, но невольно поддаться обаянию сильной личности.

Таким образом, молодой человек, скрепя сердце, признал, что у Бьюфорта есть шанс, а Элен готова снова принести себя в жертву. И он вновь почувствовал стремление заставить ее посмотреть правде в глаза. Порой ему казалось, что она только этого и ждет.

В тот вечер Ньюлэнд распаковал ящик с книгами, прибывшими из Лондона. И молодой человек не был разочарован: ему прислали именно то, о чем он давно мечтал. Среди книг он обнаружил сборник философских статей Герберта Спенсера, несравненные рассказы Ги де Мопассана и роман под названием «На полпути», о котором писали во всех книжных обозрениях.

Ачер отклонил целых три приглашения на званые обеды: он готовился вкусить особой, духовной пищи. И хотя он поворачивал страницы с трепетом истинного книжного «гурмана», ему никак не удавалось вникнуть в содержание. Одна за другой книги выпадали из его рук. И вдруг взгляд его упал на крохотный томик стихов, который он заказал потому, что его привлекло название: «Дом жизни». Раскрыв его, молодой человек сразу погрузился в непривычную для него атмосферу, которую не в состоянии была передать ни одна из прочитанных им до этого книг. То была атмосфера любви и глубокой нежности, преображающих в одночасье человеческую жизнь. Всю ночь напролет он читал эти драгоценные строчки, и его воображение рисовало образ женщины с лицом Элен Оленской. Но когда утром Ньюлэнд проснулся и, бросив взгляд в окно на коричневые дома на противоположной стороне улицы, вспомнил о своем кабинете в офисе мистера Леттерблеяра и о семейной скамье в приходской церкви, проведенный в Скайтерклифе час отступил в его памяти на задний план вместе с ночными видениями.

«Боже, какой ты бледный, Ньюлэнд!» — воскликнула Дженни, когда они встретились за завтраком.

«Мальчик мой, — добавила миссис Ачер, — я заметила, что последнее время что-то ты подкашливаешь! Надеюсь, работа не слишком тебя изнуряет?»

У матери с дочерью давно сложилось впечатление, что пожилые партнеры его нещадно эксплуатируют, и он взваливает себе на плечи непосильное бремя. Ачер не считал необходимым переубеждать их… Последующие несколько дней тянулись медленно. Обыденность начала угнетать Ачера и ему казалось, что он похоронен под обломками своего будущего. От графини Оленской вестей не было, и он не знал, как решился вопрос с тем «очаровательным маленьким домиком». Встретившись с Бьюфортом в клубе, они молча раскланялись, стоя по разные стороны стола для игры в вист. И только на четвертый день, по возвращении домой, он обнаружил записку. Она содержала всего несколько слов:

«Зайдите ко мне завтра после полудня. Я должна объясниться с вами.

Элен».

Ачер, собиравшийся на званый ужин, машинально засунул записку в карман, с улыбкой вспоминая этот ее французский оборот «объясниться с вами».

После ужина молодой человек отправился в театр; и только когда после полуночи он вернулся домой, послание мадам Оленской вновь было перечитано множество раз. Ачер мог бы написать даже несколько ответов, и, лежа ночью без сна, он тщательно продумывал каждый из них.

Но утром ему было не до этого, ибо он принял решение. Собрав кое-какие вещи, он с первым же пароходом отбыл в Сан-Августин.

Глава шестнадцатая

Когда Ньюлэнд Ачер, направлявшийся по главной улице Сан-Августина к дому, принадлежавшему, по словам прохожих, мистеру Велланду, увидел Мэй, стоявшую под магнолией среди солнечных зайчиков, то спросил сам себя, чего ради он так долго томился в городе и не приезжал сюда. Только здесь была правда жизни, только здесь была настоящая реальность, только здесь он мог снова обрести истинный смысл жизни. А он, несмотря на свое презрительное отношение к пересудам, боялся оставить офис (не ровен час кто-нибудь подумает, что он бездельничает)!

Первым делом Мэй воскликнула: «Ньюлэнд, что-нибудь случилось?»

Ачер подумал, что их отношения только выиграли бы, читай она всякий раз по его глазам, с чем он пришел. Тем не менее, он быстро нашелся с ответом.

«Да, случилось, — сказал молодой человек. — Мне вдруг страшно захотелось с вами увидеться!»

Яркий румянец, выступил на ее щечках. В тот момент девушка была счастлива, и от ее сомнений не осталось и следа. Ачер понял, что его и впредь будут легко прощать; и если остальные члены этой семьи столь же отходчивы, ему не страшны никакие нравоучения со стороны достопочтенного мистера Леттерблеяра.

Несмотря на раннее время, Ачер не мог позволить себе выйти за рамки простой учтивости: как-никак они находились в самом центре города. Но ему не терпелось остаться наедине со своей невестой и излить на нее всю накопившуюся нежность. До завтрака оставался еще час, и вместо того, чтобы пригласить Ачера войти в дом, Мэй предложила ему прогуляться по апельсиновой роще за городом. Она только что каталась на лодке по реке, и, казалось, солнце поймало ее в свои золотые сети. На ее загорелое лицо падали непокорные пряди волос, напоминавшие мокрые золотистые водоросли. Глаза Мэй казались почти прозрачными в своей невинной чистоте. Когда она шагала рядом с Ачером в длинном развевающемся платье, лицо ее хранило такое же безмятежное выражение, какое было, разве что, у мраморных статуй олимпийских богинь.

Мэй оказывала на Ачера, чьи нервы были взвинчены до предела, такое же успокаивающее воздействие, как медленно текущая река, или голубое небо. Они расположились на скамейке под апельсиновыми деревьями, и молодой человек, обвив рукой стан своей невесты, поцеловал ее. Ему казалось, что он пьет из холодного источника, на дне которого спряталось солнце. Но, должно быть, его страстность немного испугала девушку, ибо она вдруг вспыхнула и поспешила освободиться из его объятий.

«Что такое?» — спросил он, улыбаясь.

Она в некотором замешательстве взглянула на него и отозвалась:

«Нет, нет, ничего».

Они оба слегка смутились, и Мэй осторожно убрала свою руку, на которой до этого лежала его рука. Впервые после того поцелуя украдкой в оранжерее у Бьюфорта, молодой человек отважился поцеловать ее снова. Он понимал, что потревожил эти чистые воды столь бурным проявлением чувств, и решил впредь быть осторожнее.

«Но расскажите, как вы проводите здесь время», — попросил он ее, нахлобучивая шляпу на лоб, чтобы защитить его от солнечных лучей. После этого он подложил руки под голову и принялся слушать ее рассказ. Он специально хотел свести разговор к вещам простым и обыденным, чтобы им легче было преодолеть свое смущение и найти общий язык. Он сидел, внимая ее бесхитростным словам; по сути они представляли собой просто хронику местных событий. Она рассказала ему, как купается, катается на лодке, ездит верхом на лошади и время от времени ходит на танцы в клуб военных моряков. Несколько людей их круга прибыло из Филадельфии и Балтимора. Они все, включая Сельфриджа Морриса и Кейт Моррис, решивших задержаться здесь на три недели, поскольку у последней обнаружился бронхит, остановились в местной гостинице. К началу сезона планировалось открыть на песчаном берегу корт для игры в лаун-теннис. Но ракетки были только у Мэй и Кейт, и большинство отдыхающих вообще не знало, что такая игра существует. Из всего этого следовало, что Мэй была очень занята, — настолько, что ей не хватало времени сосредоточиться на чтении маленького томика («Сонеты в переводе с португальского»), присланного ей Ачером неделю тому назад. Зато она учила наизусть поэму «Как хорошие вести везли из Чента в Эйкс», потому что это было первое произведение, которое он ей когда-то прочел. Мэй по секрету рассказала своему жениху, что Кейт Моррис, как оказалось, не читала стихи Роберта Браунинга…

Воскликнув, что так они могут опоздать к завтраку, она поднялась, и молодые люди поспешили к старой вилле, в которой Велланды проводили зиму. Взгляд Ачера скользнул по разрушенному временем портику и ограде, увитой малиновым «свинцовым корнем» и розовой геранью. Любитель домашнего уюта, мистер Велланд, не признавал обшарпанные южные отели, и супруга его была вынуждена каждый год делать невозможное и приводить в порядок этот полуразвалившийся дом. Чтобы он хоть отчасти напоминал виллу приличных людей, на зиму из Нью-Йорка привозили слуг и кое-какой скарб.

«Доктора предупредили меня, что мой муж должен чувствовать себя, как дома. Иначе ему здесь будет неуютно, и смена климата не пойдет ему на пользу», — объясняла она каждую зиму знакомым из Филадельфии и Балтимора.

Когда Ачер вошел в дом, мистер Велланд, восседавший за ветхим столиком, заставленным горой подносов с завтраком, приветственно улыбнулся ему и сказал:

«Видите, мой дорогой, в каких условиях мы тут живем? Пещера первобытного человека, да и только! Я заявил своей жене и дочери, что хочу приучить их к походным условиям».

Мистер и миссис Велланд были удивлены ничуть не меньше, чем их дочь, внезапным появлением Ачера. Но им он объяснил, что его одолели нью-йоркские холода и что он простудился, а в глазах старого мистера Велланда этого было достаточно, чтобы забросить все дела и укатить на юг.

«В особенности погода бывает коварна весной, — заметил мистер Велланд, подкладывая себе кукурузных лепешек и заливая их сверху янтарным сиропом. — Если бы в молодые годы я был таким же благоразумным, как вы, Ньюлэнд, ваша невеста сейчас танцевала бы на балах в Нью-Йорке, а не сидела в этой дыре вместе со старым отцом-инвалидом!»

«Но мне так здесь нравится, папа! И ты это знаешь! Вот если бы Ньюлэнд смог остаться с нами, мне вообще незачем было бы возвращаться в Нью-Йорк!»

«Ньюлэнд должен побыть у нас до тех пор, пока его простуда не пройдет», — молвила миссис Велланд.

Молодой человек рассмеялся и заметил, что тогда ему можно смело ставить крест на своей карьере.

Однако, после интенсивного обмена телеграммами с офисом, Ачеру удалось задержаться «в связи с простудой» еще на недельку. Как выяснилось впоследствии, мистер Леттерблеяр проявил терпение отчасти потому, что его молодой партнер так блестяще уладил щекотливое дело с разводом мадам Оленской. Мистер Леттерблеяр дал понять миссис Велланд, что Ачер оказал неоценимую услугу всему ее семейству, и это в особенности порадовало старую миссис Мингот. И в один прекрасный день, когда Мэй с мистером Велландом отправились кататься в единственном экипаже, бывшем в их распоряжении в этом месте, миссис Велланд в своем разговоре с Ачером подняла тему, которой не решалась касаться в присутствии дочери.

«Боюсь, поведение Элен и ее идеи не вполне адекватны нашим, — начала она. — Ей исполнилось всего восемнадцать лет, когда Медора Мэнсон увезла ее обратно в Европу. Помните, как она всех шокировала, появившись на выпускном балу в черном платье? Это был странный каприз Медоры — как оказалось, пророческий! Это случилось двенадцать лет тому назад, и с тех пор Элен ни разу не возвращалась в Америку. Не удивительно, что она совершенно европеизирована».

«Но и в Европе не так просто получить развод: графиня Оленская надеялась, что ее жажда свободы найдет отклик в сердцах американцев!»

В первый раз после того, как молодой человек покинул Скайтерклиф, он произнес это имя. При этом он почувствовал, что краснеет. Миссис Велланд слегка улыбнулась и пожала плечами.

«Что и говорить, у иностранцев весьма своеобразные представления о наших порядках. Они полагают, что американцы всегда обедают в два часа дня, и что они одобряют разводы! Поэтому, не нахожу занятия более глупого, чем развлекать гостей, приехавших в Нью-Йорк. Они не прочь воспользоваться нашим гостеприимством, а когда возвращаются к себе на родину, продолжают рассказывать об Америке всякие небылицы».

Ачер оставил это без комментариев, и миссис Велланд продолжала:

«И мы все бесконечно признательны вам, Ньюлэнд, за то, что вы убедили Элен отказаться от этой затеи. Даже миссис Мэнсон Мингот и дяде Ловеллу не удалось вразумить ее! В своих письмах они сообщают, что только благодаря вашему влиянию она изменила свое решение, — Элен сама в этом призналась своей бабушке. Она симпатизирует вам, Ньюлэнд! Бедняжка Элен! Она так своенравна! Хотелось бы знать, какая судьба ее ожидает!»

«Мы все, похоже, сыграем в ней незавидную роль, — подумал он. — Она ведь не сможет стать законной супругой какого-нибудь порядочного человека, а обстоятельства — так, как они складываются в данный момент! — толкают ее в объятия Бьюфорта.»

Интересно, какова была бы реакция миссис Велланд, если бы он отважился произнести эти слова вслух? Он представлял себе, как внезапно изменится выражение ее лица, — такого строгого и спокойного; преодоление трудностей на жизненном пути не могло не оставить на нем свой отпечаток, но ее черты все еще не утратили следов былой красоты. Молодой человек видел, что между миссис Велланд и Мэй определенно есть внешнее сходство. Он невольно спрашивал себя, как изменится с возрастом лицо Мэй. Вероятно, оно тоже округлится, и на нем застынет выражение такого же непобедимого величия, граничащего с… наивностью.

О, нет! Ачер вовсе не хотел, чтобы в Мэй утвердилась наивность такого рода. Она не давала простора воображению и ограничивала деятельность ума, противопоставляя интуицию жизненному опыту.

«Я нисколько не сомневаюсь, — продолжала миссис Велланд, — что если бы об этом кошмаре написали газеты, моего бедного мужа хватил бы удар! Конечно, я не знаю всех подробностей этой истории. Когда бедняжка Элен хотела мне все рассказать, я ее остановила. Посвятив себя заботам о больном муже, я должна держать в чистоте свои мысли и не думать о грустном. Мистер Велланд и без того ужасно расстроен! Каждое утро, пока мы ожидали, какое решение примет графиня, у него на несколько градусов поднималась температура. А каково моей бедной девочке было узнать, что такие вещи случаются на белом свете? Но я знаю, дорогой Ньюлэнд, что вы тоже очень переживали! Мы все прекрасно понимаем, что в ваших мыслях прежде всего была Мэй!»

«Я всегда думаю о Мэй,» — сказал молодой человек, поднимаясь, чтобы прекратить этот затянувшийся разговор. На самом деле ему хотелось воспользоваться беседой с миссис Велланд, чтобы поторопить ее со свадьбой. Нужно было добиться, чтобы она, по крайней мере, назначила день бракосочетания. Но Ачер никак не мог придумать ни одного веского довода, чтобы убедить ее, и когда экипаж, в котором ездили на прогулку мистер Велланд с Мэй, остановился у дверей, он вздохнул с облегчением.

Единственное, что ему оставалось, это умолить Мэй поторопить родителей, и за день до своего отъезда он повел ее в заброшенный сад, в котором сохранились руины здания старой испанской миссии. Прийдя сюда, они словно очутились в одном из уголков европейского города. Мэй, очаровательно смотревшаяся в своей широкополой шляпе, которая отбрасывала таинственную тень на ее лучистые глаза, слушала его с живым интересом: он увлеченно рассказывал ей о Гранаде и Альгамбре.

«Мы могли бы побывать в этих местах вместе уже этой весной, а потом посмотреть, как проходят пасхальные церемонии в Севилье», — заметил он, несколько преувеличивая свои запросы, в надежде, что хоть часть его планов осуществится.

«Пасха в Севилье? Но со следующей недели начинается Великий пост!» — рассмеялась девушка.

«Почему бы нам не пожениться во время Великого поста?» — настойчиво спросил Ачер, но Мэй посмотрела на него в таком испуге, что он устыдился своего порыва.

«Я пошутил, дорогая! — воскликнул он и продолжал бодрым тоном: — Но наше бракосочетание вполне может состояться сразу после Пасхи, и тогда в конце апреля мы поплывем в Европу! Я вполне справлюсь со всеми формальностями, не выходя из офиса».

Мэй мечтательно улыбнулась, представляя себе такой поворот событий. Но, по-видимому, одной мечты ей оказалось вполне достаточно. С тем же успехом он мог бы читать ей вслух прекрасные стихи, не имеющие ничего общего с реальностью.

«Продолжайте, Ньюлэнд! Я в восторге от ваших планов!»

«Но они вполне могли бы осуществиться! Почему вы не хотите этого?»

«Мы обязательно претворим их в жизнь, — в следующем году», — произнесла она неуверенно.

«Разве вы не хотите, чтобы наша мечта сбылась как можно скорее? Неужели мне вас не убедить?»

Девушка низко опустила голову, и лицо ее исчезло под широкими полями шляпы.

«Зачем нам откладывать свадебное путешествие до следующего года? Посмотрите мне в глаза, дорогая! Разве вы не понимаете, что я не могу дождаться, когда вы станете моей женой?»

Несколько мгновений Мэй сидела неподвижно. Потом она подняла голову и посмотрела на него таким выразительным взглядом, что он даже слегка ослабил объятия. Но вот ее взгляд вновь стал непроницаемым.

«Нет, я не совсем понимаю вас, Ньюлэнд, — сказала она. — Вы торопитесь потому… потому что не уверены, что ваши чувства ко мне выдержат испытание временем?»

Ачер вскочил.

«О, боже! Я не уверен?!» — воскликнул он гневно.

Мэй Велланд тоже поднялась. Она сохраняла невозмутимое спокойствие и казалась Ачеру воплощением женского величия. Они оба стояли молча, потрясенные тем, что зашли так далеко в своем разговоре. Затем она тихо спросила:

«Но если дело не в этом, тогда в чем же? Кто-то может встать между нами?»

«Встать между нами?» — медленно повторил он ее слова, как если бы их смысл не сразу дошел до него, и он хотел переспросить ее. Она по-своему поняла эту заминку и продолжала, понизив голос:

«Давайте поговорим начистоту, Ньюлэнд. Иногда мне кажется, что вы сильно изменились после нашей помолвки!»

«Что за вздор, дорогая!» — воскликнул он, приходя в себя.

Она слабо улыбнулась в ответ на его искренний протест.

«Пусть так, но тогда мы не причиним друг другу боли, поговорив об этом сейчас». Она сделала паузу и добавила, поднимая голову и принимая одну из своих величественных поз: «Даже если в этом есть доля правды, мы тем более должны все обсудить. Вы же можете легко допустить ошибку!»

Ачер опустил голову и бросил взгляд на причудливый узор тени листвы, лежавшей у его ног на залитой солнцем дорожке.

«Ошибиться всегда несложно, заметил он. — Но даже если я и допускал ошибки когда-то, мое прошлое никак не связано с моими просьбами поторопить ваших родных со свадьбой».

Мэй тоже опустила глаза и кончиком своего китайского зонтика провела по ажурной тени на дорожке. Она долго хранила молчание, пытаясь совладать с собой, и, наконец, сказала:

«Да, вам, конечно, не терпится, чтобы все осталось позади! Вам тоже хочется перечеркнуть свое прошлое, не так ли?»

Ее холодная решимость испугала его, но он не мог и помыслить, что она хочет его оскорбить. Он молча смотрел на ее бледный профиль под широкополой шляпой, ее слегка раздувающиеся ноздри и упрямо сжатые губы.

«Неужели?» — спросил он, вновь садясь на скамейку и притворно хмурясь, стараясь обратить их размолвку в шутку.

Она тоже вернулась на скамейку и продолжала:

«Вы что же, думаете, что девушкам не известно того, что известно их родителям? Мы все слышим и все замечаем и, между прочим, у нас есть свои взгляды и убеждения! Разумеется, задолго до того, как вы объяснились со мной, я знала, что у вас кто-то был. Два года тому назад об этом только и говорили в Ньюпорте. А однажды я видела вас вместе сидящими на веранде во время бала. Когда она вернулась в зал, на ней лица не было, и мне стало ее так жаль! Я вспомнила это после того, как состоялась наша помолвка».

Говоря это почти шепотом, она нервно теребила ручку зонтика. Но молодой человек слегка сжал ее руку, положив поверх нее свою. Он облегченно вздохнул.

«Так вот в чем дело, девочка моя! Если б вы только знали всю правду!»

«Так есть еще что-то, о чем я понятия не имею?»

Ачер не торопился убрать свою руку с ее руки.

«Я имел в виду ту старую историю, о которой вы упомянули».

«Вот именно, Ньюлэнд, о ней-то я и хотела узнать всю правду. Поверьте, это совершенно необходимо! Разве мы сможем стать счастливыми, если между нами — ложь? Надеюсь, вы меня понимаете! На зыбкой почве дома не построишь!»

На лице Мэй застыло такое трагическое выражение, что Ачер готов был припасть к ее ногам и молить о прощении. Но у нее еще остались силы и мужество, чтобы продолжить наступление.

«Я давно хотела поговорить с вами об этом. Я вполне осознаю, что порой, когда двое по-настоящему любят друг друга, обстоятельства могут складываться не в их пользу. И если они не хотят считаться с людской молвой — это вполне оправдано… Я все это говорю к тому, что если вы чувствуете себя связанным… связанным каким-либо обязательством перед дамой, о которой мы говорили, и если… если есть способ его выполнить, пусть даже ценой развода… Ньюлэнд, не бросайте ее ради меня!»

Так она вспомнила тот давно забытый всеми эпизод — его связь с миссис Торли Рашворт! Все это отошло в прошлое, и Ачер был удивлен и вместе с тем тронут, что она все еще об этом беспокоится. В этом в высшей степени гуманном отношении дочери Велландов к бывшей любовнице Ачера и заключался весь парадокс. Она ведь даже предложила ему жениться на этой женщине! И не будь его голова занята другими мыслями, он непременно подумал бы на досуге об этом чуде. Ачер все еще никак не мог опомниться: ему казалось, что он чуть было не сорвался в пропасть. Но он совершенно по-новому взглянул на эту молодую девушку, переживавшую самую светлую и незабываемую пору своего девичества. Женщины — вечная загадка!

Он немного помолчал, а потом тихо произнес:

«Я не давал обязательств, по крайней мере тех, которые вы имеете в виду. Подобные ситуации не такие уж простые, как кажутся на первый взгляд… Но какая теперь разница? Вы так великодушны, Мэй, и за это я люблю вас еще больше! Я вижу, что вы тоже презираете условности! И это правильно, ибо каждый конкретный случай нужно рассматривать отдельно и принимать адекватное решение, отбрасывая в сторону глупые стереотипы… И я хочу подчеркнуть, что у каждой женщины есть право на выбор», — тут он поднялся, взволнованный оборотом, который приняли его собственные мысли, и, посмотрев на нее с улыбкой, продолжал:

«Раз вам, любовь моя, дано понять такие сложные вещи, я призываю вас поразмыслить над тем, стоит ли нам идти на поводу у ваших родных и откладывать свадьбу на неопределенный срок. Ничто не должно помешать нам соединиться, и чем скорее это произойдет, — тем лучше!»

Щечки Мэй порозовели, и она вся расцвела от радости под его взглядом. Склонившись над ней, он заглянул в ее глаза и увидел, что они полны слез. Она плакала от счастья! Но от женского величия не осталось и следа: ему на смену пришли девичья застенчивость и робость. Ачер вдруг понял, что она проявляет храбрость лишь тогда, когда встает на защиту других, а сама за себя постоять не может. Она и без того сказала ему больше, чем позволяли приличия и воспитание; и стоило лишь ему попытаться ее успокоить, как при первых же его ласковых словах она снова стала такой, какой он привык ее видеть — зависимой и послушной. Так расшалившийся ребенок успокаивается, когда находит защиту в материнских объятиях.

Ачер устал упрашивать Мэй. К тому же он был огорчен исчезновением того отважного существа, которое взглянуло на него из глубины ее прозрачных глаз. И Мэй как будто догадывалась о постигшем его разочаровании. Но она не знала, чем ему помочь. Они оба поднялись и, храня молчание, отправились домой.

Глава семнадцатая

«Твоя кузина, графиня Оленская, навестила нашу матушку, пока ты был в отъезде», — поспешила сообщить своему брату последние известия Дженни в вечер его возвращения.

Молодой человек, ужинавший в кругу семьи, с удивлением воззрился на мать, а та, опустив глаза, принялась внимательно изучать тарелку. Миссис Ачер не считала свою оторванность от внешнего мира достаточным основанием для того, чтобы все о ней забыли. И Ньюлэнд догадывался, что она немного раздражена тем, как он воспринял эту новость о визите мадам Оленской.

«Одета она была в черное бархатное платье с янтарными пуговицами. Руки она прятала в крохотную зеленую муфточку, сшитую из обезьяней шкуры. Мне еще не приходилось видеть ее такой стильной, — продолжала Дженни. — Она приехала одна, в воскресенье рано утром. Хорошо, что в камине горел огонь, и гостиная была освещена! С собой она привезла совершенно новую, еще не распечатанную колоду карт. Графиня заявила, что желает познакомиться с семьей человека, который сделал ей столько добра!»

Ньюлэнд рассмеялся.

«Мадам Оленская всегда так говорит о своих друзьях, — сказал он. — Она счастлива снова быть среди нас!»

«Да, именно это она нам и сказала, — кивнула в ответ миссис Ачер. — Кажется, ей здесь очень нравится!»

«А я надеюсь, что она понравилась вам, матушка».

Миссис Ачер поджала губы.

«Она, конечно, очень старалась произвести на нас благоприятное впечатление. И ее совсем не смущало, что перед ней — пожилая леди».

«Мама считает, что графиня Оленская не такая простая, какой хочет казаться», — вмешалась в разговор Дженни, не спуская глаз с лица брата.

«Возможно, я слишком старомодна, чтобы понять ее. А вообще мой идеал — это Мэй Велланд,» — заметила миссис Ачер.

«О! — воскликнул Ньюлэнд. — Они такие разные!»

Ачер привез с собой из Сан-Августина множество посланий для старой миссис Мингот, и дня через два после своего возвращения в город он нанес ей визит.

Пожилая леди встретила его радушно, хотя обычно она не баловала гостей своим вниманием. Она была благодарна Ачеру за то, что он смог убедить графиню Оленскую не подавать на развод. Когда он рассказал ей, как сбежал из офиса, не попрощавшись, и умчался в Сан-Августин просто потому, что хотел повидаться с Мэй, она довольно закудахтала и похлопала его по колену своей круглой ручкой.

«Так вы пустились вдогонку по горячим следам, молодой человек? Так, так! У Августы с Велландом, поди, вытянулись лица, и они вели себя так, точно наступил конец света? Но, надеюсь, наша малютка Мэй проявила больше понимания?»

«Я тоже надеялся, что она правильно оценит мой поступок, но, как выяснилось, я напрасно старался. Мне не удалось сломить ее сопротивление!»

«Как так? О чем это вы?»

«Я хотел убедить ее сыграть свадьбу в апреле. Зачем нам терять целый год?»

Миссис Мэнсон Мингот презрительно скривила свой маленький ротик и неожиданно подмигнула Ачеру.

«Ваша маменька тому свидетель: это обыкновенная история. Минготы — все одинаковые! Жалкие рабы своих привычек! Когда строился этот дом, реакция с их стороны была такая, словно я собираюсь удрать от них в Калифорнию! Никто, видите ли, еще не селился за Сороковой улицей! Правильно, никто, сказала я, и на Баттери — тоже, по крайней мере, до того, как Колумб открыл Америку!.. Как же, как же! Все они боятся каких-нибудь изменений, как чумы! О, мой милый Ачер, я благодарна небу за то, что я урожденная Спайсер, как бы вульгарно ни звучала эта фамилия! И хотя у меня есть собственные дети, но по духу мне родная только малышка Элен!»

Она прервала свою речь и, снова подмигнув ему, неожиданно спросила с ошеломляющей простотой, присущей людям ее возраста:

«А почему бы вам не жениться на моей малютке Элен?»

Ачер рассмеялся.

«Да, но она приехала сюда вовсе не для того, чтобы выйти замуж!»

«Совершенно справедливо, и я об этом очень сожалею! Да, слишком поздно! Ее жизнь кончена!»

Она говорила все это с цинизмом пожилой женщины, привыкшей смотреть на мир, как на кладбище былых надежд. Набравшись храбрости, молодой человек поспешно сказал: «Не могли бы вы, миссис Мингот, мне посодействовать и, пользуясь своим неоспоримым авторитетом, убедить Велландов пойти мне навстречу? Я не создан для того, чтобы так долго ждать!»

Старая Кэтрин лукаво взглянула на него и одобрительно улыбнулась.

«Да уж, вижу… Сразу берете быка за рога! Когда вы были маленьким, небось, никто не мог за вами угнаться?»

Она откинула голову назад и захохотала, всколыхнув волну жировых складок у себя на подбородке.

«А вот и моя Элен!» — воскликнула она, когда портьеры раздвинулись, и пред ними предстала вошедшая.

Мадам Оленская подошла к ним с очаровательной улыбкой. Лицо ее посвежело и выглядело вполне счастливым. Наклонившись к бабушке, которая хотела ее поцеловать, она весело протянула Ачеру руку.

«Моя дорогая, только что я спросила этого молодого джентльмена, не соблаговолит ли он жениться на тебе!»

Мадам Оленская взглянула на Ачера, продолжая мило улыбаться.

«Так что же он вам ответил?» — спросила она.

«Нет уж, объясняйтесь-ка с ним сами! Он только что вернулся из Флориды, куда ездил, чтобы повидаться со своей разлюбезной».

«Да, я знаю, — ответила графиня, не переставая смотреть на него. — Я ведь заезжала к вашей матушке, Ньюлэнд, чтобы выведать у нее, куда вы исчезли. Я послала вам письмо, но вы на него не ответили, так что я подумала было, не заболели ли вы».

Ачер пробормотал, что все получилось так неожиданно, и что он страшно торопился. Кстати, он собирался написать ей из Сан-Августина!

«И, конечно, стоило вам приехать туда, как вы немедленно выкинули из головы „бедняжку Элен“», — насмешливо сказала она, и ему показалось, что ее улыбка — своего рода самозащита.

Элен старалась казаться равнодушной, но Ачер почувствовал, что ее веселость на самом деле показная.

«Если эта женщина все еще во мне нуждается, то она это тщательно скрывает!» — подумал он, уязвленный ее холодностью. Ему хотелось поблагодарить Элен за то, что она навестила его родных, но под пристальным взглядом пожилой метрессы он чувствовал себя скованно и смущенно молчал.

«Ты только посмотри на него! Сбежал по-английски, не прощаясь, чтобы умолять на коленях эту глупышку! Сколько романтики! Вот так же когда-то красавец Боб Спайсер обхаживал мою несчастную мать! А потом она наскучила ему — задолго до того, как я появилась на свет. Не мог подождать восемь месяцев! Но вы не Спайсер, мой юный друг. Тем лучше для вас и лучше для Мэй! А вот моей бедняжке Элен он разбавил кровь! Все остальные в этой семье — копии Минготов,» — презрительно закончила старая Кэтрин.

Ачер чувствовал на себе задумчивый взгляд мадам Оленской, сидевшей рядом со своей бабушкой. Элен уже не старалась выглядеть веселой, и глаза ее стали серьезными. Очень мягко, но уверенно она произнесла:

«Ну, разумеется, бабушка, мы постараемся сделать все, чтобы помочь ему, ведь правда?»

Ачер поднялся, чтобы уходить, и когда он пожимал руку мадам Оленской, ему показалось, что будет уместно, если он попытается загладить свою вину: ему стало неловко от того, что ее письмо осталось без ответа.

«Когда я смогу вас увидеть?» — спросил он мадам Оленскую, провожавшую его до дверей.

«Приходите, когда сможете. Но поторопитесь, если хотите снова увидеть мой старый дом: на следующей неделе я переезжаю».

Ачер с грустью вспомнил часы, проведенные в освещенной старинной лампой крохотной гостиной, заставленной антикварными вещами. И хотя в общей сложности он пробыл в ней совсем недолго, ему было о чем сожалеть.

«Как насчет завтрашнего вечера?»

Мадам Оленская кивнула.

«Хорошо, завтра, — сказала она. — Но приходите пораньше: вечером я отправляюсь на прием».

Куда же она собиралась? Миссис Лемюэль Страферс обычно принимала по воскресеньям. Ачер был слегка раздражен, — не тем, что она собиралась поехать на прием (ибо, в отличие от Ван-дер-Лайденов, он одобрял ее светский образ жизни), но тем, что в этом доме она легко могла встретить Бьюфорта. Вполне вероятно, что она на это и рассчитывала.

«Вот и отлично. До завтрашнего вечера!» — повторил он, решив, что придет как можно позднее, чтобы по возможности задержать ее выезд к миссис Страферс или вовсе добиться того, чтобы она его отменила. Ачер подумал, что нашел простой способ отменить эту нежелательную поездку. В конце концов, он явился к дверям, увитым глицинией, в половине девятого и позвонил в колокольчик. Он пришел на час раньше, чем рассчитывал, но его привело к дверям графини смутное беспокойство. Ему пришло на ум, что миссис Страферс не устраивает балов, а посему гости могут приезжать в любое время. Обычно все предпочитали собираться достаточно рано, до начала приема.

Ачер никак не ожидал увидеть в холле мадам Оленской шляпы и плащи. Почему она пригласила его зайти к ней пораньше, если ждала гостей? Возможно, они ужинали у нее? После того, как он бросил беглый взгляд на одежду, поверх которой Настасья положила его плащ, его негодование уступило место любопытству. Таких странных одеяний ему еще не приходилось видеть ни под одной крышей своих светских знакомых. И Ачер сразу же исключил вероятность того, что хоть одна из этих вещей принадлежала Джулиусу Бьюфорту. Среди вещей он заметил бесформенный желтый плащ и умопомрачительно короткий и изношенный до дыр балахон с капюшоном, как назвали бы французы это странное одеяние. Судя по всему, этот балахон принадлежал человеку с телосложением Геркулеса, и эта вещь прослужила ему уже немало лет. Темно-зеленое сукно было кое-где потерто и пропахло табаком. Как видно, хозяин балахона часто заглядывал в бары и сидел где-нибудь в уголке, прислонясь к стене, слушая досужие разговоры.

Сверху, на балахоне, лежали серый шарф из мешковины и старая фетровая шляпа, давно потерявшая свою форму.

Ачер вопросительно поднял брови и взглянул на Настасью, а та в ответ подняла свои и с неизменным «Gia!» распахнула двери гостиной.

Первое, что бросилось в глаза молодому человеку, было то, что самой хозяйки в комнате не оказалось. Затем, к своему полному удивлению, он обнаружил, что в гостиной у камина стоит незнакомая ему дама. Эта длинная, как жердь, женщина была облачена в мешковатое платье с бахромой. Это ее платье-«мешок» было размалевано полосками, кружочками и разными замысловатыми фигурами в пастельных тонах. Но как Ачер ни ломал голову над художественным замыслом, он никак не мог его постичь. В ее волосы, которые только еще начинали седеть и отливали серебром, был воткнут испанский гребень. Шею ее прикрывала черная кружевная шаль, а на ревматических руках были надеты шелковые перчатки (со следами штопки в некоторых местах).

Позади нее, в облаке табачного дыма, стояли хозяева балахонов. Само собой разумеется, они и не подумали переодеться к вечеру и были в той одежде, которую надели утром. Один из них, к немалому удивлению Ачера, оказался Недом Винсетом. Другой, незнакомый Ачеру мужчина, вероятно, был старше его. Именно этому человеку, с фигурой Геркулеса и львиной гривой, уже основательно поседевшей, и принадлежал зеленый балахон. Он размахивал своими лапищами, и жесты его напоминали жесты священника, благословляющего коленопреклоненных прихожан.

Все трое стояли на ковре перед камином и были поглощены созерцанием гигантского букета пунцовых роз. А на софе, на том месте, где обычно сидела мадам Оленская, лежали скромные фиалки.

«Эти розы, должно быть, стоят целое состояние в это время года, — хотя, конечно, они того стоят!» — глубокомысленно заметила дама, когда Ачер вошел в гостиную. Говорила она с придыханием.

На звук шагов молодого человека все обернулись, и дама поспешно протянула ему руку.

«Дорогой мистер Ачер, почти мой кузен, — торжественно приветствовала она его, — я — маркиза Мэнсон.»

Ачер поклонился, и маркиза продолжала:

«Элен пригласила меня погостить у нее несколько дней. Я приехала сюда с Кубы, где мы провели в компании наших испанских друзей эту зиму. О, это весьма респектабельная публика — аристократы из Кастильи! Жаль, что вы с ними не знакомы. Но сюда меня вызвал наш дорогой друг, доктор Карвер. Вы не знакомы с мистером Агафоном Карвером, создателем общины в Долине Любви?»

Доктор Карвер склонил голову, тряхнув при этом пышной гривой, и маркиза продолжала:

«О, Нью-Йорк, Нью-Йорк! Тебе недостает жизни духовной! Н-да! Но, как я погляжу, мистера Винсета вы знаете!»

«О, да, мы с ним пересекались, было дело! Но не здесь, конечно!» — отозвался Винсет, чуть растянув губы в улыбке в своей привычной манере.

Маркиза укоризненно покачала головой.

«Откуда вам это известно, мистер Винсет? Возможности духа не ограниченны. Он может полететь, куда пожелает!»

«Куда пожелает! Куда пожелает!» — эхом отозвался доктор Карвер.

«Но что же вы стоите, мистер Ачер? Мы тут вчетвером славно поужинали, и моя девочка отправилась переодеваться. Она ждала вас и скоро спустится вниз. А мы тут любовались этими дивными розами! Они будут для нее настоящим сюрпризом, когда она вернется».

Винсет не последовал примеру остальных, усевшихся кто куда, и продолжал стоять.

«Боюсь, мне пора, — заметил он. — Прошу вас передать мадам Оленской мои слова: нам, соседям, будет ее страшно не хватать, когда она нас покинет. Дом этот являлся своего рода оазисом на нашей улице».

«Да, но она вовсе не собирается вас покидать! Поэзия и искусство — вот та пища духовная, которая ее питает! Вы пишете стихи, мистер Винсет?»

«Честно говоря, нет. Но иногда я их читаю», — ответил Винсет, удостоив всех присутствующих легким кивком головы и удалившись из комнаты.

«Злобный дух, к тому же немного „саваж“. Но в остроумии ему не откажешь! Вы согласны, доктор Карвер? Что вы думаете по этому поводу?»

«Я вообще об этом не думаю», — отрезал доктор Карвер.

«Как, вы никогда не думаете о таком человеческом достоинстве, как остроумие? Он беспощаден к нам, простым смертным, мистер Ачер! Но он живет исключительно духовной жизнью. В данный момент он готовит лекцию на ментальном уровне, которую собирается прочесть в салоне у Блэнкеров. Доктор Карвер, у вас есть пять минут, чтобы ознакомить мистера Ачера с вашей поразительной теорией о Прямом Контакте? Но, нет! Уже почти девять и мы не вправе задерживать нашего дорогого лектора, ведь там его ждет столько народу!»

Доктор Карвер, казалось, был немного разочарован необходимостью такой спешки, но, сверив свои тяжелые золотые часы на цепочке с маленькими дорожными часами мадам Оленской, он неохотно направил свои мощные стопы к выходу.

«Надеюсь, дорогая, мы увидимся с вами чуть позже!» — сказал он маркизе, которая ответила с улыбкой:

«Как только подадут экипаж Элен, я полечу вслед за вами! Надеюсь, без меня лекция не начнется!»

Доктор Карвер окинул Ачера задумчивым взглядом.

«Если молодому человеку интересно узнать о моих изысканиях, надеюсь, миссис Блэнкер позволит ему посетить лекцию!»

«Ах, мой дорогой мистер Карвер! Если б только это было возможно! Конечно, она с радостью пригласила бы мистера Ачера, но, боюсь, Элен сама имеет на него виды».

«В таком случае, — молвил доктор Карвер, — сегодня — не судьба. Но я оставлю вам свою визитку».

Он вручил визитную карточку молодому человеку и тот прочел:

–

Агафон Карвер

Долина Любви

Китаскватами, Нью-Йорк

–

Доктор Карвер поспешил откланяться, и миссис Мэнсон со вздохом, который мог быть расценен как вздох сожаления или облегчения, снова пригласила Ачера садиться.

«Элен сию минуту спустится, не беспокойтесь! Я даже рада, что мы с вами сможем хоть чуть-чуть побеседовать наедине!»

Ачер пробормотал, что он был счастлив познакомиться, и маркиза продолжала все так же, с придыханием:

«Я все знаю, дорогой мистер Ачер! Моя детка рассказала, что вы для нее сделали! Ваш совет был мудр! Какое счастье, что вы настояли на своем! А ведь могло случиться непоправимое!»

Молодой человек слушал ее излияния в крайнем смущении. Остался ли на свете хоть один человек, которому мадам Оленская не сообщила о его вмешательстве в ее личные дела?

«Графиня Оленская преувеличивает, — скромно сказал он. — Я просто проконсультировал ее по некоторым юридическим вопросам, как она того просила».

«Да, но, помогая ей в этом, вы… вы служили инструментом в руках того высшего, — как теперь модно называть Провидение, мистер Ачер? — в экстазе вскричала леди. Склонив голову набок, она закатила глаза, и лицо ее приобрело загадочное выражение. — А известно ли вам, что сейчас, в этот самый момент, я вступаю в контакт с другим духом, — я слышу голос из-за океана!..»

Она с опаской оглянулась, словно испугавшись, что их могут подслушать, и, придвинув свое кресло поближе к стулу Ачера, прикрыла губы крохотным веером со вставками из слоновой кости и произнесла на одном дыхании:

«Это его голос! Это он, мой бедный, сумасшедший, глупый граф Оленский! Ему ведь надо только одно: чтобы она вернулась к нему! Он согласен принять ее на любых условиях!»

«О, боже!» — воскликнул Ачер, вскакивая.

«Вам страшно? Ну да, еще бы! Я понимаю. Но я и не думаю защищать бедного Станислава, хотя он всегда считал меня своим лучшим другом. Он не хочет оправдаться перед ней. О, нет! Но он припадает к ее ногам — собственно, я это делаю за него — маркиза ударила себя в тощую грудь. — Здесь, под сердцем, у меня письмо от него!»

«Письмо? И что же, мадам Оленская уже его читала?» — запинаясь, спросил Ачер, который никак не мог оправиться после такого поворота событий.

Маркиза Мэнсон отрицательно покачала головой.

«Пока еще нет. У нас не было времени для серьезного разговора. Да, мне нужно время! Я ведь знаю, что характер у моей милой Элен просто ужасный: она упряма и высокомерна! Упомяни я одно лишь имя графа в ее присутствии, и она может не простить мне этого до конца своих дней!»

«Да, но прощение — это одно, и совсем другое — вернуться обратно в этот кошмар!»

«О, да! — терпеливо сказала маркиза, словно она разговаривала с упрямым ребенком. — Так это называет моя чувствительная девочка! Но если абстрагироваться от всей этой грязи и подумать о том, чего она лишает себя в материальном плане!.. Взять хотя бы эти розы на софе. Да в Ницце у него их там целые акры в садах, которые и за день не обойдешь! Я специально не упоминаю о розах, растущих в оранжереях! А украшения — отборный жемчуг, изумруды короля Яна Собеского!.. А собольи полушубки! Ее окружала настоящая роскошь и красота, не говоря уже о бесценных произведениях искусства, и, в первую очередь, картинах, которыми она так дорожила (впрочем, как и я)! Полотна знаменитых художников, антикварная мебель, музыка, философские разговоры… Простите, мой дорогой Ачер, но вам все это и не снилось! А она жила среди этого и ради этого! А как к ней относились окружающие! Она сказала мне, что Нью-Йорк не считает ее красавицей. Бог мой! Да ее портреты рисовали девять раз! Лучшие художники Европы умоляли ее, стоя на коленях, чтобы она согласилась позировать им! Говорит это вам о чем-нибудь? А угрызения совести мужа, который от нее без ума?..»

Когда речь маркизы Мэнсон достигла своего апогея, ее лицо осветилось светом воспоминаний, и если бы Ачер не оцепенел от изумления, то он непременно был бы взволнован.

Если бы кто-нибудь до этого сказал ему, что впервые бедная Медора Мэнсон предстанет пред ним, как посланница Сатаны, он от души посмеялся бы. Но сейчас Ачеру было не до смеха. Молодому человеку казалось, что перед ним — само исчадие ада, — того ада, из которого сбежала Элен Оленская.

«Так она еще не знает про письмо?» — спросил он внезапно.

Миссис Мэнсон приложила высохший палец к своим губам.

«Пока я не говорила с ней начистоту. Кто знает, как она отреагирует? Откровенно говоря, мистер Ачер, я очень ждала вашего прихода. С того момента, как я узнала о той твердой позиции, которой вы придерживались, и о вашем безграничном влиянии на Элен, я подумала, что мне нужно обратиться к вам за поддержкой и убедить вас…»

«Убедить, что она должна вернуться к мужу? Скорее я пожелаю ей смерти!» — воскликнул молодой человек с негодованием.

«О!» — прошептала маркиза, стараясь не показывать своей обиды. Некоторое время она сидела молча, то открывая, то закрывая свой миниатюрный веер. Потом вдруг подняла голову и прислушалась.

«Она идет! — сказала Медора Мэнсон прерывающимся шепотом и добавила, кивая головой в сторону скромного букета фиалок: — Насколько я поняла вас, мистер Ачер, вы предпочли бы это? Но, позвольте заметить, брак есть брак, а моя племянница все еще замужем!»

Глава восемнадцатая

«О чем это вы тут секретничаете, тетушка Медора?» — воскликнула мадам Оленская, входя в комнату.

Одета она была так, будто собралась на бал. Всю ее фигуру окутывало мягкое сияние, и, казалось, что платье ее состоит из крохотных светлячков. Голову она держала так, словно выходила на подиум под взглядами многочисленных соперниц.

«Мы как раз говорили, моя дорогая, что здесь тебя ожидает сюрприз. Взгляни на эту красоту!» — воскликнула миссис Мэнсон, поднимаясь на ноги. Дугообразно изогнув свою руку, она указала ей на розы.

Мадам Оленская, взглянув на цветы, замерла на месте. Она не изменилась в лице, но оно вдруг все побелело от гнева. Казалось, на нем отразился отблеск летней зарницы.

«О! — воскликнула она, и голос ее дрогнул. — Кому в голову пришла нелепая мысль послать мне этот букет? Зачем он здесь? И с чего бы это именно сегодня? Я ведь не на бал собралась, а невеститься мне поздновато! Но некоторые этого не хотят понять!»

Графиня направилась обратно к двери, открыла ее и крикнула: «Настасья!»

Не успела мадам Оленская позвать ее, как проворная служанка появилась на пороге. Ачер слышал, как, понизив голос, она быстро произнесла что-то по-итальянски. Но видя, что Ачер прислушивается к ее словам, снова перешла на английский. Она сказала служанке:

«Видишь эти розы? Возьми их и выброси в мусорную корзину!»

Настасья с недоумением воззрилась на графиню, и та поспешила добавить: «Да нет же, бедные цветы ни в чем не виноваты. Ладно. Скажи мальчику-посыльному, чтоб отнес их в дом мистера Винсета — того темноволосого джентльмена, который ужинал сегодня у нас. Его жена нездорова и эти цветы могут порадовать ее… Говоришь, мальчишка уже убежал? Ну, тогда, голубушка моя, придется тебе самой сходить к ним. Накинь мой плащ и поторопись: я хочу немедленно очистить свой дом от этой скверны! Но не вздумай сказать ей, что эти цветы подарили мне!»

С этими словами мадам Оленская накинула на плечи Настасьи свой бархатный театральный плащ и вернулась из холла в гостиную, сильно хлопнув дверью. Ее грудь высоко вздымалась под кружевной оборкой, окаймлявшей декольте, и Ачеру показалось, что еще мгновение, и она зарыдает. Но вместо этого, Элен вдруг расхохоталась, и, переводя взгляд с одного на другую, спросила: «А как вы тут без меня? Надеюсь, уже успели подружиться?»

«Пусть мистер Ачер расскажет все тебе сам, дорогая! Он ведь так долго ждал, пока ты переоденешься!»

«Да, я заставила вас поволноваться! Эти упрямые волосы никак не хотели укладываться в прическу, — призналась Элен Оленская, дотрагиваясь рукой до своего высокого шиньона с завитыми локонами. — Но хватит об этом! Я вижу, доктор Карвер уже ушел. Тетушка, ты не опоздаешь к Блэнкерам? Мистер Ачер, не соблаговолите ли вы посадить миссис Мэнсон в мой экипаж?»

Она проводила маркизу в холл и долго наблюдала, как та надевает ботики и постепенно исчезает под горой шалей и шарфов, готовясь к выходу в свет. Стоя на пороге гостиной, Элен сказала: «Если не возражаешь, экипаж заберет меня отсюда в десять часов».

Затем она вернулась в гостиную и, проходя рядом с камином, посмотрелась в зеркало. Едва ли нашлась бы еще хоть одна леди в Нью-Йорке, которая вот так запросто назвала бы свою служанку «голубушкой» и отослала ее с поручением, укутав в свой собственный театральный плащ. И хотя у Ачера голова распухла от проблем, он был приятно удивлен, что в этом доме действия разворачиваются на фоне положительного эмоционального настроя.

Мадам Оленская не пошелохнулась, когда Ачер подошел к ней и через мгновение он увидел ее глаза в зеркале. Но она потупила их и, отойдя от камина, уселась на софу в свой уголок. Вздохнув, графиня тихо сказала: «Пожалуй, я выкурю сигаретку!»

Ачер передал ей портсигар и зажженную лучину. Когда пламя осветило ее лицо, он заметил, что ее глаза улыбаются ему. Неожиданно она спросила: «Что вы думаете о моем характере, Ньюлэнд?»

Ачер помедлил мгновение, а потом вдруг ответил решительно: «Глядя на вас, я начинаю понимать, что имела в виду ваша тетя, рассказывая о вашей прежней жизни».

«Могу себе представить, что она вам наговорила!»

«Она сказала, что вы буквально купались в роскоши, и жизнь ваша была полна всего такого, о чем мы здесь даже мечтать не можем».

Мадам Оленская сложила губы трубочкой и выпустила колечко дыма.

«У Медоры такая романтичная натура, но она любит мир вещей!»

После недолгого колебания Ачер отважился спросить ее: «Вы считаете, что романтическое восприятие жизни не отражается на ее способности объективно оценивать происходящее?»

«Вы имеете в виду, говорит ли она правду хоть иногда? — усмехнулась племянница Медоры Мэнсон и продолжала более серьезно: — Я бы сказала, почти во всех ее словах есть и правда и ложь. Но почему вы спрашиваете об этом? Что такого она вам рассказала?»

Ачер посмотрел на пламя, а потом перевел взгляд на ее блестящий наряд. Его сердце дрогнуло при одной мысли о том, что это их последний вечер у камина в этом доме, и что с минуты на минуту ее заберет экипаж.

«Ваша тетя сказала мне, что граф Оленский хочет, чтобы она убедила вас к нему вернуться».

Мадам Оленская не проронила ни слова. Она сидела неподвижно, зажав сигарету между пальцев полусогнутой руки. Выражение ее лица при этом не изменилось. Ачер уже давно заметил, что графиня, по всей вероятности, утратила способность удивляться, чему бы то ни было.

«Так вы знали об этом?» — спросил он ее.

Она долго молчала, стряхивая пепел с сигареты прямо на пол.

«Догадывалась. Бедная моя тетушка намекала на то, что есть какое-то письмо. Ох уж эти ее намеки!..»

«Так это вашему мужу мы обязаны столь неожиданным появлением здесь вашей тетушки?»

Мадам Оленская, казалось, вновь погрузилась в размышления.

«Опять-таки, трудно судить! Сама она говорит, что услышала „духовные призывы“, или что-то в этом роде, от доктора Карвера. У меня есть опасения, что она надумала стать его женой. Бедняжка Медора! Всегда найдется тот, за кого она не отказалась бы выйти замуж! Но, может быть, она просто надоела своим компаньонам на Кубе, и они решили от нее избавиться! По-моему, они к тому же оплачивали ее расходы. В самом деле, Ньюлэнд, я понятия не имею, почему она приехала!»

«Но вы полагаете, что ваш муж действительно мог передать ей письмо для вас?»

Мадам Оленская помедлила с ответом и затем тихо произнесла:

«В конце концов, этого следовало ожидать».

Молодой человек в волнении поднялся и прислонился к камину. Смутное беспокойство продолжало нарастать в нем; он не находил нужных слов, чтобы выразить свои мысли, а драгоценные минуты летели, не оставляя ему времени для объяснений. В любой момент за ней мог вернуться экипаж, и он прислушивался, не стучат ли уже колеса по мостовой.

«А вам известно, что ваша тетушка не сомневается, что вы вернетесь… к своей прежней жизни?»

Мадам Оленская вскинула голову. Густая краска залила сначала ее лицо, а потом шею и плечи. Она редко краснела, и лихорадочный румянец напоминал следы ожогов на ее нежной коже.

«Я знаю, что многие люди невысокого мнения обо мне», — сказала она.

«О, Элен, простите меня! Я — просто осел!»

Она слабо улыбнулась.

«Вы просто очень нервный. И потом, у вас свои проблемы. Я знаю, что вам кажется несправедливым, что Велланды отложили свадьбу на столь неопределенный срок. Кстати, я с вами совершенно согласна! Знаете ли, браки в Европе заключаются довольно быстро, а эти американские отсрочки — совершенно необъяснимы. Возможно, европейцы — более темпераментны, чем мы».

Она сделала ударение на слове «мы», и оттого вся фраза прозвучала иронично.

Ачер понял, что она хотела этим сказать, но не отважился развивать эту мысль дальше. В конце концов она сознательно перевела разговор в иное русло, не желая обсуждать свои личные дела после того удара, который ей невольно нанес Ачер. Поэтому, ему ничего не оставалось, как предоставить ей самой выбирать тему. Но то, что с минуты на минуту они должны были расстаться и покинуть этот дом, приводило его в отчаяние. Он не хотел, чтобы между ними вновь выросла стена непонимания.

«Да, — внезапно сказал он, — я ездил на юг, чтобы попросить Мэй стать моей женой после Пасхи. Не вижу причины, чтобы мы должны были откладывать наше бракосочетание».

«И несмотря на то, что Мэй обожает вас, вам не удалось ее убедить? А я-то считала ее достаточно умной для того, чтобы пренебречь этими допотопными традициями, которые обрекают ее на вечное рабство».

«Она действительно достаточно умна, и никакая она не рабыня!»

Мадам Оленская с любопытством взглянула на него.

«Ну, тогда я не понимаю!»

Ачер покраснел и быстро произнес:

«Мы, можно сказать, впервые в жизни поговорили начистоту. Как выяснилось, она считает мое нетерпение дурным знаком».

«Как вы сказали? Дурным знаком?..»

«Ей кажется, что я не уверен в своих чувствах и поэтому так тороплюсь! Короче, она полагает, будто я собрался на ней жениться, чтобы раз и навсегда освободиться от одной старой связи, о которой я уже и думать забыл».

Мадам Оленская с удивлением воззрилась на него и сказала:

«Но если Мэй так думает, почему она сама не желает поторопить родителей со свадьбой?»

«Потому что Мэй не такая, как другие девушки. Она в тысячу раз благороднее их всех! Она настаивает на том, чтобы отложили свадьбу, так как хочет дать мне время…»

«Время, чтобы вы оставили ее ради другой женщины?»

«Если бы она у меня была».

Мадам Оленская, наклонившись к камину, задумчиво смотрела на языки пламени. И тут Ачер услышал приближающийся цокот копыт по мостовой. Это был ее экипаж.

«Как благородно с ее стороны!» — произнесла, наконец, графиня чуть дрогнувшим голосом.

«Да. Только все это совершенно напрасно».

«Напрасно? Потому что вам и дела нет до остальных женщин?»

«Потому что я не собираюсь жениться ни на ком другом».

После новой паузы в их разговоре графиня посмотрела ему прямо в глаза и спросила:

«А та, другая женщина, все еще любит вас?»

«Никакой другой у меня нет. Дама, о которой упоминала Мэй, никогда…»

«А тогда чего ради, вы торопитесь?»

«Ваш экипаж у дверей», — вместо ответа сказал Ачер.

Графиня поднялась и обвела гостиную рассеянным взглядом. Ее веер и перчатки лежали на софе, подле нее, и она автоматически взяла их в руки.

«Да, мне пора».

«Вы собрались к миссис Страферс, не так ли?»

«Совершенно верно, — улыбнулась она и добавила: — Я должна принимать любое приглашение: в противном случае я буду чувствовать себя слишком одинокой. Почему бы вам не поехать со мною вместе?»

Ачеру захотелось, во что бы то ни стало удержать ее подле себя, сделать так, чтобы этот вечер она провела вместе с ним. Игнорируя ее вопрос, он продолжал стоять, прислонившись к камину, не спуская глаз с ее руки, в которой она держала перчатки и веер; он, словно проверял свои телепатические способности, стараясь заставить ее разжать пальцы и уронить их обратно на софу.

«Мэй как в воду глядела, — сказал он, пристально глядя на нее. — Между нами и в самом деле стоит женщина, но не та, о которой она, бедняжка, подумала».

Элен Оленская не произнесла ни слова и не пошелохнулась. Через мгновение Ачер уже сидел рядом с ней и держал ее за руку. Ее пальцы медленно разжались, и перчатки с веером упали на софу между ними.

Она вдруг поднялась и встала у камина.

«Не надо влюбляться в меня! Слишком многие играли со мной в эти игры!» — сказала она, нахмурившись.

Ачер тоже поднялся, изменившись в лице: такую пощечину от нее он еще не получал.

«Я никогда не играл с вами, — произнес он, — и не собираюсь. Но вы и есть та женщина, на которой я бы женился, если б это было возможно».

«Возможно? — переспросила Элен и взглянула на него с изумлением. — И вы говорите это после того, как сами же перечеркнули мое будущее?»

Его не покидало ощущение, что он прокладывает себе дорогу в кромешной тьме, ориентируясь на призрачный лучик света, который маячит где-то вдали.

«Так это я перечеркнул ваше будущее?..»

«Вы, вы, вы! — зарыдала она; губы у нее дрожали, как у обиженного ребенка. — Не вы ли заставили меня отказаться от самой идеи развода? При этом вы указали мне на то, что развод — путь слабых и эгоистичных, не способных принести себя в жертву ради сохранения брака, который ставится в обществе во главу угла, и… ради спокойствия членов семейства, боящихся скандала, как огня! И я пошла на это потому, что вы должны были породниться с моей семьей, потому что боялась причинить вам с Мэй неприятности. Вот почему я сделала так, как вы сказали. И я, — внезапно она рассмеялась — не делала тайны из того, что тем самым хочу помочь вам!»

Она вновь опустилась на софу и согнулась над складками своего пышного платья, как трагическая актриса в кульминационный момент. Молодой человек, неподвижно стоя возле камина, не спускал с нее глаз.

«Боже! — вздохнул он. — Когда я думал…»

«Думали о чем?»

«Не спрашивайте меня!»

Все еще продолжая смотреть на нее, он увидел, как краска снова залила ее лицо и шею. Элен выпрямилась. Смерив Ачера высокомерным взглядом, она сказала:

«Я требую ответа!»

«Ну, хорошо. В том письме, которое вы дали мне, сообщалось нечто такое…»

«В письме моего мужа?»

«Да».

«Его угрозы меня нисколько не пугали! Мне нечего было бояться, за исключением того, что простая формальность могла навлечь неприятности на всю семью, и на вас с Мэй в частности. Прежде всего, мне не хотелось доводить дело до скандала».

«Боже мой!» — вздохнул он снова, закрывая ладонями лицо.

В гробовой тишине они думали о том, что сами того не зная, совершили нечто непоправимое. Ачеру казалось, что могильная плита уже опустилась над ним. Он чувствовал, что даже всесильное время не излечит его бедное, разбитое сердце. Он продолжал сидеть неподвижно, закрыв ладонями лицо, и смотреть в темноту.

«По крайней мере, я сказал, что люблю вас!» — произнес он, наконец.

Из противоположного угла, где она все еще сидела, раздались жалобные всхлипывания, напоминавшие детский плач. Он вскочил и приблизился к ней.

«Элен! Ну, что стряслось? Почему вы плачете? На свете не бывает безвыходных ситуаций! Я же свободен и вас я освобожу!»

Сказав это, он заключил ее в объятия и принялся целовать ее мокрое от слез лицо, которое напоминало ему прекрасный розовый бутон, покрытый каплями росы. Все их страхи и сомнения исчезли без следа, как призраки на рассвете.

Больше всего его поразило то, что его прикосновение оказалось действеннее, чем все те доводы, которые он приводил ей в течение последних пяти минут. Но его поцелуй сотворил чудо: они поняли друг друга без слов.

Элен вернула ему поцелуй сполна, но через несколько мгновений вдруг высвободилась из его рук и, отстранившись от него, поднялась с софы.

«Мой дорогой Ньюлэнд, что должно было случиться, — то случилось. Но это ничего не меняет», — сказала она, стоя у камина и глядя на него сверху вниз.

«С этого момента вся жизнь моя изменится раз и навсегда!»

«Нет, не должна! Вы помолвлены с Мэй Велланд, а я — замужем».

Он тоже поднялся с места, взволнованный и полный решимости.

«Ерунда! Все это — в прошлом. Мы не имеем права лгать самим себе и другим людям. Не будем говорить о вашем браке; но неужели вы думаете, что теперь я смогу жениться на Мэй?»

Она стояла молча, облокотившись о каминную полку. Ачер видел отражение ее тонкого профиля в зеркале, висевшем на стене позади нее. Один из локонов выбился из шиньона и касался ее шеи. Элен выглядела усталой и измученной. Казалось, она даже постарела за это время.

«Не представляю, как вы скажете об этом Мэй. А вы сами-то представляете?» — сказала она после долгой паузы.

Он нетерпеливо пожал плечами.

«Я уже не в силах что-либо изменить».

«Это вы сейчас так говорите, но на самом деле это не так. Всегда кажется, что не так уж просто изменить то, что было давным-давно решено».

«Я вас не понимаю!»

На ее лице изобразилось некое подобие улыбки, но, как ни странно, его выражение от этого никак не смягчилось.

«Вы не догадываетесь, что в одночасье изменили мою жизнь! С первой нашей встречи я знала, что это неизбежно должно было случиться!»

«Неужели?»

«Да. Первое время я не подозревала, что люди сторонятся меня, считая ужасным, испорченным созданием. Теперь мне понятно, почему они отказались прийти на прием к миссис Ловелл Мингот! И я не сомневаюсь, что это вы с вашей матушкой упросили Ван-дер-Лайденов вмешаться. А еще мне совершенно теперь ясно, что вы объявили о своей помолвке на балу у Бьюфортов, чтобы я могла рассчитывать на поддержку не только своего семейства, но и вашего…»

Он засмеялся, и Элен остановилась, но потом продолжала с грустной улыбкой:

«Какой же наивной и не наблюдательной я была! Я и сейчас, скорее всего, пребывала бы в блаженном неведении, если бы бабушка не открыла мне глаза. Я надеялась обрести в Нью-Йорке свободу и душевный покой. Я считала, что возвращаюсь к себе домой. Счастье переполняло меня, и я не сомневалась, что все окружающие добры ко мне и искренне рады моему приезду. Но с самого начала, — продолжала она, — я чувствовала, что никто так не печется обо мне, как вы. И никто другой не смог бы убедить меня принести в жертву свои интересы. Самым близким людям это не удалось! Я чувствовала, что они никогда не были искушаемы. Но вы… вы поняли меня сразу. Вы видели, как из человека вашего круга хотят сделать аутсайдера, и вы не допустили этого. Вы презирали мир условностей, и не дали ему опутать меня своими сетями. А еще вы научили меня не принимать счастье, если оно куплено слишком дорогой ценой — ценой предательства, жестокости и равнодушия. Раньше я этого не понимала, и для меня это самый важный урок».

Элен говорила тихим, ровным голосом, не показывая своего волнения. Глаза ее были совершенно сухими, и каждое ее слово вонзалось Ачеру в грудь, как раскаленное железо. Он сидел, наклонившись и зажав голову руками. Взгляд его упал на кончик атласной туфельки, видневшийся из-под ее платья. Внезапно он упал на колени и поцеловал его в порыве нежности.

Элен склонилась над ним и, положив руки ему на плечи, заглянула прямо в глаза. Ее взгляд был такой глубокий и всепроникающий, что он замер на месте, боясь пошелохнуться.

«О, нет, не заставляйте нас поступать вопреки здравому смыслу! — взмолилась она. — Я не могу вернуться к прежней жизни, ведь вы указали мне иной путь! Я и мыслить стала по-другому! Чтобы продолжать любить вас, я должна вас оставить!»

Он протянул к ней руки, но она отпрянула назад. В молчании они смотрели друг на друга, и ни один из них не решался преодолеть препятствие, которое выросло перед ними после того, как она произнесла эти слова. Внезапно его лицо побелело от ярости.

«А Бьюфорт? Он станет моим преемником?»

Его слова прозвучали, как выстрел; он готов был встретить ответную вспышку гнева и использовать ее для своего «запала», чтобы продолжить битву. Но мадам Оленская побледнела и стояла, повесив голову и опустив руки. Казалось, она думала о чем-то важном.

«Он сейчас ждет не дождется, когда вы приедете к мадам Страферс. Что же вы не торопитесь упасть в его объятия?» — усмехнулся он.

Элен позвонила в колокольчик.

«Сегодня я никуда не поеду, — сказала она, когда Настасья появилась в гостиной. — Скажи кучеру, чтобы отправлялся за сеньорой маркизой».

После того, как за служанкой закрылась дверь, Ачер снова с грустью взглянул на Элен.

«Зачем приносить такую жертву? — горько усмехнулся он. — Я теперь вам не помеха, и не вправе запрещать вам, такой одинокой, встречаться с вашими друзьями!»

Мадам Оленская слабо улыбнулась. Слезы блестели на ее влажных ресницах.

«Я не одинока, — сказала она. — Я была одинокой, и всего боялась. Но, ни пустота, ни темнота меня больше не пугают. Теперь, когда я вновь обрела себя, мне ничего не страшно. Я напоминаю себе ребенка, отправляющегося спать в комнату, в которой всегда горит светильник».

Ее строгий тон и взгляд вновь построили между ними непроницаемую стену, и Ачер произнес, тяжело вздыхая:

«Нет, не понимаю я вас!»

«Зато Мэй вы понимаете!»

Он густо покраснел, как только эти слова сорвались с ее языка, но продолжал смотреть на нее.

«Мэй готова оставить меня.»

«Что? Кажется, три дня тому назад вы на коленях умоляли ее, чтобы поскорее сыграли вашу свадьбу!»

«Но она отказала мне в этом. А это дает мне право…»

«О! Не вы ли настаивали на том, чтобы я избегала подобных шагов?» — воскликнула она.

Он отвернулся, чувствуя, что у него больше нет сил спорить с ней. У него было такое же ощущение, как если бы он несколько часов подряд карабкался вверх по крутому обрыву и, достигнув вершины, сорвался и полетел в пропасть, в темноту.

Если бы только ему снова удалось заключить ее в свои объятия, он доказал бы ей всю несостоятельность ее доводов. Но графиня все еще держала дистанцию. В ее взглядах и жестах сквозило холодное высокомерие, и Ачер знал, что реакция Элен вполне искренняя. Поэтому, в конце концов, он снова принялся умолять ее.

«Если мы сделаем это сейчас, то потом горько об этом пожалеем, — сказал он. — Всем от этого будет только хуже».

«Нет, нет и нет!» — вскрикнула она, как если бы он до смерти ее напугал.

И в этот момент кто-то настойчиво позвонил в дверной колокольчик. Они не слышали, чтобы у дверей останавливался экипаж, и стояли неподвижно, испуганно глядя друг на друга.

В холле раздались шаги Настасьи, которая поспешила открыть входную дверь. И через несколько секунд, войдя в гостиную, она вручила графине телеграмму.

«А та леди вся просияла, получив цветы, — сказала Настасья, разглаживая рукой передник. — Она подумала, что их прислал ей ее дорогой сеньор. Она даже всплакнула и заметила, что зря он так сорит деньгами!»

Ее хозяйка улыбнулась и, повертев в руках желтый конверт, вскрыла его и извлекла оттуда телеграмму, которую быстро прочла в свете лампы.

Когда за Настасьей закрылась дверь, Элен передала телеграмму Ачеру. Она была адресована графине Оленской и прибыла прямо из Сан-Августина.

«Телеграмма бабушки оказалась действенным средством. Родители согласны сыграть свадьбу после Пасхи. Посылаю телеграмму Ньюлэнду. Не нахожу слов, чтобы выразить, как я счастлива. С любовью и благодарностью.

Ваша Мэй.»

Через полчаса, открыв входную дверь своего собственного дома, Ачер обнаружил точно такой же конверт. Он увенчивал собой кипу других писем и посланий. Это была пресловутая телеграмма от Мэй Велланд, которая гласила:

«Родители дали свое согласие. Венчание состоится в первый же вторник после Пасхи в двенадцать часов в приходской церкви. Пожалуйста, переговорите со священником. Бесконечно счастлива. Люблю.

Мэй».

Ачер скомкал желтый конверт, словно этот жест мог уничтожить не только телеграмму, но и новость, содержавшуюся в ней. Затем он достал записную книжку и перелистал несколько страниц дрожащими пальцами. Не найдя в ней той записи, которую искал, он сунул конверт в карман и поднялся по лестнице наверх. Он увидел узкую полоску света, которая пробивалась из-под двери в маленькую комнату, служившую Дженни будуаром. Ачер нетерпеливо постучал, дверь отворилась, и на пороге появилась его сестра с папильотками в волосах, своем старом фланелевом халате пурпурного цвета. Ее лицо выглядело бледным и встревоженным.

«Ньюлэнд! Надеюсь, в этой телеграмме — хорошие новости? На всякий случай я решила подождать тебя и не стала вскрывать конверт». (Почти вся его корреспонденция проходила через руки Дженни).

Не удостоив сестру ответом, Ачер сам спросил ее:

«Послушай, когда в этом году Пасха?»

Дженни остолбенела от изумления. Она не ожидала, что ее брат проявит легкомыслие, способное оскорбить религиозные чувства любого доброго христианина.

«Пасха? Ньюлэнд! Ну, разумеется, в первое воскресенье апреля! А что?»

«В первое воскресенье? — переспросил он, снова лихорадочно перелистывая страницы своей записной книжки и считая дни. — Так значит, это первая неделя апреля?»

Он вдруг откинул голову назад и расхохотался.

«Да что с тобой?..»

«Ничего. Просто через месяц я женюсь!»

Дженни бросилась брату на шею и прильнула к его груди.

«О, Ньюлэнд! Разве это не замечательно? Я так рада за тебя! Но почему ты смеешься, дорогой? Успокойся, иначе ты разбудишь матушку».

Глава девятнадцатая

День выдался не по-весеннему холодный, с ледяным ветром, взметающим с дорожек пыль. Все пожилые дамы, представительницы обоих родов, кутались в утратившие свой естественный блеск соболя и пожелтевшие от времени горностаевые полушубки. Стойкий запах камфары распространялся по церкви и почти полностью преобладал над нежным ароматом свежих лилий, которыми был покрыт алтарь приходской церкви.

По сигналу пономаря, Ньюлэнд Ачер вышел из ризницы и встал у алтаря рядом со своим шафером. Сигнал этот означал, что экипаж с невестой и ее отцом приближался к церкви. Но перед тем, как Мэй поведут к алтарю, пройдет еще немало времени: нужно будет закончить последние приготовления к церемонии.

У входа в церковь столпились подружки невесты, в своих нарядных платьях напоминавшие пасхальные цветы. Они тоже ждали своей очереди. Во время этой веселой суеты, собравшееся общество не спускало глаз с фигуры жениха, который (как всем было известно) горел желанием сочетаться законным браком с Мэй Велланд.

И Ньюлэнд Ачер, проживавший в Нью-Йорке на рубеже девятнадцатого столетия, беспрекословно выполнял все, что брачный обряд, который сложился еще на заре истории, предписывал ему, как жениху. Все оказалось куда проще, чем он предполагал, и не так уж страшно. Он послушно делал то, что ему говорил взволнованный шафер, и вспоминал, как когда-то сам был на его месте и давал советы женихам, которым, как и ему теперь, предстояло совершить «этот ответственный шаг» и войти в доселе незнакомый лабиринт житейских проблем.

Он не сомневался, что совсем неплохо справлялся с ролью жениха. Восемь букетов сирени и ландышей были вовремя отосланы подружкам невесты, равно как и золотые запонки с сапфирами — восьми дружкам. Сам шафер получил дорогую булавку для галстука, украшенную «тигровым глазом».

Почти всю эту ночь Ачер провел без сна, стараясь сочинить благодарственные письма друзьям (и бывшим поклонницам!), приславшим ему свадебные подарки. Задача заключалась в том, чтобы, по возможности, каждое из этих писем вышло оригинальным. Деньги, предназначавшиеся для епископа и священника, лежали наготове у шафера в кармане. Его вещи, в том числе дорожные, были отправлены к миссис Мэнсон Мингот, где в честь молодоженов предполагали устроить торжественный прием. Для молодой пары забронировали места в поезде, который готовился умчать их в неведомые дали. В зачарованной стране пройдет их первая брачная ночь, которая будет овеяна глубокой тайной, бережно хранимой всеми новобрачными испокон веков.

«Кольцо не забыли?» — все так же взволнованно прошептал на ухо Ньюлэнду молодой Ван-дер-Лайден, дебютировавший в роли шафера и ревностно выполнявший свои обязанности. Он гордился высокой ответственностью, возложенной на него, и старался ничего не перепутать.

Ачер сунул правую руку без перчатки в карман своего серого атласного жилета и нащупал маленькое обручальное кольцо, на внутренней поверхности которого было выгравировано: «Мэй от Ньюлэнда, ___ апреля 187__ года.» Похоже, этот жест повторяли многие женихи, прежде чем предстать перед алтарем.

Затем, зажав в левой руке цилиндр и перчатки перламутрового цвета, он замер в ожидании невесты, которая вот-вот должна была появиться в дверях.

Под сводами церкви зазвучал торжественный марш Генделя. Сколько раз Ачер стоял на этом месте у алтаря и равнодушно наблюдал за другими невестами, проплывавшими мимо него под эти звуки, чтобы стать рядом со своими женихами.

«Как же все это напоминает открытие сезона в Опере!» — думал он, обводя взглядом те же самые фигуры, которые он привык созерцать в театральных ложах. Он ждал, что к тому моменту, когда отзвучат фанфары, в церковь войдут миссис Сельфридж Моррис в шляпе с колышущимися страусовыми перьями, и миссис Бьюфорт с алмазными подвесками на лифе и неизменной улыбкой на устах. Ачер с усмешкой отметил про себя, что у обеих дам всегда такое надменное выражение на лице, будто в мире ином им уже уготованы престижные места.

В распоряжении Ачера было предостаточно времени, чтобы хорошенько рассмотреть приглашенных, занявших первые ряды. Дамы сияли от восторга в предвкушении красивого зрелища, а мужчины сидели с озабоченным видом, немного нахмурившись: они думали, как бы им подобраться к лакомым кусочкам во время завтрака и успеть переодеться в сюртуки до обеда.

«Жаль, что на завтрак приглашает Кэтрин, — должно быть, посетовал Реджи Чиверс. — Но я слышал, что Ловелл Мингот настоял на том, чтобы угощение готовил его собственный повар; а посему, вне всякого сомнения, там будет чем поживиться. Главное — не зевать!..»

Ачер живо представлял себе, как Силлертон Джексон поспешил охладить его пыл:

«Мой дорогой, разве вы не слышали, что фуршет будет сервирован на маленьких столиках, согласно новой английской моде?»

Глаза Ачер задержались на какое-то время на одной из скамей, стоявшей слева от прохода. На ней сидела его мать, вошедшая в церковь под руку с Генри Ван-дер-Лайденом. Теперь она потихоньку плакала, скрывая слезы под густой вуалью. В руках она держала горностаевую муфту, доставшуюся ей по наследству от матери.

«Бедная Дженни! — подумал он, посмотрев на сестру. — Вытягивает шею, как жираф, а все равно ей ничего не видно за исключением людей, сидящих впереди; а это по большей части скучные Ньюлэнды и Деджениты.»

По ту сторону от белой ленточки, за которой стояли скамьи, закрепленные за той или другой скамьей, сидел Бьюфорт, высокий и надменный, с красным лицом. Он бесцеремонно разглядывал присутствовавших на церемонии дам. Ачер заметил, что миссис Бьюфорт уже успела занять свое место подле мужа.

Одета она была в шиншилловый полушубок и держала в руках букет фиалок. А чуть поодаль Лоренс Лефертс с напомаженными волосами изображал из себя некоронованного короля всех приглашенных, поклонявшихся божеству, незримо присутствовавшему в церкви, имя которому Хороший Тон.

«Интересно, — подумал Ачер, — сколько отступлений от правил хорошего тона заприметили зоркие глаза Лефертса?»

Но тут он вспомнил, что когда-то сам и придавал этим правилам первостепенное значение. В памяти всплыли те мысли и идеи, которые будоражили его в юные годы и которые теперь казались ему такими незрелыми. В ту пору он походил на средневекового школяра, пытавшегося ввернуть в разговор метафизические термины, которые были непонятны не только окружающим, но и ему самому.

Бурная дискуссия на предмет того, стоит ли выставлять на всеобщее обозрение свадебные подарки, несколько омрачила последние часы перед свадьбой. И Ачеру казалось непостижимым, как взрослые люди могут доводить себя до состояния кипения из-за подобных пустяков. В конце концов, вопрос решился не в пользу этой идеи, благодаря реплике миссис Велланд, воскликнувшей со слезами на глазах:

«Мне еще не хватало пустить в свой дом репортеров!»

Но прошли те времена, когда Ачер рьяно ратовал за строгое соблюдение всех традиций и неписаных законов, утвердившихся внутри того небольшого клана, к которому он принадлежал. В те времена в его глазах они имели такое же значение, как события мирового масштаба.

«А между тем, — подумал он, — люди в разных точках планеты продолжали жить своей повседневной жизнью, не думая об искусственных правилах, которые мы установили…»

«Они идут!» — взволнованно прошептал шафер, но жених уже и сам догадался.

Входная дверь приотворилась, а это могло означать лишь одно: мистер Браун, главный конюший, временно исполнявший роль пономаря и одетый во все черное, выяснял диспозицию прежде, чем выпустить свои «отборные силы».

Потом дверь затворилась снова, и только по прошествии нескольких секунд она открылась со всей торжественностью, и собравшиеся стали шепотом передавать друг другу:

«Семья!..»

Первой вошла миссис Велланд под руку со своим старшим сыном. Ее крупное розовощекое лицо сохраняло серьезное выражение, вполне соответствовавшее торжественности момента. На ней были темно-синее атласное платье с голубыми клиньями по бокам и маленькая шляпка (из того же материала, что и платье) со страусиными перьями. Ее наряд вызвал шепот одобрения. Но прежде, чем она с достоинством заняла свое место на скамье рядом с миссис Ачер, все вытянули шеи, стараясь угадать, кто появится вслед за ней. Накануне свадьбы распространились слухи, что сама миссис Мэнсон Мингот, несмотря на свои ограниченные физические возможности, твердо решила присутствовать на церемонии. Эта идея была настолько в ее духе, что члены клубов даже заключили пари на то, сумеет ли почтенная дама войти в церковь и втиснуться между рядами. Поговаривали, что она посылала своего плотника, чтобы тот измерил расстояние между ними. Но результат оказался обескураживающим, и она поставила свое семейство в известность о том, что меняет планы радикальным образом и въедет в церковь прямо в инвалидном кресле на колесах. Старая Кэтрин намеревалась расположиться в нем прямо у алтаря.

То, что пожилая леди собиралась выставить себя в таком виде на всеобщее обозрение, не нашло должного отклика в сердцах членов ее семейства. Они озолотили бы любого находчивого столяра, который сумел бы доказать миссис Мингот, что инвалидное кресло — слишком широкое и не пройдет между железными ограждениями, ограничивавшими пространство между входом в церковь и поребриком тротуара. Возможно, старая миссис Мингот пошла бы даже на то, чтобы убрать эти ограждения, тем самым открыв доступ в церковь не только себе, но и назойливым журналистам, которым не терпелось взять невесту в плотное кольцо.

«Они ведь могут сфотографировать мою девочку и поместить фотографии в газетах!» — простонала миссис Велланд, когда ей намекнули на то, что собирается предпринять ее матушка. Члены клана содрогнулись при одной мысли о подобном нонсенсе. И миссис Мэнсон Мингот пришлось, в конце концов, сдаться. Но она согласилась пойти на уступки, взяв обещание с родных невесты, что торжественный прием и завтрак в честь молодоженов будут проходить под крышей ее дома, несмотря на то, что дом Велландов находился намного ближе к церкви (на что не преминули обратить внимание их родственники с площади Вашингтона). Таким образом, нужно еще было уговорить мистера Брауна (который сразу же заломил баснословную цену!) везти свадебный кортеж на другой конец города.

И хотя обо всех этих непредвиденных затруднениях Джексоны не переставали информировать «широкую общественность», кое-кто продолжал верить, что старая Кэтрин изыщет-таки способ и явится на бракосочетание своей внучки. Поэтому, страсти немного поулеглись, когда вместо нее перед взорами присутствовавших предстала ее сноха. Как и у многих дам ее возраста, у миссис Ловелл Мингот были бледные щеки и прозрачные (словно выцветшие), глаза. К новым нарядам она была более или менее равнодушна, поскольку их каждый раз приходилось подгонять ей по фигуре. И когда, ко всеобщему огорчению (и, отчасти, облегчению!) выяснилось, что ее свекровь не сможет появиться в церкви, было решено, что она наденет свое черное платье с лиловой накидкой и шляпку с пармскими фиалками. Этот наряд прекрасно гармонировал с темно-синим платьем миссис Велланд и ее шляпкой.

А вот появление в церкви худой и изможденной дамы в странном балахоне с бахромой вызвало самые разные толки. Она вошла под руку с мистером Минготом, вся в шелковом коконе шарфов. Когда перед взором Ачера предстало это видение, он почувствовал, как сердце его замерло в груди.

Он считал, что маркиза Мэнсон все еще в Вашингтоне вместе со своей племянницей, графиней Оленской. Ему говорили, что обе дамы провели там последние четыре недели. Их внезапный отъезд, судя по всему, был обусловлен твердым намерением мадам Оленской уберечь тетушку от пагубного влияния мистера Агафона Карвера, которому почти удалось убедить последнюю стать членом его общины в Долине Любви. Но никому и в голову бы не пришло, что дамы собираются вернуться ко дню бракосочетания Мэй Велланд и Ньюлэнда Ачера. И вот жених сосредоточил свой взгляд на экстравагантной фигуре Медоры. Он напряженно ждал, не появится ли следом за ней кто-нибудь еще.

Но, как выяснилось, Медора была замыкающей в этой маленькой процессии, а остальные члены семейства уже поспешили занять свои места на церковных скамьях.

Тем временем восемь рослых молодых дружек собрались вместе, как птицы или насекомые, готовящиеся к миграциям. Затем они потихоньку проскользнули в боковые двери, и все поняли, что вскоре начнется новое, главное действие.

Через несколько мгновений шафер прошептал:

«Ньюлэнд, она готова!..»

И Ачер весь внутренне собрался в ожидании торжественного момента. Он уже успел прийти в себя после того, как бело-розовая процессия вступила под своды церкви. Церемония была в полном разгаре: вокруг епископа и священника, давно занявших свои места у алтаря, сплошь заваленного цветами, хлопотали служки, одетые в праздничные белые одежды; торжественное шествие невесты сопровождалось мелодичными звуками свадебной симфонии…

Ачер открыл глаза (как ему казалось, они у него по-настоящему и не закрывались!) и попытался заставить себя вернуться в реальный мир. Но звуки музыки, запах лилий, почти полностью устилавших алтарь, легкая завеса из тюля, множество приближающихся к нему оранжевых цветов, лицо его матери, плачущей от счастья, благословения священника, произнесенные тихим голосом, перестроения восьми облаченных в розовое подружек невесты и восьми молодых людей в черном, — все это смешалось у него в голове. Эти звуки, образы и ощущения — такие знакомые и привычные — вдруг показались ему совершенно бессмысленными и даже странными.

«Господи, — подумал Ачер, — куда я дел кольцо?»

И он снова повторил типичный жениховский жест, машинально засунув руку в карман.

Но вот рядом с ним остановилась Мэй. Вокруг нее разливалось чудесное сияние, и она буквально согрела Ачера, замершего на месте, своим теплом. Он выпрямился и улыбнулся, глядя ей прямо в глаза.

«Возлюбленные дети мои, — начал епископ свою речь, — мы собрались здесь для того, чтобы…»

Ачер надел кольцо на палец Мэй, епископ благословил венчающихся, подружки невесты заняли свои места в свадебной процессии, и раздались первые звуки органа, заигравшего свадебный марш Мендельсона, без которого в Нью-Йорке молодоженами не становятся.

«Руку! Дайте ей свою руку!» — взволнованно прошептал молодой Ван-дер-Лайден, и Ачеру опять показалось, что он вторгается в область неизведанного. Что заставило его на мгновение забыть о реальности? Может быть, вид той незнакомой леди с темными волосами, выбившимися из-под шляпы?

Она напомнила ему… Впрочем, какое это теперь имело значение? Присмотревшись, он заметил, что у этой женщины, сидевшей на заднем ряду среди совершенно незнакомых ему людей, — слишком длинный нос, и что она нисколько не похожа на… Ачер никак не думал, что у него могут возникнуть галлюцинации!

Но все это осталось позади и он, вместе со своей молодой женой, медленной поступью двинулся к дверям под приглушенные звуки свадебного марша. Весенний день весело поманил молодоженов; они видели, как гнедые миссис Велланд в нетерпении бьют копытами за церковной оградой. В развевавшиеся гривы были вплетены белые цветы.

И в петлице лакея, подобравшего шлейф подвенечного платья Мэй, когда она садилась в экипаж, тоже красовался большой белый цветок.

Ачер уселся на сиденье рядом с Мэй, она повернулась к нему с победной улыбкой и их руки встретились у нее под фатой.

«Дарлинг! — воскликнул молодой человек, и вдруг ощутил, что проваливается в какую-то черную бездну, — все глубже и глубже, — тогда как голос его продолжал звучать бодро и весело: Да, конечно! Я думал, что потерял кольцо. Наверное, без таких ляпсусов не обходится ни одно венчание! Но и ты заставила меня столько ждать! Я даже начал беспокоиться и подумал, что с тобой могло что-нибудь случиться!»

Мэй удивила его тем, что на виду у всей Пятой Авеню обвила его шею руками и прижалась к его груди.

«Но теперь, Ньюлэнд, когда мы вместе, нам нечего бояться!» — воскликнула она.

Весь этот день был настолько тщательно распланирован, что по окончании приема у молодых еще осталось достаточно времени, чтобы переодеться и подготовиться к отъезду. Они спустились по широким ступенькам дома миссис Мэнсон Мингот, провожаемые смеющимися подружками невесты и плачущими родителями, и заняли свои места в экипаже. По традиции друзья кидали в молодоженов атласные башмачки, а родственники осыпали их рисом.

В их распоряжении оставалось еще около получаса, чтобы добраться до вокзала, купить свежий еженедельник в книжном киоске, как всегда делают опытные путешественники, и найти свое купе (в которое служанка Мэй уже успела положить серебристый дорожный халат и новехонький блестящий саквояж английского производства).

Старушки Дюлак согласились предоставить свой дом в Райнбеке в полное распоряжение молодой пары, плененные перспективой провести неделю в Нью-Йорке у миссис Ачер. И сын ее был счастлив, что им с Мэй не придется ночевать в номерах «для молодоженов» в филадельфийских или балтиморских отелях. Поэтому он живо откликнулся на это предложение.

Мэй и вовсе пришла в восторг от идеи провести несколько дней за городом, и смеялась, как ребенок, когда все ее восемь «подружек» принялись отгадывать, куда направляется молодая чета. Отъезд молодоженов в деревню был расценен, как дань добрым старым английским традициям, и все признали их свадьбу самой блестящей свадьбой года. Но где находился этот дом, не знала ни одна живая душа, за исключением жениха и невесты. И когда кто-нибудь начинал допытываться у родителей, они поджимали губы и туманно отвечали: «Наши дети ничего нам не сказали!»

И это была чистая правда, потому что, все уже заранее было обговорено…

Когда они расположились в своем купе и поезд тронулся, оставляя далеко позади пригородные деревянные постройки и устремляясь в таинственные дали, окутанные легкой весенней дымкой, Ачер с облегчением заметил, что им не так уж сложно общаться между собой. Мэй ничуть не изменилась и осталась такой же простой и наивной, как и прежде.

Ее тон и манеры были такими же, как всегда, и она обсуждала детали их бракосочетания так же бесстрастно, как, должно быть, это делали подружки невесты и дружки жениха по окончании церемонии. Вначале Ачер думал, что она специально говорит с ним об отвлеченных вещах, чтобы скрыть внутреннее волнение. Но в ее ясных глазах не отражалось ничего, кроме все той же бесстрастности.

Впервые Мэй осталась надолго наедине со своим мужем, но она по-прежнему воспринимала его как близкого друга, как товарища ее детских игр. Никого она так сильно не любила, как Ачера, никому не доверяла так, как ему. И вот, став его «законной супругой», «замужней дамой», она не в состоянии была понять всей волнующей прелести их романтического путешествия.

Он вспомнил тот урок, который она преподала ему в уголке старого заброшенного сада испанской миссии в Сан-Августине. До этого он и не подозревал, что девушка, лишенная воображения, способна на истинно глубокие чувства. Но она удивила его, слишком быстро спрятавшись обратно, в раковину своей девичьей стыдливости. Еще тогда ему начало казаться, что она так и пойдет по жизни, раскрываясь понемногу, как розовый бутон навстречу солнцу, но так никогда и не отважится на более смелое проявление чувств, чем, скажем, прикосновение руки или объятия, или взгляд украдкой.

Возможно, именно наивность делала ее взгляд таким прозрачным, а черты лица — скорее типичными, нежели индивидуальными. С равным успехом с нее могли бы ваять статую греческой богини или Женской Добродетели. Ее нежная кожа порозовела, и это могло быть признаком внутреннего сопротивления и самозащиты (едва ли в ней пробудилось настоящее желание). И все же этот ее взгляд непотревоженной юности не позволял ему считать ее скучной или равнодушной. Она казалась ему чистым и наивным созданием.

Предаваясь всем этим мыслям, Ачер вдруг со страхом обнаружил, что пытается взглянуть на Мэй со стороны, глазами чужого человека, и поспешил переключиться на более «безопасные» воспоминания, связанные с событиями дня — венчанием, приемом у старой Кэтрин Мингот и их чествованиями.

Когда они с Мэй делились своими восторгами, вспоминая свадьбу, последняя не скрывала безудержной радости, которая переполняла ее.

«Но, признаться, я была удивлена, что тетя Медора все-таки приехала! Элен писала, что они обе неважно себя чувствуют и сейчас не в состоянии отправляться куда бы то ни было. Честно говоря, я бы предпочла видеть Элен на нашей свадьбе! Ты уже успел полюбоваться теми старинными кружевами исключительно тонкой работы, которые она прислала мне в подарок?»

Ачер знал, что рано или поздно ему придется все рассказать Мэй, но что-то (возможно, внутреннее неприятие самой ситуации, в которую он неминуемо поставил бы всех троих) удержало его от этого.

«Да, я… я их видел. Чудесная работа!» — ответил Ачер, стараясь не смотреть на нее. Он выдавил из себя эти несколько слов, которые сложились в жалкую фразу, напоминавшую ему карточный домик, готовый рассыпаться при легком дуновении ветерка.

«Ты не устала, дорогая? Хорошо бы нам выпить крепкого чая, когда мы доберемся до места! Не сомневаюсь, что тетушки все подготовили к нашему приезду!» — резко переменил он тему разговора, беря ее за руку. Он вдруг вспомнил великолепный чайный сервиз, подаренный им Бьюфортами, к которому чудесным образом подошли поднос Ловелла Мингота и столовое серебро.

Когда над миром опустились сиреневые весенние сумерки, поезд прибыл в Райнбек, и они зашагали по платформе к экипажу, который давно их ждал.

«О, как это любезно со стороны Ван-дер-Лайденов! Они прислали за нами свой экипаж из Скайтерклифа!» — воскликнул Ачер, когда к ним подошел невозмутимый кучер и принял у служанки Мэй часть багажа.

«Мне очень жаль, сэр, но в доме у леди Дюлак произошла авария: лопнул паровой котел и теперь там по колено воды. Случилось это вчера и мистер Ван-дер-Лайден, который узнал об этом сегодня утром, велел нам подготовить старый каменный дом к вашему приезду. Надеюсь, вам будет уютно в нем, сэр! А дамы Дюлак прислали свою повариху, чтобы вы себя чувствовали совсем как в Райнбеке!»

Казалось, Ачер не слышал слов кучера, и тот повторил их медленнее, извиняющимся тоном: «Не беспокойтесь, сэр, все там точно так же, как в Райнбеке! Уверяю вас…»

И тут в тягостной тишине прозвучал бодрый голосок Мэй:

«Точно так же, как в Райнбеке? Старый дом? Да нам в нем будет в тысячу раз лучше, не правда ли, Ньюлэнд? Как мило, что мистер Ван-дер-Лайден об этом позаботился!»

Когда служанка Мэй уселась рядом с кучером, расположив блестящие «свадебные» саквояжи на переднем сиденьи, и экипаж тронулся, Мэй весело продолжала:

«Представляешь, мне ни разу не приходилось бывать внутри этого дома! А тебе? Ван-дер-Лайдены редко кому его показывают. Но они открывали его для Элен. Она мне рассказывала, что там так уютно! И еще говорила, что это единственный дом в Америке, в котором она могла бы обрести свое счастье».

«А мы там обретем свое, не правда ли?» — весело воскликнул ее муж, и она ответила с мальчишеским задором и озорной улыбкой:

«Это еще только начало! Удача не покинет нас, пока мы вместе!»

Глава двадцатая

«Конечно, мы должны пообедать с миссис Карфри, дорогая!» — сказал Ачер, и его жена взглянула на него, притворно нахмурившись. Они сидели за столом, заставленным знаменитой английской фарфоровой посудой, в своем лондонском пансионе.

В опустевшем под осенними дождями Лондоне Ачер знал только двоих; и этих двоих он упорно избегал, следуя неписаному нью-йоркскому закону, запрещавшему знакомым докучать друг другу, где бы то ни было и, в особенности, за границей.

Миссис Ачер и Дженни, к примеру, во время своих визитов в Европу настолько сжились с этим правилом, что при встрече с дружелюбными соотечественниками обдавали их таким холодом, что у тех сразу отпадало желание с ними общаться. Обеим дамам даже удалось свести все разговоры с иностранцами к формальному обмену двумя-тремя словами в отелях и на вокзалах. Что касается остальных лиц, принадлежавших к их кругу, то они держались заграницей и вовсе надменно. Так что если миссис и мисс Ачер не удавалось встретить Минготов, Чиверсов или Дедженитов, — месяцы нескончаемых разговоров тет-а-тет были им обеспечены. Но судьба так часто устанавливает свои правила игры! И вот однажды вечером в дверь номера ботсенской гостиницы, в котором остановились наши дамы, постучали. Дженни, открывшая дверь, увидела на пороге одну из англичанок, проживавших в соседнем номере. Их имена, стиль одежды и социальное положение с некоторых пор стали ей известны. Дамы спросили миссис Ачер, нет ли у них в дорожной «аптечке» линимента. Как выяснилось, ее сестра, миссис Карфри, заболела бронхитом. К счастью, у запасливой миссис Ачер, которая предпочитала путешествовать во всеоружии, всегда имелся полный набор медикаментов, и она нашла в нем жидкую мазь для растирания.

Миссис Карфри и в самом деле серьезно заболела, и они с сестрой, мисс Гарли, с которой путешествовали вдвоем по стране, были бесконечно благодарны миссис Ачер и ее дочери за их помощь. Леди из Нью-Йорка не только снабдили больную необходимым лекарством, но и, окружив ее заботой, предоставили в ее распоряжение свою опытную служанку, которая не отходила от постели миссис Карфри до тех пор, пока та не выздоровела.

Когда мать с дочерью покидали Ботсен, у них и в мыслях не было, что им предстоит снова встретиться с миссис Карфри и мисс Гарли. С точки зрения миссис Ачер, было бы просто нелепо продолжать знакомство с «иностранками», которым они оказали ни к чему не обязывающую услугу, — по существу, врачебную помощь. Но миссис Карфри с сестрой, разумеется, не догадывались о существовании неписаного нью-йоркского закона (а если бы даже догадывались, то, скорее всего, не придали бы ему большого значения) и, чувствуя себя связанными с «замечательными американками» вечной благодарностью, мечтали продолжить знакомство. («Они были так добры к нам в Ботсене!») С тех пор, с трогательной преданностью, сестры старались воспользоваться любой возможностью, чтобы повидаться с миссис Ачер и Дженни во время их поездок в Европу; и всякий раз они проявляли завидную изобретательность, вычисляя, когда американки остановятся в Лондоне — в начале своего путешествия или на обратном пути в Штаты. Их дружба стала настолько тесной, что когда бы миссис Ачер и Дженни ни покидали «Браун-холл», они всегда обнаруживали у его дверей двух любящих их англичанок, с нетерпением ожидающих их выхода. Даже хобби у них были одинаковы: все четверо обожали выращивать папоротники в архаических вазах, плести макраме и вязать кружева; они зачитывались мемуарами баронессы Бансен и обсуждали проповеди главных лондонских пасторов. Как выразилась миссис Ачер, Лондон в ее представлении отныне ассоциировался с миссис Карфри и мисс Гарли; поэтому к тому времени, когда состоялась помолвка Ньюлэнда, между обеими семьями установились такие прочные связи, что всем показалось вполне естественным, что обе англичанки были приглашены на свадьбу. Приехать они не смогли, но прислали в подарок новобрачной коробку очаровательных альпийских первоцветов.

А когда молодожены готовились к отплытию в Европу, миссис Ачер крикнула сыну на прощание:

«Ты должен представить Мэй миссис Карфри!»

Ньюлэнд с женой пропустили мимо ушей эти слова миссис Ачер, долетевшие до них с пристани. Но миссис Карфри, с присущей ей и ее сестре находчивостью, узнала местопребывание молодой четы и послала ей приглашение на званый обед, который устраивала в их честь. Мэй Ачер оттого и нахмурилась, что перед ней лежало это приглашение. Теперь они будут вынуждены срочно перекраивать свои планы, отодвинув в сторону чашки с чаем и сдобные булочки.

«Для тебя, Ньюлэнд, этот визит, возможно, и представляет определенный интерес. Ты ведь с ними знаком! Но я обычно страшно стесняюсь в обществе совершенно незнакомых людей. И потом… что бы мне такое надеть?»

Ньюлэнд откинулся на спинку стула и улыбнулся ей. В то утро она была необыкновенно хороша и, как тогда, на приеме в честь князя, напомнила ему Диану-охотницу. Во влажном английском климате на ее щечках выступил более яркий румянец, а черты ее лица, казалось, несколько смягчились. Но, может быть, она просто сияла от счастья, и этот внутренний свет прорывался наружу, напоминая свет подводного фонаря, пробивающийся сквозь лед.

«Ты не знаешь, что надеть, дорогая? А как же целый вагон вещей, прибывший из Парижа на прошлой неделе?»

«Да, конечно! Я и имела в виду, что мне очень трудно сделать выбор! — Мэй слегка надула губки и призналась: — Никогда раньше не была на званых обедах в Лондоне! И я не хочу выглядеть, как белая ворона!»

Он попытался понять, что ее так беспокоит, и не смог.

«Но разве англичанки не одеваются по вечерам точно так же, как наши дамы?»

«Ньюлэнд! Иногда ты задаешь такие глупые вопросы! Они же ходят в театр в старых бальных платьях и вообще ничего не одевают на голову!»

«Ну, значит новые бальные платья они носят дома!.. Но не волнуйся, миссис Карфри и мисс Гарли едва ли на это способны! Они будут в чепцах и шалях, — причем очень мягких шалях, — моя матушка носит такие!»

«Да, но как будут одеты другие дамы?»

«Не так хорошо, как ты, дарлинг!» — ответил он, недоумевая, когда успело в ней развиться такое болезненное отношение к одежде, — совсем, как у Дженни.

Она со вздохом отодвинула назад свой стул и произнесла:

«Ты очень любезен, Ньюлэнд, но в этом деле ты мне не советчик!»

И тут его осенило.

«Почему бы тебе не надеть свое подвенечное платье? Думаю, ничего зазорного в этом не будет!»

«Ах, дорогой, если бы оно только было здесь! Но я отправила его в Париж, чтобы Ворт обновил его к следующей зиме; я еще не получала его обратно».

«Ну, тогда… — обескураженно развел руками Ачер, поднимаясь из-за стола. — Посмотри лучше, какой густой туман! Если поторопиться, то мы еще успеем заскочить в Национальную галерею и бросить взгляд на картины!»

После трехмесячного свадебного путешествия Ачеры решили вернуться домой. В своих письмах подругам, Мэй сразу же дала им понять, что о такой поездке она «даже не мечтала».

Правда, на итальянские озера они не поехали, поскольку Ачеру вдруг показалось, что его жене нужно нечто иное. Мэй мечтала провести по крайней мере весь июнь в Париже, у французских модельеров, и поработать над созданием новых туалетов, в июле — заняться альпинизмом, а в августе — плаванием. Все ее мечты сбылись. В июне они побывали в Интерлейкене и Гринвальде, а в августе — в маленьком тихом местечке на побережье Нормандии, которое было рекомендовано кем-то из их общих знакомых, как самый подходящий уголок для семейной идиллии.

Как-то раз в горах Ачер показал рукой на юг и сказал:

«Смотри, Италия — вон там!»

Мэй, стоя по пояс в альпийских травах, улыбнулась и заметила:

«Было бы неплохо отправиться туда следующей зимой, если, конечно, ты не будешь занят в Нью-Йорке!»

Но, как выяснилось, Мэй не питала особого пристрастия к путешествиям. Она рассматривала их (если, конечно, у нее была с собой подходящая одежда!), как прекрасную возможность для физических упражнений: ходьбы, верховой езды, плавания. За время их свадебного путешествия она увлеклась новой, захватывающей игрой в лаун-теннис и успела основательно поднатореть в ней.

А когда они вернулись в Лондон, где им предстояло провести еще две недели (Ачер тоже решил обновить свой гардероб), Мэй призналась, что ей не терпится поплавать на яхте.

В самом Лондоне ее интересовали только театры и магазины. Театры произвели на нее куда меньшее впечатление, чем парижские кафе-шантаны. Мэй вспоминала, как они вместе с мужем сидели на террасе под конскими каштанами Елисейских полей и наблюдали сценки из городской жизни. Внизу прохаживались кокотки, шансонье пел песни, и Мэй просила, чтобы Ньюлэнд переводил ей их текст и все разговоры, что он и делал, предварительно адаптируя перевод для нежных дамских ушей.

Ачер вернулся к своим старым представлениям о браке. Ведь было куда проще следовать добрым старым традициям и заботиться о Мэй точно так же, как все его друзья заботились о своих женах, нежели применять заумные теории, которые он выработал за время своей холостяцкой жизни.

Он очень скоро понял, что все его попытки эмансипировать собственную жену не увенчаются успехом: Мэй даже не подозревала о том, что не свободна. Ачер не сомневался, что предоставь он Мэй свободу в его понимании, она тут же принесет ее в жертву на алтарь своей любви к мужу. Чувство собственного достоинства никогда не позволило бы ей пренебречь столь ценным подарком. Но Ачер знал, что в один прекрасный день Мэй найдет в себе силы (а она уже сделала это однажды!) добровольно отказаться от своих прав. И, учитывая ее отношение к замужеству, как к естественному положению женщины в обществе, следовало уяснить себе, что подобный кризис мог бы возникнуть только в том случае, если бы Ачер совершил нечто из ряда вон выходящее. Но ее любовь к нему была прекрасным гарантом прочности их уз. Что бы ни случилось, думал Ачер, она всегда останется такой терпимой, деликатной и незлобливой. И он чувствовал, что обязан следовать по пути тех же добродетелей.

Все это и привело к тому, что он вернулся к своим старым представлениям о браке. Если бы ее простота граничила с мелочностью, он неизменно восстал бы против нее. Но поскольку черты ее характера (как и черты лица) умиляли Ачера, он восхищался ею, как божеством и олицетворением созданного им в далеком прошлом идеала.

Стоило ли пускаться в длительное путешествие за границу, чтобы открыть в ней эти качества? Впрочем, они делали Мэй исключительно приятной спутницей. Но Ачер уже мог представить, во что превратится их совместная жизнь с Мэй, когда они, наконец, осядут в Нью-Йорке. Однако, молодой человек не думал, что их дальнейшие взаимоотношения будут угнетать его, ибо понимал, что его духовная и интеллектуальная жизнь на этом не закончится, и ему всегда представится та или иная возможность стряхнуть с себя домашнюю рутину. Ачер знал, что он никогда не будет задыхаться в своем домашнем кругу и сравнивать возвращение к своей жене с возвращением в душную комнату после прогулки на свежем воздухе. А когда появятся дети, — они заполнят все вакантные уголки в их сердцах…

Все эти мысли пронеслись у Ачера в голове во время их медленного переезда из Мэйфера в Южный Кенсингтон, где жила миссис Карфри со своей сестрой. Ачер тоже предпочел бы в этот раз избежать встречи с ними: в соответствии с традицией их семейства он тоже старался держаться особняком за границей и не контактировать ни с иностранцами, ни со своими соотечественниками. Только однажды, после окончания Гарвардского университета, он провел несколько веселых недель во Флоренции, в компании европеизированных американцев. Они танцевали всю ночь напролет с титулованными особами во дворцах, а днем играли в азартные игры с итальянскими аристократами и английскими денди. И хотя время провели очень интересно, Ачера тогда не покидало ощущение, что все их развлечения — просто веселый карнавал. Эти странные женщины, ратовавшие за космополитизм, совсем запутались в клубке любовных интрижек, о которых считали необходимым рассказывать чуть ли не первому встречному. А их вечные слушатели — интересные молодые офицеры и убеленные сединой старцы — слишком отличались от тех людей, среди которых он, Ачер, привык вращаться. Они напоминали ему дорогие оранжерейные цветы, со слабым ароматом и претензией на экзотичность; потому он не собирался придавать встречам с этими людьми слишком большого значения. О том, чтобы ввести Мэй в узкий круг своих европейских знакомых он и не помышлял. Впрочем, во время их долгого путешествия, их не особенно одолевали толпы людей, искавших с ними встречи.

Вскоре, после возвращения в Лондон, Ачер совершенно случайно встретился с князем Сан-Острейским, и тот, сразу узнав его и искренне обрадовавшись, сказал:

«Загляните ко мне как-нибудь, молодой человек!»

Но любой хорошо воспитанный американец понял бы, что князь приглашает исключительно из вежливости. И поскольку он особенно не настаивал на новой встрече, она так и не состоялась.

Молодой паре чудом удалось избежать общения с английской тетушкой Мэй, женой банкира, которая все еще жила в Йоркшире. Они специально решили отложить поездку в Лондон до осени, когда туристский сезон давно закончился. Им не хотелось, чтобы их дальние родственники думали, будто они напрашиваются к ним в гости.

«Вполне возможно, что у миссис Карфри вообще никого не будет. Сейчас не сезон и Лондон совершенно опустел. Право слово, ты — слишком хороша для этого города!» — сказал Ачер, с восторгом глядя на Мэй, на которой было восхитительное голубое платье с оторочкой из лебяжьего пуха. Она сидела рядом с Ачером в кэбе, и ее красота настолько не вязалась с угрюмым Лондоном, что ему тотчас же расхотелось везти ее куда бы то ни было.

«Пусть не думают, что мы одеваемся, как дикари», — ответила она с презрительной усмешкой, которая могла бы вывести из себя любого англичанина.

И снова Ачер был потрясен почти религиозным поклонением одной из лучших американский женщин божеству моды. Она твердо верила, что именно наряды позволяют добиться успеха.

«Это их женское оружие, — подумал он. — Средство самозащиты и нападения».

И он, наконец, понял причину той лихорадки, которая охватила Мэй, когда она принялась искать подходящий туалет в недрах своего обширного гардероба. И его жена, которая из простого кокетства, чтобы еще больше околдовать своего мужа, не вплела бы ни единой ленточки в волосы, совершила целый обряд, заставив Ачера поверить в серьезность своего отношения к внешности и внешней стороне событий вообще.

Ачер оказался прав, когда заметил, что миссис Карфри едва ли соберет у себя большое общество. Помимо самой хозяйки и ее сестры, в длинной, плохо отапливаемой гостиной они увидели даму, закутанную в шаль, ее мужа (приходского священника), молчаливого юношу (племянника миссис Карфри) и невысокого темноволосого джентльмена с выразительными глазами, которого миссис Карфри представила как его учителя, с трудом выговаривая французскую фамилию.

И в эту призрачную группу, потонувшую в полумраке, Мэй Велланд вошла, словно лебедь на закате дня: она еще никогда не казалась своему мужу такой волнующе-прекрасной. Он знал, что ее яркий румянец и пышные юбки — своего рода самозащита, ибо Мэй отчаянно стеснялась.

«Ну, о чем мне с ними говорить?» — спрашивали ее глаза; застывший в них испуг никак не вязался с ее королевской осанкой. Но красота, какой бы робкой она ни была, всегда пробуждает доверие и симпатию в мужских сердцах. И вскоре приходской священник и учитель-француз окружили ее вниманием и заботой.

Но, несмотря на их усилия разрядить обстановку, обед прошел довольно скучно. Ачер отметил про себя, что хотя прелести его жены и вызывали у всех восхищение, держалась она довольно скованно и остроумием не блистала. Вскоре священнослужитель оставил попытки добиться от нее сколько-нибудь связной речи, но учитель не сдавался: он продолжал изливать на нее потоки английских слов (которых знал немало!) до тех пор, пока, ко всеобщему облегчению, дамы не поднялись из-за стола и не удалились в гостиную.

Приходской священник, выпив стакан портвейна, отправился на службу, а скромный племянник миссис Карфри, который, как выяснилось, страдал целым букетом всевозможных заболеваний, заторопился домой. Но Ачер с учителем еще долго сидели за бутылкой портвейна, и первый внезапно осознал, что на такую содержательную беседу был способен, пожалуй, только его старый приятель, Нед Винсет.

У племянника Карфри обнаружили туберкулез легких и он, напуганный этим обстоятельством, вынужден был оставить Харроу и перебраться в Швейцарию, где прожил два года на озере Леман. Но поскольку ему нужно было продолжать обучение, он попросил месье Ривьера сопровождать его обратно в Англию, и тот согласился оказывать ему помощь до тех пор, пока тот не поступит в Оксфорд (вступительные экзамены должны были состояться следующей весной). Месье Ривьер добавил с очаровательной простотой, что если все пройдет благополучно, ему придется искать новую работу.

Ачеру казалось непостижимым, что столько времени он был вынужден обходиться без общения с такими одаренными и разносторонними людьми.

У тридцатилетнего учителя лицо было малопривлекательное (Мэй даже назвала бы его невзрачным), но весьма выразительное, — лицо настоящего философа. И хотя держался он просто и раскованно, никто не осмелился бы назвать его фамильярным или развязным.

Отец его, умерший совсем молодым, в свое время занимал скромную дипломатическую должность, и было решено, что сын пойдет по его стопам. Но так как месье Ривьер не без основания считал себя мастером художественного слова, вначале он занялся журналистикой, а затем — писательским делом (в котором, увы, не преуспел). В конце концов, после многочисленных экспериментов и мытарств, о которых он охотно поведал своему собеседнику, его привлекла карьера учителя. Месье Ривьер преподавал в Швейцарии молодым англичанам. Однако, до того, как поселиться среди Альпийских гор, он долгое время прожил в Париже, скитаясь по чердакам и перебиваясь с хлеба на воду. Впрочем, Эдмон Гонкур тоже отдавал предпочтение мансардам, куда приглашал его «вкусить радость общения». Ги де Мопассан как-то в доверительной беседе посоветовал ему никогда больше не браться за перо. (Но даже это показалось Ачеру великой честью!) В Париже месье Ривьер часто гостил у матери Мериме и подолгу общался с самим писателем. Даже невооруженным глазом было видно, что ему всегда приходилось жить в нужде и бедности. И еще он заботился о своих близких — незамужней сестре и матери. Он оставил всякие попытки подвизаться на литературном поприще и, судя по всему, его литературное положение оставляло желать лучшего. Похоже, что им с Недом Винсетом выпал в жизни одинаковый жребий.

Но месье Ривьер в минуту откровения признался, что живет в мире, в котором любому истинному философу всегда отыщется пища для ума. Именно этой драгоценной пищи так не хватало бедному Винсету. Он просто погибал без нее, и Ачер с некоторой завистью смотрел на этого воодушевленного молодого человека, который, несмотря на свою бедность, был счастлив сокровищами своего ума.

«Не правда ли, господин Ачер, интеллектуальная свобода чего-нибудь да стоит? Любая зависимость, в конце концов, порабощает. Вы представить себе не можете, какое счастье не иметь никаких дел с цензурой и литературными критиками! Именно поэтому я оставил журналистику и литературу. Сейчас у меня довольно скучная работа: я даю частные уроки и, время от времени, устраиваюсь к кому-нибудь на должность личного секретаря. Рутины, безусловно, везде хватает. Но зато я имею полное право высказывать собственное мнение и, как это принято у нас во Франции, свободно говорить: „Лично я считаю..“. И каждый волен вступить в интересующий его разговор, не критикуя при этом точку зрения собеседников, если она отличается от его собственной (это не возбраняется делать в уме). Разве что-нибудь может сравниться с настоящей, дружеской беседой? Радость общения для меня превыше всего. А свобода мысли нужна мне, как воздух! Поэтому я, никогда не сожалел о том, что не стал дипломатом или журналистом. Это, по существу, два верных способа добровольно продаться в рабство, — он перевел взгляд на Ачера, закурившего сигарету и продолжал: — Мы всегда должны быть готовы взглянуть правде в глаза, не так ли? А с высоты чердака ее видно лучше всего… Но — шутки в сторону! За жизнь на чердаке тоже приходится платить. И я готов признать, что на старости лет зарабатывать себе на хлеб частными уроками и вообще быть „независимым частником“ на любом поприще почти так же тягостно, как, скажем, служить помощником личного секретаря какого-нибудь состоятельного господина в Бухаресте. Так что временами мне хочется изменить траекторию полета… А как вы считаете, месье Ачер, я мог бы найти себе работу в Соединенных Штатах, скажем, в Нью-Йорке?»

Ачер взглянул на него с изумлением. Молодой философ, общавшийся с Гонкуром и Флобером и по существу живший в мире идей, стремится в Нью-Йорк? Он продолжал ошеломленно смотреть на месье Ривьера, не зная, как объяснить ему, что его безусловное интеллектуальное превосходство и другие преимущества, как ни парадоксально, окажутся существенным препятствием для роста его карьеры в Нью-Йорке.

«Нью-Йорк? Вы хотите именно в Нью-Йорк?» — запинаясь, переспросил он, не в состоянии представить себе, какое доходное место в его родном городе мог бы получить человек, ставящий общение с людьми превыше всего.

Внезапно кровь прилила к желтым щекам месье Ривьера.

«Я… я думал, что в вашей столице интеллектуальная жизнь — более насыщенная, чем здесь, — пробормотал он и, чтобы его собеседник, не подумал, что ищет его протекции, поспешно добавил: — Порой в голову приходят довольно странные мысли. Хорошо еще, когда держишь их в голове, но если хоть одна из них сорвется с языка… Все дело в том, что в настоящий момент я не вижу для себя никакой перспективы».

С этими словами он поднялся с места и непринужденно добавил:

«Кстати, миссис Карфри, вероятно, ожидает, что я провожу вас наверх».

Весь остаток вечера у Ачера не выходил из головы этот разговор, и он продолжал о нем думать даже тогда, когда они с Мэй возвращались домой. После общения с господином Ривьером у него словно открылось второе дыхание, и его первым побуждением было пригласить молодого француза поужинать с ними на следующий день. Но Ачер подавил в себе этот порыв: как-никак теперь он был женат и отныне не должен был вот так сразу поддаваться импульсам, не обсудив предварительно планы на «ближайшее будущее» со своей половиной.

«Этот молодой учитель — весьма занятный человек, — бросил он „пробный шар“, когда они ехали в кэбе. — После ужина мы с ним долго беседовали. Разговор, в основном шел о книгах и, скажем так, о философии жизни.»

До того, как Ачер нарушил молчание, Мэй пребывала в мире грез. После шести месяцев супружества, он научился угадывать по ее лицу, когда она предавалась мечтам.

«Ты говоришь о том маленьком французике? По-моему, весьма заурядная личность», — холодно произнесла Мэй, и Ачер понял, что в душе она глубоко разочарована приемом. Приглашать их ради того, чтобы познакомить с приходским священником и французом? Ее разочарование по своей природе не было в полном смысле слова снобистским. Но Мэй боялась уронить свое достоинство здесь, на чужой земле. Она была американкой из доброго старого Нью-Йорка и совсем не ожидала, что на прием в ее честь соберется такая скромная публика. Если бы родители Мэй принимали миссис Карфри у себя в особняке на Пятой Авеню, они непременно пригласили бы более солидных людей, а не простого викария и учителя.

Но тут Ачер не выдержал и дал волю своему раздражению:

«Так он, по-твоему, заурядная личность?» — вспылил он, но Мэй ответила с обескураживающей улыбкой: «— Не знаю, возможно, со своими учениками он совсем другой, но в обществе такие люди всегда теряются. Не спорю, вполне вероятно, что он — умный человек».

Ачеру не понравились эти слова «заурядная личность» и «умный человек», произнесенные таким ироничным тоном; но ему не хотелось заострять свое внимание на тех чертах ее характера, которые ему не нравились. Она же росла среди людей весьма традиционных взглядов на жизнь, воспитавших в ней эти предрассудки. И он понимал, что бороться с ними почти невозможно, хотя и необходимо. Всего несколько месяцев назад он не знал женщины, которая смотрела бы на жизнь иначе. И теперь ему нужно было довольствоваться тем, что он имел.

«Ну, в таком случае я не стану приглашать его на ужин, только и всего!» — заключил он с усмешкой.

Мэй озадаченно посмотрела на него и переспросила:

«Как, ты и в самом деле собирался пригласить на ужин учителя Карфри?..»

«Если хочешь, мы пригласим миссис Карфри с ее сестрой на обед, а этого француза — на ужин. Мне и в самом деле нужно переговорить с ним еще раз! Видишь ли, он ищет работу в Нью-Йорке».

Ее удивлению не было границ, равно как и ее презрению. Наверное, Мэй пришла к заключению, что долгое пребывание на чужбине выработало в нем пристрастие ко всей этой «иностранщине».

«Работу в Нью-Йорке? В качестве кого? Нам не нужны гувернеры-французы. Так чем же он собирается заниматься?»

«Насколько я понял из нашей беседы, его главная цель» — общение с людьми, заявил ее супруг, и она расхохоталась:

«О, Ачер! Как забавно! В этом есть что-то чисто французское, не правда ли?»

Но, как ни странно, он был рад тому, что Мэй не восприняла всерьез его предложение пригласить поужинать месье Ривьера. Заведи он еще один такой же откровенный разговор, и ему не удалось бы обойти молчанием вопрос о поиске для учителя работы в Нью-Йорке. Но чем больше Ачер размышлял над тем, как бы он представил месье Ривьеру современное нью-йоркское общество, тем меньше у него оставалось доводов в пользу того, что ему и в самом деле стоит попытать счастья в Нью-Йорке.

Как подсказывала Ачеру интуиция, ему еще не раз предстояло пережить разочарование в подобных ситуациях. Но когда молодой человек поднимался вслед за своей женой по ступенькам пансиона, ему не оставалось ничего другого, как только утешать себя банальной мыслью о том, что первые шесть месяцев брака — всегда самые сложные.

«Пройдет время, и острые углы сгладятся», — думал он; но вся сложность заключалась в том, что Мэй уже начала оказывать давление на те углы, которые Ачер считал основой основ.

Глава двадцать первая

Яркая, зеленая лужайка простиралась до самого синего моря. Вдоль беговой дорожки были посажены алая герань и розовый колеус. Узкая тропинка сбегала вниз, к насыпи из гравия, на которой произрастали петуния и дикий виноград. По всей ее длине, до самой кромки воды, стояли металлические вазы, окрашенные в шоколадный цвет.

На полпути от гряды скал до небольшого деревянного домика (тоже темно-коричневого, но с желтыми полосками на плоской крыше веранды) были установлены две большие мишени на фоне колючей изгороди.

На противоположной стороне лужайки возвышался навес, под которым стояли садовые столики и стулья. Отсюда прекрасно просматривались обе мишени. Леди в летних платьях и джентльмены в серых сюртуках и цилиндрах стояли на лужайке или сидели под тентом. Время от времени из-под него показывалась стройная девушка в накрахмаленном муслиновом платье. Она оттягивала тетиву лука, который держала в руках, и стрела летела прямо в цель. Остальные прекращали разговоры, чтобы посмотреть, каков результат.

Ньюлэнд Ачер, отдыхавший на веранде, с любопытством следил за происходящим внизу. По обе стороны от ярко окрашенной лестницы на желтых подставках стояли огромные голубые китайские вазы для цветов. В них росла высокая, пушистая спаржа, а под верандой начинался ковер из голубых гортензий, по краю которого росли все те же алые герани. Через распахнутые французские окна гостиной, между развевающимися кружевными занавесками, виднелись островки блестящего паркетного пола, заставленного кушетками, и невысокими креслами и столиками, покрытыми сверху бархатными скатертями. Везде, куда ни падал взор, стояли серебряные статуэтки и прочие безделушки.

Члены ньюпортского стрелкового клуба всегда собирались на августовские встречи на лужайке Бьюфортов. Вид спорта, который раньше уступал разве что крокету, с появлением лаун-тенниса постепенно отошел на задний план и утратил былую популярность. Впрочем, новоявленная разновидность тенниса «на траве» требовала выполнения ряда неэлегантных движений, а посему эта спортивная игра не прижилась на светских мероприятиях. Там, где хотели щегольнуть изысканностью нарядов и продемонстрировать свою ловкость и грацию все еще отдавали предпочтение стрельбе из лука.

Ачер с удивлением взирал на это зрелище, словно видел его впервые. Ему казалось странным, что жизнь идет своим чередом, и люди продолжают отдавать дань старым традициям, когда его собственное восприятие мира коренным образом изменилось. Именно в Ньюпорте он осознал, какие глубокие перемены произошли в нем за это время. По возвращении в Нью-Йорк молодожены занялись обустройством своего зеленовато-желтого дома со стрельчатыми окнами и прихожей в итальянском стиле. Ачер вздохнул с облегчением, окунувшись в знакомую атмосферу офиса. Возобновив привычные занятия, он почувствовал себя как бы связанным невидимым мостом со своим прошлым «я». Но потом он снова с головой ушел в приятные домашние хлопоты: выбирал с Мэй изящную подножку для ее кареты (Велланды хотели подарить ей ландо), а потом обставлял библиотеку в новом доме, согласно своим задумкам, несмотря на сомнения, возникшие у членов обоих семейств. Как и планировал заранее, по стенам в библиотеке он развесил гравюры и приобрел истлейкские книжные полки, «солидные» кресла и столы.

Ачер снова начал встречаться с Винсетом в Сенчери, а с нью-йоркской «золотой молодежью» — в Никербокере. Замелькали события и знакомые лица, словно все и в самом деле возвращалось на круги своя. Ачер усиленно изучал юриспруденцию, а часы досуга проводил в компании друзей, обедая с ними в клубе или приглашая их домой; иногда ему удавалось съездить в Оперу, — словом, со стороны могло показаться, что его жизнь нисколько не изменилась.

Но в Ньюпорте, куда все приехали отдохнуть и расслабиться, Ачер стряхнул с себя повседневную рутину и обнаружил, что по крайней мере он сам очень изменился. Вначале он предлагал Мэй провести лето на одном островке близ побережья штата Мэн (название его было Маунт-Дизерт), где несколько отважных семей из Бостона и Филадельфии осваивали отдых на природе, неизменно останавливаясь в коттеджах. Они взахлеб рассказывали о жизни, которую вели там посреди дикого леса, у воды, подобно первобытным охотникам.

Но Велланды всегда уезжали на лето в Ньюпорт; им принадлежал там небольшой деревянный дом, стоявший на вершине холма. Ньюлэнд не смог убедить их, что ему с Мэй вовсе не обязательно проводить лето в Ньюпорте. Как заметила миссис Велланд (с довольно кислым выражением на лице), стоило ли шить вороха летней одежды в Париже, если поносить ее не удастся? Разумеется, это был достаточно веский аргумент, и у Ачера не нашлось возражений.

Что касается Мэй, то она не могла понять, почему Ачер с явной неохотой согласился провести лето в Ньюпорте. Она ведь знала, что там, как и раньше, их ожидает приятный и активный отдых. Она напомнила ему, что до того, как они поженились, ему очень нравилось там отдыхать. И Ачеру ничего не оставалось, как пробормотать, что теперь, когда они отправятся туда вместе, Ньюпорт будет нравиться ему еще больше. Но, стоя на веранде Бьюфортова дома, молодой человек вдруг с содроганием подумал, что готов возненавидеть это место.

Вины Мэй в этом не было (бедная девочка!). Когда во время путешествий между ними случались размолвки, они быстро восстанавливали пошатнувшуюся гармонию в своих отношениях, возвращаясь в привычные для Мэй условия. Ачер всегда чувствовал, что она его не разочарует, и оказался прав. Он женился (как и подавляющее большинство молодых мужчин) потому, что встретил прекрасную девушку в переломный момент жизни, после того, как несколько быстротечных романов опустошили его душу. Мэй в его представлении олицетворяла собой покой, стабильность, преданную дружбу и прочность их взаимоотношений, основанных на неукоснительном выполнении своего долга.

Он не смог бы сказать, что ошибся в своем выборе: Мэй полностью оправдала его ожидание. Он гордился тем, что является мужем одной из самых красивых и популярных молодых дам Нью-Йорка, к тому же наделенной ангельским характером и незаурядным умом. Само собой разумеется, Ачер не мог равнодушно пройти мимо такого сокровища! А тот безумный порыв, который овладел им накануне свадьбы, он склонен был считать последним в списке его неудавшихся экспериментов. Идея жениться на графине Оленской была блажью, как он теперь сам понимал, и ее образ стерся в его памяти и казался ему самым жалким и поблекшим в нескончаемом ряду призраков былого.

Но все эти мысли и абстракции терзали его душу; она напоминала ему опустевший дом, в котором осталось одно лишь эхо. Не оттого ли веселые любители спорта, собравшиеся на лужайке у Бьюфортов, напоминали ему детей, беззаботно играющих на кладбище среди могил?

Рядом раздался шелест юбок, и в окне гостиной показалась знакомая фигура маркизы Мэнсон, которая приветливо махнула ему рукой. Как и обычно, она была вся в фестонах, и наряд ее выглядел весьма экстравагантно. Ее итальянская соломенная шляпа была обмотана тюлевым шарфом, концы которого она завязала под подбородком. В руках маркиза держала черный бархатный зонтик от солнца с резной ручкой из слоновой кости (поля шляпы были намного шире зонтика!)

«Мой милый Ньюлэнд, я и понятия не имела, что вы с Мэй тоже здесь! Так вы прибыли только вчера? Понимаю, бизнес, дела, профессиональные обязанности… Насколько мне известно, многие мужья вообще не смогли приехать сюда вместе с женами. Но они навещают их во время уик-эндов, — Медора наклонила голову набок и томно взглянула на него из-под полуопущенных век. — Но брак — это самопожертвование! Мне приходилось часто напоминать об этом моей Элен!»

Сердце Ачера дрогнуло в груди. Когда-то раньше оно вот так же замирало, словно между ним и окружающим миром захлопывалась дверь. Но этот провал в прошлое мироощущение длился всего какую-то долю секунды, ибо он слышал, как Медора принялась отвечать на вопрос, заданный им машинально.

«Нет, я остановилась под Ньюпортом, у Блэнкеров. Они живут в замечательном, уединенном местечке в Портсмоуте. Бьюфорт был так любезен, что прислал за мной сегодня утром один из своих прелестных экипажей. Так что теперь я могу взглянуть краешком глаза на один из знаменитых „приемов на траве“, которые так любит устраивать Реджина. Но сегодня вечером я возвращаюсь обратно, в деревенскую глушь. Что мне больше всего нравится в дамах Блэнкер, так это их оригинальность! Представляете, они взяли в аренду старую ферму в Портсмоуте и приглашают туда потрясающих людей!.. — она вдруг вся вспыхнула и, укрывшись под спасительными полями своей шляпы, продолжала: — На этой неделе мистер Агафон Карвер проведет там несколько занятий по углубленному самосозерцанию… Разительный контраст с этим веселым цветником беззаботных людей, довольных жизнью! Но я ведь всегда жила в мире контрастов! Для меня однообразие — хуже смерти! Сколько раз я говорила Элен, чтобы она боялась размеренной жизни, как огня! Скука — мать всех смертных грехов. Но, что верно, то верно: моя бедная девочка слишком экзальтирована! А сейчас у нее настоящий душевный кризис, так что мир вызывает в ней глубокое отвращение! Она, знаете ли, отклонила все приглашения и не поехала даже к своей бабушке, Кэтрин Мингот! Мне с трудом удалось уговорить ее остановиться у Блэнкеров! как вам это понравится? Она ведет странную, иллюзорную жизнь. Если б она тогда послушала меня, все стало бы на свои места! Тогда дверь все еще не была заперта… Но, мистер Ачер, не спуститься ли нам вниз? Мне хочется посмотреть на это захватывающее дух состязание! Я слышала, что ваша Мэй в нем участвует!»

Выйдя из-под тента, Бьюфорт направился навстречу им по лужайке, — высокий, плотно сбитый, в сюртуке лондонского покроя, застегнутом на все пуговицы. В петлицу была воткнута свежая орхидея (по-видимому, из его собственной оранжереи). Ачер, не видевший его два или три месяца, был поражен тем, как он изменился. Ясным летним днем его костюм выглядел вызывающе, а он сам, несмотря на то, что старался прямо держать свою квадратную спину, казался совсем стариком, напыщенным и пресытившимся жизнью.

О Бьюфорте ходили самые разные слухи. В газетах сообщалось, что весной он на своем новом парусном судне совершил длительный круиз и побывал в Вест-Индии (в его компании во время остановок появлялась некая особа, весьма похожая на мисс Фанни Ринг!). Поговаривали, что этот парусник, построенный на верфях Клайда, обошелся банкиру в полмиллиона долларов и служил образцом невиданной роскоши. На нем даже насчитывалось несколько ванных комнат, сплошь облицованных кафелем. И жемчужное ожерелье, которое он презентовал своей жене по возвращении из этого экзотического путешествия, было таким роскошным, что всем стало ясно: это не что иное, как искупительная жертва. Но Бьюфорт считал себя достаточно сильным, чтобы противостоять любым похолоданиям в обществе по отношению к нему. Впрочем, слухи продолжали распространяться и с Пятой Авеню перекинулись на Уолл-стрит.

Люди терялись в догадках: одни говорили, что Бьюфорт провалил какую-то крупную махинацию на железных дорогах, другие утверждали, что очередная пассия банкира ободрала его, как липку. Так или иначе, всем слухам о своем неизбежном банкротстве, Бьюфорт противопоставлял самые экстравагантные действия: строил новый ряд оранжерей для орхидей, покупал самых дорогих скаковых лошадей или очередную картину Кабанеля для своей картинной галереи.

Бьюфорт приветствовал маркизу и Ньюлэнда своей обычной полупрезрительной улыбкой.

«Хелло, Медора! Как там мои дрожки, делают свое дело, а? Небось, сорок минут, — и вы здесь? Неплохой результат, учитывая то, что вам необходимо поберечь свои нервы!»

Бьюфорт пожал Ачеру руку и, присоединившись к ним, пошел рядом в маркизой, шепча ей что-то на ухо. Маркиза вздрогнула и резко спросила по-французски: «И что вам угодно?» Бьюфорт нахмурился, но не дал выхода своему раздражению; изобразив на лице некоторое подобие улыбки, он повернулся к Ачеру со словами:

«А вам известно, что у Мэй много шансов выиграть главный приз?»

«О, тогда он не уплыл бы из семьи!» — воскликнула Медора, заливаясь серебристым смехом. В тот момент они уже вошли под навес, и миссис Бьюфорт, в белой кружевной накидке, совсем как молодая девушка, окутанная облаком розово-лилового муслина, тепло поприветствовала их.

Мэй Велланд только что вышла из-под тента на лужайку. В своем белом платье с бледно-зеленым поясом, обвязанным вокруг талии, и в венке из плюща, она, как и во время их помолвки на балу у Бьюфортов, напоминала все ту же богиню, равнодушную Диану. В перерывах между стрельбой в ее глазах не блеснула ни одна мысль, и сердце ее продолжало биться ровно, не подвластное чувствам. И хотя ее мужу было известно, что она способна глубоко мыслить и чувствовать, но створки раковинки захлопнулись снова, не впуская в ее внутренний мир новые ощущения.

Она вышла на беговую дорожку с луком и стрелой в руке и, натянув тетиву, встала у меловой разметки. Ее движения настолько были полны классической грации, что по рядам зрителей при ее появлении пробежал шепот восхищения, и Ачер вновь ощутил радость собственника, обладающего редкостной драгоценностью. С ней состязались миссис Реджи Чиверс, дочери мистера Мерриса, розовощекие Торли, Деджениты и Минготы. Слегка наклонив головы, темноволосые и золотоволосые, они образовывали живописную группу, стоя у меловой черты в муслиновых платьях всех цветов радуги и шляпках, украшенных пышными венками. Все они были молоды, прекрасны и купались в золотом солнечном сиянии. Но ни одна из соперниц Мэй не могла похвастать той почти сверхъестественной легкостью, с которой его жена, подобно бессмертной богине, согнула лук. Прицеливаясь, она чуть сдвинула брови.

«Да! — протянул Лоренс Лефертс. — Им всем далеко до нее. Взгляните, как она держит лук!»

«Согласен, — отозвался Бьюфорт. — Но это — единственная цель, которую ей суждено поразить…»

Ачер почувствовал внезапное раздражение. Несомненно, хозяин дома, в который они были приглашены, сказал только то, что могло прийтись по душе любому мужу. Тот факт, что неотесанный выскочка, не отличавшийся благонравным поведением, намекнул на недостаток привлекательности его супруги, лишний раз доказывало, насколько она чиста. И все же эти слова заставили его сердце сжаться. Что, если ее совершенная, но холодная красота была лишь занавесом, за которым зияла пустота? И когда Мэй, невозмутимая и румяная, направлялась к мишени, чтобы посмотреть, каков результат, он вдруг подумал, что никогда не приоткрывал этот занавес.

Она принимала поздравления своих соперниц и болельщиков с присущей ей простотой, и в этом был весь секрет ее очарования. Никто ей не завидовал, поскольку все понимали, что Мэй философски относится к своим успехам и поражениям. Но когда глаза ее встретились с глазами Ачера, ее лицо вспыхнуло от удовольствия, потому что они светились радостью.

Повозка миссис Велланд, запряженная пони, дожидалась молодую пару у ворот. Они забрались в нее и покатили домой, причем Мэй взялась сама управлять ею, а Ачер сел рядом.

Полуденное солнце ярко освещало лужайки и придорожные кусты. Беливью-авеню заполонили экипажи, в которых сидели нарядные леди и джентльмены, возвращавшиеся домой после состязаний по стрельбе из лука у Бьюфортов или после традиционного выезда на побережье. Повозки, двуколки, дрожки и ландо сомкнули плотные ряды так, что яблоку негде было упасть.

«Почему бы нам не навестить бабушку? — спросила Мэй и добавила: — Я хочу показать ей приз! До обеда еще столько времени!»

Ачер молча кивнул, и повозка свернула на Наррагансет-авеню, пересекла Спринг-стрит и выехала на дорогу, которая вела к скалистому берегу, поросшему вереском. В этом непрестижном районе и поселилась Кэтрин Великая, никогда не останавливавшаяся перед людской молвой и большими расходами. Еще в годы своей молодости она выстроила на заброшенном пустыре коттедж из бруса, с остроконечной крышей и с видом на залив. Веранда дома, стоявшего посреди дубравы, нависала над крутым обрывом. Дорога, по которой они ехали, петляла между металлическими вазонами и голубыми стеклянными шарами, разложенными в цветнике из герани; она спускалась к входной двери в коттедж, полированной под орех и как нельзя более удачно гармонировавшей с полосатой крышей веранды.

Дверь вела в небольшой холл, в котором был наборный паркетный пол с рисунком в виде черных и желтых звезд. В холл открывались двери четырех квадратных комнат с плафонами, расписанными известным итальянским художником. На них были изображены все боги-олимпийцы.

Когда чрезмерная полнота стала одолевать миссис Мингот, в одной из этих комнат она устроила себе спальню, а смежную с ней превратила в свой «наблюдательный пункт», в котором часами просиживала у окна в огромном кресле, обмахиваясь веером из пальмовых листьев. Но из-за того, что грудь ее была слишком пышной, воздушная волна колыхала лишь бахрому на дорожке, устилавшей кресло.

Старой Кэтрин приятно было лишний раз напомнить Ачеру, кто помог ему перенести бракосочетание на более ранние сроки, и поэтому она, как и в прошлый раз, оказала ему радушный прием. Она-то не сомневалась, что причиной спешки молодого человека была его необузданная страсть; а так как старая Мингот всегда приветствовала импульсивное поведение (если оно, конечно, не приводило к дополнительным расходам!), то она неизменно встречала Ачера подмигиванием и тайными намеками, словно они оба были заговорщики. К счастью, Мэй не понимала всей этой игры.

Пожилая леди с интересом принялась изучать брошь в виде стрелы с алмазным наконечником, приколотую к платью Мэй на груди. Это и был приз победительницы и миссис Мингот заметила, что во времена ее молодости такую филигранную работу оценили бы достаточно высоко.

«Но, вне всякого сомнения, — добавила она, — Бьюфорту удавались вещи и покрасивее!»

После короткой паузы она довольно закудахтала:

«Да, дорогая моя! Эта вещица стоит того, чтобы передавать ее по наследству. Ты должна завещать ее своей старшей дочери!»

Видя, что краска бросилась в лицо Мэй, она ущипнула ее за белую руку и добавила:

«Ну, ну, детка! Что я такого сказала? С чего это щечки у нас стали цвета красного флага? Вы что же, хотите нарожать одних мальчишек? Надо бы девочек, а? Да вы только взгляните на нее: я опять вогнала ее в краску! Какие же вы все чувствительные! Когда мои дети попросили этого итальянца расписать плафоны над моей головой богами и богинями, я порадовалась, что хоть их уже ничем не проймешь!»

Ачер расхохотался, и Мэй, пунцовая до самых бровей, тоже залилась смехом, который прозвучал, как звонкий колокольчик.

«Ну а теперь, дорогие мои, расскажите-ка мне про это ваши состязания на траве. Медора, конечно, наплела с три короба, но я хочу услышать все от вас!»

«Кузина Медора? — воскликнула Мэй. — Но я думала, что она поехала обратно в Портсмоут!»

Миссис Мингот спокойно ответила:

«Так оно и было. Но по пути она заехала сюда, чтобы забрать Элен. Как, вы не знали, что она провела сегодня со мной весь день? Какая глупость с ее стороны, что она не хочет остаться здесь на целое лето! Но я уже лет пятьдесят как не спорю с молодежью! Элен, Элен!» — крикнула она своим пронзительным старческим голосом, наклоняясь вперед, чтобы окинуть взглядом лужайку рядом с верандой.

Но ответа не последовало, и миссис Мингот нетерпеливо постучала тростью по блестящему паркету. Вошла служанка-мулатка в белоснежном тюрбане и на вопрос своей хозяйки ответила, что видела, как графиня Оленская пошла вниз по тропинке, ведущей к берегу.

Миссис Мингот повернулась к Ачеру и сказала:

«Догоните ее, мой друг, и приведите сюда! А эта крошка пока расскажет мне, как вас принимал Бьюфорт.»

Ачер поднялся, словно во сне. За последние полтора года он не раз слышал, как имя графини Оленской упоминалось в светских разговорах, и знал, какие события произошли в ее жизни. Ему было известно, что прошлое лето она провела в Ньюпорте и довольно часто появлялась в обществе. Но осенью внезапно продала своим знакомым тот «очаровательный домик», который Бьюфорт так долго подыскивал для нее, и решила обосноваться в Вашингтоне. Зимой, насколько он понял из разговоров (о хорошеньких дамах всегда много говорят в таких городах, как Вашингтон!), графиня блистала на дипломатических приемах, которые устраивала администрация во время своих сессий. Он внимал всем этим разговорам о ее нарядах, встречах, точке зрения и выборе друзей с отчужденностью, присущей человеку, давно перечеркнувшему свое прошлое. До того, как Медора Мэнсон упомянула имя Элен Оленской в их беседе в момент состязаний по стрельбе, графине отводилось в его воспоминаниях не больше места, чем бесплотному призраку былого. Но болтовня маркизы вновь перенесла его в маленькую гостиную, в которой он, стоя у камина, напряженно ждал, что вот-вот по опустевшей мостовой раздастся стук колес возвращающегося экипажа.

Ему даже вспомнился один рассказ о тасканских детях, которые забрались в пещеру высоко в горах и, запалив сено, осветили на стенах полустертые наскальные изображения…

Тропинка спускалась с крутого обрыва, на котором стоял дом. Внизу, у самой кромки воды росли плакучие ивы. Сквозь ажурное кружево ветвей Ачер увидел белевшую вершину Лаймрока — высокой скалы известнякового происхождения, на которой находилась башня маяка. Рядом с ней примостился крохотный домик Иды Льюис. Эта героическая женщина доживала в нем оставшиеся дни, отвечая за работу маяка.

Немного портили пейзаж промышленные трубы Козлиного острова, видневшегося вдали. Залив простирался на север и в золотой закатной дымке можно было разглядеть очертания Пруденс-Айленда с молодыми дубами в посадках и далекие берега Коннектикута. От берега, скрытого в тени ив, тянулся длинный деревянный причал, в конце которого виднелась беседка, по форме напоминавшая пагоду. В этой «пагоде», спиной к берегу, стояла дама, прислонившись к перилам. Ачер замер на месте при виде этого зрелища, и ему показалось, что он только что пробудился от сна.

Этим сном были видения прошлого, а реальность ждала его в доме на берегу. Запряженная пони повозка миссис Велланд у дверей, Мэй, оставшаяся созерцать лики богов-олимпийцев и переполненная смутными надеждами, вилла Велландов в дальнем конце Беливью-авеню, и мистер Велланд, уже переодевшийся к обеду и беспокойно прохаживающийся из угла в угол гостиной, то и дело поглядывая на часы с нетерпением главы семейства, чьи домочадцы никогда не выбивались из «графика»… Такова была реальность Ньюлэнда Ачера…

«Но кто я в ней? — подумал он и сам себе ответил: — Зять Велландов!»

Дама на противоположном конце причала стояла совершенно неподвижно. Некоторое время молодой человек тоже не двигался, наблюдая за яхтами, парусными судами и рыбацкими баркасами, бороздившими воды залива. Временами тишину нарушали гудки буксиров, за которыми послушно следовали груженые углем баржи. Казалось, это зрелище заворожило и даму в беседке. Над серыми бастионами Форта Адамса закатное небо багровело, словно озаренное залпами тысячи орудий. Небольшой парусник поворачивал за Лаймрок, удаляясь от берега; его паруса ярко полыхали в лучах заходящего солнца, приковывая к себе внимание. И в тот момент Ачер вспомнил сцену прощания из «Шаунгрэна», когда Монтегью с таким трепетом прижимался губами к концу бархатной ленточки мисс Ады Дайас, а та ни о чем не подозревала.

«Она не замечает меня, не догадывается о моем присутствии, — подумал он. — Интересно, а я почувствовал бы ее присутствие, если бы она стояла у меня за спиной?»

Внезапно он решил:

«Если она не повернется до того момента, как парусник скроется за Лаймроком, — я развернусь и уйду.»

Парусник плавно скользил по волнам. Вот он поравнялся с домиком Иды Льюис и миновал высокую башню маяка.

Ачер ждал, пока пенистый след парусника, завернувшего за скалу, не растаял вдали. Но фигура в беседке-пагоде продолжала стоять неподвижно. Тогда он повернулся и стал подниматься вверх, на вершину холма.

«Жаль, что ты не нашел Элен! Мне так хотелось с ней повидаться!» — сказала Мэй, когда они возвращались домой в сиреневых сумерках.

«Впрочем, — добавила она, — говорят, кузина так изменилась!»

«Изменилась?» — машинально переспросил ее муж, рассеянно наблюдая за тем, как пони прядут ушами.

«Я имею в виду, что она стала совсем иначе вести себя со своими друзьями: покинула Нью-Йорк, продала свой дом и проводит уйму времени в обществе этих странных людей! Представляешь, насколько неуютно она чувствует себя в обществе Блэнкеров? Элен говорила, что поступает так специально, чтобы ее тетушка не наделала глупостей. Она не хочет, чтобы Медора вышла замуж за кого-нибудь из этих ненормальных! Но иногда мне кажется, что мы ей попросту надоели!»

Ачер ничего не ответил, и Мэй продолжала с некоторым принуждением, которого он никогда раньше не замечал в ней, честной и прямой:

«В конце концов, может, с мужем ей было бы лучше!»

Он расхохотался и воскликнул: «Святая простота! — и потом добавил, бросив взгляд на ее недоуменно приподнятые брови: — Что-то не припоминаю, чтобы раньше ты говорила такие жестокие слова!»

«Жестокие?»

«Как бы тебе объяснить? К примеру, ангелы специально ввергают грешников в тяжелые условия, чтобы те исправлялись. Но не думаю, что они считают, что людям полезно спускаться в ад!»

«Напрасно она вышла замуж за иностранца!» — произнесла Мэй ровным тоном: вот так же обычно ее мать противостояла нападкам мистера Велланда. Тут Ачер понял, что его окончательно и бесповоротно причислили к категории вздорных мужей.

Они свернули с Беливью-авеню и въехали в деревянные ворота, освещенные двумя фонарями. В окнах виллы Велландов уже горел свет, и когда повозка остановилась, в одном из них Ачер увидел своего тестя точно таким, каким он себе его представлял: прохаживающимся по гостиной из угла в угол с часами в руке и кислым выражением на лице, словно он никак не мог дать выход своему гневу.

Но молодой человек, пройдя в холл вслед за Мэй, прекрасно знал, что ее родители не подадут вида, что волновались из-за их долгого отсутствия. В роскошной обстановке дома Велландов и царившей здесь наэлектризованной атмосфере, связанной с размеренным ритмом жизни, было нечто такое, что всякий раз вливалось в кровь Ачера, как наркотик. Мягкие ковры, предупредительные слуги, монотонное тиканье часов, регулярное появление новых, нераспечатанных колод карт и приглашений на столе в прихожей, тысячи мелочей, навязанных домашней тиранией и являвшихся составляющими каждого часа и основой крепких уз, связывавших всех домочадцев друг с другом и каждого — по отдельности. Подобную систему, не будь она столь упорядоченной, неминуемо ожидал бы крах. Итак, его реальность была столь зыбкой и эфемерной? И в этом доме он собирался влачить жалкое, призрачное существование? Но ради чего? Внезапно воображение его нарисовало ту сцену на берегу, когда он замер в нерешительности на полпути к причалу. От чего бежал он тогда? Быть может, от жизни настоящей, которая пульсировала где-то рядом, как горячая кровь в его сосудах?

Всю ночь напролет он лежал без сна в обитой ситцем спальне рядом с Мэй и, глядя на лунный свет, струившийся из окна и падавший на ковер, представлял себе Элен Оленскую, возвращавшуюся домой вместе с Медорой на Бьюфортовых дрожках. Должно быть, она тоже смотрела на берега, залитые серебристым светом луны.

Глава двадцать вторая

«Пати в честь Блэнкеров… Б л э н к е р о в?»

Мистер Велланд отложил в сторону нож и вилку и с удивлением воззрился на свою супругу, сидевшую напротив него за обеденным столом. Миссис Велланд надела очки в золотой оправе и прочла весьма ироничным тоном:

«Профессор и его супруга, миссис Эмерсон Силлертон, имеют честь пригласить мистера и миссис Велланд на пати в честь миссис Блэнкер и ее дочерей, которое состоится в среду, 25-го числа. Начало в 15 ч. 00 мин.

Просим ответить как можно скорее!

P.S. Встреча будет проходить по адресу:

Ред Гейблз,

Кэтрин-стрит»

«Боже милосердный!» — воскликнул мистер Велланд, словно вся абсурдность этой записки стала понятна ему только после второго прочтения.

«Бедная Эми Силлертон! Никогда не знаешь, что ее супругу взбредет в голову в очередной раз, — вздохнула миссис Велланд. — Полагаю, он только что узнал, кто такие Блэнкеры!»

Профессор Силлертон был словно шип в нежном теле изысканного нью-портского общества; и этот шип никто не осмелился бы удалить потому, что он рос на ветвистом древе всеми почитаемого рода. Этот человек имел все (или почти все!), по словам окружающих. Его отец приходился дядей Силлертону Джексону, а мать, родившаяся в Бостоне, принадлежала к роду Пеннилоу. И то и другое семейство могло гордиться своим благосостоянием, положением в обществе и родственными связями. «И чего ради, — недоумевала миссис Велланд, — он стал археологом, к тому же профессором?»

В самом деле, ничто не обязывало мистера Эмерсона Силлертона заниматься всеми теми непонятными вещами, которыми он занимался, да еще оставаться на зиму в Ньюпорте! Но, так или иначе, даже если он и вздумал показать спину людям своего круга, ему не следовало «портить жизнь» бедной Эми Дедженит, которая вправе была рассчитывать на лучшую долю и на то, что ее супруг купит для нее экипаж.

Никто из Минготов не понимал, как Эми Силлертон терпела эксцентричные выходки своего мужа, беспрестанно приглашавшего в их дом длинноволосых мужчин и дам с короткой стрижкой. Когда мистер Силлертон отправлялся путешествовать, он брал свою супругу с собой исследовать захоронения Юкатана вместо того, чтобы показать ей Париж или Италию. Но такими уж были эти чудаки, которые, скорее всего сами не осознавали, насколько они отличаются от других членов общества; и когда они устраивали ежегодные «парти на траве» (причем, скучнее не бывает!), почти каждая семья в Клифе, состоявшая в родстве с Силлертонами, Пеннелоу или Дедженитами, выбирала «жертву», которая, после долгого сопротивления, отправлялась на прием.

«Странно, — заметила миссис Велланд, — что они не выбрали для своего очередного „парти“ день, на который намечены скачки или еще что-нибудь! А вы помните, как два года тому назад они устроили прием в честь одного негра? В тот день Джулия Мингот приглашала всех на бал! Хорошо, что на сей раз никаких мероприятий не предвидится. Но, так или иначе, мы должны делегировать кого-нибудь к ним.»

Мистер Велланд тяжело вздохнул и сказал:

«Пошлем одного „делегата“. Три часа — такое неудобное время! Лично я должен быть здесь в половине третьего, чтобы вовремя принять пилюли. В самом деле, какой смысл следовать новейшей методике Бенкома, если не соблюдать при этом всех предписаний? А если я приеду позже, придется пропустить прогулку».

Одна только мысль об этом раздражала его, и он снова отложил в сторону нож и вилку. На его лице, изрезанном глубокой сетью морщин, выступили красные пятна.

«Но ведь нет никакой необходимости в том, чтобы ты ехал на эту встречу! — заметила его супруга с невинным выражением на лице, которое давно превратилось в некое подобие маски. — Я знаю, кому еще можно отослать приглашение на Беливью-авеню. А сама я заеду к ним в половине четвертого и побуду немного для приличия, — чтобы бедная Эми не подумала, что мы пренебрегаем их обществом».

Миссис Велланд с сомнением взглянула на свою дочь и добавила:

«Если у Ньюлэнда уже есть какие-нибудь планы на завтра, вы с Мэй вполне могли бы покататься на пони. Возьмите новое коричневое седло!»

Для семьи Велландов было принципиально, чтобы каждый ее член имел какие-нибудь «планы» на следующий день, и чтобы каждый его час был расписан. Возможность просто «убить время», которой не преминул бы воспользоваться любой меланхолик (в особенности, если ему и дела не было до виста и светской болтовни), полностью ею отвергалась; пустая трата времени вызвала в миссис Велланд такое же отвращение, какое вызывает список безработных у филантропа.

Другой принцип Велландов заключался в том, что они старались, по возможности, не нарушать планов молодоженов. А в данном, экстренном случае на независимость Мэй покушались в связи с острой потребностью мистера Велланда осуществить привычный выезд и отсутствием свободного времени у миссис Велланд.

«Конечно, я поеду с папой, а Ньюлэнд найдет, чем себя занять», — произнесла Мэй тоном, не оставлявшим ее мужу никакого права выбора. Миссис Велланд особенно угнетало отсутствие инициативы у своего зятя. У него никогда не было определенных планов на день грядущий.

Уже несколько раз за те две недели, пока Ньюлэнд жил под крышей их дома, он отвечал на ее вопросы о том, как он собирается провести свой день и какие у него планы весьма философски.

«Если я не буду думать о том, как провести мой день, возможно, он не проведет меня,» — говорил он; а однажды, когда миссис Велланд и Мэй отправились с визитами к своим соседям, он ушел на берег и пролежал там несколько часов под скалой, о чем откровенно признался им обеим после того, как все снова собрались дома.

«Ньюлэнд никогда ничего не планирует заранее», — отважилась как-то миссис Велланд пожаловаться своей дочери; а та ответила ей просто:

«Ты права! Но это не имеет значения, потому что когда ему нечем себя занять, он открывает книгу и читает».

«Совсем как его отец!» — молвила миссис Велланд и на этом разговор о праздности Ньюлэнда был прекращен, ибо стало ясно, что это у него — наследственность.

И тем не менее, Мэй беспокоила мысль о том, чем Ньюлэнд займет себя в день приема у Силлертонов, который был уже не за горами. То ей приходило в голову отправить его на теннисный матч к Чиверсам, то попросить у Бьюфорта катер для него на время ее вынужденного отсутствия.

«Я вернусь к шести, дорогой. Ты же знаешь, что папа должен быть дома к этому времени!»

И она не успокоилась до тех пор, пока Ачер не заверил ее, что скучать ему не придется, так как он собирается поездить по округе и присмотреть на конном заводе или какой-нибудь ферме еще одну лошадь для ее кареты. Они уже давно подумывали об этом, и это предложение выглядело настолько уместным, что Мэй торжествующе взглянула на мать, как бы мысленно говоря ей: «Вот видишь, он планирует свое время ничуть не хуже, чем любой из нас!»

Идея «поездить по округе» в поисках лошади для кареты пришла Ачеру в голову в тот самый день, когда впервые зашла речь о приглашении Эмерсона Силлертона и его супруги; но молодой человек никому не рассказывал заранее о своем плане, словно хотел совершить нечто запретное, от чего его могли отговорить. Однако, он уже успел обо всем позаботиться, и подготовил к выезду старые дрожки, которые все еще были в отличном состоянии и позволяли развивать скороcть около восемнадцати миль в час по хорошим дорогам.

В два часа, покончив с ланчем, он вскочил в легкий экипаж и отправился в путь.

День выдался погожий. Морской бриз гнал с севера белые пушистые облачка, между которыми виднелось ультрамариновое небо. Внизу мерно катило свои волны темно-синее море. Беливью-авеню в это время дня пустовало. Высадив молодого кучера на углу Милл-стрит, Ачер повернул на Олдбич-роуд и проехал по Истман-бич.

Его охватила беспричинная радость как когда-то, перед началом школьных каникул, когда он срывался с уроков и мчался в неизвестное. Пустив лошадей рысью, он намеревался добраться до конного завода в Парадайз-Роке к трем часам. И тогда, если бы ему удалось достаточно быстро отыскать подходящую лошадь и попробовать ее в деле, у него в запасе осталось бы еще целых четыре «золотых» часа!

Когда ему стало известно, что Силлертоны устраивают «пати», в его голове промелькнула мысль о том, что маркиза Мэнсон, разумеется, не пропустит это событие и отправится на прием вместе с дамами Блэнкер, а графиня Оленская, скорее всего, соберется навестить бабушку. Во всяком случае, на ферме у Блэнкеров вряд ли кто-нибудь будет, и он сможет удовлетворить свое любопытство и все там осмотреть. Он поехал туда вовсе не за тем, чтобы повидаться еще раз с графиней Оленской (молодой человек даже не был уверен, что ему этого хочется!). Но он все вспоминал одинокую фигуру, стоявшую в беседке у воды, и ему безотчетно хотелось увидеть дом, в котором она живет, и представить ее себе снова — в домашней обстановке. Это наваждение длилось денно и нощно и не отступало, как навязчивая идея безнадежно больного, умоляющего принести ему любимые лакомства, чей вкус он давно забыл.

Он и не помышлял о том, к чему может привести этот его порыв, так как не ожидал, что может застать мадам Оленскую дома, услышать ее голос, заговорить с ней. Просто Ачер думал, что если ему удастся увидеть землю, по которой ступают ее маленькие ножки, море, омывающее эту землю и небо над домом, в котором она живет, — остальная часть мира перестанет казаться ему пустыней.

По прибытии на конный завод, едва взглянув на лошадь, выставленную на продажу, Ачер понял, что она им не подойдет. Тем не менее, он не спеша осмотрел ее, чтобы доказать самому себе, что торопиться ему некуда. Но в три часа он уже снова сидел в дрожках. Натянув поводья, Ачер направил рысаков в сторону проселочной дороги, ведущей в Портсмоут. Ветер стих, и легкая дымка на горизонте свидетельствовала о том, что к моменту начала отлива на Саконнет ляжет туман. Но все окрестные поля и леса были залиты золотым светом.

Он миновал последние домики с серыми крышами, приютившиеся в садах, последние стога сена на полях, дубравы, и последние белокаменные колокольни, устремленные в небесную высь.

Проехав дальше, Ачер остановился на сенокосном поле, чтобы узнать дорогу. Один из работавших на нем крестьян указал ему путь, и он свернул на дорожку, по обочинам которой росли кусты ежевики и жасмина. Она выходила к речке, серебрившейся вдали. С левой стороны, среди дубов и кленов, стоял длинный обветшалый дом, который изначально был выкрашен в белый цвет.

Не доезжая до ворот, Ачер увидел большой открытый сарай, — в таких жители Новой Англии обычно хранят садовый инвентарь, а их гости оставляют седла и упряжь. Соскочив с дрожек, Ачер привязал лошадей к коновязи и пошел по направлению к дому. Перед домом был разбит небольшой цветник, а за домом почти сразу начиналось поле. В цветнике стояло несколько ящиков с георгинами, а вокруг шпалерной беседки, еще не утратившей окончательно свой белый цвет, были посажены розовые кусты. С крыши беседки лукавый купидон, чьи лук и колчан со стрелами давно канули в Лету, тщетно пытался поразить невидимую цель.

Какое-то время Ачер стоял, прислонившись спиной к воротам. Казалось, в доме не было ни души: ни одного звука не долетало до молодого человека из распахнутых окон. На пороге дремал серый ньюфаундленд, из которого, казалось, был такой же сторож, как из купидона — стрелок… Странно, что дамы Блэнкер, наделенные бурным темпераментом, поселились в таком тихом месте, где все постепенно приходило в упадок. Но Ачер знал, что не ошибся. Это было то самое место, где нашла временный приют Элен Оленская.

Молодой человек постепенно погрузился в сладкую полудрему. Он долго стоял неподвижно, не отходя от ворот, но, в конце концов, ему пришлось взглянуть на часы и начать отсчет времени. Ньюлэнд уже начал было подумывать об отъезде, но все еще не решался покинуть это место. Ему вдруг захотелось посмотреть внутреннее убранство комнат, чтобы представить себе мадам Оленскую сидящей в одной из них. Ему ничего не мешало подойти к двери и позвонить в колокольчик. Если его предположения оказались верны, и Элен уехала вместе с остальными, он мог бы просто назвать свое имя и попросить разрешения пройти в гостиную и оставить записку.

Но вместо этого, молодой человек направился через весь цветник к ящикам с георгинами. Остановившись на некотором расстоянии от беседки, он заметил, в ней что-то яркое; по всей вероятности, это был розовый зонтик. Этот зонтик приковывал его внимание, словно магнит: он нисколько не сомневался, что эта вещь принадлежала ей.

Войдя в беседку, Ачер уселся на расшатанную скамью и, взяв в руки зонтик, принялся рассматривать резную ручку, которая была сделана из какой-то редкой, ароматической породы дерева. Не долго думая, Ачер прижался к ней губами. Он слышал, как у ящиков с георгинами раздался шелест юбок, но продолжал сидеть неподвижно, прильнув к ручке зонтика. Сложив руки вместе, молодой человек слушал приближающееся шуршание, не поднимая глаз. Он всегда знал, что когда-нибудь это должно было произойти…

«Мистер Ачер!» — раздался возглас рядом. Голос был молодой, низкий, и когда он в испуге поднял глаза, то увидел перед собой одну из дочерей миссис Блэнкер. Это была пышнотелая блондинка в перепачканном муслиновом платье. Щека ее была помята, и было ясно, что она только что лежала на подушках. Ее все еще затуманенные сном глаза смотрели на него дружелюбно, но несколько озадаченно.

«Боже милосердный! Какими судьбами, мистер Ачер? Я задремала в гамаке, Все, кроме меня отправились в Ньюпорт. А вы звонили в дверной колокольчик?» — бессвязно лепетала она.

Ачер смутился ничуть не меньше, чем она.

«Н-нет. Собственно, я как раз собирался это сделать. Вот, объезжал остров в поисках лошади для Мэй и решил заглянуть к миссис Блэнкер и вашим гостьям. Но я сразу понял, что дома никого нет и отправился сюда. Не знаю, сколько еще мне пришлось бы здесь ждать…»

Мисс Блэнкер, стряхнув с себя остатки сна, взглянула на него с возрастающим интересом.

«Дома действительно никого нет. Мама, маркиза и все остальные отправились на пати. Я одна осталась».

Ее взгляд стал немного недоверчивым. Помолчав несколько секунд, она продолжала:

«Разве вы не знали, что профессор Силлертон с супругой устраивают сегодня пати? Жаль, что я не смогла поехать! У меня сильно разболелось горло, и мама побоялась взять меня с собой, так как они будут возвращаться в открытом экипаже вечером. Ну разве, по-вашему, это не напасть? Вообще-то я не стала бы так переживать, — добавила она весело, — если б знала заранее, что вы меня навестите.»

Симптомы неизлечимого кокетства были в ней налицо, и Ачер поспешил прервать ее.

«А мадам Оленская тоже направилась в Ньюпорт вместе со всеми?» — поинтересовался он.

Мисс Блэнкер с удивлением посмотрела на Ачера и ответила:

«Разве вы не знали, что мадам Оленская уехала?»

«Как уехала?..»

«О, мой бедный зонтик! Напрасно я дала его этой дурехе Китти! Но он по цвету так подходит к ее бантам! А эта мартышка забыла его здесь! Все мы, Блэнкеры, одинаковые, — настоящие „богемские сестры“!»

Заслонившись рукой от солнца, она как бы невзначай показала ему свой круглый розовый локоток.

«Ну да, Элен уехала вчера. Кстати, она разрешила нам называть ее просто Элен! Она получила телеграмму, кажется, из Бостона. В общем, ее не будет здесь дня два. Мне нравится, как она укладывает волосы, а вам?» — продолжала болтать мисс Блэнкер.

Ачер посмотрел на нее, как на пустое место. Единственное, что он видел, был пресловутый розовый зонтик над ее смеющимся лицом.

Через несколько секунд он отважился спросить ее:

«А вы случайно не знаете, почему мадам Оленская отправилась в Бостон? Надеюсь, с ней ничего не случилось?»

Мисс Блэнкер неопределенно пожала плечами.

«Не думаю, что вести плохие, — ответила она. — Правда, она не сказала, что было в этой телеграмме. Думаю, она не хотела, чтобы маркиза узнала ее содержание. Элен такая романтичная, не правда ли? Разве она не напоминает вам миссис Скотт-Сиддонс, когда читает „Роман леди Джеральдины?“ Вы когда-нибудь слушали, как она читает?..»

Ачер лихорадочно размышлял. Неожиданно перед ним развернулась панорама его будущего; и вглядываясь в бесконечную пустоту, он разглядел в ней уменьшающуюся фигурку мужчины, жизнь которого скучна и однообразна.

Ачер огляделся по сторонам. Перед ним лежал крохотный садик, за ним стоял обшарпанный дом в дубраве, над которой уже повисли сумерки. Именно таким он и представлял себе место, где должна была найти приют мадам Оленская. Но ее и след простыл, и даже розовый солнцезащитный зонтик принадлежал не ей…

Ачер нахмурился и сказал, заметно волнуясь:

«Вероятно, вы не в курсе, что я завтра уезжаю в Бостон. Если б я мог увидеться с графиней…»

Он почувствовал, что мисс Блэнкер теряет к нему всякий интерес. Впрочем, продолжая улыбаться, она ответила:

«О, да, конечно! Вы так добры! Она намеревалась остановиться в Паркер-Хаусе. Зимой там, должно быть, невыносимо!»

После этого Ачер почти не вникал в разговор, который происходил между ними. Настойчивые просьбы своей юной хозяйки дождаться миссис Блэнкер и остальных, чтобы всем вместе выпить крепкого чая, он пропустил мимо ушей и заторопился домой. Мисс Блэнкер проводила его до ворот под пристальным взглядом деревянного Купидона. Ачер отвязал лошадей и вскочил в дрожки. На повороте он оглянулся и увидел, что мисс Блэнкер еще стоит и машет розовым зонтиком ему вслед.

Глава двадцать третья

Утром следующего дня Ачер сошел с фолриверского поезда в Бостоне и торопливо зашагал по мостовой окутанного летней дымкой города. По привокзальным улицам распространялись запахи пива, кофе и гниющих фруктов; на них было настоящее вавилонское столпотворение, и все почему-то шли с засученными рукавами, словно только что закончили водные процедуры в собственной ванной.

Ачер остановил кэб и отправился в Сомерсет-клуб завтракать. Даже в фешенебельных кварталах, которые он проезжал, царила сутолока, столь не характерная для европейских городов. Привратники в ситцевых рубашках дремали, сидя на ступеньках домов, и вся эта пестрая картина на Коммон напоминала выезд масонов на пикник. Как Ачер ни пытался представить себе Элен Оленскую в этом суетливом и знойном городе, — у него ничего не получалось.

Ачер неторопливо смаковал завтрак. Вначале он с аппетитом съел полупрозрачный кусочек дыни и просмотрел утренние газеты, пока готовились тосты и яичница. Накануне вечером он заявил Мэй, что у него дела в Бостоне, и с тех пор его не покидало желание поскорее осуществить свой план. До Фол-Ривера он добрался на рейсовом судне, где пересел на поезд, который доставил его в Бостон. Свой отъезд в Нью-Йорк он перенес на вечер следующего дня. Велланды ожидали, что рано или поздно Ачеру придется отправиться по делам и когда после его экспедиции в Портсмоут, на столике в холле было обнаружено вскрытое письмо из его нью-йоркского офиса, никто не удивился, что молодому человеку пришлось спешно отбыть в город. Ачера поразила та легкость, с которой ему удалось замести все следы. В какой-то момент он напомнил себе Лоренса Лефертса с его вечными уловками и желанием любой ценой сохранить свою свободу. Но сейчас у него не было времени, чтобы заниматься самоедством.

После завтрака он выкурил сигарету и ознакомился с содержанием «Коммерческого вестника». Пока он был занят этим, в клуб вошли трое его знакомых, и состоялся привычный обмен приветствиями: как выяснилось, мир ничуть не изменился, хотя Ачера и не покидало странное ощущение, что он попал в иное измерение, где не было ни пространства, ни времени.

Взглянув на часы, он обнаружил, что было около половины десятого, и направился в библиотеку. Там он быстро черкнул несколько строк и нанял посыльного, чтобы тот отвез записку в Паркер-Хаус и дождался ответа. Затем он раскрыл какой-то журнал и попытался подсчитать в уме, сколько времени ему потребуется для того, чтобы добраться на кэбе до Паркер-Хауса. «Леди не было дома, сэр», — услышал он словно сквозь сон голос официанта над его ухом.

«Не было дома?» — повторил он, словно официант говорил на непонятном ему языке. Ачер поднялся и вышел в холл. Посыльный, конечно, ошибся: разве Элен могла выехать куда-нибудь в это время? И тут же он вспыхнул от негодования и принялся ругать себя за то, что не послал ей записки сразу же по прибытии в Бостон.

Ачер забрал шляпу и трость из холла и вышел на улицу. Внезапно город показался ему таким огромным, пустым и странным, словно он был чужим на этой земле. Некоторое время молодой человек колебался, стоя у подъезда клуба, но затем решил отправиться прямо в Паркер-Хаус.

Что если посыльный был дезинформирован, и Элен никуда не выезжала?

Ачер пересек Коммон, и на первой же скамейке в скверике увидел ее, сидящую под деревьями. Над головой ее был раскрыт шелковый серый зонтик (как он мог подумать, что тот розовый зонт принадлежал ей?). Когда он подошел чуть ближе, его поразило ее безразличие ко всему. Она сидела в сквере, как будто больше ей нечем было заняться. Он смотрел на ее склоненную голову, тонкий профиль и волосы, собранные в пучок на затылке под темной шляпой. Зонтик она держала в руке, на которой была надета длинная, чуть сползшая вниз перчатка. Он сделал несколько шагов по направлению к мадам Оленской, и она вдруг обернулась и посмотрела на него.

«О!» — произнесла Элен, и впервые на ее лице он прочел испуг. Но встретила она его удивленной и, в то же время, радостной улыбкой.

«О!» — прошептала она совсем тихо; он стоял рядом и, не отрываясь, смотрел на нее. Мадам Оленская молча подвинулась на скамейке, чтобы он мог сесть.

«Я здесь по делу — только что приехал, — начал он и вдруг ощутил непонятную радость оттого, что видит ее. — Но как вы сюда попали?»

Слова не играли никакой роли. У него было такое ощущение, что он силится догнать ее, убегающую вдаль, но она все время ускользает от него.

«Я?.. У меня здесь тоже дело», — сказала она, поворачивая к нему лицо так, что он мог взглянуть ей в глаза.

До него с трудом доходил смысл ее слов: он наслаждался ее голосом и с ужасом думал, что почти забыл его звучание. Молодой человек не помнил даже, что у нее был довольно низкий тембр, и консонанты она произносила с легкой хрипотцой.

«У вас новая прическа», — заметил он; при этом сердце его билось так, словно он коснулся запретной темы.

«Новая? О нет, вовсе нет! Просто это все, на что я способна без Настасьи».

«Настасья? А разве она не с вами?»

«Нет, я приехала одна. Не стоило ради двух дней везти ее сюда».

«Так вы живете одна в Паркер-Хаусе?»

Элен взглянула на него отчужденно, словно от их былой дружбы не осталось и следа, и холодно спросила:

«Вам кажется, что это опасно?»

«Нет, не опасно, но…»

«Нетрадиционно? Понимаю. Очевидно, вы правы».

В течение нескольких секунд мадам Оленская думала о чем-то своем и потом призналась ему:

«Мне и в голову это не приходило; только что я совершила нечто такое, что вы, должно быть, назвали бы не просто нетрадиционным, а из ряда вон выходящим. Я отказалась принять определенную сумму денег, принадлежащую мне по праву».

Ее глаза лукаво блеснули.

Ачер вскочил и сделал несколько шагов в сторону. Мадам Оленская сложила зонтик и его кончиком принялась рассеянно чертить какие-то знаки на земле. Немного успокоившись, он вернулся на место и остановился подле нее.

«С вами кто-то встречался здесь?»

«Да».

«И этот кто-то предложил вернуть вам деньги?»

Элен кивнула.

«А вы отказались потому, что условия вас не устроили?»

«Да, я отказалась», — ответила она после долгой паузы.

Ачер снова сел рядом с ней и спросил:

«Так на каких условиях вам предлагали деньги?»

«О, они вовсе не были такими уж обременительными: просто сидеть за его столом рядом с ним, — теперь и всегда».

Они снова замолчали. У Ачера словно что-то оборвалось внутри и он тщетно пытался подобрать нужные слова.

«Так он хочет вернуть вас любой ценой?»

«Он сулит мне большие деньги, — по крайней мере, для меня это солидная сумма».

Ачер не нашелся что ответить, и потратил еще несколько секунд, чтобы сформулировать вопрос, который он никак не решался ей задать.

«Так это с ним вы должны были встретиться здесь?» — запинаясь, спросил он наконец.

Элен с удивлением подняла на него глаза, а потом вдруг расхохоталась.

«Встретиться с моим мужем? Где? В это время года он обычно отдыхает в Коу или Бадене».

«Так это был посыльный от него?»

«Да».

«С письмом?»

Она отрицательно покачала головой.

«Нет. Он все передал на словах. Мой муж не любит писать. Не думаю, что он когда-нибудь возьмется за перо, чтобы написать мне».

Эти неприятные воспоминания заставили ее покраснеть и краска, в свою очередь, бросилась в лицо Ачеру.

«Но почему он не пишет писем?»

«Почему? У состоятельных людей всегда для этой цели есть секретари».

Молодой человек вспыхнул.

Графиня произнесла это слово так, как будто оно значило для нее не больше, чем любое другое из ее словарного запаса. Еще мгновение, и с его языка готово было сорваться: «Так он прислал своего секретаря?»

Но что-то удержало его, и мысль снова вернула его к тому единственному письму, которое граф написал жене. Он сделал паузу и потом продолжал:

«Так что же этот человек?..»

«Посыльный? Он, вероятно, — мадам Оленская сделала над собой усилие и улыбнулась, — уже в пути. Впрочем, он хотел подождать до вечера, чтобы… чтобы дать мне шанс обдумать его предложение…»

«И вы пришли сюда, чтобы поразмыслить на досуге?» — насмешливо спросил Ачер.

«Я пришла сюда, чтобы сделать глоток свежего воздуха. В отеле ужасно душно. Через несколько часов я уезжаю обратно, в Портсмоут.»

Они надолго замолчали и сидели рядом, стараясь не смотреть друг на друга. Они не спускали глаз с дорожки, по которой шли прохожие. Наконец, она снова взглянула ему в лицо и тихо сказала:

«Вы совсем не изменились».

«Я снова стал таким, как прежде, стоило мне только увидеть вас!» — произнес он про себя, но ему показалось, что она услышала его.

Ачер поднялся и обвел взглядом грязный и душный сквер.

«Это просто ужасно! Почему бы нам не прогуляться немного по берегу залива? Там, по крайней мере, куда прохладнее: с моря дует бриз. Мы могли бы прокатиться на одном из морских судов в Пойнт-Арли.»

Элен с сомнением взглянула на него, но он продолжал, все более увлекаясь идеей:

«Сегодня понедельник, и на борту, скорее всего, не будет ни души! Мой поезд отходит только вечером: я возвращаюсь обратно в Нью-Йорк, так почему бы нам не воспользоваться случаем?» — настойчиво продолжал Ачер. Внезапно он прервал сам себя и сказал:

«Неужели мы не можем себе позволить даже этого?»

«О!» — прошептала Элен снова. Она поднялась и открыла зонтик, беспомощно оглядываясь вокруг, словно ища поддержки у этого скверика, в котором не могла дольше оставаться. Затем она снова посмотрела ему в лицо и сказала:

«Вы не должны говорить мне такие вещи!»

«Я не произнесу больше ни слова. Буду молчать: рта не раскрою до тех пор, пока вы мне не прикажете! От этого будет больше пользы, чем вреда. Все, что мне нужно, это слушать вас», — заявил Ачер.

Мадам Оленская открыла маленькие золотые часики, висевшие у нее на груди на эмалированной цепочке.

«Не надо, забудьте о времени! — остановил он ее. — Подарите мне этот день! Я хочу избавить вас от этого „посыльного“. Так во сколько он собирался прийти к вам?»

Кровь снова прилила к ее щекам.

«В одиннадцать».

«Осталось совсем немного…»

«Вас не должно беспокоить, если я проигнорирую эту встречу!»

«Но и вам, Элен, совершенно нечего бояться! Клянусь, мне просто хотелось повидаться с вами и узнать, как у вас дела. Мы с вами не виделись сто лет и, может быть, ровно через столько же встретимся снова!»

Она все еще колебалась, с тревогой вглядываясь в его лицо.

«Почему вы не подошли ко мне тогда, на берегу, когда я была у бабушки?» — вдруг спросила она его.

«Потому что вы так и не обернулись; потому что вы не ощутили моего присутствия. Клянусь, я не ушел бы, если б вы тогда посмотрели на меня!»

Он рассмеялся, так как его признание показалось ему самому детским лепетом.

«Но я намеренно не стала оборачиваться!»

«Намеренно?»

«Я ведь знала, что вы были там. Догадалась, кому принадлежат пони, оставленные во дворе. И когда вы с Мэй вошли в дом, я сбежала на берег».

«Сбежали от меня как можно дальше?»

Она тихо повторила:

«Сбежала от вас как можно дальше!»

Ачер снова рассмеялся, — на этот раз счастливым смехом.

«Вот видите, нет смысла притворяться! Я должен сказать вам, — добавил он, — что приехал сюда с единственной целью: повидать вас! Но… нам нужно поторопиться, чтобы не опоздать на наш пароход!»

«На пароход? — переспросила она растерянно, слегка нахмурившись. Но потом вдруг улыбнулась и сказала: — Да, но так или иначе, я вначале должна вернуться в отель и оставить записку.»

«Оставляйте столько записок, сколько вам заблагорассудится! Вы можете написать ее прямо здесь».

С этими словами он достал блокнот и перьевые ручки.

«А вот и конверт для вашего письма! Видите, у меня все предусмотрено! Положите блокнот на колени, а ручки я сейчас подготовлю! Постойте, их нужно хорошенько встряхнуть!»

Он несколько раз встряхнул одну из ручек и постучал ею о спинку скамейки.

«С ними нужно обращаться, как с ртутным термометром. Встряхнуть несколько раз… Вот, сами попробуйте!»

Элен рассмеялась и, склонившись над блокнотом, принялась писать. Ачер отошел на несколько шагов в сторону и смотрел сияющими, невидящими глазами на проходивших мимо пешеходов, то и дело оборачивавшихся, чтобы взглянуть еще раз на столь непривычное зрелище. Не так часто в скверике рядом с Коммон можно увидеть дам в роскошных туалетах, пишущих письма, сидя на скамейке.

Мадам Оленская засунула листок бумаги в конверт, надписала на нем имя и положила письмо в карман. Затем она тоже поднялась.

Они зашагали по направлению к Бикон-стрит. Проходя мимо клуба, Ачер краешком глаза заприметил того самого посыльного, который доставлял его записку в Паркер-Хаус. Извозчик отдыхал рядом: разомлевший от жары, он подставил свое лицо под струю воды, которая с большим напором лилась из водопроводного крана.

«Ну, что я вам говорил! Все предусмотрено! Вот и кэб для нас с вами!»

Они рассмеялись, глазам своим не веря: поймать извозчика в такое время дня, в таком пустынном месте, в городе, где стоянки для кэбов все еще считались чем-то вроде «заморской диковинки»!.. Это ли не чудо?

Взглянув на часы, Ачер убедился, что у них еще есть время, чтобы заехать в Паркер-Хаус перед тем, как отправиться на причал. Кэб промчался по улицам, раскаленным от зноя, и высадил их у дверей отеля.

Ачер протянул было руку за письмом.

«Позвольте, я передам его!» — сказал молодой человек, но мадам Оленская отрицательно покачала головой, соскочила на землю и исчезла за стеклянной дверью. Было всего пол-одиннадцатого, но что, если посыльный графа, не найдя, чем себя занять, уже сидел в холле вместе с другими путешественниками, которых он успел заметить: когда она распахнула дверь? Они расслаблялись, потягивая прохладительные напитки.

Ачер ждал Элен, прогуливаясь взад-вперед перед отелем. Мальчишка-сицилиец с такими же глазами, как у Настасьи, предложил почистить ему ботинки, а ирландская матрона попыталась навязать ему персики; и каждые несколько секунд дверь открывалась, пропуская на улицу мужчин с покрасневшими от духоты лицами в соломенных шляпах, сдвинутых на затылок. Проходя мимо Ачера, они задерживали на нем свои взгляды. Молодой человек был удивлен тем, что дверь открывалась так часто, и все мужчины, выходившие из отеля, казалось, были на одно лицо. Повсюду, куда бы он ни бросил взгляд, сновали какие-то люди, хлопая дверьми отеля.

Вдруг на пороге Паркер-Хауса появился человек, которого невозможно было ни с кем спутать. Ачер увидел его издали, поскольку отошел от входа на довольно большое расстояние; когда он снова повернулся лицом к отелю, чтобы возвратиться обратно, то обратил внимание на этого худощавого, одетого с иголочки человека, который казался «белой вороной» в этом людском потоке. Его лицо с впалыми щеками выражало удивление, и было совершенно не похоже на лица остальных. Это был молодой человек, пожалуй, слишком бледный и изнуренный жарой; он сильно волновался и в то же время выглядел, как вполне разумный и целеустремленный человек (или таким казался, поскольку вообще сильно отличался от остальных). Ачер хотел получше рассмотреть его, но тот уже растворился в людской толпе. Судя по всему, это был какой-нибудь иностранный бизнесмен, который выглядел вдвойне как иностранец на фоне общей массы. Когда он затерялся среди толпы, Ачер продолжил дефилировать вдоль здания отеля. Молодого человека не заботило мнение окружающих, которые видели, как он беспокойно прохаживается взад-вперед с часами в руках. Ему казалось, что прошло уже довольно много времени, и единственный вывод, который напрашивался сам собой, был тот, что мадам Оленскую, по всей вероятности, застал врасплох посыльный графа. При одной мысли об этом Ачер испытал почти физическую боль.

«Если она не появится через минуту, я отправлюсь на розыски», — подумал он.

Но тут дверь распахнулась, и графиня сама вышла к нему. Они снова сели в кэб и когда он тронулся с места, Ачер достал часы и с удивлением обнаружил, что она отсутствовала всего три минуты. Под дребезжание полуразбитых окон, которое делало их разговор практически невозможным, они тряслись в кэбе по булыжной мостовой, направляясь к пристани.

Пароход был лишь наполовину заполнен народом. Они сидели рядом, на скамье и молчали. Им не то, чтобы нечего было сказать друг другу, — просто молчание куда более красноречиво характеризовало их душевное состояние. И они сидели в тишине, наслаждаясь покоем и уединением.

Когда лопасти ходового колеса пришли в движение, и часть парохода исчезла под дымовой завесой, Ачеру показалось, что и весь старый мир исчезает под ней. Ему очень хотелось спросить мадам Оленскую, не испытывает ли она то же самое ощущение, что и он. Они словно отправлялись в бесконечно долгий вояж, оставляя за бортом все, что их связывало с прошлым. Но он никак не решался задать этот вопрос, так как боялся, что после этого Элен перестанет доверять ему. А ему ни за что на свете не хотелось лишиться ее доверия. Воспоминания о том единственном поцелуе денно и нощно жгли его губы, точно раскаленным железом. Мысль о ней поразила Ачера, словно удар молнии, накануне его отъезда в Портсмоут. И вот теперь, когда они плыли в неизвестность, казалось, одно прикосновение может нарушить их удивительную близость.

Когда пароход вышел из залива в открытое море, поднялись волны и налетел ветер, обдавая их солеными брызгами. Знойное марево все еще висело над городом, но впереди лежало царство чистой, бурливой воды и далекие маяки светились отраженным солнечным светом.

Мадам Оленская, прислонившись к борту судна, упивалась прохладной свежестью морского воздуха. Вокруг шляпы она повязала длинную вуаль, но лицо ее оставалось открытым, и Ачер был потрясен выражением, которое застыло на нем: оно казалось таким умиротворенным и счастливым! Да, она приняла вызов и не боялась ни встречи с их общими знакомыми, ни (что не вселяло в него надежды!) порыва откровенности с его стороны.

В полупустом баре, который Ачер не прочь был бы полностью освободить для себя, они обнаружили компанию благовоспитанных молодых мужчин и женщин — школьных учителей на каникулах, как сказал им хозяин салуна. Но Ачер прекрасно понимал, что поговорить в такой обстановке им не удастся.

«Это безнадежно, — сказал он. — Я попрошу отдельную каюту».

И поскольку никаких возражений со стороны мадам Оленской не последовало, Ачер отправился на поиски укромного уголка.

Двери каюты выходили на обширную деревянную палубу: внизу, под окнами, мерно плескались волны. В ней было неуютно и холодно. На столе, покрытой сверху клетчатой скатертью, стояли банки с пикулями и блюдо с черничным пирогом. Никакой романтической обстановки не было и в помине, и Ачеру показалось, что мадам Оленская не воспринимает всерьез ту ситуацию, в которую попала. На лице ее, когда она уселась напротив него, играла загадочная улыбка. Женщина, бросившая своего мужа и, согласно людской молве, бежавшая с другим мужчиной, способна идти на риск! Но ее выдержка и хладнокровие заставили его выбросить из головы все ироничные мысли. Такой спокойной, понимающей и естественной она была, что Ачер перестал думать о щекотливости их положения и постарался настроить себя на дружескую беседу, ради которой они, собственно, и уединились. А им обоим было, что рассказать друг другу!..

Глава двадцать четвертая

Обедали они неторопливо, с наслаждением смакуя еду. Делали паузы в разговоре, ибо то, что они не могли выразить словами, выражали их молчаливые диалоги. Ачер мало говорил о себе и своих делах, — все больше слушал. Он не хотел упустить ни единого слова из ее рассказа. И, подперев подбородок рукой, согнутой в локте, она рассказывала ему о тех событиях, которые произошли с ней за последние полтора года.

Элен очень скоро устала от так называемого «светского общества». Да, Нью-Йорк был гостеприимным, — пожалуй, даже слишком гостеприимным городом. Ей не забыть, как он снова принял ее в свои объятия после долгих мытарств на чужбине. Но когда мадам Оленская окунулась в его жизнь с головой, она поняла, что совершенно иначе относится ко многим вещам, чем большинство нью-йоркцев. Поэтому, она и решила перебраться в Вашингтон, где, по всей вероятности, люди были менее консервативны и не стеснялись высказывать свою точку зрения. Она склонялась к тому, чтобы осесть в Вашингтоне и присмотреть дом для бедной Медоры, уставшей от опеки своих нью-йоркских знакомых. Впрочем, маркиза в ней нуждалась, как никогда, потому, что ее продолжали одолевать мысли об очередном супружестве.

«Но этот доктор Карвер… Разве он не вызывает у вас опасений? Я слышал, что он навещал вас у Блэнкеров…»

Элен улыбнулась.

«О, доктор Карвер — пройденный этап! Он — очень умный человек, этот доктор Карвер и ищет себе богатую супругу, чтобы она финансировала его проекты. А Медора для него — просто удачный пример новообращенной».

«Новообращенной?..»

«Ну да, она же — поборник всех этих новых сумасшедших идей, которые витают в воздухе! Кстати, они и меня интересуют гораздо больше, чем слепая приверженность традициям — заметьте, чьим-то традициям, — столь распространенная среди наших друзей! Стоило ли открывать Америку, чтобы превращать ее в большой парад стереотипов? — она улыбнулась и спросила: — Вы полагаете, Христофор Колумб прошел через все испытания ради того, чтобы водить в Opera Сельфридж Моррис?»

Ачер изменился в лице.

«А Бьюфорту вы говорили подобные вещи?» — спросил он отрывисто.

«Я давно с ним не общалась. Но в свое время говорила, конечно. И, как ни странно, он понял меня!»

«Я всегда знал, что вы нас не любите! А Бьюфорту вы отдаете предпочтение, потому что он не такой, как мы?» — он отвернулся и обвел взглядом голые стены каюты. Взгляд его скользнул дальше, по крышам белых домишек за окном на берегу.

«Мы слишком скучные. Мы все — на одно лицо. Но почему же вы тогда, — прервал он сам себя, — не уезжаете обратно?»

В глазах у нее потемнело, и он ожидал, что дальше последует взрыв негодования. Но в ответ она не произнесла ни слова, словно задумалась над тем, что он сказал. Молодой человек испугался, что она задает себе этот вопрос и не может найти на него ответа.

Наконец она произнесла:

«Я думаю, это из-за вас».

Невозможно было сделать подобное признание более бесстрастным тоном, не оставляющим ни малейшей надежды на успех. Ачер сильно покраснел. Он стоял, боясь пошелохнуться, словно слова ее были редкостной бабочкой, которая при его неосторожном движении могла упорхнуть. Молодой человек надеялся, что его терпение будет вознаграждено, и вслед за одной бабочкой появятся еще и еще.

«По крайней мере, — продолжала она, — именно вы дали мне понять, что среди этой скуки есть вещи настолько деликатные и тонкие, что вся моя жизнь меркнет перед ними. Не знаю, как вам это объяснить, — она слегка нахмурилась, — но раньше я не понимала, что самые изысканные удовольствия порой слишком дорого нам обходятся».

«Изысканные удовольствия! — подумал он. — Интересно, что она имеет в виду?»

Он хотел было возразить ей, но Элен умоляюще взглянула на него, и он промолчал.

«Я не хочу, — продолжала она, — не хочу обманывать вас и себя. Я так долго ждала, когда смогу поблагодарить вас за все, что вы для меня сделали!»

Ачер нахмурился и прервал ее коротким смешком.

«А как вы думаете, Элен, что вы сделали со мной?»

Она слегка побледнела.

«С вами?»

«Да: вы перевернули мою жизнь, а я только слегка повлиял на вашу. Я тот мужчина, который женился на другой потому, что ему велела это сделать дама его сердца!»

Ее бледность сменилась ярким румянцем.

«Я думала — и вы мне обещали, — что мы не будем говорить об этом сегодня!»

«О, женщины! Ни одна из вас не хочет посмотреть горькой правде в глаза!»

Она понизила голос и тихо спросила:

«А для Мэй, это тоже горькая правда?»

Ачер стоял у окна и барабанил пальцами по оконной раме. Когда Элен с непередаваемой нежностью произнесла имя его жены, у него сжалось сердце. Казалось, оно отозвалось в каждой клеточке его тела.

«Прежде всего, нужно думать о том, чтобы поступать должным образом, не так ли?»

«Должным образом?» — как эхо повторил он, не отрывая глаз от окна.

«Но если, — продолжала она развивать свою мысль с болезненной настойчивостью, — если ради этого не стоит пожертвовать всем и спасти других от жестоких разочарований и душевных травм, тогда ради чего же жить? Для того, чтобы наслаждаться тем, что у меня было раньше и что теперь утратило всякую ценность в моих глазах?»

Ачер отвернулся, продолжая стоять на месте.

«В таком случае у вас… у вас нет причины возвращаться обратно, не так ли?» — спросил он ее, и голос его дрогнул.

Она взглянула на него в отчаянии.

«А как вы считаете?..»

«Судя по тому, как вы настаивали на нашей… на моей свадьбе, у вас нет особых причин для очередного бегства, — сказал он жестоко. — Но мы постараемся как можно реже беспокоить вас своим присутствием!..»

Элен ничего не ответила и Ачер с горечью продолжал:

«Какой в этом смысл? Вы показали мне, какой может быть реальная жизнь, и тут же отправили меня в изгнание! Поверьте, это выше того, что человек может вынести!»

«Не говорите так! Я ведь тоже была в изгнании!» — улыбнулась мадам Оленская сквозь слезы.

Она буквально уронила руки на стол и сидела, стараясь не смотреть ему в глаза, словно в них притаилась опасность. Но он читал по ее лицу то, в чем она сама не в силах была признаться. Казалось, ее душа говорила с его душой на немом языке, и Ачер стоял, потрясенный тем, что только что узнал о ней.

«Так вы… тоже? Все это время?»

Вместо ответа мадам Оленская дала волю слезам. Они наполнили ее глаза и покатились по щекам.

Их разделяло почти все пространство каюты, и ни один из них не сделал попытки «нарушить дистанцию». Ачера всегда удивляла ее способность как бы растворяться в окружающем мире; вот и теперь он ловил себя на том, что не ощущал бы так явственно ее присутствия, если бы взгляд его, как и тогда, в маленьком доме на Двадцать третьей улице, не упал на ее руку, лежавшую на столе. Тогда он невольно смотрел на ее руку, не осмеливаясь взглянуть мадам Оленской в лицо; теперь же молодой человек мечтал с благоговением прикоснуться к этой руке, но не решался сократить расстояние между ними. Ему была знакома любовь, которая проявлялась в неустанной заботе друг о друге двух возлюбленных. Но страсть, переполнявшая его, должна была найти отклик в ее сердце. И он, жадно впитывая каждое ее слово и каждый взгляд, уже не чувствовал себя таким одиноким, как прежде.

Но через несколько мгновений его снова охватило отчаяние. Они были вместе, в одной каюте, почти совсем рядом, и в то же время, оставались бесконечно далеки друг от друга, словно находились в разных точках планеты.

«У вас нет причины возвращаться обратно», — упрямо повторил Ачер, нарушив затянувшееся молчание.

«Ну как я могу удержать тебя?» — хотел он крикнуть ей.

Мадам Оленская сидела неподвижно, потупив глаза.

«Я пока еще не собираюсь уезжать», — молвила она.

«Пока еще? Так значит, настанет время? И, может быть, оно уже не за горами?..»

Элен взглянула на него своими ясными глазами и сказала:

«Уверяю вас, если это и произойдет, то не так скоро. Главное, чтобы мы с вами не совершили ошибки».

Ачер упал в кресло. Своим ответом она хотела подчеркнуть, что если он сделает хоть одну попытку нарушить дистанцию между ними, то снова столкнет ее в пропасть искушения и соблазнов. И он понял, какая внутренняя борьба в ней происходила, и смирился с тем, что она так далека от него.

«Но что для вас жизнь?» — тяжело вздохнул он.

«Должно быть, часть вашей жизни!»

«А моя — это часть вашей?..»

Элен кивнула.

«Итак, мы принимали это, как факт, а с остальным нам приходится смириться?»

«Вот именно».

Он вдруг вскочил, выбросив все доводы из головы. Перед ним было это прекрасное лицо, и больше вокруг он ничего не видел. Элен тоже поднялась. Нет, она не собиралась раскрыть ему свои объятия или броситься прочь. Она стояла и смотрела на него с таким выражением, словно самая тяжелая часть задачи была уже выполнена, и ей оставалось только одно: ждать, что будет дальше. Она стояла так спокойно, что когда молодой человек приблизился к ней, ее руки сами потянулись к нему. Они коснулись его рук и немного напряглись. Она не отталкивала его, но держала на некотором расстоянии от себя, чтобы видеть его лицо.

Они потеряли счет времени и сами не знали, простояли ли в таком положении несколько минут или несколько мгновений. Но этого времени оказалось вполне достаточно, чтобы Элен выразила в своем молчании все, чем жила ее душа, и чтобы он понял, что для него нет ничего важнее. Его не должно беспокоить, что эта их встреча может оказаться последней; все, что ему нужно — это довериться ей и умолять ее позаботиться о том, чтобы у них было будущее.

«Будьте счастливы!» — прошептала Элен, и голос ее дрогнул, когда она опустила руки. И он взволнованно спросил, как если бы от этого зависела его дальнейшая жизнь:

«Но вы не вернетесь туда?.. Не вернетесь?»

«Нет», — произнесла она еще тише и отвернулась. Через мгновение она распахнула дверь и вышла на палубу. Он последовал за ней обратно, в бар. Шумная компания учителей собирала вещи, готовясь к прибытию в порт. Часть берега у причала загораживал белый пароход, а над позолоченной солнечным светом поверхностью воды поднималась легкая дымка.

Глава двадцать пятая

Когда они вышли на палубу вместе с остальными, Ачер снова почувствовал на себе успокаивающее влияние Элен. Вместе с тем ее присутствие вселяло в него надежды.

Со стороны могло показаться, что в этот день их постигла неудача: ему не удалось ни прижаться губами к руке мадам Оленской, ни взять с нее обещания увидеться снова. И, тем не менее, для мужчины, больного любовью и не находящего для нее выхода, он чувствовал себя на редкость спокойным и уравновешенным. Мадам Оленской удалось создать доверительную атмосферу, в которой они, не боясь оскорбить чувства окружающих, могли спокойно изливать свои собственные. И от этого у него было так спокойно на душе. Элен не одевала на себя маску неприступности, и по лицу ее то и дело текли слезы, или дрожание голоса выдавало ее внутреннее волнение. Гармония, которую им удалось достичь в своих отношениях, была результатом ее абсолютной искренности и естественности. И Ачер, преисполненный нежности и благоговения теперь, когда опасность оступиться миновала, благодарил судьбу за то, что ни его мужское самолюбие, ни желание «показать себя» перед искушенной в любви молодой женщиной, не побудили его и ее наделать глупостей. И даже после того, когда они снова подержались за руки в знак прощания на фолриверском вокзале, и Ачер повернулся, чтобы уходить, его не покидало ощущение, что он не поступился своими интересами во время этой встречи, а скорее, наоборот, много от нее получил.

Ачер вернулся в клуб и расположился в пустой библиотеке, вспоминая каждое мгновение, которое они провели вместе в течение этих нескольких часов. Теперь, когда он мог все спокойно взвесить, ему стало ясно, что даже если она, в конце концов, и вернется в Европу — к своему мужу, — то это произойдет не потому, что ее снова поманит прежняя жизнь или прельстят новые предложенные ей условия. Нет! Она покинет Америку только в том случае, если почувствует, что становится непреодолимым искушением на его пути. Элен будет где-то рядом до тех пор, пока он не захочет еще большей близости. Значит, ему нужно было сделать над собой усилие и сохранить «дистанцию», чтобы не волновать ее.

В поезде эти мысли снова к нему вернулись. Они затуманили его мозг, и ему вдруг показалось, что все вокруг окутано золотистой дымкой, и лица пассажиров бесконечно далеки от него. У него создалось впечатление, что никто не понимает, о чем он говорит. Все в том же состоянии, погруженный в светлые грезы, он прибыл в Нью-Йорк солнечным сентябрьским утром следующего дня. Перед ним проплывали потные лица людей на перроне, и он продолжал смотреть на них все через тот же золотой туман. Но внезапно одно из них показалось ему знакомым. Как он потом вспомнил, это было лицо того молодого человека, которого он видел накануне, у дверей Паркер-Хауса, и который столь разительно отличался от тех, кто обычно останавливается в американских отелях.

И снова тип его лица потряс Ачера и в его памяти снова всплыли прежние ассоциации. Молодой человек остановился перед ним с видом иностранца, не привыкшего ориентироваться в больших американских городах. Он шагнул ему навстречу и, приподняв шляпу, сказал по-английски с лондонским акцентом: «Полагаю, месье, мы встречались с вами в Лондоне?»

«Да, сейчас я вспомнил, ну конечно, в Лондоне! — Ачер сердечно пожал ему руку, глядя на него с любопытством и симпатией. — Так вы все-таки добрались до Америки?» — воскликнул он, окидывая пытливым взглядом маленького француза, «учителя Карфри».

«Да, я сюда приехал, — ответил месье Ривьер, улыбаясь одними губами, — но ненадолго. Послезавтра я возвращаюсь обратно».

Он стоял, держа в руке, обтянутой перчаткой, легкий саквояж и растерянно, почти просительно, глядя в лицо Ачера. «Раз уж мы с вами снова встретились, месье, я хотел предложить…»

«Я и сам собирался просить вас пообедать вместе со мной, — поспешно перебил его Ачер, — где-нибудь в центре города. Если вы заглянете ко мне в офис, я отвезу вас в какой-нибудь вполне подходящий ресторан в том районе».

Месье Ривьер, несомненно, был тронут.

«Боюсь, я злоупотребляю вашим гостеприимством, сэр, — сказал он, — но я как раз собирался спросить вас, где можно найти кэб. Носильщиков здесь нет, и никто не хочет меня слушать!»

«Типичная ситуация! Я знал, что наши американские вокзалы вас удивят. Когда вы спрашиваете, где найти носильщика, вам пытаются всучить жевательную резинку! Но если вы путешествуете один, я вас выручу. А обедать обязательно приходите!»

Тут молодой француз, после некоторого колебания сконфужено признался, что уже приглашен (впрочем, его тон заставил Ачера усомниться в этом!). Однако когда они вышли на улицу и месье Ривьер несколько успокоился, он спросил, когда можно будет заглянуть к Ачеру в офис.

Ачер, немного подумав, написал ему время и адрес, когда он, вероятнее всего, освободится. Месье Ривьер рассыпался в благодарностях и, махнув на прощание шляпой, сел в кэб, а Ачер зашагал дальше.

Ровно в назначенный час месье Ривьер появился в офисе Ачера; его лицо было гладко выбрито, и хотя на нем застыло сосредоточенное выражение, оно показалось Ачеру усталым. Ачер был в офисе один, и молодой человек прежде, чем занять предложенное ему место, быстро сказал:

«Мне кажется, сэр, что я видел вас вчера в Бостоне».

Это замечание показалось Ачеру довольно незначительным, и он уже готов был пропустить его мимо ушей, когда таинственный взгляд месье Ривьера заставил его насторожиться.

«Разве не удивительно, — продолжал его гость, — что мы с вами встретились, когда я оказался в столь затруднительном положении?»

«А что, собственно, произошло?» — спросил Ачер с некоторой неприязнью, полагая, что речь пойдет о деньгах.

Месье Ривьер продолжал изучать его пристальным взглядом.

«Я приезжал сюда вовсе не для того, чтобы подыскать себе работу. Помните, мы с вами говорили на эту тему во время нашей последней встречи? Так вот, я выполнял особую миссию».

«О!» — воскликнул Ачер. Внезапно он сопоставил две встречи и сделал паузу, чтобы прийти в себя после этого неожиданного открытия. Месье Ривьер тоже не торопился развивать свою мысль, словно ему казалось, что он и так уже много сказал.

«Особую миссию?» — повторил Ачер после долгой паузы.

Француз развел руками, и молодые люди воззрились друг на друга и продолжали смотреть, пока Ачер не поднялся из-за стола и не сказал:

«Садитесь же, господин Ривьер!»

Тот поклонился, взял стул, стоявший в противоположном углу, и снова надолго замолчал:

«Так вы хотели поговорить со мной насчет этой вашей миссии?» — в конце концов спросил Ачер.

Месье Ривьер кивнул.

«Речь сейчас пойдет не обо мне. Со своей стороны я сделал все, что мог. Но мне бы хотелось — если, конечно, это возможно! — поговорить о графине Оленской».

Ачер уже понял, что ему предстоит выслушать; и хотя внутренне он был готов ко всему, кровь прилила к его вискам, как если бы он продирался сквозь заросли, и его внезапно хлестнула по лицу ветка.

«И чьим же интересам вы служите?» — насмешливо спросил Ачер.

Месье Ривьер спокойно воспринял иронию и ответил:

«Я полагаю, ее интересам. (Да простит мне мистер Ачер эту маленькую вольность!) Возможно, я должен был ответить иначе: что я посланник мира и любви или что-нибудь в этом роде».

«Иными словами, вы — посланник графа Оленского?»

Ачер увидел, как покраснели желтоватые щеки месье Ривьера:

«Но не к вам, месье! Если бы я прибыл к вам, то с миссией иного рода».

«Но в данном случае у вас нет никакого права, — возразил Ачер. — Вы посланник, вот и исполняйте свою миссию».

«Моя миссия здесь окончена. Во всяком случае, судя по реакции графини Оленской, мне тут больше делать нечего».

«Ничем не могу помочь», — все так же иронично сказал Ачер.

«Нет, вы, как раз, можете помочь,» — месье Ривьер сделал паузу, повертел шляпу в руках, на которых были надеты перчатки и, взглянув на морщинки, образовавшиеся на них, снова посмотрел Ачеру в лицо.

«Я убежден, месье, что вы можете помочь, — повторил он, — переговорить также с ее семьей, чтобы они поняли, что иного пути у нее нет!»

Ачер резко отодвинул стул и поднялся.

«С чего бы это?» — воскликнул он. Молодой человек стоял, засунув руки в карманы, гневно глядя на месье Ривьера, чье лицо (несмотря на то, что голова маленького француза была высоко поднята) находилось на уровне бровей Ачера.

«Какого дьявола вы подумали, — взорвался Ачер, — что если у меня особое отношение к мадам Оленской, то я имею какое-то влияние на ее семью?»

Месье Ривьер изменился в лице, но ничего не ответил. Взгляд его вначале стал робким, а потом и вовсе растерянным. Для находчивого молодого человека это состояние было не вполне обычным. Казалось, Ачер обезоружил его и вывел из равновесия.

«О, месье…», — пролепетал он, наконец.

«Не представляю, — продолжал Ачер, — почему вы пришли именно ко мне, ведь у графини столько других защитников! К тому же, как вы осмелились думать, что я разделяю точку зрения, которую вам навязали?»

Месье Ривьер воспринял этот новый выпад, как должное и сказал терпеливо:

«У меня есть своя точка зрения на этот вопрос, месье, и мои аргументы отличаются от тех, с которыми меня сюда прислали».

«Тогда мне тем более нет нужды ее выслушивать».

Месье Ривьер снова уставился на свою шляпу, словно пытаясь понять, не являются ли эти слова прямым намеком на то, что ему пора откланяться. И вдруг он заговорил решительно:

«Месье, можно вас спросить? Вы позволите мне ответить на ваши вопросы, или вы считаете это дело закрытым?»

Его мягкая настойчивость успешно погасила вспышку гнева Ачера. Здесь месье Ривьер одержал победу: Ачер слегка покраснел и упал на свой стул, жестом приглашая своего гостя садиться.

«Прошу прощения, — сказал он сдержанно, — но разве это дело не закрыто?»

Месье Ривьер страдальчески взглянул на него.

«Вероятно, вы согласитесь с остальными членами семьи графини Оленской, что новые предложения, с которыми я прибыл от графа таковы, что их трудно не принять».

«О, боже!» — воскликнул Ачер, а месье Ривьер утвердительно кивнул.

«Прежде, чем повидаться с ней, я виделся — по просьбе графа Оленского — с мистером Ловеллом Минготом. Мы с ним встретились несколько раз перед моим отъездом в Бостон. Насколько я понял, он выражает мнение своей матери по этому поводу. Нам известно, каким влиянием она пользуется внутри своей семьи».

Ачер слушал молча. У него было такое ощущение, будто он висит над пропастью, уцепившись за краешек обрыва. Молодой человек впервые узнал о том, что за его спиной велись эти переговоры, и этот факт поразил его даже больше, чем заявления, сделанные месье Ривьером. Из всего этого следовало, что члены семьи мадам Оленской не стали посвящать его в решение этого вопроса потому, что инстинкт безошибочно подсказывал им, что он больше не на их стороне. Молодой человек вспомнил то замечание, которое обронила Мэй, когда они возвращались домой после состязаний по стрельбе:

«В конце концов, может, с мужем ей было бы лучше», — сказала она тогда, на что он отреагировал негодующим возгласом. Не после этого ли случая его жена вообще перестала упоминать имя мадам Оленской в его присутствии? Что, если ее небрежно брошенное замечание было своего рода соломинкой, которую использовали специально, чтобы посмотреть, куда ветер дует? О результате эксперимента было доложено всей семье, после чего он попал в «черный список», и его тактично удалили с семейных советов. Его поразила дисциплина, существовавшая внутри клана Минготов. Им даже удалось склонить Мэй к тому, чтобы произвести разведку. Но Ачер догадывался, что она, ни за что не пошла бы на это, если бы внутренне этому противилась. Но вполне возможно, что она разделяла общую точку зрения относительно того, что мадам Оленской лучше было бы оставаться несчастливой в браке, чем жить одной, и что Ньюлэнда, который отчего-то воспротивился «естественному ходу событий», вовсе не обязательно посвящать в их стратегию.

Ачер встретил озабоченный взгляд месье Ривьера.

«Вам известно, месье (хотя вполне вероятно, что вам об этом не сообщили!), что ее семья сомневается, что вправе давать графине советы относительно того, как ей следует поступить в свете новых предложений графа».

«Тех предложений, с которыми вы прибыли?»

«Тех предложений, с которыми я прибыл».

С языка Ачера чуть было не сорвалось, что он не обязан докладывать посторонним о том, что он знает и чего не знает. Но взгляд месье Ривьера был, на сей раз таким смелым и решительным, что молодой человек ответил вопросом на вопрос.

«Ну и чего ради, вы говорите мне об этом?» — спросил он.

Ответа не пришлось долго ждать. Месье Ривьер сказал:

«Чтобы пробудить в вас сострадание, месье, и не допустить ее возвращения. Умоляю вас, вступитесь за нее!» — воскликнул месье Ривьер.

Ачер с удивлением воззрился на него. Не приходилось сомневаться в искренности слов месье Ривьера и его убежденности. По всей вероятности он решил, что графиня должна сама сделать выбор и не следует на нее давить, но ему необходимо было с кем-то поделиться своими соображениями. Для этой цели лучше всего подходил Ачер.

«Позвольте мне вас спросить, — сказал, наконец, молодой человек, — Вы и графине Оленской говорили то же, что и мне?» Месье Ривьер покраснел, но не отвел глаз:

«Нет, месье. Я добровольно выбрал эту миссию. По правде говоря, я и в самом деле полагал — по причинам, которые вам знать ни к чему, — что мадам Оленской лучше вернуться к своему мужу, чтобы реабилитировать себя в глазах членов общества. Граф гарантировал, что обеспечит ее будущее и социальное положение».

«Иными словами, вы и сами не рады теперь, что согласились стать посланником графа?»

«Я вообще не должен был соглашаться».

«Ну, и?…» — Ачер снова сделал паузу, и их глаза встретились в напряженном молчании.

«Но, месье, после того, как я встретился с ней и выслушал ее, мне стало ясно, что ей следует оставаться здесь».

«Неужели?»

«О, месье Ачер, я выполнил свою миссию до конца: изложил все аргументы в пользу предложения графа, — беспристрастно изложил, без каких бы то ни было комментариев с моей стороны. Графиня, надо отдать ей должное, выслушала меня до конца, не перебивая. Она была столь любезна, что согласилась увидеться со мною дважды. И я смог выдвинуть перед ней новые предложения графа. Но именно во время этих двух разговоров с ней, моя точка зрения коренным образом переменилась. Эта ситуация предстала передо мной совершенно в ином свете».

«Можно узнать, в чем причина таких глубоких перемен?»

«В ней самой произошли глубокие перемены», — ответил месье Ривьер.

«В ней произошли перемены? Но, выходит, вы знали ее и раньше?»

Молодой француз снова покраснел.

«Мы встречались в доме ее мужа. Я знаю графа Оленского много лет. Как вы сами понимаете, он не доверил бы подобную миссию незнакомцу».

Взгляд Ачера скользнул по голым стенам кабинета и остановился на календаре с изображением президента Соединенных Штатов. Разговор, происходивший в этих стенах, казался ему в высшей степени странным.

«Так о каких изменениях вы говорите?»

«О, месье, если б я мог вам сказать! — ответил его собеседник. — Tenez — главное открытие, которое я сделал, заключается в том, что по духу она — американка. И вы все, как истинные американцы должны понять, что теперь она не в состоянии принять многие вещи, на которые смотрят сквозь пальцы, скажем, в Европе. Об этом не может идти и речи! Если бы родственники мадам Оленской до конца осознали, что ей пришлось вынести, они не стали бы настаивать на ее возвращении. Но, как видно, они склонны думать, что граф Оленский мечтает снова обрести домашний очаг и заполучить свою супругу обратно, — месье Ривьер перевел дыхание и добавил: — Но все не так просто, как кажется».

Ачер вновь посмотрел на изображение президента Соединенных Штатов на календаре, а потом — на кипу бумаг на столе. Несколько секунд он сидел молча, пытаясь подобрать нужные слова, чтобы выразить свои чувства. Во время этой паузы он услышал, как месье Ривьер отодвинул стул и встал. Когда Ачер поднял глаза, то увидел, что его гость взволнован ничуть не меньше, чем он сам.

«Спасибо вам», — сказал Ачер просто.

«Вам не за что благодарить меня, месье. Я знаю, что должен… — месье Ривьер замялся, но потом продолжал уверенным голосом: — Да, мне необходимо сказать вам одну вещь. Вы спрашивали, нанял ли меня граф Оленский. В сущности, я работаю на него. Несколько месяцев назад я просил его оказать мне помощь: вы ведь знаете, что мне надо кормить свою семью — больных и стариков, которые полностью зависят от меня в материальном отношении. Но с того момента, как я отправился к вам, чтобы обсудить эти вещи, я перестал работать на него. Так и скажу ему, когда вернусь, и назову, по каким причинам я отказываюсь ему служить. У меня все, месье».

Месье Ривьер поклонился и повернулся, чтобы уходить.

«Спасибо вам!» — повторил Ачер, когда их руки встретились.

Глава двадцать шестая

Ежегодно пятнадцатого октября в домах на Пятой Авеню открывали ставни, расстилали ковры и вывешивали на окна трехслойные занавески.

В первых числах ноября этот ритуал заменялся новым, и начиналась полоса увеселительных мероприятий. К пятнадцатому театральный сезон был в разгаре, в Опере и театрах публику угощали новыми постановками, и рассылались приглашения на обеды и балы. Обычно в эту пору, когда каждый находил, чем себя занять, миссис Ачер говорила, что «Нью-Йорк сильно изменился!»

Не упуская из виду ни одного светского раута, она могла отслеживать поведение каждого с помощью Силлертона Джексона и мисс Софи, не покидая при этом собственный дом — надежное укрытие. Оставаясь, таким образом, в недосягаемой тени, миссис Ачер знала, чья репутация дала трещину, и что за странные фрукты произрастают среди упорядоченных рядов «социальных овощей».

В юности Ачер всегда с нетерпением дожидался этой очередной реплики своей матушки, которая его весьма забавляла; он всегда слушал, как она перечисляла признаки дезинтеграции общества, которые не были подмечены его неискушенным оком. С точки зрения миссис Ачер, когда Нью-Йорк менялся, он менялся к худшему. И в этом отношении ее мнение совпадало с мнением Софи Джексон.

Мистер Джексон, как человек, привыкший держать при себе свою точку зрения, выслушивал жалобы обеих леди с завидным хладнокровием. Но даже он никогда не стал бы утверждать, что Нью-Йорк остается неизменным.

И Ньюлэнд Ачер, отметивший годовщину своей свадьбы, должен был признать, что с наступлением осени в городе если не произошли изменения, то, во всяком случае, наметились.

Как и всегда, этот вопрос обсуждался на праздничном ужине в честь Дня Благодарения, который устраивала миссис Ачер. И когда ей надлежало благодарить за все хорошее, что случилось в прошедшем году, она имела обыкновение омрачать застолье нападками на членов общества. Она обыкновенно спрашивала, что в этом мире заслуживает благодарности и отвечала сама себе, что, во всяком случае, не то состояние, в котором находится общество. Общество (если таковое вообще существует!), заслуживает самой высокой кары, и, фактически, всем было понятно, — многозначительно замечала она, — что хотел подчеркнуть преподобный отец Эшмор, когда выбрал текст для прочтения на праздничной службе, выбрал «Плач Иеремии». Отец Эшмор был назначен настоятелем церкви Святого Матфея потому, что считался человеком незаурядным: его проповеди отличались остротой мысли и новизной языка. Когда преподобный Эшмор бичевал современное общество, он неизменно говорил об «отклонениях»; миссис Ачер приходила в ужас и, вместе с тем, ее одолевало любопытство: ей не терпелось узнать, какие изменения произойдут дальше в обществе, частью которого она себя считала.

«Вне всякого сомнения, отец Эшмор прав: прослеживается четкая тенденция к отклонениям», — говорила она, словно речь шла о чем-то, поддающемся выявлению и измерению, как, скажем, трещина в фасаде дома.

«Однако странно, что он поднял эту тему во время праздничной церемонии,» — заметила мисс Джексон, на что хозяйка сухо возразила: «Он предоставил нам возможность воздавать хвалы за все остальное».

Ачер обычно с улыбкой относился к подобным высказываниям своей матушки. Но в этом году даже он когда слушал, как она перечисляет все изменения, не мог не признать, что «тенденция прослеживается четкая».

«А какие экстравагантные платья сейчас в моде! — начала мисс Джексон. — Силлертон взял меня с собой на открытие салона в Opera, и, должна заметить, платье Джейн Моррис было единственным, сшитым по прошлогодней моде. Хотя лиф она тоже перешила! Мне известно, что она купила это платье два года тому назад у Ворта. Об этом мне стало известно от моей швеи, которая носит к ним переделывать мои парижские платья».

«Ну, Джейн Моррис — это наш человек», — сказала миссис Ачер, глубоко вздохнув; она словно была раздосадована тем, что молодые девушки вместо того, чтобы запрятать модные парижские туалеты поглубже в сундук (как это делали в свое время дамы ее поколения!), начинали щеголять в них чуть ли не на выходе из таможни.

«Да, она одна из немногих, кому чувство меры не изменяет, — заметила мисс Джексон. — В годы моей юности, мы все считали, что это вульгарно — одеваться по последней моде. Элен Силлертон, помнится, рассказывала мне, что в Бостоне вообще каждое парижское платье убиралось в сундук на два года! А старая миссис Бакстер Пеннилоу, которая всегда все делала красиво, в свое время заказывала в Париже двенадцать платьев в год: два бархатных, два атласных, два шелковых, и остальные шесть из поплина и тончайшего кашемира. И поскольку это был строго установленный порядок, после ее кончины (перед тем, как отправиться в мир иной она несколько лет тяжело болела) обнаружили сорок восемь нераспечатанных коробок с платьями. И когда ее девочки сняли траур, который носили по ней, они смогли наряжаться для посещения концертов симфонических оркестров, не складывая эти парижские туалеты „в долгий ящик“.»

«В таком случае, Бостон — еще более консервативный город, чем Нью-Йорк. Но, в любом случае, я полагаю, что леди должна припрятывать свои наряды, сшитые по последней парижской моде, хотя бы на один сезон», — заключила миссис Ачер.

«Все началось с Бьюфорта. Это он стал напяливать на нее наимоднейшие платья, как только они прибывали из Парижа. Должна сказать, что только благодаря умению Реджины держаться с достоинством она не выглядела как… как…» — тут мисс Джексон, обведя взглядом присутствующих, заметила, как у Дженни округлились глаза и закончила фразу неразборчивым шепотом.

«Как ее соперницы», — включился в разговор мистер Силлертон Джексон. По его виду можно было подумать, что он только что сочинил удачную эпиграмму.

«О!» — прошептала леди, и миссис Ачер добавила отчасти для того, чтобы отвлечь свою дочь от этих разговоров: «Бедная Реджина! Боюсь, День Благодарения для нее не в праздник в этом году. Силлертон, вы слышали о махинациях Бьюфорта?»

Мистер Джексон беззаботно кивнул. Слухи давно облетели весь Нью-Йорк, и, поскольку они уже являлись «общественным достоянием», он утратил к ним интерес.

Все собравшиеся надолго замолчали. Тишина эта была гнетущая. Никто из них не любил Бьюфорта, и тревожные вести о его финансовых проблемах мало кого опечалили. Но банкротство не могло не отразиться также и на его жене, и на ее семье, и это шокировало даже его врагов. Нью-Йорк Ачеров терпимо относился к любовным похождениям; но он не допускал ни малейшей нечестности при ведении дел.

Давно уже в городе не было скандалов, связанных с именами известных банкиров, погоревших на финансовых махинациях. Зато все помнили, какой переполох в обществе поднимался всякий раз, когда случались подобные инциденты. И Бьюфортов не минет чаша сия, несмотря на то, что Джулиус наделен некоторой властью, а Реджина популярна в обществе. И не спасут бедняжку Реджину даже ее мощные далласские корни, если в сообщениях о незаконных банковских операциях ее мужа есть хоть доля правды.

Постепенно разговор зашел о более спокойных вещах. Но, в конечном счете, все сводилось к тому, что «в обществе четко прослеживается тенденция к переменам…»

«Разумеется, Ньюлэнд, я знаю, что ты позволяешь нашей дорогой Мэй ездить в воскресные вечера к миссис Страферс», — завела миссис Ачер старую песню, а Мэй весело отозвалась: «Да ведь все сейчас ездят к миссис Страферс, и ее приглашали как-то на прием к бабушке».

«Это все потому, — подумал Ачер, — что Нью-Йорк во власти перемен. Но люди склонны не замечать происходящего до тех пор, пока их не поставят перед фактом. Все хорошее они приписывают прошлому столетию. В крепости всегда найдется предатель, готовый (или, готовая!) сдать ее врагам. И после того, как ключи уплывут во вражеский стан, никто не отважится больше назвать эту цитадель неприступной. И если кто-нибудь из знакомых побывал, хоть однажды на веселых вечерах миссис Страферс, они уже не станут сидеть дома по воскресеньям, вспоминая вкус отменного шампанского, которым она их там угощала».

«Знаю, милая, знаю, — вздохнула миссис Ачер. — Такие сборища будут популярны до тех пор, пока люди не научатся как-то иначе проводить время. Но, я не в силах забыть, что это с легкой руки вашей кузины, мадам Оленской, началось целое паломничество на вечера к миссис Страферс».

Внезапно краска бросилась в лицо молодой миссис Ачер; это немало удивило ее мужа, равно как и остальных гостей, сидевших за столом.

«Ох уж эта Элен», — презрительно фыркнула она. В таком пренебрежительном тоне ее родители обычно говорили:

«Ох уж эти Блэнкеры!»

Семейство Мэй взяло эту манеру после того, как «бедняжка Элен» отказалась принять условия графа. Но в устах Мэй эта фраза прозвучала подобно удару хлыста, и это заставило Ачера призадуматься. Молодой человек посмотрел на нее так, словно впервые видел. Он это делал тогда, когда она больше всего начинала напоминать ему свое окружение.

И ее мать, проявляя на сей раз удивительную толстокожесть, подлила масла в огонь:

«Я всегда считала, что люди, привыкшие вращаться в аристократических кругах, как это постоянно делала графиня Оленская во время своего проживания в Европе, должны воспитывать в нас чувство уважения к социальной иерархии и традициям, она же пренебрежительно относится к ним».

Щеки Мэй пламенели. Легкомысленное отношение мадам Оленской к основным принципам построения общества оскорбляло ее.

«Не сомневаюсь, — сказала мисс Джексон с кислой миной на лице, — что иностранцам кажется, что мы все сделаны из одного теста!»

«Думаю, что Элен вообще не интересует наше общество, — продолжала Мэй таким тоном, словно ей непременно нужно было доказать это окружающим. — Хотелось бы знать, что ее на самом деле интересует!»

«Да уж», — вновь вздохнула миссис Ачер.

Теперь всем стало ясно, что графиня Оленская больше не в фаворе у своего семейства. И даже ее влиятельная покровительница, старая миссис Мэнсон Мингот, не могла понять того, что Элен наотрез отказалась вернуться к мужу. Минготы, из чувства солидарности, которое было сильно развито в их клане, не стали открыто высказывать Элен своего неодобрения. Они просто отказались от борьбы за нее и решили, что «бедняжка Элен» в состоянии сама отыскать себе нишу, и это означало, что ей предоставляли свободно опускаться в низшие слои «социальной пирамиды», населенные Блэнкерами и всякими «писаками», которые устанавливали там свои несовершенные законы. Это казалось невероятным, но, тем не менее, походило на правду, что Элен, несмотря на массу других возможностей и привилегий, тянуло в богемную среду. Этот факт говорил сам за себя, и всем было понятно, что она совершила роковую ошибку, отказавшись вернуться к графу Оленскому. В конце концов, место молодой дамы — подле ее мужа, в особенности, если она покинула его при весьма щекотливых обстоятельствах, о которых лучше не упоминать…

«Мадам Оленская пользуется огромной популярностью среди мужчин,» — заявила мисс Софи; делая вид, что пытается сгладить острые углы, она на самом деле выискивала способ побольнее ужалить.

«Для такой молодой дамы, какой является мадам Оленская, это всегда большой риск», — мрачно заметила миссис Ачер, после чего дамы подобрали свои шлейфы и отправились в гостиную смотреть лампу в виде глобуса, тогда как Ачер с мистером Силлертоном Джексоном направились в готическую библиотеку.

Как всегда, вытянув ноги поближе к камину, мистер Джексон восполнял недостаток вкусовых ощущений, полученных от праздничного обеда, покуривая сигару. Во время этого занятия он всегда становился не в меру общительным.

«Если Бьюфорт падет, — заявил он, — еще кое-кого выведут на чистую воду».

Ачер вскинул голову: при одном упоминании имени Бьюфорта в его памяти всплывала плотная фигура, закутанная в роскошную меховую шубу, спешащая по занесенной снегом дорожке в Скайтерклифе.

«Такова судьба! — молвил мистер Джексон. — Что может быть ужаснее такого падения? Жаль, что он не потратил все свои деньги на Реджину».

«Не рано ли сбрасывать его со счетов? — возразил молодой человек, которому уже порядком надоела эта тема. — Я, например, не сомневаюсь, что он выкарабкается».

«Возможно, возможно… Насколько мне известно, сегодня он виделся с некоторыми влиятельными лицами. Я согласен, — неохотно продолжал мистер Джексон, — что на сей раз, они могут его вытащить. Не хочу даже думать о том, что бедная Реджина проведет остаток жизни на каком-нибудь обшарпанном морском курорте для банкротов».

Ачер ничего не ответил. Ему казалось вполне естественным, что деньги, нажитые нечестным путем, выйдут Бьюфорту клином; что касается несчастной судьбы миссис Бьюфорт, то в тот момент его больше волновало другое. Например, почему Мэй покраснела, когда в ее присутствии было упомянуто имя графини Оленской?

С тех пор, как они с Элен провели вместе тот летний день, прошло уже четыре месяца. После этого они с ней ни разу не виделись. Ему было известно, что графиня вернулась в Вашингтон и поселилась в маленьком доме, который они с Медорой Мэнсон приобрели на равных долях. Один раз он даже написал ей всего несколько слов, спрашивая, когда они смогут увидеться снова. Ее ответ был еще короче:

«Не теперь», — писала она.

Но после этого они долго не общались, и молодой человек возвел в своей душе своеобразное святилище, и она царствовала в нем, окруженная его сокровенными мыслями и желаниями. Мало-помалу он начал отождествлять эту воображаемую жизнь с реальностью, которую строил на основе идей, почерпнутых из книг, собственных суждений и фантазий. Что касается настоящей, реальной жизни, которую он вел, то она перестала казаться ему полноценной и перестала удовлетворять его. Ему приходилось сталкиваться с предрассудками и традиционными взглядами на жизнь. При этом он сам себе напоминал забывчивого человека, то и дело натыкающегося на мебель в своей комнате. Да, он был забывчив и на многое в реальности, окружавшей его, смотрел сквозь пальцы. Порой Ачер даже пугался, что его отсутствие будет замечено.

Очнувшись, молодой человек обнаружил, что мистер Джексон прочищает горло, готовясь, по-видимому, к очередному спичу.

«Я толком не знаю, известно ли членам семьи вашей супруги о том, что поговаривают в свете насчет отказа мадам Оленской вернуться к мужу».

Ачер в ответ не проронил ни слова, и мистер Джексон продолжал:

«Жаль, конечно, что она отказала ему».

«Жаль? Бог мой, да отчего же?»

Мистер Джексон взглянул на наполовину сползший с ноги носок и сказал:

«Ну, начнем с того, что очень скоро ей не на что будет жить».

«Очень скоро?»

«Если Бьюфорт…»

Ачер вскочил, стукнув кулаком о черный край отделанного под орех письменного стола. При этом медные чернильницы подскочили в своих гнездах.

«Какого черта, сэр?…» — вскричал он.

Мистер Джексон, чуть подавшись в кресле вперед, окинул спокойным взглядом пылающее лицо молодого человека.

«Мне стало известно из достоверного источника… Собственно, мне сказала сама старая Кэтрин, что семья больше не намерена оказывать поддержку графине Оленской из-за того, что она упорно отказывается вернуться к своему мужу. И, как известно, из-за своего отказа она теряет солидную сумму денег, ей причитающуюся, как законной супруге графа Оленского; а граф, между прочим, не поскупился бы, вернись она к нему! Так какого же черта вы меня спрашиваете, мой дорогой мальчик?» — нашелся с ответом мистер Джексон.

Ачер направился к камину и выбил трубку о каминную решетку.

«Я ничего не знаю о частной жизни мадам Оленской, — сказал он, — но я уверен, что эти ваши домыслы…»

«О, так это не мои домыслы, а Лефертса», — прервал его мистер Джексон.

«Лефертс совсем обезумел от любви к ней, и, получив от ворот поворот, теперь распространяет сплетни!» — презрительно заметил Ачер.

«Вы это серьезно?» — с живым интересом спросил мистер Джексон, притворяясь, что уже давно охотится за этой новостью. Он все еще сидел, повернувшись боком к огню, и изучая тяжелым взглядом Ачера. Казалось, его глаза-буравчики буквально впились ему в лицо.

«Жаль, что она не уехала в Европу до падения Бьюфорта, — повторил он, не спуская глаз с Ачера. — Если она все-таки решится ехать теперь, то люди непременно свяжут одно с другим. Кстати, в распространении слухов Лефертс не играет никакой роли».

«Обратно она не вернется, — по крайней мере, сейчас!» — неожиданно для самого себя сказал Ачер, и по реакции мистера Джексона понял, что именно эти слова он и ожидал услышать.

Пожилой джентльмен внимательно на него посмотрел.

«Таково ваше мнение, молодой человек? Гм, безусловно, вам лучше знать. Но всем известно, что даже те жалкие пенни, на которые живет Медора Мэнсон, находятся в руках у Бьюфорта. И как эти две женщины продержатся на плаву, если он им не поможет, — никто не знает. Разумеется, мадам Оленская может еще разжалобить старую Кэтрин, — которая, между прочим, больше всех возражала против того, чтобы она оставалась здесь. Но она, безусловно, пойдет ей навстречу. Вот только дело все в том, что она терпеть не может расставаться со своими деньгами, а остальная часть семейства и вовсе не заинтересована в том, чтобы содержать здесь мадам Оленскую!»

Ачер почувствовал, как у него внутри все закипает от бешенства. Он был в том состоянии, когда мужчина готов сорваться и ничего не делает, чтобы остановить себя.

Молодой человек видел, что мистер Джексон поражен тем обстоятельством, что ему не известно, как изменилось отношение к мадам Оленской ее бабушки и других родственников. Пожилой джентльмен не замедлил сделать свои выводы, когда узнал об исключении Ачера с семейных советов. Молодой человек чувствовал, что ему следует соблюдать осторожность, но инсинуации мистера Джексона вывели его из себя. Однако, ему приходилось сдерживать себя, — не потому, что его пугали возможные последствия скандала, а потому, что мистер Джексон был приглашен в дом его матери и являлся их гостем. В старом Нью-Йорке все строго соблюдали законы гостеприимства, и ни одна дискуссия с гостями не должна была перерасти в ссору.

«Не подняться ли нам наверх, к дамам?» — предложил он решительно, после того как мистер Джексон погасил окурок в бронзовой пепельнице, стоявшей рядом с его локтем.

По пути домой Мэй все время молчала, что было совсем не похоже на нее. Ему казалось, что и в темноте ее щеки продолжали пылать, и сама она крайне раздражена. Он не мог понять, в чем причина этого раздражения, но нисколько не сомневался, что она как-то связана с именем мадам Оленской.

Они поднялись наверх, и Ачер пошел в библиотеку. Обычно Мэй всегда провожала его туда, но на сей раз он слышал, как она направилась прямо к себе в будуар.

«Мэй!» — позвал он ее нетерпеливо, и она вернулась, весьма удивленная его тоном.

«Опять эта лампа коптит! Я думаю, нужно сказать слугам, чтобы почистили ее как следует», — проворчал он нервно.

«Мне очень жаль! Такого больше не повторится», — ответила Мэй ровным голосом; эту манеру она переняла у своей матери, и Ачеру претило то, что его жена пытается ему навязать роль второго мистера Велланда. Она наклонилась, чтобы поправить фитиль, и когда пламя осветило ее белые плечи и тонкие черты лица, он подумал:

«Как она еще молода! Сколько же бесконечно долгих лет нам предстоит прожить вместе!»

К своему огорчению он не мог не признать, что и сам еще безнадежно молод. Кровь застучала у него в висках.

«Послушай, — сказал он вдруг, — возможно мне придется съездить в Вашингтон на несколько дней. Скоро, может быть, даже на следующей неделе».

Ее рука задержалась на колбе лампы, когда она медленно повернулась к нему. Лампа снова осветило ее лицо: оно стало бледным, как полотно, когда она посмотрела ему в глаза.

«По делам?» — спросила она его тоном, не позволявшим сомневаться в том, что она задала этот вопрос, скорее автоматически (как бы заканчивая его фразу), нежели в связи с тем, что хотела дать ему понять, что подозревает о существовании других причин.

«Да, разумеется. Одно дело предстоит передать на рассмотрение в Верховный суд». Это было правдой; но Ачер назвал вымышленное имя, и приукрасил свою ложь массой «деталей», чтобы она звучала наиболее убедительно. Тут ему пригодился обширный опыт Лоренса Лефертса. Мэй слушала внимательно и временами вставляла: «Да, я понимаю», или что-нибудь в этом роде.

«Смена обстановки пойдет тебе на пользу, — сказала она просто, когда он закончил речь в свою защиту, и потом добавила: — Но ты должен непременно навестить Элен.»

Последние слова она произнесла, глядя ему прямо в глаза, с беззаботной улыбкой на лице. Тон ее не оставлял сомнений, что она хочет, чтобы он выполнил свою обязанность перед семьей, какой бы скучной она ему ни казалась. Больше они ни словом не обмолвились об этом деле, но на безмолвном языке, понятном только им двоим, Мэй добавила:

«Конечно, ты понимаешь, что я тоже слышала, что эти люди говорят об Элен, и поддерживаю позицию своей семьи, которая считает необходимым, чтобы она вернулась к мужу. Мне также известно, что по какой-то скрытой причине ты посоветовал ей и не думать о возвращении к графу. А ведь в моей семье все, включая, конечно, бабушку, настаивают на том, чтобы Элен приняла предложение графа! И моя дорогая кузина своим отказом бросила вызов всем нам. Поговаривают даже о ее связи с Бьюфортом, о чем мистер Силлертон Джексон, вероятно, намекнул сегодня и оттого ты ходишь такой раздраженный… Эти слухи нам не нужны! Но раз уж ты не желаешь слушать их из чужих уст, я сама выскажу тебе все, но в такой форме, в какой неприятные вещи говорят друг другу цивилизованные люди. Я просто дам тебе понять, что прекрасно знаю о твоем намерении навестить Элен в Вашингтоне, — а, возможно, ты едешь туда исключительно с этой целью. И раз уж эта встреча состоится, я хочу, чтобы ты знал: я одобряю этот шаг и прошу тебя повлиять на нее должным образом. Ньюлэнд, она должна уехать!..»

Ее рука все еще лежала на стеклянном абажуре лампы, когда отзвучали последние слова этого немого диалога. Наконец, Мэй подняла абажур, и загасила лампу.

«Если их задувать, они меньше коптят», — пояснила она с видом опытной хозяйки. На пороге она обернулась и подставила ему губы для поцелуя.

Глава двадцать седьмая

На следующий день Уолл-стрит располагала более достоверной информацией о состоянии дел Бьюфорта. Полученные сведения нельзя было назвать исчерпывающими, но они казались вполне обнадеживающими. Все знали, что у него есть влиятельные покровители, и он с успехом воспользовался своими связями; и когда вечером в Opera миссис Бьюфорт предстала перед всеми со своей обычной улыбкой на устах и новым изумрудным ожерельем на шее, общество вздохнуло с облегчением.

Когда дело касалось финансовых махинаций, Нью-Йорк был неумолим. Доселе еще не было прецедента, чтобы тот, кто нарушал закон, не платил по счетам; и всем было ясно, что даже Бьюфорт и его жена не смогут избежать суровой участи, если у банкира «рыльце в пушку». Но, с другой стороны, привлечение Бьюфорта к ответственности явилось бы не только болезненной, но и опасной операцией. Исчезновение Бьюфортов привело бы к тому, что в их тесном кругу неизбежно образовался бы вакуум. А наивные или беспечные члены общества уже заранее оплакивали прекращение лучших балов в Нью-Йорке.

Ачер решительно настроился ехать в Вашингтон. Он ждал только одного: когда начнется судебный процесс, о котором он упоминал в разговоре с Мэй, с тем, чтобы приурочить свой отъезд к назначенной дате.

Но во вторник он узнал от мистера Леттерблеяра, что слушание дела откладывается на несколько недель. И, тем не менее, он возвратился с твердым намерением не откладывать поездку и уехать вечером следующего дня. Возможно, Мэй, обыкновенно не проявлявшая интереса к его профессиональной жизни, ничего не узнала бы об отсрочке слушания дела: Ачер надеялся, что она не сохранила в памяти вымышленное имя истца, которое он ей назвал. А что касается настоящего имени, то она, скорее всего не поняла бы, о ком идет речь, упомяни его мистер Леттерблеяр в разговоре. В любом случае, ему нужно было как можно скорее повидаться с мадам Оленской. Он многое должен был ей рассказать.

В среду утром, когда он заглянул к себе в офис, мистер Леттерблеяр встретил его с озабоченным лицом. В конце концов, выяснилось, что Бьюфорту не удалось замять это дело; но он распустил слухи о том, что все нормализовалось, чтобы успокоить вкладчиков, которые продолжали переводить в банк на его имя солидные суммы до тех пор, пока вновь не стали распространяться тревожные слухи. В результате недовольные клиенты принялись осаждать банк, и его двери могли закрыться до конца рабочего дня. Все ругали Бьюфорта на чем свет стоит за этот бесчестный маневр, и его падение обещало быть самым позорным в истории Уолл-стрит.

Неприятности оказались столь серьезными, что мистер Леттерблеяр сидел у себя в кабинете бледный, не зная, как начать распутывать этот клубок.

«В годы моей молодости случались подобные вещи, но этот случай — самый худший из всех. Все, кого мы с вами знаем, в большей или меньшей степени пострадают. А что станется с миссис Бьюфорт? И чем можно ей помочь? Мне также жаль миссис Мэнсон Мингот: в преклонном возрасте получить такой удар! Она ведь всегда верила в Бьюфорта? Кажется, они были в дружеских отношениях? А далласские родственные связи! Бедная миссис Бьюфорт состоит в родстве со всеми вами, Ньюлэнд! Единственный выход для нее — это оставить мужа. Но кто осмелится ей это предложить? Долг велит ей быть рядом с ним. К счастью или несчастью для себя, она всегда закрывала глаза на его любовные похождения».

Раздался стук в дверь и мистер Леттерблеяр, вздрогнув, поднял голову.

«Кто это может быть? Меня никто не должен беспокоить».

Клерк принес письмо для Ачера и поспешно вышел из кабинета. Узнав почерк своей жены, молодой человек вскрыл письмо и прочел:

«Не мог бы ты сегодня поскорее закончить дела и приехать? Вчера вечером у бабушки был сердечный приступ. Не понятно, каким образом, но ей удалось узнать раньше всех эти ужасные новости о том, что банк Бьюфорта лопнул. Дядя Ловелл отправился на охоту, а мысль о бесчестии заставила папу понервничать, у него поднялась температура, и он не выходит из комнаты. Ты так нужен маме, и я надеюсь, что ты сможешь поскорее уладить дела и поехать прямо к бабушке».

Ачер передал письмо своему старшему партнеру, и через несколько минут уже трясся в переполненном пассажирами дилижансе, направляясь на север города. На углу Четырнадцатой улицы и Пятой Авеню он пересел в один из омнибусов, чтобы продолжить свой путь. Было около двенадцать часов, когда это допотопное транспортное средство доставило его к дому старой Кэтрин. В окне гостиной, у которого обычно восседала в своей троне миссис Мэнсон Мингот, виднелся силуэт ее дочери, миссис Велланд, которая устало махнула рукой при виде Ачера. А в дверях его встретила Мэй. Весь холл имел какой-то нежилой вид. В домах, в которых есть больные, всегда царит неразбериха. Шали и меха свалили в общую кучу, саквояж и шуба врача лежали на столе, а рядом с ними — нераспечатанные письма и приглашения.

Мэй выглядела усталой, но улыбалась: доктор Бенком, который пришел во второй раз, был настроен более оптимистично. Кризис миновал, и жизни миссис Мингот больше ничего не угрожало. Члены ее семьи постепенно приходили в себя. Мэй провела Ачера в гостиную, в которой двери, открывавшиеся в спальню, на сей раз были затворены и занавешены желтой шелковой портьерой.

Здесь миссис Велланд сообщила ему зловещим шепотом подробности происшествия. Накануне вечером случилось нечто таинственное и ужасное. Около восьми часов, как только миссис Мингот закончила раскладывать традиционный вечерний пасьянс, в дверной колокольчик позвонили, и леди под такой густой вуалью, что ее не сразу узнали слуги, попросила миссис Мингот принять ее.

Лакей, услышав знакомый голос, распахнул дверь в гостиную и громко доложил:

«Миссис Джулиус Бьюфорт».

Затем он затворил дверь, пропустив даму в гостиную. Они, должно быть, пробыли вместе около часа, как сказал лакей. Когда миссис Мингот позвонила в колокольчик, миссис Бьюфорт уже успела ускользнуть, а пожилая леди, вся белая и трясущаяся, обмякшая в своем огромном кресле, попросила лакея отвести ее в спальню. Тогда она, несмотря на сильный стресс, который, по-видимому, пережила, еще вполне держалась на ногах. Служанка-мулатка уложила ее в постель, принесла, как обычно, чашку чая и, разложив вещи в кресле, вышла из спальни. Но в три часа ночи ее колокольчик зазвонил снова, и встревоженные слуги (старая Кэтрин обычно спала крепким сном младенца) поспешили узнать, что произошло. Они обнаружили свою хозяйку сидящей в кресле, среди подушек, с вымученной улыбкой на лице. Руки безвольно свисали с подлокотников.

К счастью, сердечный приступ она перенесла легко, и ей удавалось даже членораздельно произносить слова и давать указания. А после того, как доктор навестил ее первый раз, восстановилась работа лицевой мускулатуры. Но это был тревожный звонок, и всеобщему негодованию не было предела, когда по обрывкам фраз миссис Мингот удалось выяснить, что Реджина Бьюфорт приходила просить ее — невероятная наглость! — оказать поддержку ее мужу и не бросать их в трудную «минуту», как она выразилась. Фактически, Реджина Бьюфорт просила, чтобы семейство Минготов спасло их от «ужасного позора».

«Я так ей прямо и сказала: „В доме Мэнсон Мингот все знают, что такое честь и что такое честность“, — говорила старая Кэтрин своей дочери, едва ворочая языком, как и все частично парализованные люди. — А когда она сказала: „Но мое имя, тетушка, Реджина Даллас“, я ответила: „Теперь ты носишь имя Бьюфорта, который завешивал тебя драгоценностями, а теперь покрыл позором“.»

Все это, утирая слезы и вздыхая, Ачеру поведала миссис Велланд, бледная и выжатая, как лимон, вся во власти переживаний. Шутка ли, ей пришлось столкнуться с настоящими неприятностями.

«Разве я смогу рассказать все это своему мужу? Он всегда мне говорит: „Августа, ради Бога, не разрушай мои последние иллюзии! Зачем ему знать все эти ужасы?“» — причитала бедная дама.

«К счастью, мама, — сказала Мэй, — он был избавлен от этого зрелища».

Миссис Велланд вздохнула:

«Да. Слава небесам, что он остался дома, в постели, а доктор Бенком обещает продержать его там до тех пор, пока бедной маме не полегчает, и Реджина не уберется куда-нибудь».

Ачер уселся в кресло у окна. Он бросал рассеянные взгляды на припорошенную снегом дорожку. Было ясно, что потрясенные леди пригласили его для того, чтобы он оказал им не физическую, а, скорее, моральную поддержку. Телеграфировали мистеру Ловеллу Минготу; телеграммы также были разосланы всем членам семейства, проживающим в Нью-Йорке. А между тем делать было абсолютно нечего; все, в основном, занимались тем, что обсуждали приглушенным тоном падение дома Бьюфортов и не имеющее оправдания поведение его супруги.

Миссис Ловелл Мингот, которая до этого писала письма в соседней комнате, внезапно появилась на пороге, и тоже включилась в дискуссию. В былые дни, говорили дамы, жена человека, погоревшего на какой-нибудь махинации в бизнесе, думала лишь об одном: куда бы ей скрыться вместе с ним.

«Помнится, финансовые проблемы были и у бедной миссис Спайсер, прабабушки Мэй. Конечно, — поспешила добавить миссис Велланд, — все эти трудности носили частный характер: потеря счета или визитной карточки, право, не знаю толком потому, что мама никогда не говорила на эту тему. Но ей пришлось отправиться в деревню вместе с родителями, которые покинули Нью-Йорк после какого-то скандала (причина нам не известна). Они поселились на Гудзоне и жили там летом и зимой, пока маме не исполнилось шестнадцать. Бабушке и в голову не пришло просить семью спасти их от „ужасного позора“, — как выразилась Реджина. Хотя частные проблемы не сопоставимы со скандалом вокруг пропажи денег сотен ни в чем не повинных людей!»

«Это так характерно для Реджины: думать о спасении собственной репутации и совершенно не заботиться о других людях! — согласилась миссис Ловелл Мингот. — Насколько я понимаю, то изумрудное ожерелье, которое было на ней в Опере в прошлую пятницу, было взято под залог из ломбарда. Сомневаюсь, что они отдадут его обратно!»

Ачер сидел неподвижно и слушал несмолкаемый хор голосов. Закон номер один «джентльменского кодекса», впитанный им с молоком матери, гласил, что джентльмен обязан прежде всего честно вести свои дела. Поэтому, он не давал волю сентиментальным чувствам. Такие авантюристы, как покойный Лемюэль Страферс могли построить хоть миллион обувных магазинов, привлекая для этого капиталы, нажитые нечестным путем. Но истинный джентльмен, по праву считающий себя членом общества старого Нью-Йорка, никогда не позволил бы себе нажить состояние путем обмана. А посему судьба миссис Бьюфорт мало трогала Ачера. Хотя, вне всякого сомнения, ему было жаль Реджину куда больше, чем ее возмущенным родственникам. Но ему казалось, что муж и жена должны быть вместе и в горе, и в радости. Как сказал мистер Леттерблеяр, место жены — подле своего мужа, особенно, когда у него проблемы. Но общество было не на стороне Бьюфорта, а неслыханное поведение его супруги ставило ее на одну доску вместе с ним. Какой бы естественной на первый взгляд ни казалась идея обратиться за помощью к своим родственникам, чтобы спасти семью от бесчестья, она не соответствовала общепринятым нормам поведения.

Служанка-мулатка пригласила миссис Ловелл Мингот в холл, и та вернулась обратно через несколько минут с нахмуренными бровями.

«Она хочет, чтобы я послала телеграмму Элен Оленской. Разумеется, я написала и ей, и Медоре. Но теперь, как выясняется, этого недостаточно. Мне придется срочно телеграфировать Элен и просить ее приехать немедленно».

На минуту воцарилось молчание. Миссис Велланд тяжело вздохнула, а Мэй поднялась из кресла и собрала письма и газеты, разбросанные на полу.

«Полагаю, так и надо поступить», — сказала миссис Ловелл Мингот в надежде, что ей возразят. Но возражать ей никто не стал. Мэй встала посреди комнаты и сказала:

«Разумеется, мы так и сделаем. Бабушка знает, чего хочет, а нам надо выполнять ее желания. Тетушка, хотите я сама напишу ей эту телеграмму? Если она ее вовремя получит, то Элен вероятно, успеет на поезд, который отходит завтра утром».

Она отчетливо произнесла имя своей кузины: казалось, эти чистые звуки издали два серебряных колокольчика.

«Но сейчас ее не отошлешь: Джаспер и посыльный уже отправились на почту с другими письмами и телеграммами».

Мэй повернулась к мужу с улыбкой.

«Но в нашем распоряжении Ньюлэнд, который, конечно, не откажется оказать нам эту услугу. Ты ведь не откажешься отнести на почту эту телеграмму, Ньюлэнд? До обеда еще есть время».

Ачер поднялся, пробормотав, что он, конечно, готов это сделать, и Мэй, усевшись в знаменитое кресло старой Кэтрин из розового дерева, написала телеграмму своим размашистым почерком теннисистки. Дописав последние строчки, она промакнула чернила и вручила телеграмму Ачеру.

«Какая жалость, — заметила Мэй, — что вы с Элен разминетесь в пути! Ньюлэнд, — добавила она, обращаясь к матери и тете, — должен ехать в Вашингтон, чтобы представить одно дело Верховному суду. Дядя Ловелл возвращается завтра вечером, да и бабушке уже полегче, так что не стоит задерживать здесь Ньюлэнда и отвлекать его от работы. Вы согласны?»

Она сделала паузу, ожидая ответа, и миссис Велланд поспешно сказала:

«О, конечно, дорогая! Твоя бабушка этого не потерпела бы».

Когда Ачер покидал комнату с телеграммой в руке, он услышал, как его теща добавила, обращаясь к миссис Ловелл Мингот:

«Но чего ради, она попросила нас отправить эту телеграмму Элен Оленской?»

А Мэй спокойно ответила:

«Возможно, хочет воспользоваться случаем и надавить на нее: в конце концов, ее обязанность быть рядом со своим мужем».

Входная дверь закрылась за Ачером, и он отправился на телеграф.

Глава двадцать восьмая

«Ол-ол… Как пишется эта фамилия?» — переспросила молодая сотрудница телеграфа, расположенного в здании «Вестерн-Юниона». Ачер положил перед ней телеграмму на обитый жестью стол и повторил:

«Оленская, О-лен-ская.»

После чего он склонился над телеграммой, чтобы, в случае необходимости написать печатными буквами те слова, которые у Мэй получились особенно неразборчиво.

«Не часто нью-йоркскому почтамту приходится посылать телеграммы адресатам с такими необычными фамилиями», — раздался голос рядом с ним; обернувшись, Ачер увидел Лоренса Лефертса, невозмутимо покручивавшего ус и делавшего вид, что ему и дела нет до того, что написано в телеграмме.

«Хелло, Ньюлэнд! Так и знал, что застану вас здесь. Только что узнал о сердечном приступе миссис Мэнсон Мингот. Я тут ехал домой и вдруг увидел, как вы повернули на эту улицу, ну и решил спросить, как дела. Надо полагать, вы только что оттуда?»

Ачер кивнул и передал телеграмму девушке.

«Что, очень плохо? — допытывался Лефертс. — Телеграфируете членам семьи? Да уж, конечно, ничего хорошего, раз вы включили в этот список графиню Оленскую».

Губы Ачера задрожали. Ему хотелось съездить кулаком по красивому и нагловатому лицу человека, стоявшего рядом. Но он сдержался и спросил:

«Кто вам дал право так говорить?»

Но Лефертс был уже известен тем, что обычно уклонялся от дискуссий. И на сей раз он удивленно приподнял брови и скорчил кислую мину, которая рассмешила молодую приемщицу телеграмм. Тем самым Лефертс хотел напомнить Ачеру, что свои эмоции на публике нужно сдерживать. Ачер никогда не придавал слишком большого значения установленным обществом правилам, но его импульс причинить Лоренсу Лефертсу физическую боль мгновенно прошел. Столь неуместное упоминание имени Элен Оленской могло быть провокацией со стороны Лефертса.

Молодой человек заплатил за телеграмму, и они вместе вышли на улицу. Ачер, который, наконец, овладел собой, сказал:

«Миссис Мингот намного лучше. Доктор считает, что вообще нет причины для беспокойства».

Тогда Лефертс, изобразив радость на своем лице, поинтересовался, слышал ли Ачер о том, какие слухи ходят о Бьюфорте…

На следующий день во всех газетах появились сообщения о банкротстве Бьюфорта. Они встревожили всех не меньше, чем известие о сердечном приступе, который пережила старая Кэтрин. Но лишь ее близкие знали о существовании таинственной связи между этими двумя событиями; непосвященные же считали, что годы и полнота довели миссис Мингот до удара.

Весь Нью-Йорк тяжело переживал весть о падении Бьюфорта. Как сказал мистер Леттерблеяр, такого тяжелого случая он не припоминал со времен существования его фирмы. Банк продолжал принимать вклады весь день, до того, как было объявлено о его крахе. И поскольку многие клиенты Бьюфорта принадлежали к правящему классу, двуличие банкира находили вдвойне циничным. Если бы миссис Бьюфорт не пыталась «воззвать к коллективному духу милосердия» (выражение было ее собственным), члены общества не ополчились бы так против ее мужа. Когда узнали об этом ее ночном визите к миссис Мэнсон Мингот, все пришли к выводу, что она еще более цинична, чем ее муж. И ей не было оправдания: во всяком случае, ее завистницы не преминули «добить» ее, заклеймив «женой иностранца». Мысль о том, что Бьюфорт был иностранцем, приносила тем, кто не вкладывал деньги в его банк, странное удовлетворение.

Но, в конце концов, родственники Реджины в Южной Каролине примирились с этой ситуацией и, более того, утверждали, что скоро Бьюфорт снова встанет на ноги. Поэтому обществу ничего не оставалось, как «считать дело закрытым» и отдать должное прочности брачного союза Бьюфортов. Все решили, что придется научиться обходиться без Бьюфортов, и вздохнули с облегчением. Конечно, бельмом на глазу у общества были еще старушки Ланнингс, Медора Мэнсон и некоторые другие леди из хороших семейств, которые если бы в свое время послушали мистера Ван-дер-Лайдена…

«Лучшее, что Бьюфорты могут сейчас сделать, — произнесла миссис Ачер, чувствуя себя в роли доктора, ставящего диагноз и назначающего курс лечения больному пациенту: — это уехать и поселиться на небольшом ранчо Реджины в Северной Каролине. Бьюфорт всегда держал лошадей, так пусть разводит их в Северной Каролине! Я бы сказала, что он обладает всеми качествами, необходимыми коноводу».

Все согласились с этими доводами, но мало кого этот вопрос беспокоил по-настоящему.

На следующий день миссис Мэнсон Мингот значительно полегчало: она уже в достаточной степени владела языком, чтобы строго-настрого запретить упоминать в ее присутствии Бьюфортов; а когда ее навестил доктор Бенком, она поинтересовалась, чего это ради Минготы подняли такой шум вокруг состояния ее здоровья.

«Когда люди моего возраста едят по вечерам салат с цыпленком, они вообще могут не проснуться!» — заявила она. И доктор, восприняв это как намек на то, что старой Кэтрин необходимо изменить диету, с молчаливого согласия последней стал искать причину сердечного приступа в расстройстве пищеварения. Но, несмотря на свой властный тон, старая Кэтрин не вполне оправилась от удара. Несколько изменилось и ее отношение к жизни.

Согнувшись под тяжестью лет, она перестала придавать первостепенное значение житейским проблемам (у нее лишь сохранился интерес к сплетням о ее ближайших соседях). Так что выбросить из головы печальное сообщение о постигшем Бьюфортов несчастье не составило ей труда. Впервые она была обеспокоена состоянием собственного здоровья, и даже начала проявлять сентиментальный интерес к членам своей семьи, к которым раньше относилась индифферентно.

В частности, мистер Велланд был, наконец, удостоен ее внимания. Раньше она предпочитала игнорировать своего зятя, и все попытки своей дочери представить его сильным интеллектуалом встречала веселым смехом. Но теперь она проявила к нему живой интерес, как к человеку, страдающему всевозможными заболеваниями. Миссис Мингот даже назначила ему аудиенцию, как только у него спадет температура! Старая Кэтрин лишь теперь поняла, что с температурой шутки плохи.

Через сутки после того, как мадам Оленскую оповестили о болезни бабушки, от нее пришла телеграмма, в которой сообщалось, что графиня готова приехать из Вашингтона вечером следующего дня.

Ачер обедал у Велландов, и вскоре разговор зашел о том, кто отправится встречать Элен в Джерси. Дебаты о дополнительных расходах, которыми семейство Велландов не хотело обременять себя, прошли особенно оживленно. Все согласились с тем, что миссис Велланд не сможет поехать в Джерси, поскольку ей необходимо сопровождать мужа к старой Кэтрин; предоставить свое ландо они тоже не могут, поскольку если мистер Велланд расстроится, увидев еще не окрепшую после сердечного приступа миссис Мингот, его придется везти домой после первых же симптомов переутомления. Сыновья Велландов, разумеется, будут, в это время работать, а мистер Ловелл Мингот — еще в пути (экипаж Минготов заберет его с вокзала).

О том, что Мэй поедет встречать Элен холодным зимним днем, через переправу, в Джерси, не может быть и речи (даже если в ее распоряжении оставалась карета). И, тем не менее, чтобы не нарушать законы гостеприимства в отношении мадам Оленской (этого не потерпела бы старая Кэтрин!), кто-то должен был встретить ее в джерси. «Как это похоже на Элен! — заметила миссис Велланд усталым голосом. — Вечно из-за нее у нас проблемы! Одна за другой!» — сетовала бедная леди. Ей часто приходилось жаловаться на судьбу, и в последнее время эти жалобы были связаны с именем графини Оленской.

«По-моему, доктор Бенком поторопился оповестить всех о выздоровлении мамы: иначе едва ли ей пришла бы в голову эта бредовая идея относительно того, чтобы пригласить Элен. Вот теперь возникла эта дилемма с ее встречей!»

Она почти бездумно произносила эти слова, словно внутри нее прорвало какую-то плотину. А мистер Велланд вдруг насторожился:

«Августа, — начал он, бледнея и кладя вилку на тарелку, — ты и в самом деле полагаешь, что мистер Бенком поторопился? Он что же, отнесся невнимательно к этому случаю, или меня не долечил?»

Теперь настала очередь миссис Велланд побледнеть, как полотно. Она поняла, что допустила непростительную ошибку. Но когда ее благоверный исчерпал весь запас своего красноречия, она нашла в себе силы рассмеяться.

Положив на тарелку еще жареных устриц, она снова прибегла к своему испытанному оружию и произнесла ровным голосом, обращаясь к мужу с обворожительной улыбкой: «Дорогой, и как тебе только такое могло прийти в голову? Я имела в виду, что мама, в конце концов, изменила точку зрения: теперь она считает, что Элен обязана вернуться к мужу. Но не понятно то, что из всех своих внуков (а их ведь шестеро!) она пожелала увидеть именно ее. Странный каприз! Мы не должны забывать, что, несмотря на то, что мама полна жизненных сил, она все-таки пожилая женщина».

Но мистер Велланд продолжал хмуриться. Его больное воображение не давало ему покоя; и он по-своему интерпретировал слова своей супруги.

«Да, твоя мама очень стара, — подхватил он. — И, возможно, Бенком не имеет достаточно навыков в лечении стариков. Как ты сказала, моя дорогая, в пожилом возрасте то одно, то другое. Лет через десять-пятнадцать, вероятно, мне придется подыскать себе другого доктора. Главное, вовремя это сделать!»

Приняв это поистине спартанское решение, мистер Велланд решительно взялся за вилку.

«И тем не менее, ума не приложу, как Элен попадет сюда завтра вечером,» — продолжала миссис Велланд, поднимаясь из-за обеденного стола и направляясь в комнату, украшенную малахитовыми панелями, которая по сути играла роль боковой гостиной. Мебель в ней стояла под чехлами из фиолетового атласа.

«Люблю, когда все спланировано хотя бы на сутки вперед!» — заявила она.

Ачер, между тем, оторвался от изучения небольшого, но впечатляющего полотна, изображавшего двух кардиналов на пиру. Рама у этой картины была эбеновая, восьмиугольная, с ониксовыми медальонами.

«Может быть, мне ее встретить? — предложил он. — Я могу отпроситься из офиса, чтобы перехватить карету Мэй, которую она могла бы прислать к переправе».

Его сердце бешено колотилось в груди, когда он это говорил.

Миссис Велланд облегченно вздохнула, а Мэй, отошедшая было к окну, бросила на него одобрительный взгляд.

«Видишь, мама, мы все спланировали за сутки!» — заявила она, подходя к миссис Велланд, чтобы поцеловать ее в лоб, на который легли морщинки забот.

Карета Мэй ждала ее у дверей дома. Она должна была высадить Ачера на Юнион-сквер, где он мог бы пересесть в дилижанс на Бродвее и добраться до своего офиса. Усевшись в уголке кареты, она сказала:

«Не хочу, чтобы маму снова постигло разочарование, но как же ты сможешь встретить Элен завтра и отвезти ее в Нью-Йорк, если ты собираешься в Вашингтон?»

«Уже не собираюсь», — ответил Ачер.

«Не собираешься? Но почему? Что случилось?» — спросила она, как и полагалось жене, озабоченным голосом, который прозвучал, как серебряный колокольчик.

«Слушание дела отложили».

«Отложили? Как странно! Сегодня утром я случайно увидела записку от мистера Леттерблеяра для мамы. В ней сообщалось, что он отправляется завтра в Вашингтон на заседание Верховного суда. Там должно состояться слушание какого-то дела, не того ли, которое ты курируешь?»

«О, возможно, они снова все переиграли. Но, сама понимаешь, весь офис туда поехать не может. Так что, по-видимому, Леттерблеяр решил отправиться сам».

«Так, выходит, слушание дела не переносится?» — продолжала допытываться Мэй с таким упорством, ей не свойственным, что кровь прихлынула к щекам Ачера. Он был явно смущен ее нетрадиционным поведением.

«Нет, но документы моего клиента пока еще не готовы», — ответил он, проклиная тот день, когда ему пришлось солгать Мэй относительно причины своей поездки в Вашингтон; он вспоминал, где ему приходилось читать о том, что умные лжецы приводят доказательства, а умнейшие — нет. Его не столько беспокоило то, что он сказал ей неправду, сколько ее старания не показывать, что она уличила его во лжи.

«Если я и поеду, то позже: тем лучше для твоей семьи», — продолжал он, стараясь прикрыть сарказмом свое смущение. Он почувствовал, что Мэй неотрывно смотрит на него, и взглянул ей прямо в глаза, чтобы она не подумала, что он избегает ее взгляда. На секунду их взгляды встретились, и, возможно, они прочли в глазах друг друга больше, чем хотели сказать.

«Да, тем лучше для нас всех, — весело согласилась она. — Ты ведь теперь можешь встретить Элен! Мама очень обрадовалась, когда ты пообещал это сделать».

«Я счастлив, что могу быть вам полезен!»

Карета остановилась, и когда Ачер сошел на мостовую, Мэй, наклонившись к нему, взяла его за руку и тихо сказала:

«До свидания, дорогой!»

Глаза ее казались небесно-голубыми и блестели, словно их застилали слезы.

Ачер повернул за угол и пересек Юнион-сквер, повторяя про себя, как заклинание:

«От Джерси до старой Кэтрин всего два часа езды! От Джерси до старой Кэтрин всего два часа езды, но может быть и больше!»

Глава двадцать девятая

Голубая карета Мэй, с которой еще не успели снять свадебные украшения, встретила Ачера у паромной переправы и благополучно доставила его на Пенсильванский вокзал в Джерси.

День был снежный и пасмурный и в здании вокзала горели газовые рожки. Ачер вышел на платформу и стал ждать экспресса из Вашингтона; он вспомнил, что кто-то рассказывал ему о том, что планируется построить туннель под Гудзоном, чтобы все поезда из Пенсильвании направлялись прямо в Нью-Йорк. Скорее всего, это был очередной прожект, подобный тем «чудесам тысячи и одной ночи», которые предусматривали строительство кораблей, способных пересекать Атлантику за неделю, и изобретение летающего аппарата, освещенного электрическим светом, и беспроводного телефона. В любом случае, в обозримом будущем это было вряд ли возможно.

«Мне все равно, когда реализуются все эти проекты, — думал Ачер. — Но почему бы им не поторопиться со строительством туннеля?»

В своих мальчишеских грезах он увидел, как мадам Оленская сойдет с поезда, немного усталая после дальней дороги, и он увидит ее лицо среди десятка чужих лиц. Потом он возьмет ее за руку и поведет к карете, и они медленно поедут на пристань по заледенелой набережной, заполненной телегами с грузом и экипажами, чьи возницы буду подхлестывать спотыкающихся лошадей и стараться перекричать друг друга. Затем они въедут на паром и проведут в молчании первые минуты, наслаждаясь близостью и одиночеством. И им покажется, что заснеженная земля, уплывающая вдаль, затмила собой солнце…

Ему хотелось столько всего сказать ей, но он не знал, с чего начать и как сделать речь свою красноречивой…

Вскоре раздался стук колес, и поезд медленно пополз к платформе, как сытый питон — в свое логово. Ачер начал пробираться сквозь толпу, усердно работая локтями и не сводя взгляда с окон поезда, мелькавших перед ним. Вагоны были приподняты высоко над землей, и ему приходилось задирать голову вверх. И вдруг он увидел бледное и взволнованное лицо мадам Оленской, и снова с ужасом поймал себя на том, что её нежные черты стерлись из его памяти.

Они встретились, и руки их соединились. Ачер долго не хотел их отпускать, но потом вынужден был сказать: «Что ж, идемте. Сюда, пожалуйста! Карета ждет нас».

После этого все пошло так, как Ачер предполагал. Он помог ей разложить вещи в карете, и сообщил, что ее бабушка выздоравливает, а Бьюфорт, наоборот, идет ко дну. Когда он поведал ей о его безнадежной ситуации, графиня мягко сказала: «Бедная Реджина!» Он был поражен этим проявлением гуманизма с ее стороны. Между тем их карета миновала здание вокзала и выехала на набережную. Мимо них проезжали телеги с углем, проносились испуганные лошади и медленно тянулись другие экипажи. Элен закрыла глаза, чтобы не видеть всей этой кутерьмы, и сжала Ачеру руку.

«Все же я так волнуюсь за бабушку!» — сказала она.

«Нет, нет, ей уже намного легче, — смотрите, Элен, наконец-то виден „просвет в облаках“! Скоро кончатся все эти лошади и повозки!» — воскликнул он, как будто это имело такое уж большое значение. Ее рука лежала в его руке, и когда карета спускалась на паром по сходням, он низко склонился над ней и снял плотно облегавшую ее коричневую перчатку. Затем он коснулся губами ее ладони, словно это была реликвия. Она слегка улыбнулась и убрала руку.

«Вы не ждали меня сегодня?» — вздохнул он.

«О, нет!»

«Я собирался отправиться в Вашингтон, чтобы встретиться с вами. Уже все было готово к моему отъезду, и мы спокойно могли разминуться в поездках!»

«О!» — воскликнула она, потрясенная тем, что они могли не увидеться.

«Представляете, я никак не мог вспомнить ваше лицо!»

«Не могли вспомнить мое лицо?»

«Я не то хотел сказать. Ну как мне вам объяснить? Всегда так происходит, когда мы с вами долго не видимся».

«О, да! Я знаю, знаю!»

«Так и с вами происходит нечто подобное?» — воскликнул он. Отвернувшись от него и глядя в окно, Элен кивнула.

«Элен-Элен-Элен!»

Она не проронила ни слова, и он тоже замолчал. За окном сгущались снежные сумерки. «Интересно, чем она занималась все эти четыре долгих месяца? — думал он. — Как мало мы, все-таки, знаем друг о друге!»

Драгоценные мгновения утекали, как сквозь пальцы, но у молодого человека из головы вылетело все, что он собирался ей сказать. Единственное, что ему оставалось, это размышлять о том, как они далеки и как близки. Об этом свидетельствовал тот факт, что они, сидя рядом, не могли смотреть друг другу в глаза.

«Какая превосходная карета! — воскликнула она, внезапно отворачиваясь от окна. — Она принадлежит Мэй, не так ли?»

«Да».

«Значит, это она прислала вас встретить меня? Как мило с ее стороны!»

Секунду он помедлил, а потом внезапно сказал:

«Секретарь вашего мужа встречался со мной в Нью-Йорке после того, как мы вернулись из Бостона».

В своей кратком письме Ачер намеренно не упоминал о визите мистера Ривьера, и он вообще не собирался ей о нем рассказывать. Но когда она напомнила ему, что они едут в карете его жены, молодой человек в отместку поведал ей об этом визите. Он решил проверить, будет ли у нее такая же реакция на Ривьера, как у него — на Мэй?

Но как обычно в тех случаях, когда он собирался вывести ее из равновесия, она отреагировала совершенно спокойно и, как ему показалось, совсем не удивилась. Из всего этого он сделал вывод, что мадам Оленская состоит с Ривьером в переписке.

«Так месье Ривьер навестил вас в Нью-Йорке?»

«Да, а вы разве не знали об этом?»

«Нет», — просто ответила она.

«Но, как мне кажется, вас это не удивило».

Элен колебалась несколько мгновений, а потом сказала:

«Но почему я должна удивляться? В Бостоне месье Ривьер рассказывал мне о том, что знаком с вами. Вы познакомились в Англии, не так ли?»

«Элен, я должен спросить у вас одну вещь».

«Да».

«Я хотел задать вам этот вопрос после встречи с ним, но не смог этого сделать в письме. Это Ривьер помог вам тогда бежать?» Его сердце готово было выпрыгнуть из груди. Отнесется ли она к этому очередному вопросу с тем же спокойствием?

«Да, я многим ему обязана», — ответила она, и голос ее прозвучал ровно, не дрогнув.

Элен говорила так просто и естественно, что его сомнения сразу развеялись. Еще раз она дала ему понять в деликатной форме, что он напрасно завел эту старую песню.

«Думаю, вы одна из самых честных женщин, которых мне приходилось видеть!» — воскликнул он.

«Вовсе нет! Но, может быть, я чуточку поспокойнее их всех!» — ответила она, улыбнувшись.

«Называйте это, как угодно. И все же, на многие вещи вы смотрите точно так же, как они!»

«Ничего не поделаешь! Мне пришлось взглянуть в глаза Горгоне!»

«Но, к счастью, вы не ослепли и не превратились в камень! Вы убедились в том, что она — просто старая медуза, вот и все!»

«Она никого не ослепляет: но при взгляде на нее высыхают слезы!»

Очередной вопрос замер у него на устах: ответ поразил его своей глубиной. Паром медленно причалил к берегу и с глухим стуком ударился о груду якорных цепей. Карета покачнулась, и Ачер с мадам Оленской оказались совсем рядом друг с другом. Молодой человек весь затрепетал, ощутив прикосновение ее плеча и обвил рукой ее стан.

«Если вы не слепая, то должны видеть, что так больше не может продолжаться!»

«Что не может?»

«Быть рядом с вами и чувствовать, что мы так далеки!»

«Вы правы. Вам не следовало приезжать сегодня!» — она вдруг прижалась к его груди и, обвив шею руками, поцеловала в губы. В тот же момент карета начала свое движение, газовый рожок, освещавший набережную, пролил свет им в окно. Элен отстранилась и они сидели неподвижно до тех пор, пока карета пробивалась сквозь сплошной поток экипажей. Когда они выехали на улицу, Ачер начал быстро говорить:

«Элен, не бойтесь меня: вам незачем забиваться в угол! Поцелуй украдкой это не то, чего я хочу. Заметьте, я даже не коснулся вашего рукава! Не думайте, что я хочу свести наши отношения к пошлой любовной возне по углам! Вчера я не смог бы вам сказать из всего этого и половины, потому что когда нас разделяет расстояние, и я предвкушаю встречу с вами, мои мысли не слушаются меня, и голова словно горит в огне. Но вот мы встречаемся, и вы превосходите все мои ожидания, и для меня не достаточно провести час или два наедине с вами, от случая к случаю, глядя на вас украдкой и всякий раз, думая о том, что моя мечта осуществится!»

Несколько секунд она молчала, а потом тихо спросила:

«О какой мечте вы говорите?»

«Вы не догадываетесь?»

«О нас с вами? — внезапно она расхохоталась. — Нечего сказать, хорошее вы выбрали для этого местечко!»

«Так вам претит то, что мы возвращаемся с вами в Нью-Йорк в карете моей жены? Может быть, нам выйти и пойти пешком? Не хотите прогуляться по снегу?»

Элен снова рассмеялась:

«Нет, я не хочу идти пешком: для меня сейчас главное — это добраться поскорее к бабушке. А вы сидите подле меня и рассказывайте не о ваших мечтах, а о том, что произошло с вами в реальной жизни».

«Не знаю, что вы подразумеваете под словом реальность. Для меня эта жизнь начинается лишь тогда, когда вы рядом».

Элен долго молчала, пока карета сворачивала в темный переулок и ехала в сторону Пятой Авеню, освещенной прожекторами.

«Так ваша мечта заключается в том, что я должна стать вашей любовницей, если не могу быть вашей женой?» — спросила она.

Жестокость этого вопроса поразила его. Дамы его круга старались не употреблять это слово в разговоре, — каким бы выразительным оно им не казалось. Ачер заметил, что мадам Оленская произнесла его так непринужденно, словно оно являлось неотъемлемой частью ее вокабуляра. Он невольно задумался о том, не наследие ли это ее горького прошлого. Молодой человек вздрогнул и поспешно сказал:

«Я хотел бы… я хочу перенестись вместе с вами в такой мир, где подобные категории не существуют, и где мы будем открыто любить и жить друг для друга. Все остальное перестанет для меня существовать.»

Элен глубоко вздохнула, а потом опять расхохоталась.

«Хотелось бы мне знать, друг мой, где такая страна? Вы там, часом, уже не были?» — насмешливо поинтересовалась она и, поскольку он не ответил, продолжала: «Слишком многие пытались найти ее; но поверьте мне, почему-то не доезжали до нее и обосновывались в таких местах, как Булонь, Пиза и Монте-Карло. Нельзя сказать, что там был другой мир, — скорее, другая обстановка. Все там казалось проще и естественнее, чем в тех местах, из которых они прибыли».

Ачер не помнил, чтобы когда-нибудь она говорила с ним в таком тоне; он вспомнил одну ее фразу и заметил:

«Да, Горгона Медуза осушила ваши слезы!»

«И открыла мне глаза. Напрасно говорят, что она ослепляет людей. Как раз наоборот: она помогает им прозреть и выводит из темноты на свет! В китайской мифологии, кажется, тоже есть подобные божества. Во всяком случае, должны быть. О, поверьте мне, Ньюлэнд, это маленькая, жалкая страна!»

Карета пересекла Сорок вторую улицу: рысаки Мэй, напоминавшие своим крепким телосложением кентуккийских, мчали их на север города. Ачеру казалось, что они впустую потратили слова и драгоценные минуты.

«Так что вы думаете с нами будет дальше?» — спросил он.

«С нами? Но ведь нас, как таковых нет, в узком смысле слова! Мы близки друг к другу только тогда, когда наши миры не пересекаются! Это и есть наша реальная жизнь. Иными словами, вы — Ньюлэнд Ачер, муж кузины Элен Оленской, пытающейся стать счастливой за спинами людей, которые ей доверяют».

«Стоит ли сейчас говорить об этом?» — вздохнул Ачер.

«Именно сейчас и стоит! Вы когда-нибудь думали об этом всерьез? Так не пора ли, наконец, подумать?» — сказала она холодно.

Ачер сидел молча, потрясенный ее словами, которые жгли его, как раскаленное железо. Затем он нащупал в темноте маленький колокольчик, которым подавали сигналы кучеру. Он вспомнил, что Мэй обычно звонила дважды, когда хотела остановиться. Молодой человек позвонил, и карета остановилась возле тротуара.

«Почему мы остановились? Мы же еще не доехали до бабушкиного дома!» — воскликнула мадам Оленская.

«Я знаю. Я должен сойти здесь», — пробормотал он, открывая дверцу и спрыгивая на тротуар. В свете фонарей он увидел, как побледнело ее лицо, и она сделала инстинктивное движение, стараясь удержать его. Ачер затворил дверцу кареты и секунду стоял, прислонившись к окну.

«Вы правы. Я не должен был приезжать за вами сегодня», — сказал он, понизив голос, чтобы не услышал кучер. Элен наклонилась вперед и хотела уже что-то сказать, но Ачер уже дал команду кучеру, чтобы тот трогал. Карета поехала дальше, а он стоял и смотрел, пока она не скрылась за углом. Снегопад прекратился и поднялся колючий ветер, который бил его прямо в лицо. Внезапно он ощутил что-то холодное и твердое на щеках и понял, что это были замерзшие на ветру слезы.

Молодой человек засунул руки в карманы и зашагал по Пятой Авеню по направлению к своему дому.

Глава тридцатая

В тот вечер, когда Ачер спустился вниз к ужину, он обнаружил, что гостиная пуста. Им с Мэй предстояло ужинать вдвоем: все приглашения были отменены до полного выздоровления миссис Мэнсон Мингот. И поскольку Мэй из них двоих была самой пунктуальной, он немного удивился, что она не пришла раньше него. Он знал, что его жена дома, поскольку слышал, как она ходит по комнате; и молодой человек размышлял над тем, что могло ее задержать.

Ачер специально заставлял себя думать об этом, чтобы вернуться в реальный мир. Порой ему казалось, что он начинает понимать истинную причину пристрастия своего тестя к бытовым мелочам. Может быть, в былые времена и его посещала мечта, и он молил, чтобы боги домашнего очага вразумили его.

Когда Мэй, наконец, появилась, Ачеру показалось, что вид у нее был усталый. На ней было надето узкое кружевное платье с глубоким вырезом, которое она обычно одевала дома. Волосы ее были собраны в невысокий пучок, а лицо осунулось и выглядело очень бледным. Но она по своему обыкновению нежно улыбнулась мужу, и ему показалось, что глаза ее такого же небесно-голубого цвета, как и накануне вечером.

«Что-нибудь случилось, милый? — спросила она. — Я ждала тебя у бабушки, но Элен приехала одна и сказала, что высадила тебя на углу Пятой Авеню потому, что ты торопился по делам. Надеюсь, ничего неприятного не произошло?»

«Я просто-напросто забыл там письма и решил забрать их до ужина».

«О! — произнесла Мэй и через несколько секунд добавила: — Жаль, что ты не приехал к бабушке! Но, конечно, если эти срочные письма…»

«В том-то и дело, — немного раздраженно сказал он, удивленный ее настойчивостью. — А, кроме того, я полагал, что мне вообще незачем ехать к твоей бабушке. Я же не знал, что ты у нее!»

Мэй отвернулась и встала, чтобы посмотреться в зеркало, висевшее над камином. Она подняла свою длинную руку, чтобы поправить выбившуюся прядь непокорных волос, и Ачер был поражен тем, что ее движения перестали казаться ему изящными и эластичными. Неужели, думал он, монотонность их жизни оставила свой отпечаток и на ней? А потом он вдруг вспомнил, что утром, когда он уже спускался по лестнице, чтобы уходить, Мэй окликнула его и попросила заехать к бабушке, чтобы они с ним вместе могли вернуться домой. И он, на лету, весело крикнул ей: «Да!», но потом, поглощенный своими мечтами, совсем позабыл об обещании. И теперь его мучили угрызения совести. Ему было обидно еще и потому, что такая оплошность с ним произошла впервые за последние два года. Все это время, со дня их свадьбы, он жил так, словно все еще продолжался их «медовый месяц»; он старался не обращать внимания на трения, периодически возникавшие между ними. Когда Мэй была чем-то недовольна (а такое случалось время от времени) и заявляла ему об этом, он старался обратить все в шутку. Но сейчас она упорно молчала и скрывала свои воображаемые раны под спартанской улыбкой.

Чтобы скрыть свое раздражение, Ачер спросил ее о том, как себя чувствует миссис Мингот. Мэй ответила, что бабушке значительно лучше, но ее взволновала последняя сплетня, связанная с именем Бьюфорта.

«Что же говорят?»

«Похоже, они собираются остаться в Нью-Йорке. Кажется, он нашел себе место в какой-то страховой компании. Они сейчас подыскивают себе небольшой особняк».

Абсурдность этой новой выходки была понятна без слов, и они молча начали есть. Во время ужина говорили об обычных вещах, но Ачер заметил, что Мэй не упоминала в его присутствии имени мадам Оленской. Она не стала рассказывать ему о том, как старая Кэтрин приняла графиню. И несмотря на то, что так ему, безусловно, было легче разговаривать с ней, его не покидало беспричинное беспокойство.

Кофе они отправились пить в библиотеку, где Ачер с наслаждением затянулся сигарой и раскрыл один из трактатов Мичерлиха. Он предпочитал читать по вечерам научную литературу, потому что стоило ему взять в руки томик стихов, как Мэй принималась упрашивать его почитать ей вслух.

Нет, его нисколько не раздражал звук собственного голоса. Просто он хотел избежать ее комментариев: всякий раз она позволяла себе критиковать то, что он читал. Когда они еще были помолвлены, Мэй (как ему теперь начало казаться) попросту повторяла его собственные слова во всех разговорах, но после свадьбы он перестал высказывать ей свою точку зрения по разным вопросам, и она смело начала высказывать свою, раздражая его при этом безмерно.

Увидев, что Ачер раскрыл трактат по истории, Мэй достала корзинку с рукоделием и, придвинув кресло поближе к лампе с зеленым абажуром, принялась вышивать подушку для его софы. Мэй нельзя было назвать искусной рукодельницей: ее большие руки как нельзя лучше подходили для занятий греблей и спортивных игр на открытом воздухе; но поскольку другие жены вышивали своим мужьям подушки, она не хотела от них отставать и пыталась тем самым продемонстрировать свою преданную заботу о нем.

Мэй сидела от него так близко, что Ачеру стоило только поднять глаза, как он видел перед собой ее, согнувшуюся над пяльцами; ее согнутые в локтях руки были наполовину обнажены, и Ачер наблюдал за тем, как ее пальцы медленно обрабатывают холст. На одном из пальцев левой руки Ачер заметил тот самый перстень с сапфиром, который он подарил ей еще до свадьбы. Перстень соседствовал с широким обручальным кольцом, и когда Ачер смотрел на ее открытый лоб, освещенный светом лампы, он с каким-то внутренним испугом думал, что ему всегда будет известен строй ее мыслей; пройдут годы, и она ни разу не удивит его нестандартным поведением, оригинальной идеей, проявлением слабости, жестокости и других чувств, свойственных раскрепощенной личности.

Мэй старалась казаться ему поэтичной и романтичной, пока он за ней ухаживал. Но после свадьбы необходимость в этом отпала: дело было сделано. Теперь она постепенно превращалась в копию своей матери, а из Ачера исподволь старалась сделать второго мистера Велланда. Ачер захлопнул книгу и встал. Она тут же подняла голову.

«Что с тобой?»

«Ничего. В комнате душно: мне нужен глоток воздуха!»

В свое время он настоял на том, чтобы библиотечные шторы были подвешены на кольцах, а не прибиты гвоздями к позолоченной оконной раме, как кружевные занавески в гостиной. Это позволяло свободно открывать и закрывать их по вечерам. Молодой человек распахнул окно и выглянул на улицу, подставляя лицо ледяному ветру. Это давало ему возможность не смотреть на Мэй, сидевшую за столом под лампой с зеленым абажуром; он смотрел на крыши других домов и каминные трубы, представляя себе, как протекает под ними жизнь. Он думал о других городах, о далеких странах, и эти мысли успокаивали его, и ему становилось легче дышать.

Он простоял так, глядя в темноту несколько минут и услышал, как она позвала его:

«Ньюлэнд! Закрой окно! Я не хочу увидеть твою преждевременную смерть!»

Ачер закрыл окно и повернулся к ней.

«Не стоит волноваться! — сказал Ньюлэнд, и про себя добавил: — Да я уже живой труп! Я умер несколько месяцев тому назад».

Но внезапно в его мозгу пронеслась шальная мысль. А что, если это она мертва? И он поймал себя на том, что хочет этого: хочет, чтобы она умерла — и как можно скорее! — и освободила его. Он был настолько потрясен этим сильнейшим желанием, которое открыл в себе, что не сразу осознал всю чудовищность этой мысли. Его больная душа ухватилась за нее, как утопающий — за соломинку. Да, Мэй может умереть — все люди смертны. Умирают молодые и здоровые, — такие, как она. Мэй должна умереть и освободить его.

Она подняла глаза, и он увидел, как они расширились. Должно быть, она заметила, что он как-то странно на нее смотрит.

«Ньюлэнд, ты в порядке?»

Он отрицательно покачал головой и направился к своему креслу. Она снова склонилась над вышиванием, и когда он проходил мимо нее, то положил свою ладонь ей на голову.

«Бедняжка Мэй!» — сказал он.

«Бедняжка? Но почему?» — спросила она, нервно засмеявшись.

«Потому что всякий раз, когда я открою окно, ты будешь беспокоиться!»

Несколько мгновений она сидела неподвижно, а потом тихо ответила, склонив голову над пяльцами:

«Я никогда не буду беспокоиться, если меня не покинет уверенность в том, что ты счастлив!»

«О, моя милая! Но я никогда не смогу быть счастливым, если ты мне не позволишь открывать окна!»

«В такой холодный вечер?» — спросила она, и Ачер со вздохом уткнулся в книгу.

Прошла неделя. От мадам Оленской не было никаких новостей. Ачеру почему-то казалось, что в его присутствии нарочно не упоминается ее имя. Он не пытался увидеться с ней. Пока графиня сидела в бдительно охраняемой слугами спальне старой Кэтрин, под прицелом проницательных глаз почтенной леди, это было невозможно.

Он считал ситуацию такой непредсказуемой, что дал полную свободу своим мыслям, надеясь найти разумное решение. И тот, как ему тогда казалось, единственный выход, о котором он подумал, стоя у окна и ощущая на себе дыхание ледяного ветра, потряс его своей чудовищной простотой. Ему оставалось только ждать.

И вот Мэй сообщила ему, что миссис Мэнсон Мингот хочет его видеть. В этом не было ничего удивительного, поскольку состояние здоровья пожилой леди улучшилось, а она чуть ли не в открытую заявляла, что всем своим внукам предпочитает Ачера. Мэй передала ему это с нескрываемым удовольствием: она гордилась тем, что старая Кэтрин так высоко ценила ее мужа. Затем последовала секундная пауза, и Ачер почувствовал, что ему надо что-то сказать.

«Вот и отлично. Съездим к ней сегодня днем?»

Мэй вся просияла, но ответила сдержанно:

«Поезжай один. Когда к бабушке приезжает сразу много народу, это ее беспокоит».

Сердце Ачера готово было выпрыгнуть из груди, когда он звонил в дверной звонок дома старой миссис Мингот. Он и не мечтал о том, что сможет поехать один. Неожиданно все устроилось, и Ачер надеялся, что ему предоставляется случай побеседовать с графиней Оленской наедине. Он так долго ждал, когда у него появится такая возможность! И вот, терпение его было вознаграждено, и он стоял у порога дома старой миссис Мингот. Там, за дверью ее спальни, задернутой желтой шелковой портьерой, несомненно ждала его Элен. Еще несколько мгновений, и он увидит ее, и они успеют поговорить прежде, чем она поведет его к выздоравливающей. Ачер хотел задать ей лишь один вопрос.

«От того, как она на него ответит, — думал он, — будут зависеть все мои дальнейшие действия».

Его всего-навсего интересовало, когда она намерена вернуться в Вашингтон. В ответе на этот вопрос она ему вряд ли бы отказала.

Но в холле его встретила служанка-мулатка. Ее белые зубы блеснули, как клавиатура рояля. Она повела его к старой Мингот, отворив дверь в спальню.

Пожилая леди сидела в своем монументальном, как императорский трон, кресле рядом со своей постелью. Позади нее стояла тумбочка из красного дерева, на которой горела бронзовая лампа под стеклянным абажуром, прикрытым сверху зеленой папиросной бумагой. В комнате не было видно ни одной книги или газеты. Что касается рукоделия, то миссис Мингот презирала это «дамское занятие», считая его помехой во время разговоров.

Ачер не заметил, чтобы ее болезнь отразилась на ее внешнем виде. Пожалуй, лицо было бледнее, чем обычно, и темные тени залегли между жировых складок. В своем накрахмаленном чепце, завязанном на бант под двойным подбородком, она казалась ожившим портретом какой-нибудь своей достопочтенной предшественницы, которая не прочь была устроить себе праздник желудка. Миссис Мингот была одета в свободный фиолетовый халат и муслиновую шаль.

Она протянула ему свою маленькую ручку, которая до этого покоилась среди складок ее халата, как спящий сурок, и крикнула служанке: «Никого ко мне не впускайте! Если мои дочери позвонят, скажите им, что я сплю».

Мулатка исчезла за дверью, и пожилая леди повернулась к Ачеру.

«Не пугайтесь, мой милый: у меня ужасный вид! — сказала она весело, расправляя на своей необъятной груди складки кружев. — Мои дочери сказали, что в моем возрасте это не так уж важно! Как будто уродство не следует скрывать!»

«Моя дорогая миссис Мингот, вы сегодня необычайно хороши!» — ответил Ачер в том же ключе. Она откинула голову на подушки и расхохоталась.

«Но не так хороша, как Элен! — сказала она, заговорщически подмигивая Ачеру, и прежде чем он успел что-либо ответить, спросила: — Она и в самом деле была неотразима, когда вы везли ее из Джерси?»

Молодой человек рассмеялся, а пожилая леди продолжала:

«Это потому она высадила вас, что вы ей так прямо и сказали? В мои годы мужчины считали своим долгом говорить дамам подобные вещи!»

Миссис Мингот усмехнулась и сказала почти вопросительно:

«Жаль, что она не вышла за вас замуж! Я всегда ей об этом говорила. Это бы сняло с меня головную боль! Но разве внучки думают о том, что нужно щадить бабушкины нервы?»

Ачер уже подумал было, что от болезни рассудок ее помутился, но она вдруг прервала самое себя и сказала:

«Так или иначе, все уже решено: Элен останется со мной, что бы ни говорили остальные члены семейства! Еще немного, и я готова была бы упасть перед ней на колени, чтобы удержать ее. Не знаю, смогу ли я в последующие двадцать лет так же спокойно определять, где находится пол!»

Ачер не проронил ни слова, и миссис Мингот продолжала:

«Несомненно, вам известно, что все они — Ловелл, Леттерблеяр и Августа Велланд требовали, чтобы я задержала Элен здесь и ограничивала ее свободу до тех пор, пока она не вернется к Оленскому. Они думали, что им удалось убедить меня! Тогда еще этот секретарь явился с последним „ультиматумом“ графа: надо сказать, красивые он выдвигал предложения! В конце концов, брак — это одно, а деньги — совсем другое! Вот я и не знала, что ответить ему, — она прервала свою речь и перевела дыхание, как если бы она делала над собой усилие, чтобы продолжать. — Но в ту минуту, как я взглянула на Элен, я сказала: „Птичка моя! Закрыть тебя снова в золотой клетке? Никогда!“ И мы решили, что она останется здесь и будет няньчиться со своей старенькой бабушкой, пока она еще жива… Конечно, это — не очень-то заманчивая перспектива, но Элен не возражает. И я не замедлила сообщить Леттерблеяру, что мы тут будем присматривать за ней».

Молодой человек чувствовал, как кровь пульсирует в его венах. Но поскольку Ачер был смущен чрезвычайно этим неожиданным разговором, он поначалу не понимал, что сулит ему эта новость: радость или печаль. Он уже настроился на то, чтобы осуществить свой план, и теперь ему сложно было перестраиваться. Но внезапно ему пришло в голову, что такой поворот событий значительно все упрощает и перед ним открываются новые возможности. То, что Элен согласилась переехать к своей бабушке могло означать лишь одно: она не может его оставить. Это был ее ответ на его призыв: открыто она не призналась ему в этом, но предприняла полумеры. И он вздохнул с облегчением, сравнивая себя с человеком, который был готов все поставить на карту, но вдруг выяснилось, что в этом нет необходимости. Он почувствовал, как в него вливаются новые силы и оказывают на него наркотическое действие.

«Она не могла уехать! — воскликнул он и добавил: — Это было бы ошибкой».

«О, дорогой, я всегда знала, что ты — на ее стороне! Именно поэтому я и послала за тобой сегодня! А твоей хорошенькой жене, когда она хотела приехать сюда вместе с тобой, я сказала: „Нет уж, милочка моя! Мне не терпится повидаться с Ньюлэндом. И в конце концов, дай ты нам посплетничать наедине!“» — пожилая леди откинулась на подушки, насколько ей позволял ее двойной подбородок, и смотрела на него широко раскрытыми глазами.

«Готовьтесь к тому, — сказала она, — что нам придется выдержать целую битву: они ведь не хотят, чтобы Элен здесь задержалась! Они считают, что я слишком стара, слишком больна и слишком слаба, чтобы взять на себя заботу о ней. Это верно, у меня слишком мало сил, чтобы бороться с ними, так что вам придется это делать самому».

«Мне?» — заикаясь, переспросил молодой человек.

«Вам. А почему бы и нет?» — сказала она, и взгляд ее круглых глаз вдруг пронзил его, точно кинжал. Ее ручка соскользнула с подлокотника и вцепилась в его руку маленькими хищными ногтями.

«Почему нет?» — повторила она настойчиво.

Ачер под ее пристальным взглядом медленно приходил в себя.

«Боюсь, что на меня нельзя положиться: я всего лишь пешка в этой игре».

«Да, но вы же, мистер Ачер, партнер Леттерблеяра, не правда ли? Так вы могли бы натравить его на них! Если вам самому не захочется ввязываться в драку!»

«Дорогая миссис Мингот! Прошу вас, займитесь этим делом самостоятельно! А если потребуется моя помощь, я всегда готов ее оказать вам», — сказал он.

«Тогда мы спасены! — облегченно вздохнула она; и, откинув голову на подушки, улыбнулась ему загадочной улыбкой умудренной житейским опытом основательницы рода. — Я знала, что вы поддержите нас! Когда обсуждался вопрос о том, что Элен необходимо отправиться обратно в Европу, о вашем содействии в этом деле ничего не говорилось».

Ачер вздрогнул, пораженный ее проницательностью. Ему хотелось спросить: «А имя Мэй при этом упоминалось?» Но он предпочитал ничего не говорить.

«А мадам Оленская? Когда я могу с ней увидеться?» — спросил он.

Пожилая леди закатила глаза и хихикнула.

«Только не сегодня! Сегодня одна, завтра — другая… Мадам Оленской сейчас нет дома».

Ачер покраснел от разочарования, а старая Кэтрин продолжала:

«Друг мой, она отправилась в своем экипаже навестить Реджину Бьюфорт».

Она немного выждала, чтобы понаблюдать, какое действие эти слова окажут на Ачера, и затем продолжала:

«Вот так она со мной обращается! На следующий день после своего приезда сюда она надела свою самую лучшую шляпку и сказала мне совершенно невозмутимо, что собирается заехать к Реджине Бьюфорт. „Кто такая? Почему не знаю?“ — сказала я, а Элен мне ответила: „Она — твоя родственница и самая несчастная в данный момент женщина!“

„Она — жена подлеца!“ — возразила я.

„Так же, как и я, — заметила Элен, — А еще все члены моей семьи хотят, чтобы я к нему вернулась!“

Крыть мне было нечем, и я отпустила ее. Она сказала, что весь день моросит холодный дождь и попросила у меня экипаж, чтоб ей не пришлось идти пешком. Вначале я думала, что насчет Реджины — это она пошутила.

„Так зачем тебе экипаж?“ — спросила я ее, и она ответила: „Я же сказала, что хочу проведать свою кузину Реджину!“ Тут я выглянула в окно и убедилась, что небо ясное, и на землю не упала ни одна капля дождя. Но я поняла ее и позволила ей воспользоваться своим экипажем… В конце концов Реджина — храбрая женщина, как и Элен. А я, между прочим, ценю храбрость в людях превыше всего».

Ачер наклонился низко и поцеловал маленькую ручку, которая все еще лежала на его руке.

«Ой-ой-ой, молодой человек! Вам сейчас казалось, что вы целовали руку своей жены, надеюсь?» — спросила старая Мингот своим старческим голосом с хрипотцой; и когда он поднялся, чтобы уходить, она прокричала ему вдогонку: «Передавай ей привет от меня! Но о нашем с тобой разговоре — молчок!»

Глава тридцать первая

Ачер был ошеломлен теми новостями, о которых сообщила ему старая Кэтрин. Естественно, что мадам Оленская поторопилась приехать по первому зову своей бабушки; но то, что она решила остаться под ее крышей трудно было объяснить, — тем более что здоровье старой Мингот значительно улучшилось.

Ачер не сомневался, что это ее решение никак не связано с ее финансовыми проблемами. Он точно знал ту скромную сумму, которую граф Оленский выделил ей после того, как они расстались. Если бы ее бабушка отказалась содержать ее, мадам Оленской не на что было бы жить, — по крайней мере, жить по стандартам Минготов. Поскольку Медора Мэнсон потеряла свои сбережения, обе дамы оказались в тяжелой ситуации. Вероятно, они едва сводили концы с концами. И все же Ачер нисколько не сомневался, что мадам Оленская приняла предложение своей бабушки из иных соображений.

Элен была щедра и пренебрежительно относилась к деньгам; будучи женой графа Оленского она в них не нуждалась. В то же время, она могла обходиться без многих вещей, которые Минготы причисляли к вещам первой необходимости. Миссис Ловелл Мингот с миссис Велланд часто обсуждали парадоксальное равнодушие Элен Оленской к баснословным богатствам, которые ее окружали во дворцах графа Оленского. Более того, Ачер прекрасно знал, что вот уже несколько месяцев Элен не получает от графа денег. И все же она не предприняла ни единой попытки добиться финансовой поддержки со стороны своей бабушки. А посему, если она приняла это решение, то значит была особая причина.

И за ответом на этот вопрос ему не пришлось далеко ходить. Когда они ехали из Джерси, Элен сказала Ньюлэнду, что они должны жить с ним отдельно; но в тот момент ее голова лежала у него на груди. Он знал, что Элен не стала бы опускаться до пошлого кокетства. Просто тогда, в карете, она отчаянно боролась с собой, в то время как он всеми силами пытался сдержать себя. Она нашла веский аргумент в пользу того, что им нельзя ломать судьбы людей, которые им доверяют. Но по прошествии десяти дней со времени ее возвращения в Нью-Йорк, она, возможно, догадалась по его молчанию, что он готов предпринять решительные шаги, — те шаги, после которых обратной дороги нет. Подумав об этом, она скорее всего устыдилась своей нерешительности, и сочла возможным пойти на компромисс, столь типичный в таких ситуациях. Иными словами, она решила пойти по пути наименьшего сопротивления.

Всего какой-нибудь час тому назад, перед тем, как позвонить в дверной колокольчик, дома миссис Мингот, Ачеру казалось, что его путь определен. Он намеревался перекинуться словечком с мадам Оленской или, в случае ее отсутствия, разузнать у ее бабушки, каким поездом она возвращается в Вашингтон. Он надеялся разыскать графиню в этом поезде и сопровождать ее в Вашингтон или на край света. Он даже подумывал о том, не уехать ли им в Японию. Во всяком случае, она поняла бы его порыв и не стала бы ему противиться. Он собирался оставить Мэй записку, в которой сжигал бы все мосты. Ачер чувствовал, что способен не только отважиться на подобный шаг, но и целиком и полностью осуществить задуманное.

Но узнав, что события приняли иной оборот, он испытал некоторое облегчение. Однако когда Ачер ехал домой после встречи с миссис Мингот, ему вдруг показалось, что путь, который он выбрал, отвратителен. Молодому человеку уже не раз приходилось ступать на эту скользкую дорожку, но тогда он еще не был женат и ему не приходилось ни перед кем отчитываться в своих действиях. Он мог спокойно играть свою роль, в меру соблюдая предосторожность и импровизируя, в зависимости от изменения правил игры. Вся эта сложная процедура называлась «защитой женской чести». Учебным пособием для него являлись романы; кроме того, много полезной информации он почерпнул из послеобеденных разговоров. Но теперь это дело предстало перед ним совершенно в ином свете. Причем его собственная роль казалась ему смешной. Но, то был смех сквозь слезы! Он вспоминал, как с тайным восхищением наблюдал за миссис Торли Рашворт, которая лгала своему недогадливому мужу с улыбкой на устах, пересыпая свою ложь шуточками. Это была довольно тонкая ложь, и она опутывала его, как паутиной, денно и нощно.

В каждом взгляде и в каждом прикосновении была эта искусная, тонко завуалированная ложь. Без нее не обходилась ни одна ссора, и ею было насыщено любое проявление заботы; ложь была в каждом слове или молчании.

В общем и целом, миссис Торли Рашворт было значительно легче лгать, чем Ачеру, и сама ее ложь не казалась ему такой подлой, как его. Традиционно, к женской лжи относились более снисходительно: женщина считалась существом подчиненным, всецело зависящим от мужчины. А посему ей прощались смена настроений и всплески эмоций, проявление которых считалось непозволительным для мужчины. Поэтому, даже в пуританских обществах подозрительных и неверных мужей обычно поднимали на смех.

Но в мире, в котором жил Ньюлэнд Ачер, никто не позволил бы себе смеяться над обманутой женой. Мужчину же, чьи любовные похождения продолжались после его женитьбы, обдавали волной презрения. Конечно, на урожайном поле вырастал иногда дикий овес, но его можно было скосить только один раз… И сам Ачер всегда придерживался этой точки зрения. В глубине души он, например, с презрением относился к Лефертсу. Но его любовь к Элен Оленской была совершенно уникальным явлением, и он никогда бы не посмел поставить ее имя рядом с именем такого человека, как Лефертс. Впервые Ачеру пришлось столкнуться с подобным «уникальным случаем» в летописи своих любовных историй. Элен Оленская не походила ни на одну другую женщину в мире, а он выделялся среди других мужчин. Поэтому, их ситуация была особенной и неповторимой и, с точки зрения Ачера, не подлежала вынесению на общественный трибунал. Они должны были сами вынести себе приговор…

А минут через десять он поднимется по ступеням в свой дом, и там его встретят Мэй и старые привычки; и там его опять будут мучать мысли о долге и обязанностях, которым люди его круга придают такое большое значение… На углу он остановился и зашагал по Пятой Авеню.

Перед ним в зимней ночи вырисовывался фасад большого дома с темными окнами. Когда молодой человек проходил мимо, он думал о том, как часто раньше в них горел свет, парадные лестницы были покрыты коврами, а экипажи выстраивались в два ряда вдоль тротуара. Здесь, в оранжерее, темные окна которой выходили в переулок, он впервые поцеловал Мэй. Там, в танцевальном зале, она явилась ему в свете тысячи свечей, высокая и смеющаяся, как сама Диана.

И теперь в этом доме было темно, как в могиле, только в окнах первого этажа горели газовые рожки, и верхний этаж был кое-где освещен тусклым светом ночников. Там, где шторы на окнах не были задернуты, молодой человек мог видеть внутреннюю обстановку. Завернув за угол, он увидел экипаж миссис Мэнсон Мингот, стоявший у подъезда. Какой отличный случай представился бы Силлертону Джексону, если бы он проходил сейчас мимо! Ачера растрогало то, как старая Кэтрин отнеслась к идее мадам Оленской навестить миссис Бьюфорт. Казалось, в пуританской морали старого Нью-Йорка была пробита брешь. Но он понимал, что с легкой руки мадам Оленской члены общества начали проводить время в салонах, и теперь они спокойно закрыли бы глаза на ее визит к кузине.

Ачер остановился и посмотрел на одно из освещенных окон. У него было ощущение, что обе дамы сидели именно в той комнате; Бьюфорт, вероятно, искал у кого-нибудь поддержки в это время. Поговаривали, будто он сбежал из Нью-Йорка вместе с Фанни Ринг, но миссис Бьюфорт опровергала эти слухи.

Пятая Авеню лежала перед Ачером в ночи, как на ладони. На ней не видно было ни души. В этот час большинство людей обычно переодевались к ужину. Втайне он радовался, что никто не увидит, как Элен будет выходить из дома Бьюфортов. Стоило ему об этом подумать, как дверь отворилась, и графиня Оленская начала спускаться по ступенькам. Позади нее замерцал слабый свет, — как если бы кто-нибудь освещал ей путь. Элен обернулась и сказала тому, кто стоял за ее спиной несколько слов, после чего дверь закрылась, и она продолжила спускаться вниз по лестнице.

«Элен», — позвал он ее тихим голосом, когда она ступила на тротуар.

Мадам Оленская замерла на месте, и Ачеру показалось, что она слегка вздрогнула. В тот же момент он увидел двух молодых людей, одетых с иголочки, которые направлялись ей навстречу. Их меховые пальто и белые шарфы выглядели весьма эффектно и показались Ачеру знакомыми. В руках они держали скомканные лайковые перчатки. Ачер несколько удивило то обстоятельство, что такие представительные молодые мужчины собрались отправиться в гости в столь ранний час. Но тут он вспомнил, что Чиверсы, чей особняк находился в соседнем квартале, собирались устроить пати в честь Аделаиды Нельсон, исполнительницы главной женской роли в спектакле «Ромео и Джульетта». Должно было собраться много народу, и ему пришло в голову, что эти двое — из числа приглашенных.

«Я так счастлив, что вижу вас! — прошептал он, сам не понимая, о чем говорит. — Теперь мы с вами будем вместе!»

«О! — воскликнула мадам Оленская. — Так это бабушка вам сказала, где я?»

Он смотрел на Элен, но краешком глаза наблюдал за тем, как Лефертс с Чиверсом направились к противоположному углу здания, пересекли Пятую Авеню и молча разошлись в разные стороны. Это была своего рода мужская солидарность, к которой и он иногда позволял себе прибегать. Но теперь он был возмущен. Неужели она и в самом деле думает, что они с ним будут жить вот так? Но если нет то, что еще может она ему предложить?

«Я должен увидеться с вами завтра — где-нибудь в уединенном месте, где нам никто не помешает», — сказал он, и ему показалось, что его слова прозвучали слишком резко.

Мадам Оленская вздрогнула и направилась к экипажу.

«Вы, конечно, знаете, что я остаюсь у бабушки!» — сказала она, чувствуя, что необходимо объяснить Ачеру, что произошли изменения в ее планах.

«Нам непременно нужно где-нибудь поговорить наедине», — продолжал Ачер настаивать на своем.

Элен усмехнулась, и это чуть не вывело Ачера из себя.

«В Нью-Йорке? Но здесь нет ни церквей, ни мемориалов!»

«Но есть же музей Изобразительных Искусств в парке!» — заметил Ачер. Она вопросительно взглянула на него, и он добавил: «В половине третьего я буду ждать вас у входа…»

Элен, ничего не спрашивая, отвернулась и села в экипаж. Когда он тронулся с места, Ачер увидел, как графиня наклонилась вперед, и ему показалось, что в темноте она помахала ему рукой. Он провожал ее взглядом, охваченный противоречивыми чувствами. У него вдруг сложилось впечатление, что он разговаривал не с дамой его сердца, а с женщиной сомнительного поведения, которую он только что пригласил скрасить свой досуг. Ачер проклинал себя за бедность собственного вокабуляра любви, пленником которого он себя чувствовал.

«Она придет!» — успокаивал он себя.

Пройдя зал Метрополитен-музея, где была представлена коллекция карикатур Вольфа, Элен и Ачер оказались в длинном коридоре, который, в конце концов, завершился небольшим тупичком; в нем на застекленных эбонитовых стеллажах хранились не пользовавшиеся особой популярностью древнеримские реликвии. Они решили обосноваться в этом тихом уголке и устроились на диване рядом с батареей центрального отопления. Сидя в тишине, влюбленные смотрели невидящими глазами на бренные останки римлян, помещенные под стеклом.

«Странно, — заметила мадам Оленская, — но мне никогда не приходилось бывать здесь раньше!»

«Тогда, полагаю, когда-нибудь этот музей станет знаменитым».

«Да», — согласилась она с рассеянным видом, а потом поднялась и подошла к одному из стеллажей. Ачер, оставшись сидеть на диване, наблюдал за тем, как легко она двигалась. Ее движения были такими же пластичными, как у совсем юной девушки. Ей ничуть не мешали тяжелые меха, которые были на ней надеты. От каждого движения изящное перо цапли, воткнутое в ее меховую шапочку, плавно покачивалось. Ачер любовался темными завитками волос, которые напоминали венец из листьев виноградной лозы. Один-два завитка выбились из прически и падали ей на щеку. И он, как и тогда, когда они встретились впервые, был поглощен созерцанием всех этих деталей, делавших ее особенной и непохожей на всех остальных. Он тоже поднялся и подошел к стеллажу, у которого стояла Элен. На полках были сосредоточены находки из раскопок: едва узнаваемая древняя утварь, фрагменты орнаментов, безделушки, выполненные из стекла, глины, бронзы, покрытой патиной, и прочие сохраненные временем предметы старины.

«Неправда ли, это жестоко! — сказала Элен и пояснила свою мысль: — Когда-то эти вещицы были совершенно необходимы давно забытым людям. А теперь они, никому не нужные, лежат здесь под лупами, и рядом вывешены таблички: „Назначение неизвестно“».

«А между тем…»

«Что?..»

Элен стояла у стеллажа в котиковой шубке, спрятав руку в маленькую круглую муфту. Вуаль закрывала ее лицо до самого кончика носа и напоминала Ачеру полупрозрачную маску. Свежие фиалки, которые он принес ей, слегка колыхались в такт ее учащенному дыханию. Он невольно подумал, что когда-нибудь настанет время, и эта чудесная гармония линий и цвета исчезнет. Но ему не хотелось в это верить.

«Между тем вы никогда не будете мне безразличны!»

Элен задумчиво посмотрела на него и вернулась на диван. Ачер уселся рядом и стал чего-то ждать. В коридоре раздалось гулкое эхо чьих-то шагов, и он почувствовал, что пора начать разговор.

«Так о чем вы хотели поговорить со мной?» — спросила Элен, словно звук шагов напомнил и ей о том, что время ограничено.

«Я хотел сказать вам, — начал молодой человек, — что знаю, почему вы вернулись в Нью-Йорк. Это все из-за того, что вы боитесь!»

«Боюсь?»

«Да, боитесь, что я поеду за вами следом в Вашингтон».

Мадам Оленская опустила глаза и посмотрела вниз, на муфту. Ачер увидел, как она сцепила пальцы рук.

«Ведь так?»

«Да, вы правы!» — ответила она.

«Так вы боялись этого, вы поняли, что…»

«Да, я знала, что вы способны на такой поступок…»

«И что же?» — продолжал он свой допрос.

«Я думаю, так будет лучше для нас обоих», — ответила Элен и глубоко вздохнула.

«Лучше?..»

«Да, конечно! Иначе мы заставим других страдать. В конце концов, не этого ли вы всегда добивались?»

«Чтобы вы оставались здесь? Вы хотите сказать, что согласны жить в Нью-Йорке, при этом оставаясь недоступной? Но это же, не что иное, как очередная уловка! Я хочу совсем иного! И я уже говорил вам о своих мечтах…»

Помолчав несколько секунд, Элен спросила: «И вам все еще кажется, что этот вариант хуже?»

«В тысячу раз! — с жаром воскликнул он и после паузы добавил: Не хотелось бы вам лгать, но, сказать по правде, ничего отвратительнее быть не может!»

«Вообще-то, я тоже так думаю!» — призналась она со вздохом облегчения.

Ачер вскочил с места и нетерпеливо воскликнул:

«Теперь моя очередь спрашивать! Умоляю вас, Элен, скажите, каким вы видите выход из создавшегося положения?»

Элен отвернулась и принялась нервно сжимать и разжимать пальцы под муфтой. А шаги все приближались: это один из смотрителей в форменной фуражке переходил из одного зала в другой. Казалось, к ним приближается привидение древних захоронений. Они принялись сосредоточенно рассматривать стеллажи с экспонатами, и когда официальное лицо, убедившись, что все в порядке, прошествовало дальше и исчезло среди мумий и саркофагов, Ачер заговорил снова.

«Так что же, по-вашему лучше?»

Вместо прямого ответа Элен прошептала:

«Я обещала бабушке остаться с ней потому, что убеждена, здесь я буду в безопасности».

«Так вы боитесь меня?»

Элен едва заметно кивнула, не глядя на Ачера.

«Боитесь моей любви?»

Она не пошелохнулась, но непрошеная слеза скатилась с ее ресниц прямо на вуаль.

«Я боюсь, что случится непоправимое, — прошептала она. — Я не хочу, чтобы мы были, как все!»

«Как все? Но я не хочу отличаться от других! У меня те же потребности и желания».

Элен взглянула на него с некоторым испугом, и он заметил, как побледнели ее щеки.

«Вы хотите, чтобы я пришла к вам… один раз, а потом уехала домой?» — отважилась она спросить его тихим голосом.

Кровь бросилась в лицо молодого человека.

«Любовь моя!» — воскликнул Ачер. Он сидел, боясь пошелохнуться, как если бы держал в руках свое сердце — драгоценный сосуд, переполненный до краев, который мог расплескаться при неосторожном движении.

И вдруг до него дошел истинный смысл ее последней фразы и его лицо омрачилось.

«Уехать домой? Что вы под этим подразумеваете?»

«Домой — значит к мужу».

«И вы ожидаете, что я соглашусь?»

Элен подняла на него свои страдальческие глаза.

«А что еще остается? Не могу же я оставаться здесь и лгать людям, которые были так добры ко мне!»

«Но ведь именно поэтому я и предлагаю вам поехать со мной!»

«И разрушить судьбы тех, кто помогал мне залечивать раны?»

Ачер снова вскочил и посмотрел на нее в немом отчаянии. Как легко было ответить:

«Да, подари мне себя хотя бы один-единственный раз!»

Если бы она согласилась, то наделила бы его неограниченной властью над ней. Тогда он без труда смог бы убедить ее не возвращаться к мужу.

Но слова замерли у него на губах. Он была с ним совершенно откровенна. Не мог он оскорбить ее нежные чувства к нему и столкнуть ее в пропасть.

«Если она придет ко мне, — подумал он, — то мы уже не сможем скрывать свои отношения, а это недопустимо!»

Но он посмотрел на тень от ресниц на ее влажной щеке и заколебался.

«В конце концов, — неуверенно начал он, — наши жизни принадлежат только нам… Стоит ли делать из мухи слона? Вы же столько раз, как сами изволили говорить, смотрели в глаза Горгоне, что я не понимаю, чего мы боимся! Давайте же посмотрим в глаза правде? Или вы считаете, что игра не стоит свеч?»

Элен тоже поднялась, слегка нахмурившись.

«Что ж, мне пора идти!» — произнесла она, раскрывая маленькие золотые часики, висевшие у нее на груди.

Она сделала несколько шагов, но он последовал за ней и схватил ее за руку.

«Будьте моей… один раз!» — воскликнул он, обезумев от мысли, что может потерять ее. В течение нескольких секунд они смотрели друг на друга почти как два врага.

«Когда вы придет ко мне? — настойчиво спросил он. — Завтра?»

Она ответила после секундного колебания:

«Послезавтра».

«О, любовь моя!» — снова воскликнул он.

Элен высвободила руку, но какую-то долю секунды они продолжали смотреть друг другу в глаза, и он увидел, как ее побледневшее лицо озарилось внутренним светом. Его сердце затрепетало: он понял, что никогда прежде ему не приходилось воочию наблюдать чудо любви.

«О, я, кажется, уже опоздала! До свидания! Нет, нет, не надо меня провожать!» — воскликнула она поспешно, и почти бегом побежала по коридору, словно была напугана тем сиянием, которое отразили ее глаза. Когда Элен решила, что уже в безопасности — у дверей, — она обернулась, чтобы махнуть ему на прощание рукой. И Ачер поехал домой один. Уже стемнело, когда он ступил на порог своего дома. Он посмотрел на знакомую мебель в холле так, будто она ассоциировалась у него с тем самым захоронением, предметы которого они видели сегодня в Метрополитен-музее.

Горничная, заслышав его шаги, поднялась по лестнице наверх, чтобы зажечь газовую лампу.

«Миссис Ачер у себя?» — спросил он.

«Нет, сэр, она куда-то отправилась после обеда в своем экипаже и до сих пор не возвращалась».

Почувствовав некоторое облегчение, Ачер вошел в библиотеку и опустился в кресло. Служанка вошла следом, захватив с собой настольную лампу. Поворошив угли в камине и раздув в нем очаг, она удалилась. Ачер продолжал сидеть неподвижно, поставив локти на колени и оперевшись подбородком о сцепленные пальцы рук. Он сосредоточил свой взгляд на красной каминной решетке.

Мысли его были рассеянны, и он предавался мечтам, потеряв счет времени. Он словно погрузился на дно реки наслаждения, чье течение скорее замедляло темп жизни, нежели ускоряло его.

«Это должно было случиться», — повторял он; ему казалось, что перед ним висит набат, и он ударяет в него. Его восторги имели такое странное происхождение, что от них веяло могильным холодом.

Дверь отворилась и вошла Мэй.

«Прости, что я так поздно, — сказала она, кладя руки ему на плечи с нежностью, которую так легко проявляла. — Надеюсь, ты не очень беспокоился?»

Ачер с удивлением воззрился на нее.

«А что, уже много времени?»

«Около семи. Ты, наверное, задремал».

Мэй рассмеялась, и сняв бархатную шляпку, бросила ее на софу. Она была бледнее, чем обычно, но лицо ее сияло, как никогда.

«Я была у бабушки, и когда совсем уже собралась уходить, с прогулки вернулась Элен. Так что я осталась, и мы с ней долго разговаривали. Сто лет мы с ней так не общались!»

Мэй села в кресло напротив него и начала поправлять прическу. Ачер подумал, что Мэй ждала его ответной реплики, и так как ее не последовало, она продолжала как-то неестественно оживленно:

«Поговорили по душам! Она была такая милая сегодня, — как Элен из далекого детства! Боюсь, я последнее время не всегда хорошо о ней думала. Иногда мне казалось…»

Ачер поднялся и прислонился к каминной решетке, чтобы свет от лампы не падал ему на лицо.

«Так что же тебе казалось?» — спросил он, когда она сделала паузу.

«Возможно, я напрасно осуждала Элен! Но она такая необычная, — не как все. По крайней мере, так кажется на первый взгляд. Кузина принимает у себя в доме странных людей; и я всегда думала, что главная ее цель — это выделиться. Скорее всего, европейская жизнь оставила на ней свой отпечаток, и теперь наше нью-йоркское общество кажется ей чрезвычайно скучным! Но я не хочу быть к ней несправедливой».

Мэй снова сделала паузу, ибо на сей раз ее речь вышла непривычно длинной. Она сидела, чуть приоткрыв рот, и учащенно дышала. На ее щеках горел лихорадочный румянец.

Ачер вспомнил, что такой же яркий румянец играл на ее щеках, когда они пришли в заброшенный сад старой испанской миссии. Он понял, что Мэй находится во власти каких-то тайных переживаний.

«Она ненавидит Элен, — подумал он, — но, в то же время борется с собой и хочет, чтобы я помог ей справляться с ее чувствами.»

Эта мысль поразила его, и ему вдруг стало не по себе оттого, что он столько от нее скрывает. Рассказать ей все — немедленно, сейчас! — и покорно ждать наказания.

«Ты ведь понимаешь, — продолжала она, — почему члены нашей семьи так шокированы? Мы поначалу делали для нее все, что было в наших силах. Но Элен не в состоянии была этого оценить! Вот и теперь она отправилась на встречу с миссис Бьюфорт в экипаже нашей бабушки! Боюсь, Ван-дер-Лайдены уже не знают, что и думать!..»

«О!..» — воскликнул Ачер и рассмеялся. Дверь, которая чуть-чуть приоткрылась между ними, снова захлопнулась.

«Пора переодеваться! Мы ведь приглашены на ужин, не так ли?» — сказал он, отходя от камина.

Мэй тоже поднялась, но задержалась у каминной решетки. Когда он проходил мимо, она вдруг, поддавшись порыву, бросилась к нему на шею, словно стараясь удержать его. Глаза их встретились, и он увидел, что они такого же небесно-голубого цвета, как и тогда, когда они расставались перед его отъездом в Джерси.

Мэй обвила руками шею Ачера и прижалась щекой к его щеке.

«Ты сегодня ни разу не поцеловал меня!» — прошептала она, и он почувствовал, как затрепетало ее тело в его объятиях.

Глава тридцать вторая

«В Тюильри к таким вещам относились терпимо», — заметил мистер Силлертон Джексон со своей неизменной улыбочкой.

Разговор происходил в ореховой гостиной Ван-дер-Лайденов, в их особняке на Мэнсон-авеню, на следующий вечер после того, как Ачер и Элен Оленская встретились в музее Метрополитен. Миссис и мистер Ван-дер-Лайден вернулись в Нью-Йорк из Скайтерклифа сразу же после того, как весть о падении Бьюфорта облетела город.

Им дали понять, что их присутствие в Нью-Йорке в этот тяжелый для всего общества период может несколько разрядить создавшуюся атмосферу общей нервозности. Это был один из тех случаев, когда им «надлежало» (как выразилась миссис Ачер) показаться в Опере и, быть может даже, устроить прием.

«Мы не можем допустить, дорогая Луиза, чтобы люди, подобные миссис Лемюэль Страферс, наступали Реджине на пятки! В такие смутные времена всякие выскочки, вроде нее, пробиваются „в люди“ и прочно обосновываются на вершине пирамиды (так, что их потом оттуда и не выбьешь!). Подумать только, во время эпидемии ветряной оспы, которая свирепствовала зимой, мужья под любым предлогом ускользали на „пати“ к миссис Страферс, пока их жены лежали в больнице!

Вы, Луиза, в нашим милым Генри должны принять в этой схватке главный удар на себя!»

И Ван-дер-Лайдены откликнулись на этот призыв, — с явной неохотой, но твердым намерением помочь. По прибытии в Нью-Йорк они распахнули двери своего дома и разослали приглашения на два званых обеда и один вечерний прием.

В тот вечер они пригласили Силлертона Джексона, миссис Ачер и Ньюлэнда с женой отправиться вместе в Оперу; в этом сезоне давали «Фауста».

Ужин под крышей дома Ван-дер-Лайденов всегда представлял собой целую церемонию. И хотя было всего четверо приглашенных, его начали ровно в семь, чтобы положенная смена блюд состоялась до того, как мужчины отправятся курить сигары.

Ачер не виделся со своей женой целый день. Утром он, как всегда, отправился в офис, где занимался несущественными делами. После обеда к нему неожиданно заглянул один из его старших партнеров, в результате чего он явился домой так поздно, что Мэй пришлось отправиться к Ван-дер-Лайденам одной и прислать за ним экипаж.

И теперь она сидела за столом у Ван-дер-Лайденов, бледная и измученная. Перед ней стояли большая ваза с гвоздиками из Скайтерклифа и круглое фарфоровое блюдо. Мэй старалась казаться веселой, глаза ее возбужденно горели, но Ачер понимал, каких усилий ей это стоило.

Тему для обсуждения предложила сама хозяйка. Ачер решил, что она намеренно это сделала, чтобы дать возможность Силлертону Джексону оседлать своего конька. Банкротство Бьюфорта дало обильную пищу для разговора этому завсегдатаю гостиных и светскому моралисту. И после того, как Бьюфорту вынесли справедливый приговор за его скандальное поведение, миссис Ван-дер-Лайден обратила свой внимательный взор на Мэй Ачер.

«Моя милая, неужели люди говорят правду? Я слышала, что экипаж вашей бабушки, миссис Мингот, видели у подъезда дома миссис Бьюфорт.»

Как все заметили, почтенная леди больше не упоминала имени жены банкира, неизменно называя ее по фамилии. Щеки Мэй порозовели, и миссис Ачер поспешно ответила:

«Если это и в самом деле было так, я убеждена, что сама миссис Мингот ничего об этом не знала».

«Вот как?…» — миссис Ван-дер-Лайден сделала паузу, вздохнула и многозначительно посмотрела на мужа.

«Боюсь, — вступил в разговор мистер Ван-дер-Лайден, — что доброе сердце мадам Оленской заставляет ее совершать необдуманные поступки».

«Или ее пристрастие к неординарным людям», — сухо произнесла миссис Ачер, не спуская глаз со своего сына.

«Мне жаль, что приходится говорить все это о мадам Оленской», — вздохнула миссис Ван-дер-Лайден, а миссис Ачер прошептала:

«Еще бы, дорогая! Вы ведь дважды принимали ее у себя в Скайтерклифе!»

Тут-то мистеру Силлертону Джексону и предоставился случай оседлать своего конька.

«В Тюильри жизненные стандарты были совсем иными, — повторил он и, дождавшись, когда слушатели обратили на него свои взоры, продолжал со знанием дела: — Да, к вещам такого рода там, и в самом деле, относились более снисходительно. Если бы вы спросили меня, как господин Морни нажил себе состояние, или кто погасил долги некоторых дворцовых красавиц, я бы, пожалуй, не стал отвечать…»

«Надеюсь, дорогой Силлертон, — произнесла миссис Ачер, — вы не призываете нас следовать их пагубным традициям?»

«Разумеется, нет, — невозмутимо ответил мистер Джексон. — Но мы все могли бы более снисходительно относиться к мадам Оленской, которая получила европейское воспитание».

«О!» — в один голос воскликнули пожилые дамы.

«Но не следует позволять ей держать экипаж своей бабушки под окнами у банкрота!» — запротестовал мистер Ван-дер-Лайден, и Ачеру показалось, что он жалеет о том, что в свое время посылал гвоздики корзинами на Двадцать третью улицу.

«Я всегда говорила, что у нее весьма своеобразный взгляд на некоторые вещи», — заметила миссис Ачер.

Краска бросилась в лицо Мэй. Она перевела взгляд на своего мужа, сидевшего напротив, и поспешно сказала:

«Я думаю, что Элен поступает так из добрых побуждений».

«Опрометчивые поступки часто совершаются из добрых побуждений», — заметила миссис Ачер с таким видом, словно было совершено ужасное преступление. Мистер Ван-дер-Лайден прошептал:

«И почему только она ни с кем не посоветовалась?..»

«А когда она это делала?» — проворчала миссис Ачер.

Но тут мистер Ван-дер-Лайден посмотрел на жену, которая незаметно кивнула в сторону Мэй. Разговор был окончен и пышные шлейфы трех леди потянулись к дверям, а мужчины закурили. Мистер Ван-дер-Лайден предложил им несколько превосходных сигар, и они оказались так хороши, что ему немедленно простили даже его непревзойденную пунктуальность.

Ачер постарался как можно скорее покинуть пати и направился в Opera. В клубной ложе, как и два года тому назад, когда графиня Оленская впервые появилась в свете после столь долгого отсутствия, он обозревал сцену поверх плечей Чиверсов, Минготов и Рашвортов. Ачер надеялся, что снова увидит Элен в ложе старой миссис Мингот, но на сей раз она пустовала. Молодой человек не спускал с нее глаз, пока мадам Нильсон не запела своим чистейшим сопрано: «M'ama, non m'ama…»

Ачер повернулся и снова посмотрел на сцену, где среди все тех же гигантских роз и фиалок, скорее напоминавших перочистки, та же золотоволосая жертва медленно уступала настойчивым увещеваниям приземистого, смуглого соблазнителя.

Затем он перевел взгляд на ложу миссис Ван-дер-Лайден и, как и в тот вечер, увидел Мэй, сидящую между двух пожилых матрон. Как и тогда, когда его жена представила его своей «иностранной кузине», она была в белом. Присмотревшись повнимательнее, Ачер увидел, что на ней ее подвенечное платье из белого атласа с голубыми вставками и старинными кружевами.

Согласно традиции, существовавшей в старом Нью-Йорке, в первые два года замужества молодые дамы щеголяли в дорогих свадебных нарядах. Ачеру, например, было известно, что его матушка хранила свое подвенечное платье завернутым в папиросную бумагу и берегла его для Дженни; она, как и все матери надеялась, что наступит день и Дженни воспользуется им (хотя бедняжка достигла уже такого возраста, когда на венчание уже не приглашают подружек невесты и вместо белого атласа надевают серый поплин).

Ачера поражало, что Мэй, после их возвращения из Европы, ни разу не одевала свое подвенечное платье; и теперь он смотрел на него и вспоминал, с каким трепетом два года тому назад наблюдал за ней, сидевшей в таком же вот белом платье, в ложе старой Мингот. Несмотря на то, что за это время ее фигура окончательно сформировалась (чему отчасти способствовали физические упражнения), выражение ее лица оставалось по-прежнему трогательно-наивным. Если бы на нем не лежала печать усталости, Ачер согласился бы с тем, что она почти совсем не изменилась и сохранила имидж той романтичной девушки, которая играла с букетом ландышей, лежавших у нее на коленях. Сердце его наполнилось жалостью: ее, пусть даже кажущаяся, наивность трогала его, как доверчивое прикосновение ребенка.

Но потом Ачер вспомнил, что под этой внешней маской скрывается настоящее великодушие. В тот достопамятный вечер, когда он вошел в ложу Мингот, чтобы предложить Велландам объявить о его помолвке на балу у Бьюфортов, Мэй поняла его сразу же, стоило ей только посмотреть в его глаза. Он вспоминал, как тогда, в заброшенном саду старой испанской миссии в Сан-Августине, она сказала ему, что ни за что на свете не захотела бы причинить боль другому человеку, и добавила: «На зыбкой почве дома не построишь!»

И ему вдруг захотелось пойти к ней и немедленно рассказать всю правду и просить… просить ту свободу, от которой он тогда отказался!

Ньюлэнд Ачер был спокойным и уравновешенным молодым человеком. Безоговорочное подчинение дисциплине, существовавшее внутри его клана, стало второй его натурой. Он и помыслить не мог, чтобы совершить что-нибудь, достойное осуждения мистера Ван-дер-Лайдена и всей его клубной ложи, которая — чего доброго! — могла обвинить его в нарушении правил этикета. Но Ачер вдруг осознал, что клубная ложа, мистер Ван-дер-Лайден и все те, кто стремился устроить его, Ньюлэнда Ачера, в теплом гнездышке привычки, больше не являются для него авторитетами. Молодой человек зашагал по полукруглому коридору в ложу миссис Ван-дер-Лайден. Он открыл дверь с таким чувством, словно перед ним были ворота в неизвестность.

«M'ama!» — торжествующе пропела Маргарита, а сидевшие в ложе люди оглянулись и с удивлением посмотрели на вошедшего Ачера. Он уже нарушил один из законов театрального мира, запрещавший входить в ложи во время арии Маргариты.

Проскользнув между мистером Ван-дер-Лайденом и Силлертоном Джексоном, он наклонился к своей жене и прошептал:

«У меня голова раскалывается! Не поехать ли нам домой, дорогая? Только не нужно никого беспокоить!»

Мэй с состраданием взглянула на него и потом прошептала что-то на ухо его матери. Та кивнула, выразив сожаление по поводу его плохого самочувствия. Между тем Мэй, прошептав извинения мистеру Ван-дер-Лайдену, поднялась и, как Маргарита, позволила своему доктору Фаусту увести себя. Пока Ачер помогал ей одеть театральный плащ, он заметил, как пожилые дамы обменялись многозначительными улыбками.

Когда они возвращались домой в карете Мэй, она робко коснулась его руки.

«Жаль, что ты плохо себя чувствуешь! Боюсь, на тебя взваливают непосильную работу в офисе!»

«Нет, дело не в этом. Не возражаешь, если я открою окно?» — сказал он сконфуженно, опуская оконное стекло со своей стороны.

Молодой человек сидел молча, сосредоточенно разглядывая темные силуэты домов, мимо которых они проезжали. Мэй не решалась спросить его, чем она может помочь ему. Когда они поднимались по ступенькам, она случайно наступила на шлейф своего платья и чуть не упала на Ачера.

Он поддержал ее и спросил:

«Ты в порядке, дорогая?»

«Да. Но, кажется, я порвала свое подвенечное платье!» — воскликнула она, и, нагнувшись, чтобы подобрать перепачканный шлейф, вошла вслед за Ачером в холл. Слуги не ожидали, что хозяева прибудут так рано, и они увидели слабый отблеск газовой лампы на втором этаже.

Ачер поднялся наверх в библиотеку, зажег свет и развел огонь в камине. Шторы были опущены, и в комнате царила приятная атмосфера. Она словно была создана для того, чтобы в ней зализывать сердечные раны.

Он заметил, что его жена очень бледна и спросил, не хочет ли она выпить немного бренди.

«О, нет!» — воскликнула Мэй, покраснев, как школьница, когда он помогал ей снять плащ.

«Не лучше ли тебе лечь сегодня пораньше?» — предложила она, наблюдая за тем, как муж достает сигарету из серебряного портсигара на столе.

Ачер бросил сигарету в пепельницу и встал у камина, поближе к огню.

«Да нет, голова уже болит не так сильно, — он сделал паузу, собираясь с мыслями и потом продолжал: — Кстати, мне нужно кое-что тебе сказать. Послушай, Мэй, это очень важно, и я должен покончить с этим раз и навсегда!»

Мэй уселась в кресло и подняла голову, чтобы ей удобнее было на него смотреть.

«Я слушаю тебя, дорогой!» — произнесла она мягко, и его удивило, что она без удивления восприняла эту преамбулу.

«Мэй!» — обратился он к жене, стоя на расстоянии нескольких футов от ее кресла. Пространство, разделявшее их, казалось ему непреодолимой пропастью. Его голос прозвучал зловеще в уютной тишине библиотеки, и он упрямо повторил: «Кое-что я должен сказать тебе. Речь идет обо мне…»

Мэй сидела совершенно неподвижно; даже ресницы ее не дрожали. Она все еще была бледна, но, как ни странно, от нее не веяло покоем, словно где-то в глубине ее души находился потаенный источник чистоты. Ачер взвесил обычные слова, которые готовы были слететь с его языка. Он намеревался сказать ей обо всем прямо, без неуместных извинений или нападок.

«Мадам Оленская,» — начал он; но при упоминании этого имени его жена протестующе подняла руку. Когда она сделала этот жест, ее обручальное кольцо блеснуло в свете газовой лампы.

«Зачем нам сегодня говорить об Элен?» — пожала она плечами и состроила недовольную гримаску.

«Затем, что я не сказал этого раньше».

Ее лицо осталось спокойным.

«Дорогой, ты и в самом деле считаешь необходимым говорить со мной о ней? Я знаю, что порой бывала к ней несправедлива, но ведь и все ее осуждали! Ты, конечно, в отличие от всех нас, ее понимаешь! Ты всегда был так добр с ней! Но какое это теперь имеет значение, когда все позади?»

Ачер взглянул на нее невидящими глазами. Могло ли так получиться, что ощущение нереальности происходящего, которое его не покидало ни на минуту, было каким-то образом связано с присутствием его жены?

«Что ты имеешь в виду?» — спросил он, невольно вздрогнув.

Мэй все еще смотрела на него своими прозрачными глазами.

«Она ведь очень скоро уезжает обратно, в Европу. Бабушка пошла ей навстречу и обещала помочь устроить ее там независимо от графа Оленского.»

Мэй прервала свою речь, и Ачер, вцепившись в угол каминной полки, отчаянно пытался совладать со своими мыслями.

«Полагаю, — продолжала Мэй, — что сегодня в офисе тебе предложили заняться приготовлениями к ее отъезду. Вопрос, насколько мне известно, был решен сегодня утром».

Мэй полуприкрыла глаза, избегая взгляда его невидящих глаз, устремленных на нее, и лицо ее снова вспыхнуло.

Ачер подумал, что его взгляд невозможно вынести, и отвернулся, облокачиваясь о каминную полку. В ушах что-то стучало и звенело, и он никак не мог понять, то ли это пульсировала кровь в его венах, то ли рядом тикали часы.

Мэй сидела молча, не двигаясь в течение, по крайней мере, пяти минут. Уголек в камине треснул, и его частица ударилась о каминную решетку. Только тогда она поднялась, Чтобы положить ее обратно. Ачер вдруг обернулся и посмотрел ей в лицо.

«Это невозможно!» — воскликнул он.

«Невозможно?..»

«Откуда тебе известно о том, что ты мне сейчас сказала?»

«Я виделась с Элен. Помнишь, я говорила тебе: вчера, у бабушки».

«Так это вчера она тебе об этом сказала?»

«Нет. Сегодня я получила от нее записку. Хочешь взглянуть?»

Он не в силах был вымолвить ни слова, и она, не дожидаясь ответа, вышла из комнаты и почти тотчас же появилась с запиской в руках.

«А я думала, что ты знаешь!» — сказала она просто.

Мэй положила это коротенькое письмо, содержавшее всего несколько строчек, перед ним, и Ачер, разгладив его, прочел:

«Дорогая моя!

В конце концов, мне удалось убедить бабушку, что мой визит к ней — всего лишь визит и долго не продлится. Но она теперь понимает, что если я вернусь в Европу, то буду жить сама по себе или с моей бедной тетей Медорой, которая не откажется поехать со мной. Я спешно уезжаю в Вашингтон — собирать вещи. Отплываем мы на следующей неделе. Будь всегда такой же доброй с бабушкой, какой ты была всегда со мной.

Элен.

P.S. Если кто-нибудь из моих друзей захочет помешать мне осуществить этот замысел, пожалуйста, скажи им, что это бесполезно».

Ачер перечитал письмо два или три раза, после чего бросил его на стол и расхохотался. Звук собственного голоса испугал его. Вот так же он когда-то безудержно хохотал над телеграммой Мэй, в которых сообщалось о более ранних сроках свадьбы. И тогда его смех среди ночи, так испугавший Дженни, скорее напоминал рыдания.

«Почему она написала это?» — спросил он сквозь смех.

Мэй восприняла этот вопрос с олимпийским спокойствием.

«Должно быть, потому, что нам удалось о многом поговорить вчера».

«О чем же, например?»

«Я призналась в том, что осуждала ее, не понимая, как тяжело ей было привыкать к новой обстановке и жить среди родственников, казавшихся ей чужими и оставлявших за собой право критиковать ее, не зная до конца всех обстоятельств ее жизни — Мэй перевела дыхание: — Я знаю, ты был для нее чуть ли не единственным другом, на которого она могла целиком и полностью положиться. И я заверила ее, что отныне полностью разделяю твои чувства по отношению к ней, и что мы — едины».

Мэй замолчала, ожидая, что Ачер что-нибудь скажет, но поскольку тот промолчал, сочла нужным добавить:

«Элен поняла, что я хотела этим сказать. По-моему, она вообще все понимает».

Мэй поднялась и, подойдя к Ачеру, взяла его холодную руку и быстро приложила к своей пылавшей щеке.

«Вот и у меня голова разболелась! Спокойной ночи, дорогой!» — сказала она и удалилась, волоча за собой разорванный и перепачканный шлейф своего подвенечного платья.

Глава тридцать третья

Тогда, в Опере, миссис Ачер с улыбкой сказала миссис Велланд, что молодая пара готовится к выдающемуся событию в своей жизни: первому приему, который они собирались устроить у себя дома.

С тех пор, как Ньюлэнды Ачеры обосновались в своем новом особняке, у них перебывало много народу. Ачер часто приглашал трех или четырех своих друзей поужинать вместе с ними, и Мэй охотно принимала их, подражая своей матери во всем, что касалось супружеских отношений. Ее муж задавался вопросом, стала бы она приглашать к себе гостей в дом, если бы жила одна, или нет. Но он давно уже отказался от борьбы за ее истинное «я», которое приверженность традициям и слепое подражание материнским манерам упрятали глубоко в раковину, под маску наивности. Но молодые, состоятельные супруги — тем более что они носили такие фамилии, как Велланд и Ачер! — обязаны были устраивать приемы для таких же супружеских пар, как и они сами. Такова была традиция!

Но настоящий званый ужин со специально приглашенным шеф-поваром, и двумя нанятыми лакеями, с итальянским пуншем, розами от Гендерсона и меню на карточках с золотым обрезом, являлся неординарным событием в жизни нью-йоркской молодой четы, а посему к нему нужно было тщательно готовиться. Как заметила миссис Ачер, вся сложность заключалась в том, что одним пуншем ограничиться было нельзя. К нему обычно подавались утка или гусь, два супа, и неизменно горячие и холодные сладости. Гостей приглашали в зависимости от их положения в обществе; мужчинам предписывалось быть во фраках, а дамам — в декольтированных платьях с короткими рукавами.

Все с интересом наблюдали, как молодая пара рассылает свои первые приглашения через третье лицо, и, как правило, ей редко отказывали, — даже если у приглашенных были совсем иные планы.

Прием решено было приурочить к отъезду в Европу мадам Оленской, и даже Ван-дер-Лайдены (и это, безусловно, был триумф!) приняли приглашение, отложив очередную поездку в Скайтерклиф.

Накануне торжественного события миссис Ачер и миссис Велланд сидели в гостиной дома молодой пары; первая вписывала меню в карточки с золотым срезом от Тифани, а вторая следила за тем, как расставляют пальмы в кадках и подсвечники.

Поздно возвратившийся из офиса Ачер застал их еще за работой. Миссис Ачер занималась ответственным делом: она писала имена гостей на табличках, чтобы потом расставить их на столе; что касается миссис Велланд, то она командовала слугами, отодвигавшими в сторону позолоченную софу с тем, чтобы освободить еще один «угол», между пианино и окном.

Мэй, как ему было доложено, находилась в это время в гостиной. Она занималась аранжировкой букетов красных роз и адиантума в хрустальных вазах, которые расставляли в центре длинного стола. До этого она успела подвесить к канделябру мейлардовские серебряные колокольчики. На пианино стояла огромная корзина с орхидеями, присланными из Скайтерклифа. В общем, подготовка к «историческому моменту» в жизни Ньюлэндов Ачеров была в полном разгаре.

Миссис Ачер внимательно изучала список приглашенных, делая отметки на полях золотой ручкой с острым пером.

«Генри и Луиза Вандерлайден,

Мистер и миссис Ловелл Мингот,

Чиверсы,

Лоренс Лефертс и Гертруда (да, думаю, Мэй правильно делает, что приглашает их!),

Сельфридж Моррис, Силлертон Джексон,

Ван Ньюлэнд с женой (надо же, как время бежит! А ведь еще вчера он был твоим шафером, Ньюлэнд!)

и

графиня Оленская (да, полагаю, это все)…»

Миссис Велланд с обожанием взглянула на своего зятя.

«Вот какое красивое прощание у нас будет с Элен Оленской! Это ваша заслуга, Ньюлэнд! Вы с Мэй чудесно все устроили!»

«Я полагаю, — заметила миссис Ачер, что Мэй хочет, чтобы ее кузина передала своим друзьям-иностранцам за границей, что мы здесь не такие уж варвары!»

«Не сомневаюсь, Элен оценит такой грандиозный прием! Она, кажется, возвращается из Вашингтона сегодня утром. По крайней мере, проведет вечер красиво и развеется! В последний день перед отплытием меня всегда охватывает паника!» — весело добавила миссис Велланд.

Ачер направился к двери и его теща окликнула его: «Ньюлэнд, зайдите в гостиную и взгляните на сервировку стола. И скажите Мэй, чтобы она не очень загружала себя работой!»

Но он сделал вид, будто не расслышал ее слов, и быстро поднялся в библиотеку. Ачер посмотрел на комнату, как на чужое лицо, на котором застыла приветливая гримаса. Все здесь было разложено по полочкам и подготовлено для гостей, включая пепельницы и портсигары из кедрового дерева — для курящих джентльменов.

«К счастью, — подумал Ачер, — это долго не продлится».

Он развернулся и отправился в туалетную комнату.

Десять дней прошло с тех пор, как мадам Оленская покинула Нью-Йорк. И за все эти десять дней Ачер не получил ни одной весточки от нее, — если не считать большого запечатанного конверта, в котором она возвращала ему завернутый в папиросную бумагу ключ. Конверт был подписан ее рукой и доставлен ему в офис. Этот безапелляционный ответ на его отчаянный призыв мог быть рассмотрен, как протест против его безрассудного поведения. Но молодой человек интерпретировал его иначе. Он все еще не мог поверить, что Элен выбрала себе иную судьбу. Слабым утешением было то, что, пожелав уехать в Европу, она вовсе не собиралась возвращаться к своему мужу. А посему он мог спокойно последовать за ней. Ачер уже говорил ей о своей готовности совершить самый смелый поступок в своей жизни, и она поверила ему; он надеялся, что с учетом сложившихся обстоятельств Элен не отошлет его обратно. Вера в то, что у них с Элен есть будущее, помогла ему воспрянуть духом. Поэтому он не стал забрасывать ее письмами и настаивать на новом свидании; ни словом, ни делом он не дал ей понять, что унижен ее отказом; ему казалось, что в той молчаливой игре, которую они затеяли, все козыри находятся в его руках. Он выжидал.

За это время произошло несколько достойных внимания событий, в том числе разговор с мистером Леттерблеяром по поводу отъезда мадам Оленской в Европу. Они встретились на следующий день после возвращения мадам Оленской в Нью-Йорк. Им надлежало детально обсудить механизм передачи части солидного состояния миссис Мэнсон Мингот ее внучке, Элен Оленской. В течение нескольких часов Ачер вместе со своим пожилым партнером изучали юридическую сторону вопроса и условия предоставления Элен денежного вспомоществования. Ачера не покидало ощущение, что его пригласили заняться этим делом из каких-то особых соображений. Он надеялся рано или поздно во всем разобраться.

«Ну что ж, надеюсь, леди осознает, какой царский подарок ей делает миссис Мингот, — заметил мистер Леттерблеяр, ознакомившись до конца со всеми пунктами дарственной. — Да и те условия были не хуже».

«Не о финансовых ли предложениях ее мужа вы случайно говорите?» — холодно спросил Ачер.

Мистер Леттерблеяр удивленно приподнял свои густые брови и сказал:

«Дорогой сэр, закон есть закон; кузина вашей супруги сочеталась законным браком во Франции. Следовательно, она должна знать, как ей получить деньги, которые ей принадлежат по праву».

«Даже если она и знает, это не меняет дела…» — возразил Ачер. Мистер Леттерблеяр поднес свою фирменную авторучку к морщинистому лицу с видом старого наставника, внушающего своему подопечному, что есть случаи, которые не следует упускать.

«Дорогой сэр, не хочу возводить напраслину на графиню Оленскую, но все же… Я бы не стал играть с огнем! Обстоятельства не в ее пользу. Одним словом, дело серьезнее, и она успела многих восстановить против себя».

Мистер Леттерблеяр выдвинул ящик стола и протянул Ачеру сложенный пополам листок.

«Я тут недавно навел справки… — пояснил он, но поскольку Ачер проигнорировал эту бумагу, Леттерблеяр снова убрал ее и продолжал несколько сухо: — Ничего крамольного в этом нет, конечно. Но все ведь складывается из мелочей, не правда ли? В общем, мы добились принятия весьма мудрого решения, — решения, которое удовлетворяет всех (кроме, разумеется, графа Оленского!)»

«Да уж, мудрее не бывает!» — усмехнулся Ачер.

Двумя днями позже, во время встречи с миссис Мэнсон Мингот, его ожидало более серьезное испытание.

Пожилая леди была взвинчена до предела.

«Ты знаешь, что она меня бросила? — начала она без предисловий и продолжала, не дожидаясь ответа: — Не спрашивай, почему! Она назвала столько причин, что я не помню ни одной из них! У меня такое подозрение, что она не вынесла скуки. Так думает и Августа, и моя сноха. И я нисколько не порицаю ее за это. Оленский — конченый негодяй, не отрицаю, но совместная жизнь с ним, возможно, принесла Элен больше радости, чем с нами на Пятой Авеню. Конечно, членам нашего семейства этого не понять! Они считают, что Пятая Авеню — это рай земной с пересекающей его рю де ля Пэ. Бедняжка Элен, конечно, и не думает о том, чтобы вернуться к своему мужу. Она внутренне восстает против самой идеи воссоединения с графом Оленским. Так что она собирается осесть в Париже вместе с этой своей чудачкой Медорой… Ну, Париж — это Париж! А какие там экипажи!.. Впрочем, она и здесь старалась быть веселой, и я знаю, что мне будет ее очень не хватать».

Две скупые слезинки покатились по ее старческим щекам и исчезли на ее необъятной груди.

«Все, что мне теперь нужно, — заключила она, — это чтобы они все оставили меня в покое!»

Она подмигнула Ачеру.

Именно в тот вечер, по возвращении домой, Мэй сообщила о своем намерении устроить ужин в честь своей кузины. Имя мадам Оленской не упоминалось с момента ее бегства в Вашингтон, и Ачер взглянул на свою жену с удивлением.

«Ужин? Зачем?» — рассеянно спросил он.

Ее лицо вспыхнуло.

«Но, тебе же нравится Элен! Я думала, эта идея придется тебе по душе!» «Очень мило с твоей стороны, что ты об этом подумала, но я не вижу причины…»

«Я и в самом деле намерена это сделать, Ньюлэнд! — заявила Мэй, поднимаясь и переходя к письменному столу. — Уже и приглашения готовы. Мама поможет мне: она согласна, что это — хорошая идея».

Она смутилась и сделала паузу; на губах ее все еще играла улыбка, и Ачеру вдруг показалось, что вся ее семья стоит у нее за спиной.

«Ну, хорошо», — сказал он, пробегая невидящими глазами список гостей, который она подала ему.

Войдя в гостиную, Ачер увидел Мэй, стоявшую у камина и ворошившую угли, помещенные в честь торжественного события на специальный тигель.

Все люстры ярко горели, а орхидеи мистера Ван-дер-Лайдена были красиво аранжированы в хрустальных, фарфоровых и серебряных вазах. Гостиная миссис Ньюлэнд Ачер считалась образцовой. Позолоченные бамбуковые кашпо с примулами и цинерариями загораживали окно, из которого открывался вид на залив (люди старого поколения предпочли бы, чтобы там стояла бронзовая копия статуи Венеры Милосской). Покрытые парчой кушетки были сгруппированы вокруг столиков, заставленных серебряными статуэтками, фарфоровыми фигурками и фотографиями в цветочных рамках. Над всеми этими безделушками возвышались лампы в розовых абажурах. Они напоминали высокие пальмы, стоящие среди ярких тропических цветов.

«Сомневаюсь, что Элен когда-либо видела эту комнату ярко освещенной», — заметила Мэй и покраснела от удовольствия, не без гордости (которая в данном случае была вполне оправдана!) обводя взглядом гостиную. Медные щипцы, стоявшие у камина, упали на пол; ответ ее мужа потонул в этом дребезжащем звуке. И прежде, чем он успел поставить их на место, дворецкий объявил о том, что прибыли Ван-дер-Лайдены.

Остальные приглашенные тоже не заставили себя долго ждать: Ван-дер-Лайдены любили вовремя садиться за стол. Вскоре вся гостиная заполнилась; Ачер как раз показывал миссис Сельфридж Моррис небольшое полотно «Молчание ягнят», которое мистер Велланд подарил Мэй на Рождество, как вдруг он почувствовал чье-то присутствие рядом. Обернувшись, он увидел мадам Оленскую, стоявшую за его спиной.

Она была чересчур бледной, и на фоне ее мелового лица темные волосы казались почти черными. Возможно, эта перемена во внешности, а может быть, ее одежда и янтарные бусы, обмотанные несколько раз вокруг шеи, напомнили ему вдруг о том, как он танцевал на школьных вечерах с юной Элен Мингот, когда Медора впервые привезла ее в Нью-Йорк. Янтарные бусы отнюдь не украшали ее: скорее всего, они не подходили к ее платью. Вид у нее был просто ужасный, но он никогда не любил ее так, как в эту минуту. Их руки встретились, и ему почудилось, что она говорит ему:

«Да, завтра мы отплываем на „России“».

Но в тот момент двери хлопнули, и через секунду послышался голос Мэй.

«Ньюлэнд! Пора рассаживать гостей! Ты не поухаживаешь за Элен?»

Мадам Оленская взяла его за руку. На ее руке перчатки не было. Ачер снова вспомнил, как в тот вечер, когда они сидели у камина в маленькой гостиной на Двадцать третьей улице, он не спускал глаз с этой руки. Ему казалось, что вся красота, которая покинула ее лицо, воплотилась в этих тонких белых пальцах с округлыми суставами. Он подумал: «Если б я мог созерцать только ее руки, я все равно последовал бы за ней!»

Только на приеме в честь «иностранной гостьи» могли допустить, чтобы миссис Ван-дер-Лайден сидела с левой стороны от хозяина. Тем самым деликатно подчеркивалась принадлежность графини Оленской к другому миру. Миссис Ван-дер-Лайден благосклонно отнеслась к этой вольности, и по ее лицу было видно, что она считает ее уместной. За ужином нужно было совершить несколько ритуалов; причем, все надлежало делать самым наилучшим образом, — или не делать вообще. Прежде всего, в шутливой форме отъезжающую гостью отлучали от клана. Теперь, когда отъезд графини Оленской в Европу был не за горами, Велланды и Минготы наперебой уверяли ее в любви и преданности. Ачер, сидевший во главе стола, был изумлен столь разительной переменой в отношении родственников к графине Оленской. Она вдруг снова стала популярной, и ее окружили вниманием и заботой. Все это означало, что клан одобрил и всецело поддержал ее благоразумное решение. Миссис Ван-дер-Лайден щедро одаривала графиню своими улыбками, что могло быть расценено, как знак благоволения с ее стороны. Тем временем мистер Ван-дер-Лайден, сидевший справа от Мэй, бросал тревожные взгляды на букеты гвоздик из Скайтерклифа, словно пытаясь выяснить, все ли на месте. Ачер чувствовал, что ему отведена на этом семейном празднике роль свадебного генерала. Мысли его были далеко, и его меньше всего интересовало собственное участие во всех эти «ритуалах». Когда он смотрел на сытых, холеных людей, сидевших перед ним с таким наивным выражением на лицах и поглощавших утку, приготовленную по заказу Мэй, — ему казалось, что они все участвуют в заговоре против графини Оленской. И вдруг его осенило. Да, конечно, ни у кого не осталось сомнений в том, что он и мадам Оленская — любовники.

И как бы вульгарно ни звучало это слово, позаимствованное из европейского лексикона, оно верно отражало суть дела. Он подумал, что на протяжении нескольких месяцев был объектом всеобщего внимания. За ним неотступно следило множество внимательных глаз, его подслушивало множество ушей; и им с его возлюбленной был вынесен одинаковый приговор: их разлучали навсегда. И теперь все старательно делали вид, будто ни о чем не догадываются, и пришли на пати в честь покидающей их Элен Оленской.

В этом и был весь старый Нью-Йорк, предпочитавший обходиться без «кровопускания». Общество боялось скандалов, как чумы. В нем вежливость всегда ценилась больше, чем храбрость. Люди, устраивавшие сцены, считались дурно воспитанными; но с точки зрения добропорядочных членов общества, издержками воспитания страдал и тот, кто намеренно провоцировал их.

Как только в голове Ачера пронеслись все эти мысли, он почувствовал себя пленником в кругу врагов. Молодой человек окинул их взором и, сосредоточив свой взгляд на аспарагусе из Флориды, вспомнил, каким тоном каждый из них осуждал Бьюфорта и его жену.

«Такая же участь ожидает и меня», — подумал он. И ему показалось, что за его спиной захлопываются двери семейного склепа. Единство его судей проявлялось в их немом приговоре и ничего не значащих словах, которые они ему говорили с любезными улыбками.

Он вдруг рассмеялся, и миссис Ван-дер-Лайден удивленно взглянула на него.

«Вы полагаете, это смешно? — спросила она с натянутой улыбкой. — Конечно, бедняжку Реджину поднимут на смех, если она расскажет о своем намерении остаться в Нью-Йорке».

«Конечно», — пробормотал Ачер.

Вскоре он заметил, что между мадам Оленской и ее соседом справа завязалась беседа. И почти сразу он увидел, как Мэй, восседавшая между Ван-дер-Лайденом бросила беспокойный взгляд в сторону Элен. Она как бы давала ему понять, что дольше хранить молчание было бы неприлично. Ачер повернулся к мадам Оленской, и та улыбнулась ему вымученной улыбкой. Казалось, ее глаза говорили:

«Скорее бы все это кончилось!»

«Поездка вас не утомила?» — спросил он и удивился, насколько естественно прозвучали его слова. Элен ответила, что, напротив, ей редко приходилось путешествовать с таким комфортом.

«Но, знаете ли, в поезде так сильно топят!» — добавила она, и он заметил, что ей не придется страдать от жары и духоты в той стране, куда они с Медорой отправляются.

«Помнится, меня буквально заморозили в поезде, — признался молодой человек, — когда я однажды ехал из Кале в Париж!»

Элен сказала, что это ее не удивляет, и добавила, что лучше всего брать с собой дополнительно теплый плед.

«Впрочем, — заметила она после короткой паузы, — всего не предусмотришь: во время путешествия стрессы подстерегают нас на каждом шагу».

На это Ачер порывисто ответил, что самый большой стресс, это когда человек уезжает навсегда… Элен побледнела еще более, и он добавил, внезапно повысив голос: «Я и сам собираюсь в далекое путешествие!»

Мадам Оленская изменилась в лице, а он воскликнул, обращаясь к Реджи Чиверсу:

«Почему бы нам с вами, Реджи, не отправиться в кругосветку? Не сейчас, конечно, а, скажем, через месяц? Я бы с удовольствием составил вам компанию!»

Но тут в разговор вступила миссис Чиверс. Она пропела своим сладким голоском, что не отпустит Реджи, пока тот не поможет ей устроить пасхальный бал в приюте для слепых детей; а ее супруг смущенно добавил, что после этого события состоится международный матч по водному поло, который он никак не может пропустить.

Но слово «кругосветка» прочно засело в мозгу у мистера Морриса, и так как однажды этот почтенный джентльмен уже предпринял большое кругосветное путешествие на своей паровой яхте, он счел своим долгом предупредить собравшихся, что в портах Средиземноморья много отмелей.

«А вообще, — добавил он, покосившись на Ачера, — это не имеет значения: кто захочет увидеть Афины, Смирну и Константинополь, — тот их увидит».

Миссис Моррис заметила, что не испытывает особой благодарности к доктору Бенкому, поскольку тот отсоветовал им ехать в Неаполь, сославшись на то, что там свирепствует лихорадка.

«Лучше провести эти три недели в Индии», — заметил мистер Моррис, всем своим видом показывая, что он не причисляет себя к любителям «кругосветок».

Это было последнее замечание перед тем, как дамы поднялись из-за стола и направились в гостиную.

В библиотеке, несмотря на присутствие старейшин, вниманием гостей всецело завладел Лоренс Лефертс. И, как это часто бывало в последнее время, разговор зашел о Бьюфортах. Генри Ван-дер-Лайден и Сельфридж Моррис расположились в роскошных креслах, предусмотрительно поставленных для них; они специально прервали свою беседу, чтобы послушать обличительную речь Лефертса. Тот начал издалека, упомянув о строгих законах, существовавших еще в эпоху зарождения христианства; потом он долго распространялся о святости домашнего очага. Все заметили, что негодование, переполнявшее его, положительно сказалось на его красноречии. Уже никто не сомневался, что если бы общество почаще внимало его речам и следовало его «благому примеру», оно никогда бы не приняло в свои ряды такого выскочку, как Бьюфорт, — нет и еще раз нет (даже если бы он женился на Ван-дер-Лайден или Ланнингс, а не на девице далласского рода-племени)!

«То, что ему удалось жениться на далласском роде, — продолжал гневно обличать Бьюфорта Лефертс, — не давало ему права самовольничать! Он же проложил себе дорожку к дому миссис Лемюэль Страферс, не говоря уже о прочих его выходках! Открывая двери перед такими вульгарными особами, как эта дама, общество не столько причиняет себе вред, сколько теряет на них свое драгоценное время. Стоит только разбавить свои ряды людьми неизвестного происхождения — к тому же с темным прошлым, — и неприятности не заставят себя долго ждать. Как они все-таки способствуют быстрому разложению „сливок общества“, эти выскочки!..»

«Если так будет продолжаться, — прогремел Лефертс, оглядывая притихших гостей с видом пророка, которого понимают лишь единицы, — то наши дети сочтут за великую честь, если их пригласят в дом вора и с радостью заключат браки с его выродками!»

«Полегче, мистер Лефертс!» — запротестовали Реджи Чиверс с молодым Ньюлэндом; мистер Сельфридж Моррис казался слегка взволнованным, а благородное лицо мистера Ван-дер-Лайдена выражало боль и отвращение.

«А что, у него и дети есть?» — воскликнул мистер Силлертон Джексон, ушам своим не веря. И пока Лефертс пытался все обратить в шутку, пожилой джентльмен возбужденно прошептал на ухо Ачеру:

«Есть же такие „правильные“ люди! Видят сучок в глазу брата своего, а бревна в собственном не замечают! Он из тех хозяев, чьи повара — самые худшие, но которые, съездив в гости, жалуются на то, что их там отравили! Я все думал, чего это он так расходился, а потом вспомнил, что одна секретарша…»

Разговор лился рекой, но Ачер не следил за его течением: слова казались ему пустыми и лишенными всякого смысла. На окружающих его лицах отражалось изумление и даже радость. Всех, кроме него, казалось, интересовал этот разговор. Он слышал, как молодые мужчины смеялись, а Генри Ван-дер-Лайден и Сельфридж Моррис обсуждали качества и оснастку «Мадейры», яхты Ачеров, которую оба джентльмена оценили по достоинству. С Ачером беседовали тепло, по-дружески, но, как ему казалось, с некоторой преувеличенной любезностью; это лишний раз доказывало, что кольцо вокруг него продолжало сжиматься. В нем росло внутреннее сопротивление и желание стряхнуть с себя невидимые путы.

В гостиной они присоединились к дамам, и он увидел, что глаза Мэй горят восторгом; они словно говорили ему о том, что все прошло благополучно. Она поднялась и отошла в сторону от мадам Оленской, которую немедленно увлек к позолоченной софе мистер Ван-дер-Лайден. Мистер Сельфридж Моррис вскоре присоединился к ним, и Ачеру стало ясно, что с ним продолжают вести двойную игру. По молчаливому согласию всех членов семьи, мадам Оленскую оберегали от очередного безрассудства, а Ачера — от пренебрежения семейными обязанностями. Но все эти дружелюбные неумолимые люди не подавали виду, что действуют заодно, по заранее намеченному плану.

Теперь уже Ачер не сомневался, что в глазах нью-йоркского общества он был любовником мадам Оленской. Молодой человек заметил, как глаза его жены радостно заблестели, и вдруг понял, что она верит этим слухам. Это открытие заставило поднять голову дракона, притаившегося на дне его души, и раздражение, независимо от его воли, изливалось наружу, во время его тщетных попыток поддерживать разговор с миссис Реджи Чиверс и юной миссис Ньюлэнд о благотворительном бале в Вашингтоне. Течение бесконечной реки бессмысленных разговоров продолжалось; ей не было конца.

Вдруг он увидел, что мадам Оленская поднялась с тем, чтобы попрощаться. Сейчас она уйдет, а он так и не сказал ей главного. Как ни старался, Ачер не мог вспомнить, о чем ни говорили за ужином.

Элен подошла к Мэй, и остальные гости обступили их полукругом. Дамы обменялись рукопожатием; затем Мэй наклонилась вперед и поцеловала кузину.

«Вне всякого сомнения, хозяйка совершенно затмила свою гостью,» — вполголоса сказал Реджи Чиверс молодому Ньюлэнду. Ачер вспомнил грубую шутку Бьюфорта по поводу «неэффективной» красоты Мэй. Через минуту он направился в холл, чтобы помочь мадам Оленской надеть шубку.

И, несмотря на полное смятение духа, в котором он пребывал, он решил ничего не говорить Элен о своем открытии, чтобы не расстраивать ее лишний раз. Убежденный в том, что никакие силы теперь не смогут помешать ему действовать, Ачер подавлял в себе отрицательные эмоции. Но когда он стоял рядом с мадам Оленской в холле, у него вдруг возникло непреодолимое желание побыть еще с ней немного наедине. По крайней мере, он мог проводить ее к экипажу и там постоять несколько мгновений у распахнутой дверцы.

«Экипаж ждет вас?» — спросил он, и в этот момент рядом раздался голос миссис Ван-дер-Лайден, которая легко произнесла, кутаясь в соболя:

«Мы отвезем Элен домой, Ньюлэнд! Не стоит беспокоиться».

Сердце Ачера дрогнуло, а мадам Оленская, застегивая шубку рукой, в которой держала веер, протянула ему свободную руку.

«До свидания!» — произнесла она тихим голосом.

«Счастливо! Но… я надеюсь очень скоро увидеть вас в Париже!» — ответил он так громко, что звук его голоса прозвучал, как выстрел.

«О! — прошептала она. — Если бы вы с Мэй могли приехать…»

Мистер Ван-дер-Лайден предложил Элен опереться на его руку, а Ачер повел к экипажу миссис Ван-дер-Лайден. На какое-то мгновение ему удалось выхватить в темноте бледный овал ее лица, на котором, как две звезды, сияли большие глаза. Но ландо тронулось с места, и она исчезла.

Когда Ачер стал подниматься вверх по лестнице, из дверей его дома вышли Лефертсы. Лоренс Лефертс схватил его за край рукава, и, пропустив супругу вперед, воскликнул:

«Ну, старина, вот что я вам скажу! Завтра утром обедаем вместе в клубе, договорились? Спасибо, дружище, все было на уровне! Спокойной ночи!»

«Все прошло чудесно, не правда ли?» — весело спросила его Мэй, появляясь на пороге библиотеки.

Ачер с удивлением воззрился на нее. Как только последний экипаж растворился в темноте, он поднялся в библиотеку и плотно затворил за собой дверь, лелея надежду, что его жена, засидевшаяся внизу, прямиком отправится в свой будуар. И вот она стояла перед ним, бледная, уставшая от борьбы, но все еще готовая ее продолжать.

«Можно мне зайти и поговорить с тобой о том, как прошел прием?» — спросила она.

«Конечно, если тебе хочется. Но ты, должно быть, смертельно устала и хочешь спать!»

«Нет, вовсе нет! Я с удовольствием просто посижу с тобой рядом».

«Ну и отлично!» — сказал Ачер, пододвигая ее кресло поближе к огню. Мэй села, и он вернулся на свое место.

Некоторое время они оба молчали. Наконец, Ачер сказал:

«Раз ты не устала и готова выслушать меня, я должен сказать тебе одну вещь. Я пытался это сделать вчера, но…»

Мэй быстро вскинула голову.

«Да, дорогой! Это касается тебя?»

«Это касается меня, Мэй. Ты говоришь, что не устала, а я страшно устал!..»

В мгновение ока она вся преобразилась и стала самим воплощением женской заботы.

«Я знала, что когда-нибудь это должно произойти, Ньюлэнд! Тебя нещадно эксплуатировали в офисе!»

«Должно быть, и это тоже. так или иначе, но мне нужен брейк».

«Брейк?.. Означает ли это, что ты не намерен больше работать в этой фирме?»

«У меня единственное намерение: уехать отсюда и как можно дальше. Понимаешь, сбежать от всего!»

Ачер перевел дыхание, осознавая, что совсем не похож на пресыщенного однообразной жизнью молодого человека, жаждущего перемен. И тем не менее он повторил упрямо:

«Сбежать от всего!..»

«Но стоит ли ехать далеко? Скажи мне, куда ты хотел бы отправиться?» — спросила она его.

«Сам не знаю… В Индию или Японию, может быть».

Мэй поднялась и он, сидя с опущенной головой, оперевшись подбородком на руки, почувствовал рядом тепло ее тела и тонкий аромат духов.

«Так далеко?.. Но, боюсь, дорогой, у тебя ничего не выйдет, — сказала она слабым голосом. — Если, конечно, ты не надумаешь взять меня с собой!»

И потом, поскольку Ачер промолчал, Мэй добавила своим чистым, как колокольчик, голосом:

«Я поеду, если врачи мне разрешат, — каждое ее слово будто отчеканивалось в его мозгу. — Но вряд ли они мне позволят. Видишь ли, Ньюлэнд, с этого утра меня не покидает уверенность, что то, о чем я так давно мечтала, свершилось…»

Ачер вздрогнул и испуганно посмотрел на нее. А она встала перед ним на колени и спрятала свое пунцовое лицо в его ладони.

«О, моя милая!» — сказал он, слегка прижимая ее к себе, и холодной рукой проводя по ее густым волосам.

И снова наступила долгая пауза, во время которой все драконы Ачеровой души разом подняли головы. Мэй внезапно освободилась из его объятий и поднялась с пола.

«Ты не удивлен?..»

«И да, и нет. Разумеется, я всегда надеялся…»

Они посмотрели друг другу в глаза, и вновь воцарилась тишина. Затем, отворачиваясь в сторону, он отрывисто спросил:

«А ты… говорила об этом еще кому-нибудь?»

«Только нашим мамам, — Мэй сделала паузу и поспешно добавила: — Больше никому, не считая Элен.»

Кровь бросилась ей в лицо, но она нашла в себе силы, чтобы закончить:

«Помнишь, я упоминала об одном долгом разговоре, который произошел между нами на днях? Она тогда была со мной так мила!»

«О!» — воскликнул Ачер; ему показалось, что его сердце больше не бьется.

Он чувствовал, что его жена внимательно на него смотрит.

«Ты считаешь, что не следовало ей этого говорить?»

«Не следовало? Отчего же! — Ачер сделал отчаянные усилия над собой, чтобы собрать свою волю в кулак. — Но ваш разговор происходил две недели тому назад, не так ли? И, насколько я понял, ты не была уверена до сегодняшнего дня!»

Мэй еще больше покраснела, но выдержала его взгляд.

«Все правильно, я не была уверена, но ей сказала, что все подтверждается. Как видишь, так оно и получилось!» — воскликнула она, глядя на него влажными глазами, в которых отразилась победа.

Глава тридцать четвертая

Ньюлэнд Ачер сидел за письменным столом в своей библиотеке на Восточной Тридцать девятой улице.

Он только что вернулся с большого приема по случаю торжественного открытия новой галереи в Метрополитен-музее. Зрелище этого грандиозного пространства, заполненного произведениями искусства разных веков и толпами разряженных людей, медленно передвигавшихся среди умело размещенных экспонатов, временами всплывало в его памяти.

«Да ведь здесь были выставлены древнеримские реликвии!» — сказал один из посетителей, и в тот же момент все в глазах Ачера померкло, и он снова увидел себя сидящим на большом кожаном диване рядом с отопительной батареей, в то время, как хрупкая фигура в котиковой шубке удалялась по сумеречному коридору старого Музея.

В памяти вдруг возникли новые ассоциации, и Ачер посмотрел на внутреннее убранство библиотеки так, словно видел его впервые. А ведь за последние тридцать лет эта комната видела немало семейных событий; и в ней он провел драгоценные часы одиночества, предаваясь воспоминаниям и размышлениям.

Эта комната помнила самые переломные моменты в его жизни. Именно здесь, более двадцати шести лет тому назад жена потрясла его, когда, вся зардевшись от смущения (теперь это наверняка вызвало бы улыбку у подрастающего поколения!), сообщила, что ждет ребенка; и именно здесь их старший сын, Даллас (чья нежная тогда еще плоть не позволила отнести его в церковь среди зимы), был окрещен старинным другом их семейства, нью-йоркским епископом. Слава судьбе, этот блистательный и незаменимый епископ долгие годы являлся гордостью и украшением епархии. Именно здесь Даллас впервые крикнул: «Папа!», передвигаясь по полу на своих маленьких ножках, тогда как Мэй и кормилица хохотали до слез, спрятавшись за дверью. Именно здесь их второй ребенок, малышка Мэри (как две капли воды похожая на мать!), объявила о своей помолвке с одним из самых занудливых, но добропорядочных сыновей Реджи Чиверса; и именно здесь, в библиотеке, Ачер поцеловал ее сквозь фату перед тем, как ехать на автомобиле на брачную церемонию в приходскую церковь, — в тот особый мир вечных на все времена ритуалов.

Именно в библиотеке они с Мэй частенько обсуждали будущее своих детей: учебу Далласа и его младшего брата, Била, пристрастия к спорту и филантропии их дочери (и ее равнодушие к наукам) и тяготение того же Далласа к «искусству», в связи с чем его не раз удавалось застать в офисе главного архитектора Нью-Йорка.

Современные молодые люди Нью-Йорка зачастую оставляют юридическую карьеру и бизнес и начинают осваивать совершенно новые направления. Если они не испытывают интереса к политике и муниципальным реформам, то их могут привлечь археологические изыскания в Центральной Америке или искусство создания ландшафтов; они всесторонне изучают дореволюционную архитектуру родной страны, модернизируя георгианский стиль и выступая с протестами против того, чтобы его называли «колониальным». В наши дни в домах, построенных в «колониальном» стиле, живут разве что бакалейщики-миллионеры в каком-нибудь столичном предместье. А когда-то в этой библиотеке побывал сам мэр Нью-Йорка. В тот вечер он как раз вернулся из Албании, где находился с официальным визитом, и был приглашен к Ачерам на торжественный прием в его честь. Ачер вспоминал, как он ударил кулаком по столу — при этом стекла его очков воинственно блеснули — и сказал:

«К черту всех профессиональных политиков! Ачер, страна нуждается в таких людях, как вы! Если Авгиевы конюшни когда-нибудь захотят расчистить, вы будете первым человеком, к которому обратятся за помощью!»

«Первым человеком!..» — Ачер густо покраснел, когда мэр произнес эти слова. Он готов был ринуться в бой! Ему на память пришел призыв Неда Винсета, предлагавшего ему засучить рукава и ступить прямо в грязь. Но на сей раз к нему обращалось влиятельное лицо, которому невозможно было отказать.

Ачер, оглядываясь назад, в прошлое, теперь вовсе не считал, что именно в таких людях, как он, нуждалась его страна. Во всяком случае, Теодор Рузвельт призывал к активным действиям. Ачер не мог утверждать, что на деле доказал приверженность его идеям. После того, как он провел год в законодательной ассамблее штата, ему предложили работу в муниципалитете Нью-Йорка (к счастью для себя в ассамблею он не был переизбран!). Какое-то время он занимался тем, что писал статьи для одного еженедельника, пытавшегося вытянуть страну из болота всеобщей апатии. Его личный вклад казался ему ничтожным; и все же, когда он вспоминал, какие ценности были у людей его поколения (их интересы, в основном, сводились к приумножению капитала, спортивным занятиям и красивому времяпрепровождению на досуге), он удовлетворенно отмечал, что даже его скромные усилия изменить порядок вещей не пропали даром. Ачер с гордостью осознавал, что заложил кирпичик в фундамент строящегося здания. Он мало выезжал и бывал на людях, ибо по своей природе был довольно замкнутым созерцателем.

Но помыслы его всегда были о великом, и он многих вдохновил на славные дела. Его уважали сильные мира сего. Иными словами, он стал достойным гражданином своего отечества. Многие муниципальные, благотворительные и творческие организации новой волны высоко ценили его мнение и гордились, если он соглашался стать их членом. Их идеологи говорили:

«Спросите у Ачера!» — когда собирались строить первую школу для детей-инвалидов, модернизировать здание Метрополитен-музея, или открывать новые клубы, библиотеки и камерные залы. Дни его были расписаны поминутно и заполнены до предела. О чем еще может мечтать мужчина?

И все же, Ачеру многого не хватало: цветок его жизни утратил былую прелесть. Но он с этим давно смирился, ибо понимал, что жалобы здесь бесполезны. Стоило ли проливать слезы из-за того, что в этой большой лотерее ему не достался главный приз? Да, он проиграл, и когда теперь его воображение рисовало образ Элен Оленской, она казалась ему несуществующей, вымышленной героиней. С ее именем ассоциировалось все то хорошее, чего он был лишен в своей жизни. Благодаря этим светлым воспоминаниям, он не думал о других женщинах. Он был, с точки зрения подавляющего большинства членов общества, образцовым семьянином. И когда Мэй, заболев пневмонией, почти сразу же после рождения Мэри, скоропостижно скончалась, он искренне оплакивал ее. Долгие годы совместной жизни доказали ему, что семейные обязанности нисколько не обременительны, если относиться к ним с должным вниманием. Стоит лишь подумать о том, что семейная жизнь монотонна, и скучна, как голова наполнится греховными помыслами. Оглядываясь вокруг себя, Ачер предавался ностальгии по прошлому. Во времена его молодости было много хорошего.

Он обвел взглядом комнату. Английская мебель, электрические лампы в бледно-голубых абажурах, остатки «былой роскоши» в стиле чиппендель…

Даллас настоял на том, чтобы обновили интерьер библиотеки. Но все же Ачеру удалось оставить свой истлейкский письменный стол, на котором всегда рядом с чернильницей стояла та самая фотография Мэй, которую она подарила ему до замужества.

Такой он видел ее перед собой каждый день: стройной и высокой, в накрахмаленном муслиновом платье, плотно обтягивающем грудь, и широкополой соломенной шляпе, — как тогда, в заросшем саду старой испанской миссии, под апельсиновыми деревьями. Он всегда вспоминал ее такой, какой она запомнилась ему тогда: искренней, честной и незлобливой. И все же ей не хватало воображения. Она не заботилась о саморазвитии и поэтому очень скоро перестала служить примером для подражания своим детям. Она не представляла себе, чем они живут, и какие изменения в их духовном росте наблюдались изо дня в день. Эта, своего рода, внутренняя слепота обуславливала узость горизонтов и ограниченность ее, как личности. В первое время после их свадьбы это было не столь заметно, ибо налет наивности, образовавшийся за столетия существования старого нью-йоркского общества и наложивший отпечаток на лица всех его членов, скрывал истинную сущность каждого. Но дети не обманывали себя на этот счет и, подобно самому Ачеру, скрывали от Мэй свои мысли и чувства. Умирала она, пребывая все в том же наивном заблуждении относительно незыблемости устоев старого Нью-Йорка. Мэй покидала этот мир, считая его мирной обителью таких же добропорядочных и любящих семейств, как и ее собственное. Она нисколько не сомневалась в том, что Ньюлэнд продолжит культивировать в Далласе те же предрассудки, которые впитали с молоком матери их родители, а когда супруг ее последует за ней в мир иной, их старший сын передаст все, чему его научили, маленькому Билу. Что касается Мэри, то за нее Мэй была спокойна, считая ее точно воспроизведенной копией самой себя.

Итак, выходив маленького Била, Мэй заболела сама и вскоре отправилась в фамильный склеп Ачеров на кладбище Святого Марка, где миссис Ачер покоилась уже много лет.

Напротив фотографии Мэй стоял один из портретов его дочери. Мэри Чиверс была такой же высокой и стройной, как и ее мать; вот только талия ее казалась несколько полноватой, грудь — плоской, а движения не отличались особой грациозностью. Впрочем, в то время мальчишеские фигуры у молодых девушек уже входили в моду. И едва ли Мэри Чиверс удалось бы достичь высоких спортивных результатов в легкой атлетике, если бы она унаследовала двадцатидюймовую талию своей матери, стройность которой та неизменно подчеркивала, затягивая ее голубым кушаком. Этот кушак являлся своеобразным символом ограничения: взгляды Мэй были такими же узкими, как и ее талия. Но Мэри уже больше не устраивали тесные горизонты. Не считая себя последовательницей семейных традиций, она вырвалась на свободу из заколдованного круга стереотипов и придерживалась более широких взглядов на жизнь. Вместе с тем она была терпимой к другим, и Ачеру начинало казаться, что новая жизнь принесла с собой много хорошего.

Зазвонил телефон, и Ачер, оторвавшись от фотографий, поднял трубку. Как бесконечно далеки были те дни, когда скорость передачи сообщений в Нью-Йорке зависела от быстроты ног мальчишек-посыльных, одетых в униформы с медными пуговицами!

«Чикаго на проводе!»

Ачер не сомневался, что это междугородный звонок от Далласа, которого фирма направила в Чикаго обсудить условия строительства приозерной виллы для одного миллионера «с фантазиями». Далласа часто посылали в подобные деловые поездки.

«Привет, па! (Да, это Даллас!) Как насчет того, чтобы отплыть в среду? Мавритания! Да, разумеется, в следующую среду! Наш клиент пожелал, чтобы до начала строительства я ознакомился с планировкой некоторых итальянских садов. Так вот, я должен отплыть с первым же рейсом. Вернусь первого июня, — речь внезапно прервалась, и в трубке раздался веселый смех. — Вопрос жизни или смерти: ты мне поможешь, папа?.. Я бы хотел, чтобы ты приехал сюда».

Ачеру показалось, что Даллас разговаривает с ним из соседней комнаты: его голос был так хорошо слышим, словно в тот момент он сидел в своем любимом кресле у камина. В этом не было ничего удивительного: междугородные телефонные разговоры давно перестали воспринимать как чудо, наряду с электрическим освещением и пересечением Атлантики за недельный срок.

Но то, что и в самом деле поразило Ачера, был этот странный смех, прозвучавший в телефонной трубке. Удивительно, что над необъятными просторами страны — над лесами, реками, горами, прериями, шумными городами и толпами чужих людей — прозвучал смех его сына, и Ачер понял его значение.

«Еще бы мне не вернуться к первому июня! — хотел сказать Даллас. — Ведь пятого я женюсь на Фанни Бьюфорт!»

В трубке вновь раздался голос его сына:

«Решено? Нет, сэр, ни минуты на раздумья! Мне нужно ответить немедленно! Но почему, хотел бы я знать? Какие тут могут быть „но“? Да нет, об этом мне известно. Так по рукам, а?.. Я так рассчитывал на то, что сегодня ты первым делом позвонишь Кьюнарду в офис! Лучше всего заказать обратный билет на теплоход, отправляющийся из Марселя. Понятно, папа. Подумай, о том, что в определенном смысле это будут последние дни, которые мы проведем вместе с тобой! Вот и отлично! Я знал, что на тебя можно положиться».

В трубке раздались короткие гудки, после чего Ачер поднялся и принялся ходить взад-вперед по комнате.

«В самом деле, это будут последние дни, которые мы с ним проведем вместе, — думал Ачер. — Мальчик прав».

Конечно, у них впереди еще не мало «дней», ведь они смогут часто видеться после женитьбы Далласа. Ачер не сомневался в этом. Его сын дружил с Фанни Бьюфорт еще с раннего детства, и, насколько его отец мог себе представить, эта девушка не стала бы вмешиваться в их отношения. Напротив, он считал, что она органично впишется в их семейный круг. И все же, в их жизни наступали перемены и перемены значительные. Чем больше Ачер стремился приучить себя к мысли о том, что Фанни скоро станет полноценным членом его семьи, тем больше ему хотелось воспользоваться этой последней возможностью, чтобы побыть наедине со своим мальчиком.

Собственно, у него не было никаких особых причин для отказа от этой поездки, — за вычетом того, что он отвык от путешествий. Мэй не любила покидать Нью-Йорк, если в том не было необходимости. Она покидала свой дом на Тридцать девятой улице или виллу Велландов в Ньюпорте только тогда, когда приходилось везти детей на море или в горы. Но когда Даллас получил диплом о высшем образовании, она сочла своим долгом отправиться вместе с ним и всей семьей в шестимесячное путешествие вокруг Европы. Было решено посетить, согласно давнишней традиции, Англию, Швейцарию и Италию.

Но почему-то им не хватило времени, чтобы заехать еще и во Францию. Ачер вспоминал, как злился Даллас, когда вместо Реймса и Шартра ему предложили созерцать Монблан. Но Мэри с Билом с удовольствием отправились в горы, поскольку им предоставлялась чудесная возможность заняться альпинизмом. Они и без того уже достаточно долго умирали от скуки в Англии, неотступно следуя за своим старшим братом, который водил их по всем соборам и музеям. И Мэй, считая необходимым установить разумный баланс между физическими упражнениями своих детей и их интеллектуальной подготовкой, предложила компромиссное решение. После Швейцарии Ачер мог отправиться на пару недель в Париж, взяв с собой Далласа. Затем все встретились бы снова на итальянских озерах. Но Ачер отклонил это предложение.

«Нам нужно держаться всем вместе», — возразил он; при этом лицо Мэй просияло, ибо ее муж подавал благой пример их сыну.

После ее смерти два года назад, у Ачера больше не оставалось причин на то, чтобы жить по старинке. Дети уговаривали его отправиться в очередное путешествие: Мэри Чиверс надеялась, что «поход по галереям» позволит ему немного развеяться. Она ничуть не сомневалась в эффективности этого испытанного средства. Но Ачер отказался: старые привычки и воспоминания оказались сильнее его желания увидеть новые города.

И теперь, когда прошлое предстало перед его глазами, он с ужасом думал о том, что погряз в повседневной рутине. Человеку, изо дня в день послушно исполнявшему свой долг, сложно найти ему равноценную замену. Ему сложно адаптироваться к непривычным условиям. Во всяком случае, такого мнения придерживались люди его поколения. Они всегда проводили четкую линию водораздела между правдой и ложью, честью и бесчестьем, достоинством и ничтожностью. Поэтому, их горизонты всегда были закрытыми и не оставляли возможности для творческой фантазии. Но наступают моменты, когда воображение, обычно не выходящее за рамки повседневной жизни, вдруг раскрывает перед человеком еще ненаписанные страницы его будущего…

Ачер сидел в библиотеке и размышлял о том, что ему осталось в этой жизни. Как изменилось общество, в котором он вырос, и чьи устои согнули и поработили его? Он не раз вспоминал полушутливое пророчество бедняги Лоренса Лефертса, который много лет тому назад заявил в этой комнате, что, мол, если и дальше все так пойдет, их дети будут мечтать о браке с «Бьюфортовыми выродками».

Но именно это и делал сейчас его старший сын, которым он всегда так гордился! Собственно, он не только мечтал, но и готовился осуществить свою мечту в скором времени. И, как ни странно, его за это не порицали. Никто даже не удивился!

А тетя Далласа, мисс Дженни Ачер, которая и в бальзаковском возрасте выглядела почти так же, как и в молодые годы, достала изумрудное ожерелье и жемчуга своей матери и сама надела их на шею невесты трясущимися руками. И Фанни Бьюфорт вместо того, чтобы посетовать на то, что эти украшения не от парижского ювелира, вся просияла и долго расхваливала эти старинные драгоценности.

«Я в них буду в точности, как дамы на миниатюрах Исабея!» — воскликнула она.

Фанни Бьюфорт, возвратившаяся в Нью-Йорк в восемнадцатом году после смерти обоих родителей, легко завоевывала сердца мужчин, как и ее предшественница, мадам Оленская, тридцать лет тому назад. Но вместо того, чтобы отнестись к ней с недоверием, как к отверженной, общество с радостью приняло ее в свои ряды.

Она была очаровательным и интересным созданием. Разве еще что-нибудь нужно было девушке, чтобы покорять сердца? Кто из ее современников стал бы демонстрировать узость мышления, вменяя ей в вину полузабытые грехи отца и сомнительность ее происхождения? Только совсем пожилые люди помнили скандал, разразившийся в деловых кругах Нью-Йорка после неудачной махинации Бьюфорта, завершившейся его банкротством. Ходили слухи, что после смерти Реджины он сочетался тайным браком с известной особой по имени Фанни Ринг, и затем покинул страну вместе со своей новой женой и маленькой дочкой, унаследовавшей красоту матери. Одно время он жил в Константинополе, и потом уехал в Россию. Через двенадцать лет Бьюфорт объявился в Буэнос-Айресе, где, по словам очевидцев, обслуживал американских туристов, работая в одной крупной страховой компании.

Умерли Бьюфорты на склоне лет в достатке. И в один прекрасный день их осиротевшая дочь появилась в Нью-Йорке. Ее опекуном был назначен мистер Джек Велланд, брат Мэй, и его супруга привезла девочку обратно в Америку. Таким образом Фанни еще тогда породнилась с детьми Ньюлэндов Ачеров, и когда было объявлено о ее помолвке с Далласом, никто не был удивлен.

В наши дни страсть к путешествиям постепенно угасает. Появилось слишком много «деловых людей», озабоченных реформами и участием в различных движениях. Они слишком поглощены удовлетворением собственных прихотей, погоней за идеалами и удовольствиями, чтобы интересоваться жизнью своих соседей. И какое значение теперь имеет чье-либо прошлое в огромной калейдоскопе человеческой жизни? Все люди — атомы социума, вращающиеся в одном жизненном пространстве…

Ньюлэнд Ачер выглянул из окна своего номера в парижском отеле, и когда пред ним предстала все та же картина оживленных авеню, его сердце радостно забилось, как когда-то в молодые годы.

Ачер долго стоял так, прислушиваясь к биению сердца под жилеткой, и когда он вернулся в реальный мир, то почувствовал себя опустошенным и больным. Виски его горели. Он спрашивал себя, чем могло быть вызвано это легкое недомогание, и не находил ответа. Быть может, все дело в том, Что скоро Фанни Бьюфорт целиком и полностью завладеет его сыном? Нет, причина кроется совсем в другом.

«На самом деле, они все делают так же, как мы, только подходы у них несколько иные», — подумал он, вспоминая, с каким хладнокровием его сын объявил о своей помолвке, нисколько не сомневаясь, что семья одобрит этот выбор.

«Разница лишь в том, что эти молодые люди не сомневаются в том, что получат желаемое, а мы всегда думали, что не получим. И все же, почему так бьется сердце, если все уже заранее известно?»

День тому назад они прибыли в Париж, и теперь Ачер стоял у открытого окна, которое выходило на серебристый проспект, бравший свое начало от Вандомской площади. Он грелся в лучах по-весеннему теплого солнца и предавался размышлениям. Он согласился поехать за границу вместе с Далласом при одном условии: сын не должен был заставлять его посещать современные «дворцы».

«Конечно, нет проблем! — добродушно согласился Даллас. — Я поселю тебя в одном старомодном отеле. Его название — „Бристоль“».

Ачер потерял дар речи. Многовековая резиденция королей и императоров была превращена в «старомодный отель» со всеми удобствами!

В первые годы разлуки, когда страсть продолжала преобладать над всеми его чувствами, он часто мечтал, что однажды вернется в Париж. Всякий раз он представлял себе этот город, как место, в котором проходит жизнь мадам Оленской. Затворяясь у себя в библиотеке по вечерам, после добросовестного исполнения всех обязанностей по дому, Ачер уносился в мыслях далеко-далеко, за тысячи миль, в Париж. Сколько раз он представлял себе сияние весны на аллеях конских каштанов, цветы и статуи в знаменитых парижских садах, слабый запах сирени, исходящий от цветочных тележек, плавное течение великой реки под великими мостами. Жизнь ради искусства, науки и любви, как Ачер истомился по тебе! Рисуя в своем воображении знакомые образы, он ощущал непреодолимое волнение в крови. И вот теперь его мечта сбылась, и когда Ачер смотрел на этот сияющий город, он сам себе казался слишком стеснительным, старомодным и не соответствующим высоким парижским стандартам. Он считал себя плохой копией того идеала человека, к которому всегда стремился…

На его плечо легла рука Далласа.

«Привет, папа! Ну как, Париж не очень изменился?»

Некоторое время они стояли молча, глядя в окно. Затем молодой человек бодро сказал:

«Между прочим, для тебя тут сообщение от графини Оленской! Она ожидает нас к себе в половине шестого».

Даллас произнес эти слова легко, беззаботно, словно речь шла о какой-нибудь нейтральной информации: например, о том, в котором часу отправляется во Флоренцию их поезд. Ачер взглянул на него, и ему показалось, что в глазах молодого человека вспыхнули озорные огоньки. Скрытая ирония, которую он прочел в глазах сына, показалась ему знакомой. Вот так же когда-то смотрела на него его прабабушка Мингот.

«Разве я не сказал тебе? — не унимался Даллас. — Я поклялся Фанни, что сделаю три вещи в Париже: достану ей партитуру последних произведений Дебюсси, схожу в кукольный театр и повидаю мадам Оленскую. А знаешь, она была так добра к Фанни, когда мистер Бьюфорт послал ее в Париж из Буэнос-Айреса, чтобы она немного отдохнула. Других друзей в Париже у Фанни нет, и мадам Оленская нашла время, чтобы показать ей город. Насколько я понял, графиня была дружна с первой миссис Бьюфорт. Кроме того, она же мамина кузина! Так что я, не долго думая позвонил ей этим утром, перед уходом, и сообщил, что мы с тобой приехали в Париж на пару дней и мечтаем с ней повидаться».

Ачер вздрогнул и посмотрел на сына.

«Так ты сказал ей, что я здесь?»

«Конечно! А что?» — брови Далласа взлетели вверх на добрых полдюйма. Не получив ответа, он с силой сжал отцовскую руку и спросил:

«Интересно, папа, а какая она была в молодости?»

Ачер почувствовал, как краснеет под пристальным взглядом сына.

«Ну, папа, признайся, что вы с ней были добрыми друзьями! Наверное, она была настоящей красоткой!»

«Красоткой? Нет, я бы не сказал. Но она всегда была особенной, не такой, как все».

«Между прочим, то же говорит и Фанни: мадам Оленская совершенно не похожа на остальных, и никто не может объяснить, почему. И моя Фанни тоже ни с кем не сравнится.»

Ачер отступил назад, высвобождая руку.

«Причем здесь Фанни? Надеюсь, конечно, что она замечательная, но нельзя сравнивать ее с…»

«Брось, отец! Не будь ханжой! Разве Элен Оленская не была когда-то твоей Фанни?»

Телом и душой Даллас принадлежал к молодому поколению. Будучи первенцем Ньюлэнда и Мэй, он отличался особой прямотой и никогда не скрытничал.

«Стоит ли делать из всего тайну? Это только возбуждает в людях нездоровое любопытство!»

Даллас всегда отвечал в таком духе; теперь, когда Ачер взглянул сыну в глаза, он понял, что за сыновним подтруниванием скрываются более глубокие чувства.

«Моей Фанни?»

«Ну, женщиной, за которую ты отдал бы все на свете! Только тебе не удалось этого сделать,» — пояснил Даллас.

«Нет, не удалось», — печальным эхом отозвался его отец.

«Да, отец, так сложилась жизнь. Я узнал от мамы…»

«Твоя мать тебе рассказала?»

«Да. За день до своей кончины. Помнишь, она попросила, чтобы я остался с ней наедине? Она сказала, что спокойна за нас потому, что мы остаемся с тобой, отец. А потом добавила, что ты никогда не оставишь нас, ведь уже однажды, когда она попросила тебя, ты отказался от самого дорогого, что было в твоей жизни».

Ачер не проронил ни слова. Он вновь посмотрел в окно на заполненную толпой Вандомскую площадь. Она была ярко освещена солнцем. В конце концов, он ответил тихо:

«Мэй никогда меня об этом не просила».

«Нет? Ах да, я забыл! Вы же в своей жизни ни разу ничего не попросили! И ни о чем никому не рассказывали. Я же помню, вы просто сидели и смотрели друг другу в глаза! Эдакий немой диалог или игра в молчанку! Что ж, похоже, представители вашего поколения умели держать при себе свои мысли, что нельзя сказать о нас!.. Послушай, папа, — прервал Даллас свою речь, — надеюсь, ты на меня не сердишься? Но если тебе этот разговор неприятен, давай лучше его прекратим и отправился обедать к Генри. А после я еще должен побывать в Версале!»

Ачер не поехал с сыном в Версаль. Он предпочел остаться в Париже и бродить в одиночестве по его улицам и площадям. На него разом нахлынули грустные воспоминания, и горечь утраты прежних лет снова дала о себе знать. Но он не осуждал своего сына за этот порыв. Ему казалось, что Даллас вырвал из его сердца стальной клинок и успел оплакать его преждевременную кончину. Он все понял, обо всем догадался, но скрывал свои чувства под маской веселости.

А еще его растрогал благородный поступок Мэй. Но Даллас, несмотря на всю глубину его чувств по отношению к отцу, не понял его до конца. В представлении Далласа, его отец в молодости пережил душевную драму и стал свидетелем крушения собственных надежд. Но сын не мог даже помыслить о том, что сердечная рана его отца до сих пор не зарубцевалась.

Ачер долго сидел на скамейке в одном из скверов Елисейских Полей, наблюдая за тем, как жизнь проходит мимо…

В нескольких кварталах от того места, где он сидел, через несколько часов их будет ждать Элен. Она так и не вернулась к своему мужу, и когда он скончался, графиня не предприняла никаких шагов, чтобы изменить свою жизнь. И теперь ничто не мешало им воссоединиться. Совсем скоро он снова увидит ее!

Он поднялся со скамейки и, пройдя Площадь Согласия, направился к Лувру через сады Тюильри. Элен однажды говорила ему, что часто посещает музей, и Ачеру захотелось провести как можно больше времени там, где она, возможно, недавно была.

Час или два Ачер блуждал по Лувру, переходя из одной галереи в другую. Солнечные лучи позолотили полузабытые полотна, и он вспоминал их, наполняя свое сердце красотой. Он давно изголодался по настоящему искусству…

Когда Ачер наслаждался лучезарными картинами Тициана, он вдруг подумал:

«А ведь мне всего пятьдесят семь!..»

Но тут же подавил в себе эти весенние настроения. Ему казалось, что уже поздно собирать урожай любви, хотя для всходов нежной дружбы еще оставалось время. Он мог бы провести оставшиеся годы рядом с ней, с его Фанни!

С этими мыслями он возвратился в отель, где должен был встретиться с Далласом. Они встретились и вновь пошли по направлению к Площади Согласия, пересекли ее и вышли на мост, который вел к Бурбонскому дворцу. Даллас, не подозревавший о том, какие мысли проносились в голове его отца, говорил без умолку, взахлеб рассказывая о своей поездке в Версаль. Однажды во время отпуска он уже побывал в нем, но впечатление осталось весьма поверхностное, ибо как и во время их совместного путешествия по Европе, его время было ограничено. Характеризуя музейную коллекцию, он мешал восторг с разумной критикой.

По мере того, как Ачер слушал эти излияния, он все больше убеждался в своей старомодности и неприспособленности к новой жизни.

«В том-то и дело: молодежь всегда чувствует себя на волне! Они знают, по какому пути им лучше следовать!»

Даллас в его глазах был спикером молодого поколения, пренебрегавшего всеми старыми сигналами, стрелками и указателями; расставляя свои знаки, оно весело прокладывало себе дорогу в будущее.

И вдруг Даллас замер на месте и воскликнул, схватив отца за руку:

«Боже милосердный!»

Они вышли на аллею перед Домом Инвалидов. Его купол, возвышавшийся над кронами деревьев, чьи клейкие почки только что тронулись в рост, ярко блестел на солнце. Он словно существовал независимо от большого серого фасада, аккумулируя в себе весь сноп солнечных лучей. Купол этот сиял так, как будто представлял собой символ человеческой славы.

Ачеру было известно, что дом мадам Оленской находился на одной из площадей, поблизости от авеню, отходившего от Дома Инвалидов. Он всегда рисовал в своем воображении тенистый сквер в этом укромном уголке и скромный дом, без утяжеляющих архитектурных излишеств. Но Ачер совсем забыл о солнечном свете, озарявшем все вокруг. Она живет в этом золотом сиянии, думал он. Тридцать лет ее жизни, о которой он, к несчастью, так мало знал, прошли в этой насыщенной атмосфере; ему так легко здесь дышалось! Он думал о театрах и картинных галереях, которые она посещала, о самых лучших домах, в которые ее часто приглашали, об интересных людях, с которыми она общалась. В воздухе витали идеи, все свободно обменивались мнениями и открыто проявляли свой интерес к той или иной волнующей их проблеме. Здесь, в Париже, возникали новые течения, тенденции и направления моды. Здесь был сказочный рай для общения.

В этой связи Ачер вспомнил, как маленький француз, месье Ривьер, говорил ему, что превыше всего ценит именно общение между людьми.

Но Ачер не виделся с месье Ривьером более тридцати лет и ничего о нем не слышал. И этот факт помог ему представить в ином свете разлуку с мадам Оленской. Как мог он так долго не видеться с ней? Ведь прошло уже больше половины человеческой жизни, и за этот немыслимый срок она познакомилась с множеством людей, которых он не знал, и влилась в ряды общества, о котором он имел лишь смутное представление. В течение всего этого времени он, Ньюлэнд Ачер, жил воспоминаниями своей молодости, и не знал, какой она стала. Он не сомневался лишь в одном: что Элен всегда была в окружении надежных людей. Возможно, и она навсегда запомнила его таким, каким он был в далекой молодости. Но если память о нем и сохранилась в ее душе, его образу, вероятно, было отведено в ней незначительное место. Так древней реликвии, которую помещают в маленькую капеллу, поклоняются не каждый день…

Между тем они пересекли Площадь Инвалидов и направились вдоль рядов особняков. Это и в самом деле было тихое и малолюдное место, несмотря на его очарование и интересное историческое прошлое. Ачер убедился, что Париж хранит еще немало тайн, которые предстоит разгадать.

День потихоньку угасал, и легкая дымка, пронизанная светом электрических фонарей, опустилась над городом. Они вышли на маленькую площадь, на которой почти совсем не было пешеходов. Даллас остановился и бросил взгляд на один из домов.

«Кажется, это здесь», — сказал он, подхватывая отца под руку, от чего тот смутился еще больше. Некоторое время они стояли молча, глядя на дом.

Это было современное здание неопределенного архитектурного стиля с большим количеством окон и ажурными балконами, столь украшавшими его кремовый фасад. На верхнем балконе, который виднелся над верхушками каштанов, все еще был натянут тент, словно солнце и не думало садиться.

«Интересно, на каком этаже?» — озабоченно спросил Даллас, обращаясь, скорее всего, к самому себе; и поскольку Ачеру это было известно не больше, чем ему самому, молодой человек заглянул в домик консьержки и вернулся, бросив отцу на ходу:

«На пятом. Должно быть, это ее балкон с натянутым тентом».

Ачер не сделал ни одного шага вперед. Он стоял, глядя на верхний ряд окон, как если бы конечная цель их визита была уже достигнута.

«Послушай, папа, уже около шести!» — обратился, наконец, Даллас к своему отцу.

Ачер взглянул на пустую скамейку, стоявшую под деревьями и сказал:

«Я, пожалуй, присяду здесь ненадолго».

«Тебе что, нехорошо?» — воскликнул его сын.

«Нет, нет, я в полном порядке. Но прошу тебя, иди один!»

Даллас стоял перед ним, совершенно сбитый с толку.

«Ты хочешь сказать, отец, что не станешь подниматься наверх?»

«Я и сам не знаю», — отозвался Ачер.

«Но что она подумает, если ты не придешь?»

«Ступай один, мой мальчик! Может быть, я отправлюсь следом за тобой».

Даллас посмотрел на него долгим взглядом в сумеречном свете.

«Да как же я объясню ей твое отсутствие?»

«Ты, мой друг, всегда найдешь достойное объяснение!» — с улыбкой произнес его отец.

«Ладно. Я скажу ей, что ты настолько старомоден, что вместо того, чтобы воспользоваться лифтом, предпочел подниматься пешком на пятый этаж!»

Ачер снова улыбнулся.

«Скажи только, что я слишком старомоден, и этого будет вполне достаточно».

Даллас снова взглянул на отца и затем, махнув рукой, исчез в проеме высокой сводчатой двери.

Ачер уселся на скамейку под каштанами, продолжая смотреть на балкон пятого этажа. Он мысленно представлял, как его сын поднимается на лифте на пятый этаж и звонит в дверной колокольчик; служанка впускает его в холл, а затем он проходит в гостиную. Шаг у его мальчика широкий, походка уверенная, а улыбка открытая… Интересно, правы ли были те, кто утверждает, что сын — вылитый отец?..

Затем Ачер представил себе людей, собравшихся в гостиной: возможно, в этот цивилизованный час, там будет несколько человек и среди них — темноволосая дама (пожалуй, слишком бледная!). Она окинет вошедшего быстрым взглядом, приподнимется навстречу гостю и протянет ему свою тонкую руку с длинными пальцами для поцелуя… Он представил ее сидящей на софе у камина; а рядом на столе — букет свежих азалий.

«Для меня это видение куда реальнее действительности», — подумал он; и почувствовал, что с каждой минутой в нем нарастает страх утратить свою реальную мечту, заменив ее на призрачную реальность.

Он долго сидел на скамейке в сгущавшихся сумерках, не отрывая взгляда от балкона. В окнах загорелся свет, и вскоре на балкон вышел лакей, который свернул тент и, войдя обратно в дом, запер за собой дверь.

Казалось, именно этого сигнала и дожидался Ньюлэнд Ачер. Встав, как по команде, он развернулся и медленно зашагал обратно, в свой отель…

Content

Эдит Уортон
Век невинности

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая