Скрытые лики войны

Документы, воспоминания, дневники

Н. В. Губернаторов

Особая команда «Гемфурт»

Генерал-майор КГБ в отставке Николай Владимирович Губернаторов — профессиональный контрразведчик, ветеран Великой Отечественной войны, награжден многими орденами и медалями, кандидат исторических наук. Темой его научных исследований была борьба органов государственной безопасности, в том числе военной контрразведки «Смерш», с абвером — военной разведкой фашистской Германии. Эпизодом этой борьбы стал срыв планов и акций абвера по использованию в террористической и диверсионной деятельности завербованных на оккупированных территориях подростков. Ни один из них не оказался предателем. О том, как это было, свидетельствует своеобразная повесть в документах «Особая команда «Гемфурт». Публикуется впервые.

От автора

Работая в аппарате Юрия Владимировича Андропова, в декабре 1981 года я обратился к нему с личной просьбой. Юрий Владимирович снял очки и, отрываясь от бумаг, спросил своим мягким голосом:

— Рассказывайте, какая просьба?

Подавив волнение, я заговорил:

— Юрий Владимирович, разрешите мне перейти на работу в Высшую школу КГБ, только там я могу закончить и защитить докторскую диссертацию…

После непродолжительной паузы Андропов, как бы размышляя вслух, сказал:

— Да, пожалуй, при нашей загрузке здесь завершить диссертацию трудно, тем более что подготовку к защите и саму защиту вам придется делать на ученом совете школы. — Затем он задумался и произнес: — Я сейчас припоминаю: вы подобное желание уже высказывали, когда я поздравлял вас с присвоением генеральского звания и пожелал дальше расти, тем более что генеральское звание гармонирует с вашей фамилией — генерал Губернаторов… — Он улыбнулся. — Кстати, а как называется тема вашей докторской?

— Ученый совет утвердил мне тему под таким названием: «Борьба органов государственной безопасности СССР с диверсионной деятельностью немецко-фашистской разведки в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.».

— Тема действительно актуальна и интересна, — заметил Андропов.

Через несколько дней он вызвал меня и, как мне показалось, не без удовольствия, с радостным подъемом сказал:

— Поздравляю, я дал команду оформить приказом ваш переход в Высшую школу. Там сейчас нужен начальник научно-исследовательского отдела. Правда, должность не генеральская, но мы сохраняем вам прежний оклад денежного содержания. Вас это устроит?

Я поблагодарил за заботу и сказал, что меня это решение вполне устраивает, так как соответствует личным планам.

— Но это еще не все, — продолжил Андропов. — В связи с вашим переходом мне хотелось бы поделиться некоторыми соображениями, которыми мы обменялись с моими замами. Тема вашей будущей диссертации историческая, и вам придется работать с архивами времен войны. К сожалению, в отличие от Минобороны, наш военный опыт достаточно не обобщен и не собран в документах… А ведь нам есть что показать и чем заслуженно гордиться. Одних только званий Героя Советского Союза присвоено более тридцати чекистам…

Поэтому решено подготовить и издать в нескольких томах, в том числе в открытой печати, сборник документов о деятельности органов государственной безопасности в годы Великой Отечественной войны. Я прошу вас создать в структуре отдела и возглавить рабочую группу, которая занялась бы поиском, отбором документов, их научной систематизацией и подготовкой к изданию. Составьте план сборника с учетом требований историографии, предложите состав редколлегии, которую возглавит один из моих замов, на которого вы и будете замыкаться. Вам будут помогать наши учетно-архивные подразделения. А в группу подберите опытных специалистов: историков, архивистов, ветеранов-чекистов. И последнее. Скажите откровенно: эта объемная работа не помешает вам завершить диссертацию?

Я с жаром, совершенно искренне ответил, что, наоборот, именно эта работа будет способствовать высокому качеству написания диссертации. Так я окунулся в историю незримого фронта тайной войны…

Однажды мое внимание привлекло спецсообщение Управления контрразведки «Смерш» Брянского фронта, адресованное в ГКО И. В. Сталину. Оно заинтересовало не только необычным содержанием, но и подписью — генерал-лейтенант Н. И. Железников. Дело в том, что Николай Иванович, которого я хорошо знал, работал в Высшей школе КГБ. Он был начальником контрразведывательного факультета. Его уважали и любили не только слушатели, но и весь профессорско-преподавательский состав.

Вот документ, который привлек мое внимание:

Совершенно секретно

ГОСУДАРСТВЕННЫЙ КОМИТЕТ ОБОРОНЫ

Товарищу Сталину

Спецсообщение

1 сентября 1943 года

№ 8/12 Экз. № 1

1 сентября 1943 г. в Управление контрразведки «Смерш» Брянского фронта (г. Плавск, Тульской области) явились два подростка: Кругликов Михаил, 15 лет, уроженец г. Борисова, БССР, русский, образование 3 класса, и Маренков Петр, 13 лет, уроженец Смоленской области, русский, образование 3 класса.

Оба они заявили, что в ночь на 1 сентября с. г. с Оршанского аэродрома на двухмоторном немецком самолете были заброшены на парашютах в район г. Плавска и имели задание немецкой разведки проникнуть на любую железнодорожную станцию и незаметно подбросить в штабель угля, из которого паровозы заправляются топливом, по три куска взрывчатки, закамуфлированной под обычный каменный уголь. После чего перейти линию фронта на сторону немцев и доложить о выполнении задания.

Одновременно с Кругликовым и Маренковым в наш тыл с аналогичным заданием были заброшены еще 27 диверсантов-подростков в разные районы железнодорожных станций Московской, Тульской, Смоленской, Калининской, Курской и Воронежской областей. Это свидетельствует о том, что немцы пытаются этими диверсиями вывести из строя наш паровозный парк и тем самым нарушить снабжение наступающих войск Западного, Брянского, Калининского и Центрального фронтов.

Выброска на парашютах была произведена попарно с трех самолетов.

Кругликов и Маренков принесли с собой парашюты, по три куска взрывчатки, сумки с продуктами и по 400 рублей денег. Они были одеты в грязные, поношенные, красноармейского образца гимнастерки, гражданские брюки, что придавало им вид беспризорников.

Для обратного перехода линии фронта они были снабжены письменным паролем на немецком языке: «Спецзадание, немедленно доставить в I-Ц». Пароль упакован в тонкую резиновую оболочку и вшит в полу брюк.

В процессе бесед и опроса подростков установлено наличие диверсионной школы подростков в возрасте 12–16 лет, организованной германской военной разведкой абвер. В течение месяца Кругликов и Маренков вместе с группой из 30 человек обучались в этой школе, которая дислоцируется на охотничьей даче, в 35 км от гор. Кассель (Южная Германия).

Основным контингентом обучаемых являются воспитанники детских домов, не успевших эвакуироваться в 1941 году, а также подростки, семьи которых проживают на временно оккупированной немцами территории.

Отбор подростков ведется под видом службы в Русской освободительной армии (РОА) в качестве воспитанников, с учетом детской психологии и романтических наклонностей этого возраста.

Им улучшают жизненные условия, подвергают идеологической обработке в нацистском духе, устраивают экскурсии по городам и поместьям Германии, обещают награды и подарки.

В диверсионной школе установлен строгий режим и распорядок дня, четыре часа отводится на изучение основ топографии, подрывного дела, стрельбе, правилам прыжков с парашютом, строевой подготовке. Все обучающиеся тренировались на местности способам перехода линии фронта и сделали по одному тренировочному прыжку с парашютом.

Опросом Кругликова удалось установить официальных сотрудников школы, приметы и установочные данные на всех заброшенных подростков-диверсантов.

С целью их задержания нами ориентированы все органы «Смерш», областные управления НКВД, дорожные аппараты НКГБ и войска по охране тыла.

Кругликов и Маренков используются нами в оперативно-розыскных мероприятиях совместно с оперативными работниками для опознания и задержания остальных заброшенных подростков.

Начальник Управления контрразведки «Смерш»

Брянского фронта генерал-лейтенант Железников Н. И.

Знакомство с этим спецсообщением в конечном счете и привело к созданию этой своеобразной повести в документах.

Воспоминания генерала Железникова

Однажды я вернулся из расположения войск 11-й гвардейской армии генерала Баграмяна, которая, прорвав оборону немцев, успешно перешла в наступление на Брянск, и собирался доложить о своей поездке члену Военного совета фронта Льву Захаровичу Мехлису. И тут мой заместитель Василий Степанович Шамин докладывает мне, что в роту охраны пришли два пацана — немецкие диверсанты, — притащили парашюты и взрывчатку. За время войны я многое повидал, но такого еще не было. Не остыв от пребывания на передовой, еще возбужденный, спросил: «Где они?» «Завтракают», — ответил Василий Степанович. В столовой, куда мы вошли, толпились офицеры и солдаты. За столом сидели два подростка и аппетитно ели из тарелок кашу. Рядом стояли кружки с молоком и лежали подаренные ребятам гостинцы: трофейные плитки шоколада, конфеты, печенье. «Приятного аппетита, — пожелал я. — Давайте знакомиться. Я — генерал Железников. Кто из вас товарищ Кругликов, а кто товарищ Маренков?»

Они встали и, безотрывно уставившись на погоны, тихо назвали себя. Чтобы они смогли преодолеть смущение, я сказал повару: «Меня накормишь? Давай и мне каши, я ведь еще не завтракал». Слово за слово, и мы разговорились. «Где же вы приземлились? — спросил я. — Не страшно было?» Отвечают: «Ночь, страшно, нас вытолкнул немец из люка самолета. А приземлились на окраине городка. Дождались утра, пошли в городок, встретили девочек — они в школу шли. Мы спросили, где воинская часть или милиция. Они рассказали, как найти военных, ну, мы пришли сюда и все рассказали».

Я смотрю на них, лица хоть и упитанные, но глаза какие-то пугливые и одежда на них явно с чужого плеча, возможно с неживых уже красноармейцев.

Первое, что я сделал — вызвал старшину и приказал: «Пока Миша и Петя завтракают и отдыхают, приготовьте им баню. После бани переоденьте во все новое, чистое, подогнанное по росту обмундирование, подберите сапоги; не подберете — пошейте по размеру. А их одежду сожгите. Подумайте, где их разместить, поставьте на довольствие».

Из столовой я направился к себе, а по дороге попросил B. C. Шамина взять над ребятами шефство и устроить в ближайшую школу. В кабинете уже была готова докладная в Москву, в Главное управление контрразведки «Смерш» и спецсообщение в ГКО И. В. Сталину. Взяв эти документы с собой, я отправился к члену Военного совета Мехлису. Доложил ему об успешном наступлении 11-й гвардейской армии и положил на стол спецсообщение для Сталина. Прочитав его, Мехлис сразу уяснил: суть сообщения в том, что немцы пытаются любыми средствами затормозить наступление наших войск, нарушив их снабжение железнодорожным транспортом.

Во время нашего обмена мнениями раздался телефонный звонок аппарата ВЧ правительственной связи. Мехлис снял трубку, послушал и ответил: «Здравствуйте, товарищ Сталин!» Что Сталин говорил бывшему своему любимому помощнику, я не слышал. Но по ответам Мехлиса понял, что Сталин недоволен топтанием на месте войск фронта. Недовольство Сталина вызвала неспособность фронта прорвать оборону немцев, которую те возводили два года и которую возглавлял генерал Модель — «лев обороны», как его называли сами немцы.

В ответ Мехлис оправдывался, как всегда ссылаясь на плохую работу штаба и на неумелое его руководство войсками фронта. «Зато армия Баграмяна, — докладывал Мехлис, — сегодня прорвала оборону и уже продвинулась вперед на двадцать километров». Видимо, Сталин спросил, что еще нового.

Мехлис ответил: «Вот тут докладывает мне Железников, начальник «Смерша». Они арестовали двух диверсантов-подростков, которые по заданию немцев должны взрывать паровозы. Учитывая, что в тылы фронтов заброшено 29 таких диверсантов, это создает опасность нашим коммуникациям. Немцы явно стремятся нарушить снабжение наших войск по железным дорогам».

Мехлис отстранил от уха трубку так, чтобы я мог слышать реакцию Сталина. Я услышал медленный, с акцентом голос: «Значит, арестовали! Кого? Детей! Им учиться надо, а не в тюрьме сидеть. Выучатся — порушенное хозяйство будут восстанавливать. Соберите их всех и отправьте в ремесленное училище. А об опасности нашим коммуникациям доложить в ГКО». Сталин попрощался, а Мехлис трепетно, даже, как мне показалось, с удовольствием все еще держал перед собой телефонную трубку.

Мы направили в Москву донесения и вскоре Главное управление контрразведки «Смерш» разослало всем своим органам на местах ориентировку, в которой указывалось, что, хотя все 29 диверсантов и отказались выполнять задания германской разведки, тем не менее немецкие спецслужбы и в дальнейшем могут использовать детей для диверсии. Поэтому предлагалось:

«1. Проинструктировать сотрудников оперативно-розыскных групп и агентуру, используемую для розыска вражеских разведчиков, а также ориентировать командование частей Красной Армии, контрольно-пропускных пунктов и постов службы ВНОС о возможных забросках немецкой разведкой на нашу сторону подростков с диверсионными заданиями.

2. При появлении в районах железных дорог и населенных пунктов подростков, вызывающих подозрение, тщательно обыскивать их в целях обнаружения взрывчатки и пропусков, выданных немецкой разведкой, и путем опросов выяснять причины и цели их пребывания в данном месте.

3. При задержании подростков-диверсантов и получении от них сведений о том, что полученную от немцев взрывчатку они спрятали или выбросили, немедленно принимать меры к ее розыску, привлекая для этого и самих диверсантов.

4. Обо всех случаях задержания подростков-диверсантов немедленно сообщать в Главное управление «Смерш».

А Кругликов и Маренков оставались у нас. Они ходили в школу, иногда, когда требовалось, участвовали в оперативных мероприятиях вместе с оперативными работниками и чувствовали себя как дома.

Потом Брянский фронт был преобразован во 2-й Прибалтийский, наступавший на Ригу. Несколько армейских соединений и нас, военных чекистов, перебросили в Прибалтику.

Мишу Кругликова вместе с другими ребятами направили в Московскую область, в училище, а Петю Маренкова усыновил Василий Степанович Шамин и взял с собой на новый фронт. Но, к несчастью, они как-то по свежевыпавшему снегу ехали на «виллисе», наскочили на мину и погибли. Похоронили мы их обоих на братском кладбище…

Детей и взрослых диверсантов готовила абвергруппа 209 под условным названием «Буссард»[1], которую разрабатывали чекисты 1-го Белорусского фронта. Расправились с ней в 1945 году.

Структура немецкой военной разведки

Историческая справка

Германская военная разведка и контрразведка до 1944 года были объединены в управление «Абвер-заграница» под руководством адмирала Канариса и подчинялись непосредственно шефу главного командования немецких вооруженных сил фельдмаршалу Кейтелю. Весной 1944 года абвер вследствие интриг, противоречий с гражданской службой безопасности, а также из-за участия Канариса в заговоре против Гитлера был переведен в качестве самостоятельного военного управления в ведомство Гиммлера — Главное управление имперской безопасности (РСХА). Канарис был арестован и в 1945 году казнен.

В войне с СССР политические и военные руководители фашистской Германии делали ставку не только на вермахт, но и на диверсионные операции. Осуществление диверсий возлагалось на военную разведку, в которую организационно входили три основных отдела: абвер-1 — разведка, абвер-2 — диверсии и разложение войск противника и абвер-3 — контрразведка.

Абвер-2 разрабатывал тактику и методику совершения диверсий, в приданном ему технологическом институте изобретались и испытывались средства для взрывов, поджогов и отравлений. Абвер-2 занимался и организацией специальных диверсионных формирований из лиц, знавших русский и другие языки народов Советского Союза. Так в полку «Курфюрст» дивизии «Бранденбург-800», батальоне «Бергман» почти все диверсанты владели русским языком. Кроме этих подразделений абверу-2 подчинялись специальные фронтовые отделы — абверкоманды и входящие в них абвергруппы, которые придавались штабам армий и армейских группировок. Так, группе армий «Центр» была придана абверкоманда 203, в которую входило пять абвергрупп, в том числе абвергруппа 209 под условным названием «Буссард». Все эти команды и группы имели при себе диверсионные школы и курсы, где обучались и откуда забрасывались подготовленные диверсанты. Например, абверкоманда 203 имела несколько школ, в том числе основные школы в Минске и Смоленске («Особый лагерь МТС»). «Буссард» имел две школы — в одной обучались взрослые диверсанты, в другой — подростки (особая команда «Гемфурт»).

Все эти многочисленные структуры вербовали агентуру, способную выполнять диверсионные задания. Специальные, наиболее опытные офицеры-вербовщики разъезжали по странам Европы, выявляя благонадежных русских эмигрантов, вербовали их и направляли в школы и на курсы, где обучали тактике действий.

Еще до 22 июня 1941 года началась заблаговременная заброска агентуры в заранее намеченные приграничные районы Советского Союза. Диверсанты создавали в лесах запасные склады оружия и взрывчатки, вели разведку уязвимых объектов, вербовали пособников из местных жителей и, конечно, совершали диверсионные акты. С началом войны абверкоманды и абвергруппы были приданы непосредственно штабам армий и армейским группировкам.

Переодеваясь и маскируясь под военнослужащих, милиционеров, железнодорожников и мирных жителей, диверсанты дезорганизовывали тылы советских войск, убивали посыльных и офицеров связи, распространяли ложные слухи, сеяли панику. Им даже удавалось захватывать в прифронтовом тылу особо важные объекты и удерживать их до подхода своих войск. На территории Прибалтики, например, диверсантам удалось сколотить вооруженные бандитские группы, которые нападали на подразделения Красной Армии, стремясь уничтожить в первую очередь командиров.

Но в целом диверсионно-террористическая агентура не смогла выполнить поставленные перед ней задачи. Диверсанты и террористы вылавливались и обезвреживались в массовом количестве. Так, вооруженное выступление агентуры из буржуазных националистов во Львове было подавлено. Только истребительными батальонами было захвачено или уничтожено более тысячи агентов-диверсантов и террористов.

Во время битвы за Москву гитлеровской разведке так и не удалось провести ни одной диверсионной операции. К концу 1941 года основные кадры диверсантов были уничтожены.

После поражения под Москвой стало ясно, что война затягивается. Прежние источники пополнения агентов-диверсантов исчерпали себя. Поэтому перед руководством гитлеровских спецслужб остро встал вопрос о подборе, вербовке и обучении массовой и надежной агентуры. И тогда очередной авантюрный выбор пал на советских военнопленных.

«В целях расширения агентурной работы, — заявил на допросе захваченный в плен Эрвин Штольц, руководитель диверсионного отдела абвера, — я предложил Канарису идею: развернуть вербовочную деятельность среди военнопленных Красной Армии. Выдвигая такое предложение, я обосновывал его тем, что военнослужащие Красной Армии морально подавлены успехами германских войск и фактом своего пленения и что среди военнопленных найдутся лица, враждебные Советской власти. После этого было дано указание вести вербовку агентуры в лагерях военнопленных».

В частности, такое указание было сформулировано в приказе Геринга от 23 октября 1941 года. В нем говорилось: «Отбор лучших среди военнопленных нужен для предстоящего многонедельного содержания в особом лагере, вблизи Берлина. Здесь, а также по возможности во время ознакомительных поездок по рейху они должны будут настолько обучиться в политическом и пропагандистском отношении, чтобы впоследствии их можно было использовать… для выполнения особых заданий».

Но среди военнопленных оказалось мало лиц, враждебных Советской власти. Об этом, в частности, свидетельствует директива Гитлера от 18 декабря 1941 года. «Пленные, — указывалось в ней, — в особенности молодое поколение, беззаветно преданы большевикам. Они способны на всякую низость».

Тем не менее был разработан и начал осуществляться комбинированный план по созданию невыносимых условий в лагерях военнопленных, антисоветской обработке заключенных. Шантажом, голодом, истязаниями, тяжелым трудом и расстрелами гитлеровцы методично создавали невыносимые условия нахождения в лагерях и ставили военнопленных перед выбором: или умереть под пулями, от голода и болезней или соглашаться работать на гитлеровскую разведку. Многие гибли замученные, расстрелянные и затравленные собаками. Значительное количество военнопленных, будучи не в состоянии переносить мучительно тяжелые условия лагеря, под угрозой смерти, насильно или по малодушию соглашались на вербовку.

Абвер испытывал острую нужду в пополнении, укреплении опытными офицерами прежних и вновь сформированных фронтовых диверсионных команд и групп, которые так же, как и войска вермахта, были обескровлены в сражении под Москвой. Там в результате контрнаступления Красной Армии образовалась извилистая линия фронта с большим выступом в 150 км в сторону Москвы. Этот выступ от Ржева до Вязьмы Гитлер приказывал оборонять любой ценой, рассчитывая именно отсюда начать новое наступление и захватить Москву. Выступ оборонялся 9, 3 и 4-й армиями вермахта, основательно потрепанными в зимних боях.

Новый командующий 9-й армией генерал Модель поставил перед абвером задачу укрепить армию формированием новой абвергруппы. В начале января 1942 года этим занялся в Берлине сам начальник отдела абвер-2 полковник Эрвин Штольц. При всем недостатке опытных кадров он все-таки выбрал из многих кандидатур наиболее подходящую фигуру на должность главного вербовщика агентуры. При этом он исходил из своей богатой практики, полагая, что офицер, отбирающий кандидатов на вербовку и затем вербующий агентов, должен обладать особыми качествами: жизненным опытом, знанием людей, их психологии и других особенностей, умением убеждать и, наконец, особым чутьем, присущим разведчику. И, конечно, он должен быть русским. Штольц, изучив несколько досье и личных дел, остановил свой выбор на обер-лейтенанте германской армии Ростове-Беломорине.

Обер-лейтенант Ростов-Беломорин

Из досье и личного дела

Беломорин Ю. В. (он же Ростов, он же Козловский, он же Евтухович). Извлечение из автобиографии:

«Я, Юрий Васильевич Ростов-Беломорин, родился в 1898 году в Москве, в дворянской семье полковника царской армии, служившего в Генеральном штабе. После окончания юнкерского училища вместе с отцом год воевал на Северо-Западном фронте в штабе сначала переводчиком немецкого языка, а затем офицером разведотдела.

После революции 1917 года я и отец добровольно вступили в армию генерала Юденича. В боях под Петроградом отец был тяжело ранен, и я отвез его в Таллинский госпиталь. Туда же, в Таллин приехала из Москвы и мать, так как отец был в безнадежном состоянии. Перед смертью он завещал мне: «Будь верен присяге, борись за Россию!»

После похорон отца генерал Юденич (он был другом отца) предложил мне и матери выехать с ним в Англию. Но по состоянию здоровья матери, которая тяжело переживала смерть мужа, мы отказались и остались в Эстонии. Мать слегла в больницу, и мне приходилось закладывать фамильные драгоценности и покупать лекарства, а также продукты. Болезнь сердца прогрессировала, и мать понимала, что не выживет. Перед кончиной она повесила мне на шею образок, вручила мне молитву на сохранение воину жизни и попросила похоронить рядом с отцом, а на могилку привезти щепотку земли из родового поместья в Малых Вяземах под Москвой. В одну из долгих зимних ночей мама скончалась у меня на руках.

Оставшись один, я пытался найти работу, но эстонского языка я не знал, а русский и немецкий не были тогда востребованы…

По примеру однополчан я перебрался в Ригу, где скапливалась основная масса эмигрантов. Там я устроился воспитателем и учителем географии в пансионат русских бойскаутов, открытый на пожертвования, а также на оставшиеся средства от армии Юденича. Это дало мне возможность хоть скромно, но существовать материально.

Еженедельно я посещал сходы эмигрантов, слушал там разные речи. Среди злобно-тоскливых стенаний по Родине я пытался своим профессиональным умом аналитика уловить из потока слухов и домыслов крупицы истинной правды о положении в России. Думая о себе и своем месте в борении за новую Россию, я понимал объективную необходимость объединения не только двух с лишним миллионов эмигрантов, но и всех русских, рассыпанных по всему миру. Я отдавал себе отчет, что злобой и ненавистью Советы не одолеешь. А силы, способной сокрушить режим большевиков, я не видел. Большевики, размышлял я, набирают силу, их лозунги, их идеалы заразительно обманчивы, они вооружаются до зубов.

Мне созвучны были речи отдельных ораторов о том, что разбросанные во всех странах русские люди не только объединяются для борьбы с большевизмом, но уже создают свои воинские формирования. Прав атаман Семенов, говорили ораторы, когда заявляет, что у нас нет иного пути, как только честно и открыто идти вместе в союзе с Германией и Японией. Только в союзе с ними, если эмигранты не хотят унавозить чужие земли, можно остановить и победить заразу большевизма.

Уходя с этих сходов, я с болью и горечью думал о Родине и о себе, своем скудном и беспомощном существовании.

С наступлением лета бойскаутов вывозили на Рижское взморье, где после легкого для взрослого человека обеда я уходил к морю и валялся там на нудистском пляже. Я загорал, читая какой-то роман из эмигрантской жизни. По шороху песка я почувствовал, что кто-то прохаживается вокруг меня. Отложив книгу и оглядевшись, я увидел перед собой элегантно одетого господина в темных очках, с тросточкой. Господин, внимательно разглядывая меня, вежливо извинился и на чистом немецком языке заговорил: «Я любуюсь загаром Аполлона. Еще раз простите меня за дерзость, но хотелось бы с вами поговорить. Конечно, не здесь, дабы не мешать вашему отдыху. Вот моя визитная карточка. У меня к вам есть интересное предложение, которое следовало бы обсудить в любой день после 18 часов. Если это вас заинтересует, заранее позвоните мне в Ригу».

Через неделю после встречи и непродолжительных раздумий я согласился и был принят на работу менеджер-партнером в салон красоты и удовольствий госпожи Шнейдер, сорокалетней, неувядаемой красоты немки.

Отъевшись на деликатесных хлебах и продегустировав себя в постели с первой клиенткой — самой хозяйкой, я был зачислен в постоянный штат с хорошим окладом, не считая чаевых и подарков. «Ваша, герр Юрий, привлекательная внешность, светские манеры и сексуальная одаренность, — заявила фрау Шнейдер, — позволяют прирабатывать всем на дополнительных заказах наших клиенток, когда для приемов или переговоров в бизнесе потребуется иметь мужа-партнера».

Наконец я стал жить в том полном достатке, к которому привык с детских лет. Я не голодал, пользовался успехом у женщин, имел своих постоянных клиенток, расширял связи и круг знакомых среди политиков, военных и даже делового мира. Видимо, эти обстоятельства привлекли внимание ко мне резидентуры абвера в Латвии, тем более что салон фрау Шнейдер, как оказалось, был филиалом разведки. Побеседовав со мной несколько раз, резидент абвера капитан Шмидт предложил мне, используя мое хорошее прикрытие — салон, работать на абвер в качестве платного агента по сбору разведывательной информации. От платы я отказался, но согласие свое дал, приняв псевдоним «Евтухович». Со мной провели несколько семинаров и, поставив конкретные задачи, запустили в работу, которая для меня не была новинкой.

Работал я на абвер охотно, старательно и продуктивно, все больше переключаясь с любовных обязанностей в салоне на разведывательную сферу. К 1940 году я уже имел свою сеть агентов, которые добывали ценную информацию не только о внутренних процессах в Латвии, но и о группировке войск Красной Армии в Прибалтике.

С установлением Советской власти в Латвии по рекомендации резидента я вместе с посольством выехал в Германию под фамилией Козловский. В Берлине я числился внештатным сотрудником абвера-2 (саботаж и диверсии) и занимался вербовкой агентуры среди русской эмиграции. Через полгода мне предложили штатную должность офицера абвера-2 с присвоением воинского звания обер-лейтенанта немецкой армии. Из аттестации я узнал, что моя работа в Латвии и Берлине оценена положительно и что, представляя к присвоению воинского звания, меня было бы целесообразно использовать в качестве основного вербовщика за пределами Германии с целью вербовки русских эмигрантов для диверсионно-разведывательных формирований в войне против Советского Союза. Разъезжая для этого по Болгарии, Югославии, Чехословакии, где в основном осела белая эмиграция, общаясь с военными штабами вермахта, я все больше вникал в продуманно спланированную организацию подготовки к войне.

Завоевав почти всю Европу, немцы имели не только сильную, испытанную в боях, находившуюся в боевой готовности армию, не только идеально налаженную работу штабов и отработанное взаимодействие пехоты, артиллерии, танков и авиации, но и превосходство перед СССР в военно-промышленном потенциале, в уровне психологической готовности войск к победе.

Наблюдая и оценивая все это, я еще больше убеждался в той реальной силе, которая может сломить хребет большевизма и восстановить попранную судьбу России и судьбу таких, как я, а также тех, кто согласился при вербовке служить Германии.

В конце мая 1941 года меня откомандировали в Главное управление имперской безопасности, в службу СС и СД, где после тщательной проверки и медицинского обследования меня представили генералу СС штандартенфюреру Зиксу. От него я узнал, что по приказу Гитлера и под руководством Гиммлера он формирует зондеркоманду «Москва» специального назначения. Она должна вместе с передовыми войсками ворваться в Москву, захватить здания и документы высших партийных и государственных органов, а также арестовать их руководителей, не успевших сбежать из столицы. Этими операциями должна будет заниматься группа А зондеркоманды. Группа Б должна взорвать Мавзолей Ленина и Кремль.

Я подходил по всем требованиям и был зачислен в группу А. Генерал Зикс сообщил мне, что в зондеркоманду меня рекомендует не только абвер, но и царские генералы Шкуро и Краснов, которые знали моего отца и знают меня. Генерал ознакомил меня с характеристикой, данной мне службой безопасности и СД, и сказал, что зондеркоманда «Москва» будет взаимодействовать с 4-й танковой армией, которой и придается. «Идите и готовьтесь, желаю успехов», — напутствовал меня он.

В зондеркоманде я изучил план Москвы, расположение нужных зданий, портреты деятелей, подлежащих аресту. За два дня до начала войны зондеркоманда на десяти машинах выехала в Польшу, в расположение 4-й танковой армии.

22 июня 1941 года вермахт перешел границу, началась война. Для Красной Армии это была внезапность, главная опасность которой заключалась не в неожиданном переходе границы и не во внезапном нападении, а в силе ударной мощи немецкой армии, в ее восьмикратном превосходстве сил и средств на решающих направлениях. Вермахт, особенно танковые войска, наступал смело, дерзко и решительно, окружая войска Красной Армии, ломая их сопротивление.

Как и немецкому командованию, мне казалось, что основные силы Красной Армии разбиты и «молниеносная война» близится к завершению. Но по мере того, как в упорных боях с большими потерями немецкие войска брали Смоленск, Рославль, Ельню, Юхнов, Малоярославец и другие населенные пункты, эйфория от первых побед постепенно начала сменяться удивлением и даже сомнениями. Ни я, ни германские войска и их генералы не ожидали и не предвидели такого упорного сопротивления русских войск.

К концу осени зондеркоманда достигла Кубинки, а затем и Голицына. Я в душе уже мечтал побывать в Малых Вяземах, в родовом поместье, что в 7 километрах восточнее Голицына, чтобы взять щепотку земли и отвезти на могилу матери, как она завещала. Но взломать оборону ни под Голицыном, ни под Наро-Фоминском немецким войскам не удалось. Здесь их и застигла зима.

С наступлением ранних морозов и обильного снега германские войска при отсутствии свежих резервов выдохлись. Командующий группой армий «Центр» фельдмаршал фон Бок вопреки мнению генерального штаба и самого Гитлера приказал приостановить наступление на Москву.

В начале декабря Красная Армия неожиданно перешла в наступление, нанеся сокрушительный удар по войскам вермахта, которые начали отступать.

Я, как и вся зондеркоманда, находился в шоке, не ведая и не понимая, что произошло. Танки стояли без горючего и боеприпасов, машины буксовали в наметах снега, солдаты в летнем обмундировании, спасаясь от бомбежки и артиллерийских снарядов, кидались в заснеженные кюветы. Из десяти машин в зондеркоманде осталось только два целых «хорха». Мы слили горючее с разбитых машин и под обстрелом российских штурмовиков двинулись с отступающими войсками назад, на запад. При очередном налете штурмовиков меня ранило в плечо. Я выполз из сугроба, где хоронился от бомбежки, в машине сделал перевязку, выпил стакан шнапса и, превозмогая боль, задремал. В полудреме всплывала реально виденная картина отступления, напоминавшая бегство армии Наполеона: толпы закутавшихся в гражданские одежды солдат, побитые машины, лошади и повозки на обочинах дороги.

В Дорохове, в полевом госпитале, я попытался обработать и перевязать рану, но там было такое скопление раненых и обмороженных, что ждать своей очереди оказалось бессмысленно. Врач посоветовал мне добираться до стационарного фронтового госпиталя в Гжатске.

В Гжатске, в госпитале, мне обработали, промыли и перевязали рану и как ходячего раненого поместили на постой в крестьянскую хату на долечивание. Там уже находилось трое обмороженных танкистов. Хозяйку и двоих детей они выселили в баню, а сами, расположившись за столом, всю ночь дулись при тусклой лампе в карты и пили трофейную водку, заставляя хозяйку топить печь. Днем они отсыпались.

В первую и последующие ночи я не мог уснуть: болело плечо и заедали клопы. На очередной перевязке я попросил поместить куда-нибудь, где нет клопов. Но мне ответили: везде они есть и посоветовали днем спать, а ночью бодрствовать.

Вскоре строгим приказом игра в карты в госпитале была запрещена во избежание участившихся случаев ссор, драк и даже убийств.

Я наконец приспособился к режиму: днем спал, а ночью читал и смотрел на новую мерзко-азартную игру, придуманную танкистами. Они чертили два круга: один большой, другой поменьше. Каждый ловил клопа — красного солдата Сталина — и выпускал в круг, ожидая, чей клоп быстрее выползет — тот и выигрывает. Выигравший радовался и резвился, как ребенок, разливая водку.

После излечения в госпитале к концу года мне предоставили отпуск. Побывав на могиле родителей, я вернулся в Берлин. Зондеркоманду к этому времени расформировали, а меня и двух других офицеров откомандировали к прежнему месту службы, в абвер».

Фрагмент из характеристики

«Обер-лейтенант германской армии, бывший поручик русской царской армии Ростов-Беломорин, русский, уроженец Москвы, православный, 43 года, рост 180 см, крепкого телосложения, по медицинским данным физически здоров, с устойчивой психикой и твердым, целеустремленным характером, аккуратный, подтянутый, со стройной осанкой и размеренной походкой. Имеет привлекательную внешность, правильные славянские черты лица треугольной формы, глаза голубые, средние, с дуговыми густыми бровями, волосы светлые с проседью, вьющиеся, зачесанные на пробор, нос прямой, средний, рот и губы средние, припухлые, уши маленькие, прижатые к вискам. Из особых примет: родинка в левой нижней части шеи, размером 2 на 3 см, на левой руке, у большого пальца, татуировка из трех букв «ЮРБ».

По политическим взглядам придерживается монархического устройства России, власть большевиков не признает, является преданным союзником Германии, с помощью которой надеется восстановить старый строй в России.

С абвером работает более десяти лет, пользуется абсолютным доверием, характеризуется как опытный разведчик, обладает высоким интеллектом, повышенной интуицией и острой наблюдательностью. В общении с агентами строг, требователен и устремлен. Навыки психологии позволяют ему устанавливать контакты с людьми, умело выявляя слабые и сильные черты собеседника, определять внутреннюю суть и реальную направленность будущих действий.

По характеру волевой, выдержан, самокритичен, склонен к компромиссам, в работе и быту дисциплинирован, алкоголем не злоупотребляет, к женщинам не равнодушен, увлекается пением и игрой на гитаре.

Рекомендуют: начальник отдела абвер-2 полковник Э. Штольц, генералы царской армии Шкуро и Краснов.

Заключение: Ростов-Беломорин соответствует требованиям и может быть зачислен в зондеркоманду «Москва».

Службы безопасности СД и СС».

Допрос Ростова-Беломорина в управлении контрразведки «Смерш» 1-го Белорусского фронта

Выписка из протокола

Вопрос: Расскажите, чем вы занимались в абвере после возвращения из зондеркоманды «Москва».

Ответ: В абвере мне бросилась в глаза нервозная обстановка. Ощущалось, что абвер еще не оправился после поражения под Москвой и лихорадочно пытается восстановить свою силу, особенно в офицерских кадрах и надежной агентуре.

Доложив адъютанту отдела о своем прибытии, я остался ждать приема начальником. Вскоре меня принял начальник отдела Эрвин Штольц. На столе я увидел свое личное дело. Оно было раскрыто на страницах моей автобиографии. Штольц снял пенсне, любезно поздоровался, осведомился о самочувствии и раненом плече, а затем сказал: «Я еще раз ознакомился с вашим личным делом, с вашей биографией и характеристиками. Будучи в зондеркоманде «Москва», вы были свидетелем битвы под Москвой и неудачи там наших войск. Мы, вся военная разведка, переживаем эту неудачу вермахта. А как вы воспринимаете и оцениваете ее?» Отвечая ему, я сказал: «Я, как и вы, искренне переживаю эту досадную неудачу. Но мы с вами военные люди, и вы, вероятно, согласитесь со мной, что одна, тем более первая проигранная битва — это еще не поражение в войне и не последнее сражение. Запас сил и средств еще не истрачен. Вермахт не утратил боевого духа и психологии победы. Что касается лично меня, то психологически в своих идеалах я неизменно сохраняю гармонию того, что хочу и к чему стремлюсь с тем, что я могу делать, делаю и готов делать». Размышляя над моим ответом, Штольц через минуту сказал: «Я думаю, что вы тот человек, который живет той жизнью, которую сам выбрал сознательно и достойно заслужил. Поэтому вы нам, применительно к решению наших задач, вполне подходите».

Затем, говоря о военной кампании и ее развитии на 1942 год, он сказал, что для абвера главная проблема — это восстановить агентурный ресурс надежных агентурных кадров, способных выполнять задания штабов вермахта. «Поэтому, — продолжал Штольц, — исходя из обстановки целесообразно вербовать агентуру из среды военнопленных Красной Армии, которых мы содержим в массовом количестве в лагерях. Условия там тяжелые, большая смертность. Военнопленные морально и физически надломлены, среди них есть и такие, которые недовольны властью большевиков, тем более что их главный политический комиссар Мехлис объявил всех пленных предателями. Подобное предложение поддержал адмирал Канарис и получил одобрение в генштабе и в ставке фюрера. В связи с этим я хотел бы знать ваше мнение, тем более что вы русский и лучше нас, немцев, знаете психологию российского солдата».

Я ответил: «Ваши предложения, господин полковник, при тщательно спланированной организации подготовки и практических действий вполне реально осуществимы. Во-первых, условия и режим в лагерях ставят перед пленными альтернативу жизни или смерти. Конечно, каждый стремится выжить. Во-вторых, среда военнопленных неоднородна, среди них найдутся и такие, кто добровольно согласится помогать Германии. Главное в реализации ваших предложений, как я полагаю, это кадры, способные найти правильный подход, ключ, аргументы к отбору и вербовке нужных добровольцев-агентов».

«Вполне согласен с вашим мнением, — несколько обрадованно сказал Штольц. — А теперь лично о вас. Где вы хотели бы служить в абвере-2, господин обер-лейтенант?»

Я ответил, что я офицер. «Вы знаете мой опыт разведчика, мои взгляды и желание работать там, где могу принести пользу. И полагаю, что вы лучше меня найдете применение моим способностям». Видимо, довольный моим ответом Штольц посвятил меня в планы абвера-2 на 1942 год, заранее решив, какую роль отводит мне в этих планах.

«Мы сейчас укрепляем кадрами 203-ю абверкоманду, приданную группе армий «Центр», действующей на московском стратегическом направлении, — начал он. — В дополнение к пяти абвергруппам, входящим в эту команду, формируем дополнительно 209-ю группу под условным названием «Буссард», которая своими операциями будет поддерживать 9-ю армию генерала Моделя, нацеленную наступать на Москву со ржевско-вяземского выступа. На вас возлагается обязанность восстановить из военнопленных агентурный аппарат 203-й абверкоманды и обеспечить агентами 209-ю абвергруппу. Я и адмирал Канарис решили назначить вас главным вербовщиком 203-й абверкоманды и одновременно заместителем начальника 209-й абвергруппы. Мы это делаем для того, чтобы вы по штату получили очередное звание капитана, повышенный оклад денежного довольствия и имели бы закрепленную лично за вами легковую автомашину с водителем. А начальником 209-й абвергруппы мы назначили вашего коллегу по зондеркоманде «Москва» капитана Больца. Он возьмет на себя все административно-хозяйственные функции. У него обширные связи здесь, в Германии, и на фронте, в штабах армий и местной военной администрации. Больц сейчас в Смоленске, где в комплексе зданий бывшей МТС готовит помещения для дислокации 209-й группы.

Обо всех возникающих принципиальных проблемах информируйте меня и начальника 203-й абверкоманды подполковника Вильгельма Готцеля. Он сейчас здесь, в Берлине, и я вас ему представлю. У меня к вам все. Есть ли у вас вопросы ко мне или к адмиралу Канарису?»

Я ответил, что вопросов нет, что программа моей работы ясна и я постараюсь выполнять ее добросовестно, оправдывая оказанное доверие.

Штольц встал, пожал мне руку и пожелал успехов. Затем порекомендовал завершить личные дела в Берлине и самолетом вылететь в Смоленск.

На Смоленском аэродроме меня встретил капитан Больц и отвез на приготовленную для меня квартиру в четырех километрах от Смоленска, в одном из зданий бывшей МТС, где военнопленные заканчивали ремонт.

Небольшая двухкомнатная квартира со всеми удобствами была обставлена дорогой, но разностильной мебелью, награбленной в музеях и домах Смоленской области. За сытным обедом и французским коньяком Больц посвятил меня в обстановку на фронте. «Здесь, — говорил он, — у нас пока затишье, кроме демянского котла, где русские, отбивая наши атаки, стремятся уничтожить шесть окруженных дивизий 16-й армии. А вот на юге назревают серьезные события, поскольку туда, под Харьков, стянуты танковая армия Гота, 6-я армия Паулюса и много других частей вермахта».

Через два дня я и Больц отправились на совещание в Смоленск, в штаб 203-й абверкоманды. Там присутствовали все руководители пяти абвергрупп и начальник разведотдела штаба группы армий «Центр». Он сделал вероятный прогноз развития событий на лето 1942 года на центральном фронте и заявил, что, по данным разведки, русские перебрасывают резервы сюда и намерены наступать на Смоленск, предварительно устранив угрозу Москве путем окружения и уничтожения наших войск в районе Демянска и ржевско-вяземского выступа. Поэтому штаб группы армий «Центр» просил бы приданную ему 203-ю команду и входящие в нее группы быть готовыми к лету начать широкую диверсионную деятельность на железнодорожных коммуникациях русских для того, чтобы сорвать переброску их подкреплений. Конкретные задания по выводу из строя объектов будут в оперативном порядке ставить штабы армий.

Затем выступил начальник 203-й команды Готцель, который поставил главные задачи. Во-первых, восстановить с запасом агентурный ресурс и начать интенсивную вербовку агентов среди военнопленных в Минском и Смоленском лагерях. Для этого выделить из каждой абвергруппы по одному опытному вербовщику. На меня он возложил обязанности старшего этой бригады.

Во-вторых, по мере поступления завербованных агентов в Минской, Смоленской и других школах начать их обучение подрывному делу и другим дисциплинам, а также отработку легенд прикрытия. Это потребует не только оборудования учебных классов, уточнения программ, но и пополнения преподавателей квалифицированными специалистами.

И, наконец, в-третьих, учитывать, что придется иметь дело не с привычным контингентом, а с противником, хотя и плененным, но хорошо обученным в политическом отношении, идеалом которого является коммунизм и для которого национал-социализм — злейший враг. Даже попавший в плен советский солдат, каким бы безобидным и угнетенным он ни выглядел внешне, будет использовать всякую возможность для того, чтобы проявить свою ненависть ко всему немецкому. Потому при вербовочной беседе и при вербовке совершенно необходимо быть максимально бдительными, осторожными и недоверчивыми.

«Я обязываю вас всех, — закончил свое выступление Готцель, — ознакомиться в канцелярии с директивами и указаниями штаба верховного командования об отношении к военнопленным и их охране».

Для меня среда военнопленных, из которых я собирался вербовать агентов для совершения диверсий, была совершенно незнакомой, и я уже стал сомневаться, насколько можно использовать свой прошлый вербовочный опыт.

После ознакомления с директивными документами относительно военнопленных я решил побывать в нескольких лагерях. Вместе с другими вербовщиками мы посетили два смоленских лагеря, где содержалось более ста тысяч пленных. В центральном лагере № 126 среди барачных рядов бродили измученные, истощенные тени людей. Ветхая одежда, рваная, выцветшая от дождя, снега и солнца, делала их похожими на огородные пугала. Начальник лагеря познакомил нас с порядком и условиями содержания пленных, пожаловался на слабую охрану, массовые болезни и плохое питание. Несмотря на тяжелые каторжные работы по 13–15 часов, пленный получал 150–180 граммов хлеба, содержащего 30 % ржаной муки грубого помола, остальное — опилки и солома. К хлебу давался литр варева — суп из травы и порченого картофеля. От голода, холода и болезней в лагере с сентября 1941 года умерло более 10 тысяч человек. Хоронили по 30–50 пленных в день…

Затем начальник показал документацию: каждый пленный имеет номер, на каждого ведется карточка, где наряду с установочными данными указываются биографические сведения о службе, времени, месте и обстоятельствах пленения. «Тысячи узников, умирающих друг у друга на глазах, — размышлял я. — Это не только номера. Каждый имеет свое имя, облик, душу. И если он еще ходит — значит, не сломился духовно и не утратил волю к жизни». Я видел и явственно ощущал, что человек, ежедневно живущий в лагере среди испытаний и ужасов, привыкает к ним. Его стараются задушить и уничтожить, а он думает о многих вещах, противоположных смерти. В этом его сила жизни.

В связи с этим я попросил коменданта поделиться мнением о настроениях пленных: на что рассчитывают, на что надеются в этих условиях лагеря? Комендант ответил: «По моим и моих подчиненных наблюдениям к весне 1942 года я понял, что лагерь живет двумя жизнями. Одна идет неотвратимым путем строгого режима, безысходных мук и лишений. В другой жизни — коллективизм дружбы, взаимная поддержка и выручка. Вот это и помогает пленным выжить: сегодня твою жизнь спас товарищ, а завтра ты его. Ничего подобного я не видел в лагерях пленных французов и поляков, где в свое время был комендантом. На что рассчитывают, на что надеются пленные? Конечно, физически они истощены, но духовно не сломлены и воли к жизни не утратили, потому что избегают одиночества и не поражены западным эгоизмом. Почти все они верят в победу своей армии, ведь фронт стоит в ста километрах, под Вязьмой, а год назад стоял у стен Москвы. Они надеются, что Красная Армия и ее командиры научатся воевать, соберутся с силами и рванут на Запад. Сами же они надеются на лето, когда будет полегче и можно будет бежать к партизанам, которых полно вокруг Смоленска. В прошлом году только в сентябре бежало пять тысяч человек, и нынче, при такой слабой охране из пожилых резервистов, побеги увеличатся».

«И последний вопрос к вам, господин полковник. Я и мои коллеги впервые встречаемся с военнопленными Красной Армии, среди которых нам приказано вербовать агентуру для абвера. Как, на ваш взгляд, целесообразнее организовать нам эту работу: объявить ли всему лагерю о предложении добровольно служить в военной разведке или выявлять желающих добровольцев в индивидуальных беседах?»

Комендант, не задумываясь, сразу ответил: «По-моему, вы можете добиться положительного результата только путем индивидуальной беседы с каждым пленным, но ни в коем случае не обращаясь ко всей массе. При такой коллективной спаянности ни один пленный не откликнется на ваше предложение. Вот вам пример. В соответствии с общим планом обработки пленных зимой сюда приезжали два эмиссара из Берлинского отделения белоэмигрантской организации Национально-трудового союза (НТС). Они попытались коллективно агитировать и вербовать в свою антисоветскую организацию. Кончилась эта затея провалом. Эмиссаров освистали и чуть не избили».

Мы поблагодарили коменданта за прием и советы и в тягостном молчании уехали. В штабе абверкоманды мы доложили начальнику о визите в лагерь и обменялись мнениями о предстоящей работе.

Начальник команды подполковник Готцель, обобщая наши рассуждения, напутствовал: «Вам придется приложить немалые усилия и все знания психологии людей, поскольку плен — это максимальное душевное напряжение. Вы должны учитывать, что плен, порожденный трагической обстановкой первого года войны, стал для солдат и командиров противника не только позором, но и суровой проверкой этих людей. Испытания пленом обнажили душу, истинное нутро каждого из них. Проникнуть в душевную глубину русского человека не просто даже вам, русским, тем более что в отличие от нас, немцев, ему не свойственны ни врожденная дисциплинированность, ни привитая с детства честность. Мне кажется, что русский человек даже в плену легче солдат других национальностей переносит реакцию страха, избавляясь от его последствий. Поэтому он и быстрее приспосабливается к окружающей его действительности.

Что касается политических взглядов пленных, их отношения к Советской власти, — а для абвера прежде всего важны и приемлемы люди, враждебно настроенные, обиженные большевиками, — то выявить таких можно только путем умело построенной личной беседы с каждым пленным. Уметь найти контакт, расположить собеседника к откровенности, узнать его личные качества, пригодные для совершения диверсий, можно только путем изучения в процессе беседы. Будьте внимательны, осторожны и «спешите медленно». Желаю вам успехов».

Так началась моя душевно изнурительная, неблагодарная работа, продолжавшаяся больше года. Я не был доволен своей работой, хотя и старался сохранять самообладание. Особенно тяжело и больно было наблюдать угасание жизненных сил у пленных лагеря. Небольшое удовлетворение я получал тогда, когда в личной беседе добивался согласия пленного работать на абвер. Я понимал, что, как бы ни сложилась дальнейшая судьба завербованного, мне приятно чувствовать, что я спасаю еще одного соотечественника от голодной смерти.

Первое время в беседах я интересовался у пленных мотивами их согласия на вербовку, предпочтительно обращая внимание на враждебно настроенных или недовольных Советской властью. Но таких оказывалось мало, чем мое начальство было недовольно. А затем я вообще перестал ориентироваться на этот критерий. Естественно, количество завербованных стало расти все больше и больше. И начальство было удовлетворено, и конвейер заработал на полную мощность.

Конвейер начинался с вербовки военнопленных, которых из лагеря направляли в Смоленскую, Минскую и Катынскую школы, где специалисты-преподаватели обучали их подрывному делу, радиоделу и другим военным дисциплинам. Через две-три недели другие специалисты отрабатывали легенду прикрытия, в соответствии с ней изучали документы и задание, оформляли подпиской согласие выполнить задание, а затем парами забрасывали самолетом в тыл Красной Армии.

Этот налаженный конвейер с чисто немецкой пунктуальностью функционировал в абвере до конца войны. В нем ничто не менялось. В целях соблюдения секретности вербовщики, преподаватели не имели отношения к характеру задания, к заброске агентов и к их возвращению.

О конечных результатах своей работы я и мои коллеги узнавали из отзывов заказчиков — армейских штабов, о чем периодически информировал нас на совещаниях начальник абверкоманды Готцель.

Так, в начале 1942 года он сообщал, что заброшенная в тыл Красной Армии диверсионная агентура путем подрыва эшелонов парализовала железнодорожные магистрали на участках Бологое — Старая Русса и Бологое — Торопец и тем самым сорвала своевременную переброску русских войск для ликвидации шести немецких дивизий, окруженных в районе Демянска. Это помогло вермахту пробить коридор к окруженным войскам и вывести их из окружения. Диверсионные операции проводились также на железных дорогах, идущих от Москвы на запад, что затрудняло подтягивание резервов русских для летне-осеннего наступления их против группы армий «Центр» в районе ржевско-вяземского выступа. «Однако следует отметить, — сказал далее Готцель, — что количество реально совершенных диверсий по сравнению с большим количеством забрасываемой нами агентуры слишком мало. А возвращающихся после выполнения задания агентов просто единицы. Конечно, здесь мы учитываем трудности перехода стабильной линии фронта и строгий контрразведывательный режим русских. Но причины не только в этом. По обобщенным данным разведки и контрразведки абвера, коммунистическая идеология оказалась слишком живучей. Многие из них сознательно идут на вербовку, чтобы после заброски оказаться в рядах Красной Армии и снова воевать против нас. Поэтому мы должны более внимательно изучать завербованных агентов на всех стадиях пребывания у нас и проверять их надежность, выявляя истинные мотивы и цели, связанные с выполнением задания. А ненадежных будем отводить и ликвидировать».

После совещания я и Больц возвращались к себе в «Особый лагерь МТС». Оба молчали, и каждый думал о своем. Из выступления Готцеля мне стало ясно, что ставка руководства абвера на эффективное использование диверсионной агентуры из военнопленных под угрозой провала. Ничто не помогло: ни жестокий режим, ни агитационная обработка в лагерях, ни награды, ни материальные обещания — ничем не удается совратить пленных на свою сторону.

«И тем не менее, — размышлял я, — немцы не откажутся от этой авантюры и педантично будут следовать избранному пути. Да и выбора у них нет». И тут, видно, думая о том же, что и я, заговорил Больц: «Нам надо менять свое отношение к завербованным агентам, жестко закрепляя их надежность и преданность нам». «Но каким способом: обещаниями, подачками или иными посулами?» — спросил я. «Пока завербованные агенты в течение месяца находятся в «Буссарде» и обучаются на курсах, их следует привлекать к участию в карательных операциях против партизан и в расстрелах пособников из мирного населения. Запятнанные в таких делах, они не пойдут с повинной после заброски и, выполнив задание, будут возвращаться к нам. Другого выбора у них нет». «Да, острые меры. Только где гарантия, что, получив в руки оружие, они не перестреляют охрану и не уйдут к партизанам?» — выразил я сомнения. «Гарантии, конечно, нет. Но попробовать можно», — не сдавался Больц.

Вопрос: Охарактеризуйте начальника «Буссарда» капитана Больца и других сотрудников; где они могут находиться сейчас?

Ответ: Начальник «Буссарда» (209-й абвергруппы) капитан Фриц Больц (он же Бухольц), 43 лет, среднего роста, физически сильного телосложения с яйцевидным лысым черепом. Лицо овальное, мясистое, с маленькими глазками и крупным с горбинкой носом. Родился в г. Кассель, в семье крупного промышленника, владеющего вместе с тремя сыновьями заводами по производству вооружения и железнодорожной техники. Отец, будучи состоятельным, имеет большие связи среди военных и партийной верхушки. По образованию Больц филолог, в совершенстве владеет русским языком.

Рано, еще студентом, примкнул к национал-социалистам, фанатично предан фюреру и его партии. Глубоко верит в будущее Германии и в то, что немцы — высшая раса на земле. Любит произносить политические речи и сам с удовольствием слушает себя.

В абвер попал по протекции отца и благодаря денежным взяткам, участвовал в войне на Западе, в польской и балканской кампаниях. В июне 1941 года вместе со мной был зачислен в зондеркоманду «Москва» и должен был участвовать в подрыве Кремля и Мавзолея. После поражения под Москвой и расформирования зондеркоманды откомандирован в абвер. По приобретенному опыту и влиянию семьи Больц преуспел в организации административно-хозяйственной деятельности, в деловых связях в интересах семейной фирмы. Мечтает заполучить в Белоруссии поместье с наделом земли и дармовой рабочей силой.

Мечтая и желая выслужиться, выдвигает часто нереальные проекты, которые опровергаются начальством. Однако его идею об использовании подростков в качестве диверсантов высокие инстанции абвера поддержали.

Участвует только в таких карательных операциях против партизан, где ему ничто не угрожает. В отношении агентов бывает груб и подозрителен, русских не любит, хотя внешне старается сдерживать себя. Считает, что если из десяти агентов хоть один выполнит задание и возвратится назад, то это уже успех.

По характеру Больц — волевой, настойчивый и упрямый, не выносит никакой критики и не терпит возражений.

Женат (жена старше на два года), жену не любит и часто ей изменяет. В Смоленске, в армейском борделе, содержит двух немок-любовниц. Жена с двумя детьми (девочки 8 и 12 лет) проживают под Касселем, в имении Вальдек.

Много пьет, предпочитая французский коньяк, но пьяным никогда не бывает. Курит импортные сигары. Сам управляет «опель-капитаном», всегда ездит с охраной. С точки зрения разведывательной интереса не представляет.

В декабре 1943 года был переведен в штаб 203-й абверкоманды. После зимнего наступления Красной Армии 4 января 1945 года вместе с картотекой агентов и сотрудниками штаба 203-й абверкоманды выехал под Берлин, в Лукенвальд.

Начальник 203-й абверкоманды подполковник Вильгельм Готцель, 52 лет, уроженец и житель Берлина, где проживает жена и двое сыновей. Кадровый сотрудник абвера, умелый организатор и опытный руководитель, отличился в первый период войны умелым проведением операций под Минском. Высокого роста, шатен. Из особых примет — хромает на левую ногу. В середине 1943 года в связи с бегством к партизанам целой роты (120 человек) агентов был снят с должности и отправлен в Берлин. Его заменил подполковник Арнольд Георг, 44 лет, житель Гамбурга. Среднего роста, худощавый, раскосый, на левой стороне лба шишка. Георг прислан из Берлина, работал в службе безопасности СД. В работе опыта не имеет и оперативного интереса не представляет.

Капитан Гуго Дрегер в декабре 1943 года заменил Больца на посту начальника «Буссарда». Возраст 40 лет, высокого роста, крепкого телосложения, волосы темные, с проседью, носит пенсне. Уроженец города Беренбург на реке Заале. Опытный разведчик. Хорошо владеет польским и русским языками. В деятельность диверсионной школы подростков не вмешивался, возложив все обязанности на меня. Вместе с Больцем выехал в Лукенвальд. С оперативной точки зрения заслуживает внимания.

Официальные сотрудники «Буссарда» и его диверсионной школы подростков:

Унтер-офицер Шимек Роберт Антонович, 46 лет, уроженец города Риги, вместе с резидентурой абвера выехал из Риги в Германию, в школе подростков был моим заместителем и преподавал подрывное дело. Высокого роста, носит очки, хорошо владеет русским и немецким языками.

Фролов Николай Сергеевич, 1911 года рождения, уроженец Орловской области, бывший старший лейтенант, в плен попал будучи раненным. Преподаватель парашютного дела. В начале 1945 года бежал через линию фронта в Красную Армию.

Обер-лейтенант Горохов Николай Васильевич, 1900 года рождения, уроженец Рязанской области, белоэмигрант, руководил в «Буссарде» группой преподавателей (Уткин, Ситников и Абрамов) подрывного дела. Выехал с Больцем в Лукенвальд.

Таболин Иван Семенович, 1923 года рождения, уроженец Курской области. Преподавал подросткам правила обращения со стрелковым оружием. Разведчик Красной Армии, захвачен в плен при переходе линии фронта раненым на минном поле. Агитировал ребят не выполнять задание немцев, через них пытался связаться со своим командованием. Во время отходного банкета перед отправкой подростков на задание вместе с ними расстрелял портрет Гитлера, за что должен был быть арестован Больцем и отправлен в гестапо, но ему удалось бежать к партизанам.

Близнецы братья Бойко Николай и Василий Ефимовичи, 1918 года рождения, уроженцы Черниговской области. В плен попали санитарами окруженного медсанбата. В школе подростков занимались хозяйственно-бытовыми вопросами. Василий был денщиком у Больца, а Николай — у меня. Оба выехали в Лукенвальд с Больцем, сопровождая документы и имущество «Буссарда»<…>

Вопрос: Расскажите о вашей дальнейшей работе в «Буссарде».

Ответ: Весной 1942 года в «Буссарде» стало известно, что летом вермахт, оправившись от зимнего поражения, пополнив войска людской силой и вооружением, снова развернет широкое наступление на центральном направлении для захвата Москвы. Для этого по указанию главного командования сухопутных войск и самого Гитлера штаб группы армий «Центр» разработал операцию под названием «Кремль». Цель этой операции была сформулирована в «Приказе наступления на Москву», подписанном командующим группой армий «Центр» фельдмаршалом Клюге.

На совещании в абверкоманде, куда меня и Больца пригласили в начале июня, Готцель ознакомил с этим приказом. В нем ставилась задача: «Разгромить вражеские войска, находящиеся в районе западнее и южнее столицы противника, прочно овладеть территорией вокруг Москвы, окружив город, и тем самым лишить противника возможности использования этого района».

В приказе предусматривалось осуществить целый комплекс различных мероприятий, в том числе усилить переброску агентов для совершения диверсий на тыловых железнодорожных коммуникациях русских, особенно на рубеже Тула — Москва — Калинин.

В соответствии с этим приказом, подчеркивал Готцель, абверкоманда и все входящие в нее абвергруппы должны расширить вербовочную работу среди военнопленных, повысить качество обучения агентов, обращая особое внимание на проверку их надежности.

«Выполнению этих задач, как я считаю, — говорил далее Готцель, — будут способствовать скоординированные меры, предпринятые высшими правительственными инстанциями. Так, рейхсминистр главного управления имперской безопасности (РСХА) Гиммлер, имперский министр по делам оккупированных восточных областей Розенберг и главное командование в лице отдела пропаганды вермахта разработали и уже проводят в жизнь согласованный план приобщения и самореализации военнопленных в политической деятельности с целью отторжения их от большевистской идеологии и привлечения на сторону интересов Германии. Для этого уже начала издаваться для советских военнопленных газета «Заря», в которой активно сотрудничают пленные командиры и рядовые Красной Армии.

В целом ряде лагерей созданы отделения «Русской трудовой национальной партии» (РТНП) и «Боевого союза русских националистов». Эти организации опубликовали свои программы и проводят агитационную работу по вовлечению пленных в эти организации. Им предоставляются льготы — работа с оплатой вне лагеря.

Учитывая предстоящую оккупацию Кавказа, для оказания помощи вермахту в установлении немецкой администрации и в организации борьбы с партизанами совместно с лидерами белогвардейских националистических организаций Грузии, Азербайджана, Армении и Северного Кавказа начали создаваться «национальные комитеты», а при них — воинские формирования из военнопленных и перебежчиков». Заканчивая свое сообщение, Готцель сказал: «Конечно, все эти меры могут со временем позитивно сказаться и на нашей деятельности. Но ждать в ближайшее время коренного перелома не приходится. Тем более что у вас, по существу, штучная работа и по специфике нашего статуса мы зависим от заданий штабов армии, которая находится в постоянной динамике противоборства с противником. Поэтому надо надеяться на свои силы, на свое мастерство».

Я тоже скептически оценивал меры правительственных чиновников в приобщении военнопленных к политической деятельности. Я понимал, что здесь нужна какая-то иная, привлекательная идея, лозунг или призыв каких-то авторитетных людей, которые могли бы зажечь, начинить пленных чем-то новым и меняющим их самосознание.

Продолжая свою вербовочную работу, я неожиданно встретился и беседовал в пересыльном лагере Смоленска с военнопленными 2-й ударной армии, которая была окружена и разбита в новгородских лесах, а ее командующий генерал-лейтенант Власов добровольно сдался в плен. Его поместили в особый лагерь, принадлежащий абверу.

В первые же дни пребывания в лагере Власов в беседе с представителями абвера заявил, что готов принять участие в борьбе против Советского Союза на стороне немцев. 3 августа 1942 года он обратился к германским военным властям с письмом, в котором предлагалось для борьбы с Советской властью приступить к созданию русской армии из советских военнопленных и белогвардейских формирований.

Письмо, которое мы читали в абвере, заканчивалось такими словами: «Это мероприятие легализует выступление против России и устранит мысль о предательстве, тяготящую всех военнопленных. Мы считаем своим долгом перед фюрером, провозгласившим идею создания новой Европы, довести вышеизложенное до сведения верховного командования и тем самым внести свой вклад в дело осуществления упомянутой идеи».

Вскоре, на фоне летних побед вермахта в Крыму и под Харьковом, Власов написал листовку, в которой он заявлял, что война Россией проиграна и что советскому народу надо свергнуть свое правительство. Поэтому он вносит немецкому командованию предложение: передать под его командование все сформированные немцами из советских военнопленных, эмигрантов и белоказаков воинские части и объединить их в единую русскую освободительную армию. «Чтобы добиться победы над Советским Союзом, нужно ввести в бой против Красной Армии военнопленных. Ничто не подействует на красноармейцев так сильно, как выступление русских на стороне немецких войск», — утверждал Власов.

Вскоре при поддержке отдела пропаганды вермахта о создании «политического центра» и «Русской освободительной армии» в Смоленске был образован «Русский комитет» под председательством Власова. В него вошли его единомышленники — бывшие военачальники Желенков, Малышкин, Зыков и другие. Однако другие пленные советские генералы — М. Ф. Лукин, П. Г. Понеделин, М. И. Потапов, Д. М. Карбышев, Н. И. Кириллов, И. Н. Добросердов, М. И. Антюфеев и их товарищи по трагической судьбе, которых Власов посетил в лагерях и которых пытался привлечь на свою сторону, несмотря на посулы и угрозы сопровождавших Власова офицеров разведки, отвергли все его предложения.

Как потом рассказывали офицеры, плевок бывшего командующего 12-й армией Понеделина в лицо Власову был коллективным ответом советских генералов. Больше Власов по лагерям не ездил.

Деятельность образованного в Смоленске «Русского комитета» началась с выпуска обращения к бойцам, командирам Красной Армии и всему русскому народу. Обращение было размножено тиражом в несколько миллионов экземпляров, распространялось среди советских военнопленных на всей временно оккупированной территории и разбрасывалось в виде листовок на всех фронтах.

В обращении говорилось, что «Русский комитет» ставит задачу свергнуть Советское правительство и создать новое русское правительство, уничтожить большевиков и заключить мир с Германией.

В обращении также сообщалось, что в союзе с Германией действует «Русская освободительная армия» (РОА), и содержался призыв к бойцам и командирам Красной Армии переходить на сторону РОА, которая имеет своих командиров и свою национальную форму одежды. По информации офицеров контрразведки, работающих в Смоленских лагерях, это обращение вызвало среди военнопленных оживление и определенный интерес. То же самое я наблюдал теперь при вербовочных беседах. Пленные стали охотнее идти на вербовку, и «Буссард» значительно увеличил количество забрасываемой агентуры в тылы перешедших в наступление Калининского и Западного фронтов русских в районе Белое, Ржев, Вязьма.

Видимо, штаб Красной Армии сумел вскрыть подготовку группы армий «Центр» к наступлению на Москву и решил встречным ударом упредить вермахт. Русские, прорвав оборону немецкой армии, двинулись на Сычевку — Смоленск, чтобы окружить германские войска в районе Ржева. Но командующий группы армий «Центр» фельдмаршал Клюге перебросил к месту прорыва три танковые и одну моторизованную дивизию, которые в упорных боях отразили наступление русских и восстановили положение. Однако попытка Клюге помочь окруженному гарнизону немецких войск в Великих Луках не удалась. Несколько дивизий, переброшенных им на выручку, были разгромлены, а город взят Красной Армией.

Операции Красной Армии под Ржевом и Великими Луками сковали значительные силы вермахта и тем самым не позволили немецкому верховному командованию перебросить их на помощь окруженной армии Паулюса в Сталинграде.

Деятельность Абвера в 1942 году

Выписка из отчета Главного управления контрразведки

После поражения под Москвой германская военная разведка абвер стремилась в 1942 году укрепить свои прежние фронтовые команды и группы, которые были обескровлены в боях 1941 года, и создать новые. Так, наиболее крупная фронтовая абверкоманда 203, расположенная в Смоленске по улице Западная Кольцевая, в домах 20, 22, 24, 26 (начальник подполковник Готцель Вильгельм), начала активно действовать против нашего фронта на московском направлении. Кроме пяти входящих в ее структуру абвергрупп, в Берлине была дополнительно сформирована 209-я абвергруппа — секретный отряд особого назначения (позывные «Буссард»), которая в 1942 году развернула широкую диверсионную деятельность на тыловых коммуникациях Калининского и Западного фронтов.

За истекший год количество заброшенных и обезвреженных агентов-диверсантов возросло по сравнению с 1941 годом в два раза. Только на железнодорожном транспорте было задержано 256 агентов и ликвидировано 268 разведывательно-диверсионных групп. За короткий период времени — с 1 октября по 22 ноября — было выловлено более двухсот агентов-диверсантов «Буссарда».

Диверсантам ставились задачи: сорвать переброску наших войск в районы сосредоточения, разведать их численность, состав и предполагаемый характер действий. Активные действия диверсантов несколько затруднили своевременное сосредоточение сил и средств Красной Армии, предназначавшихся для наступления на Ржев.

Однако настойчивые попытки абвера организовать и провести массовые диверсионные акты своевременно пресекались. Агентура задерживалась органами государственной безопасности совместно с войсками НКВД по охране тыла, заградительными отрядами, милицией при неоценимой помощи воинов Красной Армии и местного населения, возросшая бдительность которых способствовала выявлению и разоблачению агентов.

Объекты диверсий были надежно защищены, чекисты умело перекрывали каналы проникновения на них, разгадывая ухищрения вражеских агентов. Настойчивая попытка абвера организовать массовые диверсии на основных железнодорожных магистралях с целью подрыва воинских эшелонов успеха не имела.

Его руководители просчитались и в ставке, которую они делали на советских военнопленных. Не помогли ни тяжелый режим, ни голод и угрозы, ни персональная обработка в антисоветском духе. Конкретно это проявлялось в том, что примерно половина агентов, завербованных из военнопленных, после переброски за линию фронта добровольно являлись с повинной и с большим желанием вступали в ряды сражающейся Красной Армии. Некоторые агенты, решив для себя не выполнять задания немецкой разведки, но боясь ответственности перед судом военного трибунала на Родине (немцы усиленно вдалбливали им эту мысль), проникали в запасные полки и маршевые роты, шли на фронт и честно сражались за Родину.

Наталья Васильевна Мезенцева

Из записок Ростова-Беломорина

В теплый весенний день на Пасху я отправился в церковь, чтобы поставить поминальные свечи за упокой усопшего отца и матушки. Этот праздник был особенно почитаем в нашей семье и всегда воскрешал в памяти мое детство, когда под торжественно-набатный, призывный звон колоколов матушка водила меня в церковь. Сейчас привычного великолепия не было, а вместо великолепия Божьего храма меня встречала сиротливая полуразвалившаяся церквушка с пустой звонницей, снятыми и увезенными в Германию колоколами.

Подав милостыню страждущим, я вошел в церковь; внутри горела лампада, свечи и ощущался аромат благовонного курения трав. Я купил две самодельные серые свечи, подошел к подсвечнице, поставил их в гнезда и зажег от зажигалки.

В церкви было мало прихожан, в основном пожилые женщины. И только сбоку от меня стояла молодая, лет тридцати, стройная женщина в темно-синем жакете. Сквозь сетку ее черной вуали с затылка на спину свисала длинная коса каштанового цвета. Женщина смиренно склонила голову и смотрела на три горящие перед ней свечи. Я видел ее правильный точеный профиль, персиковую кожу лица с прямым носиком и припухлой складкой губ.

В церкви было прохладно, сквозь щели кирпичной кладки иногда задувал ветер, отчего свечи периодически гасли. Я вынужден был зажигать и свои свечи и свечи соседки, за что она царственным кивком всякий раз благодарила меня.

После богослужения мы вышли из церкви вместе. И тут, всмотревшись в ее лицо, я был поражен мягким солнечно-щедрым свечением ее нежного облика. Она была так прекрасна, что мне сразу вспомнились слова Пушкина: «Передо мной явилась ты, как мимолетное виденье, как гений чистой красоты». Видимо заметив мое очарование, она смутилась. Небрежно откинув за спину косу и смущенно глядя мне в глаза, сказала по-немецки:

— Благодарю вас за услугу, господин обер-лейтенант!

Я учтиво ответил по-русски:

— Не стоит благодарности, сударыня. Я сделал то, что сделал бы любой русский офицер. Всегда рад услужить!

Вскинув вверх соболиные брови, она вопросительно посмотрела на меня своими лучисто-голубыми глазами.

— Значит, вы русский, хоть и в форме немецкого офицера, — проговорила она.

— Да, к сожалению, судьба так сложилась. Разрешите представиться: Юрий Васильевич Ростов-Беломорин.

— А я Мезенцева Наталья Васильевна, одинакова с вами по батюшке. И кого же вы помянули? — спросила она после неловкой паузы.

— Я помянул отца и матушку, похороненных в двадцатом году в Эстонии, — ответил я.

— Я тоже помянула родителей и своего жениха-летчика, погибшего в начале войны. Мама умерла до войны в ссылке. Она была репрессирована как лицо немецкой национальности. А папа, военный хирург в смоленском госпитале, погиб во время бомбежки при операции тяжелораненого красноармейца. Я работала у него медсестрой, осталась жива, отлежалась после контузии уже при немцах. Сейчас служу у них в сельской комендатуре переводчицей. А вы служите в немецкой армии? — спросила Наталья Васильевна.

— Да, служу, но не воюю, — ответил я. — Вы ведь тоже служите у немцев.

— Да, я служу, но как переводчик, помогаю населению выжить в этих тяжелых условиях, особенно когда мне удается освободить селян от немецких поборов. Я получаю удовлетворение, когда, разъезжая с немецкой администрацией по селам, мне удается всякими уловками помочь старостам уменьшить размеры грабежа. Немцы опустошили все бывшие колхозы и сейчас обирают продовольствие во всех подворьях. При таких обстоятельствах, когда немцы грабят и ведут войну против веками непокоряемого народа, служить в армии, по-моему, это грех перед Богом для русского офицера. Ведь вы, Юрий Васильевич, верующий, не правда ли?

При этих словах ее лицо сделалось страдальчески суровым и вместе с тем для меня оно оставалось милым, сострадательным. Мне сейчас, в этот Божий день, не хотелось объясняться. Поэтому я сказал:

— Наталья Васильевна, о моем грехопадении давайте поговорим не сегодня. А что касается веры в Бога, то я скорее всего слабоверующий. Стараюсь общаться с Богом напрямую, без церковного посредника, поэтому в церковь хожу, но редко. А верить в Бога я стал на фронте, под Петроградом. В армии Юденича, когда пуля, не задев меня, пробила мой бумажник, в котором находилась молитва на спасение воина. Молитву перед отъездом мне вручила матушка с напутственными словами: «Храни тебя Бог». Отец тогда отказался взять такую же молитву, был тяжело ранен и скончался от ран. С тех пор я начал верить в Бога. Позже, под Москвой, меня ранило в руку, но тогда той молитвы при мне не было, она находилась в кармане мундира, который я оставил в машине. После случившегося я не расстаюсь с молитвой.

Выслушав мои откровения, Наталья Васильевна стала смотреть на меня мягче, ее лицо казалось мне более просветленно-бодрым. И, когда я попросил разрешения проводить ее, она согласилась.

Я взял из ее рук узелок с куличом, который она освятила в церкви, и мы медленно пошли по разрушенной улице. Проходя мимо каких-то развалин, она с грустью заметила:

— Здесь была 230-я школа, где я училась. Немцы с помощью военнопленных разобрали ее, а кирпич использовали для ремонта дорог. — Мы подошли к посеченному осколками дому и остановились у подъезда. — Вот мы и пришли, — сказала Наталья Васильевна. — Здесь, на втором этаже, сохранилась наша довоенная квартира, где мы жили вдвоем с папой.

Пора было прощаться. А я не мог, какая-то необъяснимая сила сковала меня, очарование не проходило. То ли красота моей знакомой, то ли излучение ее богатой натуры гипнотизировали меня, приводя в состояние душевного волнения.

Сконфуженная моим видом, Наталья Васильевна склонила голову и протянула руку за куличом. Перехватив руку, я с чувственным жаром поцеловал ее, проговаривая извинительно:

— Сегодня ведь Пасха! Христос воскрес!

Внимательно посмотрев, она ответила:

— Воистину воскрес! — А затем, преодолев минутную нерешительность, проговорила: — Хоть вы и слабоверующий, но я вас поцелую, только не здесь, на улице, а дома. Приглашаю вас отведать кулича и пасхи. Если это, конечно, не скомпрометирует вас как немецкого офицера.

Я был тронут и возбужденно ответил:

— Спасибо за приглашение, оно меня не компрометирует, потому что я был и остаюсь русским офицером, присягнувшим своему царю.

Мы поднялись на второй этаж в небольшую двухкомнатную квартирку. Хозяйка зажгла лампадку перед иконой, поставила самовар и стала накрывать на стол. Достав из буфета хрустальный графинчик, разлила содержимое в рюмки, сообщив, что это рябиновая настойка, осталась от папы. Он после операционного дня снимал рябиновой напряжение.

Наталья Васильевна пригласила к столу и, подняв рюмку, пожелала здоровья всем верующим, а затем, поцеловав меня, вдохновенно провозгласила:

— Христос воскрес!

Я ответил, как положено, и поцеловал ее в губы.

Мы пили чай, угощались куличом и пасхой, вспоминали близких и празднование в родительском доме.

Обратив внимание на стену, где висела гитара, я спросил:

— Это ваша? Вы играете?

— Я играю плохо, для себя только. Папа любил, играл и пел хорошо. А вы играете?

— Как умею, иногда аккомпанирую себе под песню.

— Тогда сыграйте и спойте, ведь сегодня праздник.

Я снял гитару, осмотрел — она была в хорошем состоянии, только немного расстроенная. Я взял несколько аккордов и сказал:

— Заказывайте.

— Если знаете старинный романс «Гори, гори, моя звезда», сыграйте. Его любил петь папа, вспоминая и тоскуя по маме.

Я спел, как мог, с душой. Наталья Васильевна, утирая влажные глаза, тихо прошептала слова благодарности. Затем, попросив у меня гитару, она вдохновенно нежным грудным голосом спела про синенький скромный платочек. Я понял, что Наталья Васильевна пела в память о погибшем женихе.

Время подходило к вечеру, и мне пора было возвращаться. Я искренне поблагодарил Наталью Васильевну за прием, за радость знакомства с ней. Прощаясь, она спросила:

— Вам далеко добираться до места? Вы ведь без оружия, в дороге будете чувствовать себя неуверенно.

Я поблагодарил за заботу, сказав, что пойду на Западную Кольцевую улицу, там возьму машину и доеду до места.

— Да, это недалеко, там стоит немецкая команда. Меня приглашали туда из комендатуры переводить допрос, когда у них там заболел переводчик. Ну, храни вас Господь. — Она перекрестила меня и сказала: — Будете в городе — заходите в гости, споете еще. У вас приятный баритон, напоминает голос папы. Приходите, буду рада!

В своей сумбурной жизни я видел много разных женщин и только сейчас полюбил впервые. Я уходил от Натальи Васильевны под глубоким обаянием ее красоты и божественной, искренней доброты, с которой мне до сих пор не приходилось встречаться. На сердце было легко и празднично от прикосновения к внешнему и внутреннем богатству этой женщины.

Подходя к Западной Кольцевой, где располагалась абверкоманда, я начал размышлять: чтобы продолжить знакомство и желанное общение с Натальей Васильевной, по заведенному порядку я обязан не только доложить о знакомстве начальству, но и проверить Наталью Васильевну в контрразведке на ее благонадежность и лояльность к немцам.

Жесткие требования о проверке лояльности и благонадежности перед немцами особенно касались местных гражданских лиц, работающих в немецкой администрации. Работая в комендатуре, которая организовывала и руководила сельскими управами и старостами деревень, Наталья Васильевна бывала в сельской местности, пораженной партизанским движением. А в контрразведке знали, что некоторые старосты помогают больше партизанам, чем немцам. Я не исключал, что офицеры контрразведки могли привлекать переводчицу к сбору сведений о каких-то лицах. Но, судя по отрицательному отношению Натальи Васильевны к немцам, которое она особенно не скрывала от меня, я считал это маловероятным. Тем более ее суровое осуждение меня в грехопадении за службу в немецкой армии свидетельствовало о многом: не только о ее взглядах, но и о моей судьбе и жизненном выборе.

Такая суровая оценка не обидела меня, но психологически заставила размышлять и вернуться к настроению и мыслям, возникшим в связи с тяжелым поражением немцев под Сталинградом. Разгром и пленение целой армии, ее штаба во главе с командующим фельдмаршалом Паулюсом ошеломили не только немцев, но и весь мир. Германская армия утратила стратегическую инициативу, а иллюзорная эйфория непобедимости была развеяна в прах.

Впервые тогда у меня возникло радостное состояние души и гордость за русского солдата и русских полководцев. И тогда же я впервые серьезно задумался о себе.

В штабе абверкоманды я доложил о знакомстве с Мезенцевой и попросил дать ей характеристику. Мне ответили, что Наталью Васильевну контрразведка и служба безопасности перед зачислением на работу и позже тщательно проверяли, но никаких порочащих сведений о ней не получили. Она благонадежный и добросовестный работник, и ее услугами команда охотно пользуется, когда их переводчик занят или болен.

На мой вопрос по телефону в комендатуру: «Как вы оцениваете мою новую знакомую, а вашу переводчицу?» — комендант мне ответил: «Наталья Васильевна превосходный, квалифицированный сотрудник. Она моя правая рука в работе. Я вас поздравляю, господин обер-лейтенант, с приятным знакомством».

Вся эта информация о Наталье Васильевне приободрила и обрадовала меня. Но раздражало настроение и услышанные суждения офицеров команды. От траурной депрессии по случаю поражения вермахта под Сталинградом они успели оправиться и сейчас восторгались мудрым решением фюрера сковать большие силы русских путем упорной обороны и гибели 6-й армии в Сталинграде и тем самым стабилизировать южный участок Восточного фронта, а значит, и спасти Германию от проигрыша войны. Офицеры, как всегда, самоуверенно надеялись и верили, что Гитлер вырвет у русских стратегическую инициативу и к лету разгромит их на Курской дуге, куда уже перебрасывается 18 дивизий 9-й армии со ржевского выступа.

По приезде к себе в «Особый лагерь МТС» я доложил Больцу о моем пасхальном дне и знакомстве с Натальей Васильевной.

Больц ответил: «Приглашай ее к нам посмотреть новый кинофильм. Я выпишу постоянный пропуск».

К этому времени в соответствии с приказом Гитлера о подготовке под Орлом и Курском наступательной операции, в котором фюрер самонадеянно провозгласил: «Победа под Курском должна явиться факелом для всего мира», началась лихорадочно поспешная вербовка и обучение диверсионной агентуры из числа военнопленных. Вербовка в массовом количестве проводилась по стандартной методике. К лету 1943 года было набрано и обучено более четырехсот агентов-добровольцев. Все они размещались по ротам в казармах «Особого лагеря МТС», носили немецкую форму со знаком российского триколора, имели звания РОА. С ними занимались немецкие инструктора и преподаватели. Много времени отводилось на идеологическую обработку русскими пропагандистами из РОА. Два-три раза в неделю нам показывали немецкую кинохронику, иногда — художественные фильмы с переводом на русский язык.

Особенно большое внимание уделялось показу документальных выпусков берлинской кинокомпании УФА, которую опекал лично Геббельс. Эти выпуски считались пропагандистской классикой, так как проповедовали военную мощь Германии и победы вермахта в Европе. Начиная с 22 июня 1941 года фронтовые операторы наснимали огромное количество однообразных, но эффектных кадров о разгроме Красной Армии. Но если фильмы о победе над Францией заканчивались триумфальным парадом в Париже, а над Польшей — в Варшаве, то в фильме «Поход на Восток» планируемый парад вермахта на Красной площади Москвы снять не удалось. Просмотрев этот фильм, агенты-добровольцы отпускали ядовитые замечания насчет разгрома немцев под Москвой.

После обучения и идеологической обработки делался отбор и проверка агентов для предстоящего задания. Их формировали парами, изолировали от основной массы, знакомили с легендой и документами прикрытия, районом действия и характером задания. Оно было однообразно и сводилось к совершению диверсионных актов на прифронтовых железнодорожных коммуникациях Западного и Брянского фронтов русских.

После выполнения задания агенты в течение недели должны были любым путем возвратиться через линию фронта и, собрав по пути сведения о войсках Красной Армии, явиться в любую немецкую воинскую часть.

Этот конвейер: вербовка — проверка — обучение — заброска самолетами с Оршанского или Смоленского аэродрома — весьма интенсивно работал все лето.

Когда я попытался выяснить, сколько агентов вернулось, выполнив задание, то оказалось, что из пятидесяти возвратилось только трое, но и они вызывают подозрение, что их перевербовали русские.

В один из воскресных дней из Берлина прислали фильм с участием известной танцовщицы Марики Рокк. Обращаясь ко мне, Больц предложил: «Пригласи свою знакомую фрейлейн, я хочу с ней познакомиться и полюбоваться русской красотой».

Я выписал у коменданта пропуск, подписал у Больца и выехал в Смоленск.

Наталья Васильевна была дома и на мое приглашение согласилась. Когда мы приехали в «Особый лагерь МТС», я представил ее Больцу и познакомил с командирами рот. Мы отправились в кинозал, который уже был заполнен агентами-добровольцами. Ожидали только переводчика, который запаздывал. И тут Больц предложил делать перевод Наталье Васильевне. Она вначале смутилась и пыталась отказаться. Все мы упросили ее, и она согласилась. Начала она с волнением, но потом освоилась и переводила уверенно и синхронно.

Фильм всем понравился, все хлопали и благодарили Наталью Васильевну. После сеанса я пригласил ее и Больца к себе на квартиру поужинать, где уже был накрыт стол. Больц захватил бутылку коньяку и коробку конфет, и мы поднялись ко мне.

Осмотрев квартиру, Наталья Васильевна отметила:

— Очень мило и даже роскошно для фронтового офицера.

За столом Больц, подняв рюмку с коньяком, произнес тост:

— За знакомство с красивыми женщинами, они украшают победы германской армии!

Мы выпили, а после третьей рюмки Больц, многозначительно подмигнув мне, откланялся и ушел к себе. Возникла пауза, так как разговор не клеился. По своей профессиональной интуиции я догадывался о том, что мою гостью мучают — не ради любопытства, а по какой-то иной, пока неведомой мне причине — вопросы о моей персоне и мотивах моего служения немцам.

Обычно я придерживался правила — никогда не раскрывать себя перед женщиной. Но сейчас был особый случай, не обычная проходная женщина, а, как мне мечталось, может быть, моя судьба.

— Наталья Васильевна, — начал я взволнованно, — при нашем знакомстве вы у меня спросили, не считаю ли я службу у немцев греховным падением. Этот вопрос опечалил меня как грешника, а всякий грешник по учению Христа — это больной человек. Поэтому сегодня я хотел бы ответить на ваш вопрос и как бы исповедоваться перед Богом и вами. Я прошу вас выслушать меня.

Наталья Васильевна встала со стула и, прервав меня, волнуясь, заговорила:

— Ради Христа, простите меня за тот вопрос. Это была бестактность, навеянная расслаблением от праздника Пасхи. Я готова вас слушать со вниманием, компенсируя вину. Единственное, что меня заботит — это позднее время, а мне еще добираться до дома при комендантском часе.

— Не беспокойтесь, я отвезу вас на машине, — успокоил ее я.

— Ну вот и отлично. Я вся внимание и готова слушать вас, — уже более спокойно проговорила Наталья Васильевна.

— Я начну издалека, с 1917 года. Тогда ни я, будучи молодым офицером разведки штаба фронта, ни отец, полковник генерального штаба на этом фронте, не поняли и не приняли ни демократию Керенского, ни захвативших власть большевиков. Вот почему мы с отцом оказались в армии генерала Юденича, который шел на Петроград спасать Россию.

В бою под Петроградом отец был тяжело ранен и умер, а меня Бог миловал. Перед смертью отец мне завещал: «Юра, во имя Отца, Сына и Святого духа, борись за Россию». Наталья Васильевна, вы человек верующий и, надеюсь, поймете меня. Потому что это завещание отца, любившего Россию, как и я, присягавшего ей, стало для меня жизненно духовным приказом, программой моей дальнейшей жизни во всем, что не успел сделать отец.

По прошествии многих лет я осознал и понял свою ошибку, ошибку отца и всего офицерского и генеральского корпуса, и прежде всего его элиты. Именно кадровая элита царской армии из-за отсутствия у нее политического чутья и опыта оказалась склеротиком и не сумела распознать разницы между большевиками и новой демократией Керенского. Это и облегчило захват власти большевикам. А российское офицерство и генералитет, как утопающий, схватились за соломинку — за насилие, чтобы путем оружия сбросить большевиков и вернуть Россию на прежний демократический путь развития.

Большевики, искушенные в политике, выиграли не только схватку за власть, но и все военные битвы с заблудшей белой армией Юденича, Колчака, Деникина и других генералов.

В результате основной цвет России (интеллигенция, офицерство, предприниматели) оказался в эмиграции, влача жалкое существование и умываясь слезами от тоски по Родине. Я сам все это пережил как неприкаянный изгой без Отечества и семьи.

А большевики построили общество без совести, без религии, без прав и свобод, уничтожили трудовую часть крестьянства, согнав остальную голытьбу в колхозы с их рабским статусом в разграбленных поместьях.

Террором своей идеологии большевики сумели одурманить народ, бросая его на достижение своих военных и политических целей во имя мировой революции. Они напали на Финляндию, захватили всю Прибалтику, половину Польши и вплотную приблизились к границам Германии.

К 1941 году Гитлер и его генералитет, тоже обуреваемые идеей мирового господства, захватив почти все страны Центральной Европы, осознавали опасность с Востока и в лице Советского Союза видели главного своего врага. Обе эти противоборствующие стороны начали готовиться к вооруженной схватке.

Политическая эмиграция, и я в том числе, понимала, что свалить большевистский режим можно только силой. Тогда среди эмигрантов господствовало мнение: хоть с чертом, но против большевиков. Вот почему я и подобные мне эмигранты поддержали Германию в ее нападении на СССР.

Будучи профессиональным разведчиком, я добровольно согласился служить в военной разведке Германии — абвере. Это совпадало со смыслом и целью моей жизни в борьбе за Россию, свободную от коммунистов. Тем более что и политическое руководство Германии в своих заверениях заявляло об освобождении народов России и придании ей определенной государственной формы без большевиков.

Благодаря своему профессиональному опыту и в соответствии с моими взглядами я занялся в абвере вербовочной работой и подготовкой для вермахта нормативных документов о поведении войск по отношению к российскому населению. Например, мною была подготовлена и доведена до сведения всего гражданского населения инструкция о том, что в войне Германии с СССР борьба ведется против большевиков, их партаппарата и против мировой революции. Германия освобождает Россию от ига Советов.

— Простите меня, Христа ради, — прервала Наталья Васильевна, — я правильно вас понимаю: вы не приняли Советскую власть потому, что у вас с ней чисто сословно-политический конфликт?

— Да, совершенно верно, — ответил я. — Мне представляется, что власть в России должна и может быть умной, честной, освещенной божественной благодатью и ответственной перед народом и потомками за судьбу Отечества. А Советская власть не та, которую я признаю.

— В многовековой истории России, — заговорила твердо и уверенно Наталья Васильевна, — была всякая власть, но она никогда не кормила народ сладкими пряниками, все больше действовала кнутом. Нередко власть относилась к своему народу жестоко и несправедливо. И не всегда он безропотно сносил это. Обладая терпеливой мудростью и гордым достоинством, русский народ всегда был способен понимать, что власть берут и сдают люди, а народ и его государство вечны и всегда остаются, поскольку держатся на вековой единодуховной нравственной силе. И вот сейчас, в годину лихолетья, эта сила породила благородную ярость народа и превратила войну в священную и всенародную. Нашему народу присуща особая черта — русскость не только в терпении горя, но и в прощении обид и несправедливости власти. Народ понимает, что жизнь слишком коротка и слишком дорого тратить себя на обиды и неприятие власти. Я, может быть, больше вас, Юрий Васильевич, должна обижаться и не признавать Советскую власть за безвинно репрессированную маму. Но я не таю обиды и принимаю эту власть такой, какая она есть.

А вы, Юрий Васильевич, не признавая Советскую власть, хотите избавить от нее Россию с помощью немецкой военной силы. Но ведь кроме чисто сословно-политической основы вашего неприятия Советской власти у вас должно быть внутреннее чувство к Родине, к страдающему народу, его истории, культуре, религии. Ведь православная вера — это, в сущности, духовная основа любви к Богу и к своему Отечеству. Если бы можно было спросить у народа, у Господа Бога, одобряют ли они ваш выбор и стремления, думаю, — горячо и взволнованно говорила Наталья Васильевна, — что они, как и я, ответили бы отрицательно. Они бы сказали вам: уклоняйся от зла и духовного заблуждения, ищи мира и следуй за ним, мир там, где есть доброе сердце. Мир означает единение… Именно в многонациональном единении, единословесном пространстве, в согласии и примирении русский народ всегда выступал спасителем не только тысячелетней России, но и народов Европы в битвах с чужеземными захватчиками. Обливаясь кровью и слезами, он делает это и сейчас. — Тут Наталья Васильевна встала, поправила косу и, вопросительно глядя мне в глаза, тихим голосом сказала: — Ну вот, я от души выговорилась. А теперь как гражданский человек я хотела бы спросить у вас, военного специалиста: какие события нас ждут на фронте, хотя бы этим летом, не заглядывая в будущее?

После искреннего, убедительного монолога, осуждающего меня, я был готов возразить и в какой-то мере оправдаться перед Натальей Васильевной. Но этот ее вопрос как-то сковал меня. Тем не менее я собрался и сбивчиво, волнуясь, заговорил:

— Прежде чем ответить на ваш вопрос, мне хотелось бы дать пояснения на ваши суждения, потому что в них прозвучало осуждение меня как русского православного человека.

Да, война — это страшное зло, страдания и бедствия для всех народов и грех перед Богом. Я переживаю уже третью войну. И в душе, и в голове вынашиваю трагедию и реально ощущаю разлад между любовью и верой перед Всевышним и заветом отца, своей присягой. И в то же время я пока придерживаюсь твердого осознания своего предназначения, избранной цели и бытия, постоянно помню и сохраняю чувство долга перед Отечеством и Господом Богом, до сих пор хранившим меня. Вот в такой раздвоенности ума и сердца я участвую в своей, дай Бог, последней войне. Но, воюя против своих соотечественников, я ни разу не нарушил Божью заповедь «не убий», ни разу даже не выстрелил в них. И сейчас я занимаюсь своим профессиональным делом разведчика.

На что я рассчитываю? Вы сами видели и даже познакомились здесь с бывшими военнослужащими Красной Армии, попавшими в плен и завербованными мною и моими коллегами в лагерях. Все они согласились добровольно служить в Русской освободительной армии и готовы воевать против большевиков. Сейчас такая армия формируется из трех миллионов военнопленных.

Вот уже полгода действует созданный из эмигрантов и военнопленных «Русский национальный комитет» во главе с бывшим командующим армией Власовым, который в прошлом году сдался немцам в плен. Сейчас этот комитет заключил договор с германским правительством. Договор подписали Гитлер и Власов. Он предусматривает содействие германским властям формирующейся Русской освободительной армии, вооружение и снаряжение которой германская сторона берет на себя. В договоре записано, что окончательно вопрос о новой России и ее будущем правительстве будет решаться после войны фюрером. Я и многие эмигранты, а также некоторые попавшие в плен генералы Красной Армии рассматривают этот комитет как временное правительство России. Сам факт существования комитета сплачивает все русские силы в Германии и снимает в сознании военнопленных добровольцев клеймо предателя, как их окрестили в Москве.

При этих словах глаза Натальи Васильевны сделались холодными, вопрошающими. После неловкой паузы она, подняв взгляд и глядя мне в глаза, сурово заговорила:

— В разбросанных листовках я читала обращения и эти словесные посулы Власова. Конечно, словами можно убить, можно спасти, а можно полки повести. Но нашему бы теляти да волка ободрати. Не внушает доверия и сама личность Власова: предал один раз, предаст и в другой раз.

Чтобы сгладить неловкость и не вступать в полемику, я решил, что лучше сменить тему разговора и ответить на вопрос моей гостьи.

— Наталья Васильевна, вы спросили, как сложатся события на фронте этим летом и в последующем. Я отвечу, хотя мне прогнозировать трудно. Предполагаю, что немцы попытаются летом взять реванш за поражение под Сталинградом. Они накопили достаточно сил, провели тотальную мобилизацию, их армия сильна дисциплиной, порядком и умением воевать. А что получится — сложно предсказывать.

Отвечая так скупо и сдержанно, я должен был соблюдать осторожность и помнить о вездесущей силе немецкой контрразведки, которая опутала своей агентурой все немецкие учреждения. Поэтому я не исключал привлечения Натальи Васильевны к выполнению задач контрразведки.

К тому же я не мог и не имел права делиться своими сокровенными мыслями и оценками о том, что Красная Армия разобьет вермахт на Курской дуге и что планируемое там немецкое наступление — это очередная авантюра фанатичного фюрера и его раболепных генералов. Мне было ясно, что, если в 1941 году своей невиданной мощью немцы наступали на фронте в три тысячи километров — и потерпели поражение, летом 1942 года они уже смогли воевать только в пределах восьмисот километров — и получили Сталинград, теперь вермахт способен под Курском наступать лишь на фронте всего в двести пятьдесят километров, заранее обрекая свою армию на разгром.

Мои ответы, как мне показалось, были не очень убедительными и, видимо, не удовлетворили Наталью Васильевну. Она встала из-за стола и сказала:

— Мне пора. Благодарю вас за приглашение в кино и в гости, за искреннюю беседу и сдержанную оценку предстоящих событий на фронте. — Потом, приблизившись ко мне и глядя в глаза, очень ласково и душевно добавила: — Из ваших объяснений мне представилось, что ваша душа ожесточена чрезмерной гордыней и заблуждением. Вы впали в искушение. А вам, да и мне надо стяжать верную любовь к Родине и дух мирный. Достигнем этого, и сами придем к гармоничной жизни, и Отечество спасем.

В ответ, пылко целуя ее руку, я сказал:

— К вам я стяжаю только любовь и глубокое уважение.

— А я, по традиции русских женщин, к вам милосердна и надеюсь на ваше исцеление. Хотя самая трудная победа — это победа над самим собой. Помоги и храни вас Господь.

После этих проникновенных слов мы и расстались. Я отвез ее домой, заранее пригласив на просмотр нового кинофильма. Возвращаясь к себе, я весь находился в благостно приподнятом состоянии души, физически ощущая теплоту от общения с этой мудрой женщиной, моим духовным проповедником. Это состояние радостного подъема не покидало меня и в последующие однообразно нудные дни службы. Меня захлестывало весеннее половодье чувств, ощущение, что я не одинок, что есть у меня любовь, что я не просто счастлив, но и богат душевным комфортом любви. Наталья Васильевна занимала все мои мысли, о чем бы я ни размышлял. Мне постоянно хотелось спрятать ее у себя на груди, носить и не расставаться, заласкать, зацеловать, защитить от всех жизненных тягот и неприятностей.

Любовь, размышлял я, как всякий душевный взрыв или катаклизм, в первую очередь отозвалась, сказалась на моей раздвоенной психологии, на мироощущении себя как человека, вырывающегося из выбранного и сложившегося уклада и пути жизни. И в то же время другого человека, вынужденного искать и выбирать себе новое, иное, чем прежде, место и уклад жизни в иной, новой реальной действительности. Каково это новое место и в каком качестве я мог бы его занять или сесть на него? Смутно, как в дымке, мне виделось это свое новое место, хотя его обозначила, очертила Наталья Васильевна. При этих отягчающих размышлениях я понимал и представлял, что переход в иное, новое качество, если это случится, адаптация на новом месте пройдут для меня небезболезненно. Смогу ли я, все это переосмыслив, приспособиться к новым условиям жизни и расстаться с прежними иллюзиями? Все это надо было пропустить через свое сознание, чтобы поверить и утвердиться в своем выборе, начать жить по новым правилам, которые раньше я отвергал.

В последующие дни, несмотря на загруженность в работе, я морально и физически испытывал потребность общения с Натальей Васильевной. В свободное время я навещал ее на работе и дома, мы уходили гулять на берег Днепра, а в теплые дни даже купались. Каждую субботу я привозил ее в наш лагерь, где она свободно общалась с агентами-добровольцами, переводила кинофильмы и со временем сделалась привычно своей на базе.

В один из жарких воскресных дней мы отправились купаться. Вода в Днепре была еще прохладной, и мы больше загорали на берегу. Как-то неожиданно прервав беседу, Наталья Васильевна приподняла голову и спросила:

— Вы знаете эту птичку, которая поет в прибрежной осоке?

Послушав, я ответил:

— Эта птаха называется коростель, а в народе ее зовут деркач за то, что он не поет, а мелодично скрипит.

— Правильно, — согласилась Наталья Васильевна. — Хотите, я расскажу вам притчу, услышанную в одной деревне?

Я согласился.

— У коростеля, — начала рассказывать Наталья Васильевна, — небольшие крылышки, но сильные ножки. Поэтому он больше бегает, чем летает. На зиму в теплые края он уходит в основном пешком и на лето возвращается на родину тоже пешком. Как-то весной, возвращаясь из теплых мест на родину, коростель встретил крота. Высунув из норы мордочку и с удивлением уставившись на птицу, крот спросил: «Ты кто такой и куда путь держишь?» — «Я птица коростель, возвращаюсь из теплых стран к себе на родину, к родному гнезду, встретиться с подружкой и вывести деток». — «Но почему же ты не поселишься постоянно там, на теплой земле, а ежегодно пробегаешь тысячи километров? Глянь, все твои ноги стерты, а по дороге тебя подстерегают разные хищники. Скажи мне, что заставляет тебя подвергаться опасности и переносить такие лишения? Что, наконец, зовет и тянет тебя в наши холодные края?» «Родина!» — ответил коростель. «А что это такое, Родина?» — спросил крот. «Чтобы понять и знать, что такое Родина, надо быть не кротом», — сказал коростель и зашагал дальше…

Этот скрип коростеля и притча о нем, поведанная любимой женщиной на берегу седого Днепра, отороченного зеленым бархатом ивы, напомнили мне милую моему сердцу малую родину — подмосковные Вяземы, где в детстве я вдыхал медовый запах ромашковых лугов. От этой щемящей радости воспоминания мне захотелось поделиться переживаниями с самым дорогим человеком.

— Да, чувство любви к Родине — одно из самых глубоких и сложных чувств человека. Я понимаю птичку коростеля. И если у нее привязанность к родным местам — это проявление инстинкта, то у человека все сложнее. У человека в любви к Родине органично сливаются и любовь к своему народу, и к месту, где ты родился и рос. Эта любовь всегда переплетается с осознанием долга и личной ответственностью за судьбу Родины. Я полагаю, что осознание, постоянное чувствование и исполнение долга — все вместе, в гармоничном сочетании — определяют высший смысл человека. За трудные годы свой жизни я убедился в том, что и этого мало, чтобы сохранять такое гармоничное сочетание. Для этого надо не только познать душу народа, патриотическую силу единства его, но и пережить все это, гордиться и восхищаться этой силой, и только тогда можно постичь ту истину, что Родина превыше всего. Только тогда эта истина становится твердым убеждением и органично входит в голову и сердце. А для этого нужен какой-то благоприятный толчок, начальный импульс. Вот таким импульсом к переосознанию, переубеждению, преображению и покаянию для меня стала встреча с вами, Наталья Васильевна, беседы с вами, моя любовь к вам, к вашей внешней и внутренней красоте и богатству души! Конечно, освободиться от всего старого, нажитого в одночасье невозможно. Поэтому сейчас я пребываю в раздумье и весь нахожусь в борении с собой…

Наталья Васильевна молча слушала мою исповедь, низко склонив голову к коленям. Затем, встряхнув свою золотисто-каштановую косу, тихо сказала:

— Спасибо за откровенность, Юрий Васильевич! Я ведь тоже к вам неравнодушна. Но, признаюсь, моя любовь к вам какая-то милосердно-жалостливая. Это может быть чисто русско-божеское чувство к любимому человеку. Но оно искреннее. Известно, что любовь — это положительная и благодатная жертва прощального эгоизма человека. Применительно к вам, к вашему борению эта психологическая формула, как мне кажется, тоже подходит и многое объясняет. Ведь много лет вы жили в эмиграции, в смешанной национально-языковой среде, общались среди русских, которые, как и вы, оставались в поле притяжения к России, порвав связи с породившей и питавшей вас почвой. Все эмигранты жаловались на жизнь, хотя она сама была ими недовольна. Ведь жизни тоже нравится быть с теми, кому она доставляет удовольствие. А большинство эмигрантов, не выработав собственных ценностей, заменили их суррогатным эгоизмом и напыщенной гордостью. Иллюзорная негативная самобытность у них больше всего основывалась на противопоставлении себя великорусскому суперэтносу. И неудивительно, что враждебность этой части эмигрантов, и ваша в том числе, направлялась прежде всего против новой политической власти в России. Для многих русских людей, покинувших Родину, но сохранивших хоть какую-то привязанность к ней, сейчас, когда ее хотят поработить чужеземцы, настал час прозрения и покаяния.

Я был потрясен и тронут не только любовным признанием Натальи Васильевны, но и глубиной и правдивостью ее откровенных суждений. И чтобы как-то приглушить сумбурно захлестнувшие меня мысли и чувства, я долго плавал в холодной воде Днепра и, видимо, от этого переохладился, так как не мог согреться на берегу.

По пути на квартиру к Наталье Васильевне я чувствовал озноб и лихорадочную дрожь, что, как медик, она не могла не заметить. Придя в квартиру, Наталья Васильевна взялась греть воду, чтобы согреться теплым душем. Но затем, измерив мне температуру, она расстроилась. Температура была высокой.

— Нет, душ не поможет. Я по-другому буду лечить вас, — взволнованно и заботливо сказала она.

Согрев чай и заправив его малиновым вареньем, она добавила в кружку несколько ложек медицинского спирта и заставила меня выпить три кружки этого горячего напитка. Уложив в постель, Наталья Васильевна стала укутывать меня теплым одеялом, приговаривая:

— Вот так я лечила папу, когда он возвращался замерзший с зимней рыбалки. — Затем, когда я согрелся, она натерла меня до пояса медом, дала таблетку аспирина и, поцеловав в щеку, сказала: — А теперь усните, пропотейте, и простуда пройдет, а я пойду приму душ.

Охваченный теплом и заботой, я задремал, сколько спал — не знаю. Видимо, недолго, так как, открыв глаза, я увидел, как надо мной склонилась Наталья Васильевна, ощупывая мой лоб. Она была после душа в халатике, распущенная коса струйками ниспадала на голую грудь. Видение этого чуда красоты покорило меня, я инстинктивно привлек ее к себе и не помню, как мы сплелись в любовном порыве. Я смутно различал какой-то шепот и тихий протяжный стон.

Опомнившись, мы лежали, влажные от пота. Поцеловав меня, Наталья Васильевна с улыбкой проговорила:

— Впервые в жизни я побывала в любовной Сахаре.

Сменив влажные простыни и пожелав доброй ночи, она ушла в свою комнату. А я уснул крепким сном.

Утром я проснулся совершенно здоровым. Попив чаю, я проводил Наталью Васильевну до комендатуры и на их машине уехал к себе.

В связи с подготовкой наступательной операции вермахта на Курской дуге в «Особом лагере МТС» шла лихорадочная работа по заброске агентуры в тылы Западного и Брянского фронтов русских.

Всю эту неделю я был занят вербовкой новой агентуры, чтобы пополнить четыре роты добровольцев, ускоренно обучаемых в диверсионной школе.

Вечером, перед сном, я обычно брал гитару и под впечатлением любовной встречи и пережитого наслаждения с Натальей Васильевной напевал любимые романсы. Одновременно размышляя, я пытался понять секрет необычного сексуального дара любви Натальи Васильевны. Мне казалось, что в отличие от всех прошедших через меня женщин, у которых почти всегда ощущался разлад души и тела, она обладала удивительной гармонией духовного и телесного начала. Душа, как энергетическая емкость, всегда подвижна. Душа постоянно чего-то хочет, а тело вследствие своей неуклюжести инертно и не всегда способно ответить взаимностью на зов души. Гармоничное единство наступает тогда, когда душа обращается к своему телу и требует от него соответствия. Тогда тело смотрит и откликается на зов неуемной души. Изначальный совет и порыв к желанию любви человек находит у души, а лучшее средство — у самого тела.

У Натальи Васильевны чувствовалась бережная забота о своем теле. Она не пьет энергию, а отдает. Но, отдав энергию, она приумножает ее в себе. Наверное, думалось мне, таким талантом обладают только русские женщины.

В радостном томлении я постоянно жаждал встреч и общения с Натальей Васильевной. Поэтому, когда удавалось выкроить свободное время, я наведывался к Наталье Васильевне, часто ночевал у нее, привозил в лагерь, где она свободно беседовала с командирами рот и их подчиненными.

Как-то в один из свободных дней, в субботу, я встретил Наталью Васильевну после работы, и мы пошли пешком к ней домой. По пути мы наблюдали картины разграбления всего того, что немцы не успели вывезти в Германию за два года хозяйничанья в Смоленске. В кирпичных зданиях команды военнопленных под охраной солдат вырезали автогеном железные балки, трамвайные пути, мачты освещения и грузили все это на автомашины для отправки в Германию. Такие же команды сдирали медную кровлю с крепостных башен и стен Кремля. Подъемным краном волокли бронзовый памятник Кутузову к машине, на которой уже валялись чугунные пушки с памятника войны 1812 года. Проходя мимо драматического театра, мы увидели, как из него выносят мебель и осветительную аппаратуру, у подъезда валялись груды поломанных декораций.

От всего увиденного у Натальи Васильевны из глаз катились слезинки и она вытирала их платочком.

— Ограбили все села и город превращают в пустыню, — прервав молчание, глухо проговорила Наталья Васильевна. — Вам не кажется, что они собираются драпать? — спросила она.

— Похоже, что да, — ответил я неопределенно.

Когда мы дошли до ее дома, Наталья Васильевна остановилась и, как мне показалось, взволнованным голосом заговорила:

— Вы извините, но я должна вас покинуть, так как мне нужно зайти в соседний дом к больной женщине — папиной знакомой и сделать ей перевязку. Но прежде чем расстаться, я хотела бы предложить нечто важное для вас, да и для меня тоже. Я прошу вас выслушать меня и основательно подумать. — Она глубоко вздохнула, твердо и проникновенно заговорила: — Юрий Васильевич, я обращаюсь к вам с любовью и глубоким состраданием. Вы человек с Божией совестью, человек чести и долга. А все творения человека немыслимы, если он сам себе не повелевает. Я прошу вас: укротите свою гордыню, освободите душу от зла, искупите свой грех и покайтесь перед Богом — ведь смиренных Господь хранит и прощает. Прикажите себе быть среди истинных служителей Отечества, среди подлинных защитников Родины. Ваше место не здесь, а среди них, и они вас ждут. — Переведя дыхание, она, чеканя слова, продолжала: — В воскресенье с двух часов дня на 15 километре от Смоленско-Рославльского шоссе склад заготовленного леса для шпал будут охранять два полицая. Это наши партизаны: высокий с усами — Иван, а второй, пониже ростом, с бородкой — Савва. Вы подъедете к ним, спросите их имена и скажете, что вам надо встретиться с Анкой (это мой псевдоним). Они проводят вас на машине, куда надо. Я там буду вас ждать до понедельника. До встречи. И храни вас Господь!

Она поцеловала меня и ушла. С тех пор я ее не видел. И только здесь, в Управлении контрразведки 1-го Белорусского фронта, я узнал, что она заброшена в тыл вермахта на задание.

В первый момент по дороге в лагерь я был в шоке и даже не воспринимал сладость теплого прощального поцелуя…

Продолжение допроса Ростова-Беломорина

Вопрос: Как вы восприняли предложение Мезенцевой и как объясните отказ принять его?

Ответ: Первое поспешно слепое решение, которое пришло в голову, было уйти к партизанам, захватив картотеку агентуры и быть только вместе с любимой женщиной. Но затем, успокоившись, я стал размышлять. Меня захлестнули мысли о ее предложении: как оценить реальность осуществления, что ждет меня, и многие другие вопросы, на которые я пытался найти ответы.

Затем, уже в квартире, я начал профессионально и логично обдумывать всю ситуацию. Во-первых, совершенно ясно, что Наталья Васильевна работает на русскую разведку и была умело внедрена в комендатуру, что позволило ей под крышей переводчицы собирать разведывательные сведения не только о немецких учреждениях, но и о войсках и оборонительных сооружениях вокруг Смоленска. Связь со своим разведцентром, видимо, она поддерживала с помощью курьеров-связников через один из партизанских отрядов, откуда донесения передавались по рации в разведцентр. Вероятно, мой переход на сторону Красной Армии был согласован и с разведцентром, и с партизанами. Но при этом мне было непонятно, почему она не привлекла меня к работе здесь, в Смоленске. Вдвоем с Натальей Васильевной мы могли бы более эффективно помогать Красной Армии. Возможно, Наталья Васильевна имела еще и другое задание, о котором я узнал позже.

Во-вторых, то, что я в раскрепощении сознания прозрел и готов распроститься с прежними иллюзорными воззрениями и с абвером — это особенно меня не занимало. «От чего я ухожу? — спрашивал я у себя и отвечал: — От тяжелой, изнурительной борьбы за существование в ее самом первозданном значении, когда передо мной всегда стоял и стоит выбор между выживанием и гибелью. А за что боролся? За миф, за несбыточную мечту. Против кого? По сути, против Родины и своего народа!»

В-третьих, больше занимало мои мысли другое. Вот я ухожу от привычного уклада жизни, найду ли я себе место в новой действительности, приемлю ли я ее? Смогу ли жить по правилам, которые будут диктоваться иными, незнакомыми реалиями, наконец, стану ли я хозяином, вершителем своей судьбы? Все это и другое надо осознать, принять и поверить. А где гарантия этой веры? Только любовь. Но это личное благо и богатство. А остальное? Ведь надо жить, растить, Бог даст, детей, кормиться. Я понимал, что еще не стар, еще могу быть полезен России, тем более что война не закончилась и немцы еще не сдались. Фанатик-фюрер будет биться до конца, а вермахт безропотно выполнять его бездарные приказы. Значит, я со своим опытом и знаниями должен быть востребован и мог бы встретить понимание в своей значимости и полезности. Единственное, что меня заботит — это появление возможного чувства страха перед наказанием за прошлую службу в белой армии и у немцев. Но и к этому я готов. Да, я выбрал в свое время ошибочную дорогу, которая привела бы в тупик, если бы не встретил взаимную любовь, давшую мне усладу и новый смысл жизни. Мои чувства, мое состояние тела и души не могут вместиться в слово «любовь». Они глубже пронизывают меня, они — моя жизнь, идеал, мечта и земное счастье.

В-четвертых, мне, как и любому разведчику, для принятия решения необходима максимально полная, достоверная информация. При ее отсутствии решение не принимается или принимается, но с риском тяжелых последствий. Неизвестность, неясность или неполнота исходных данных о предполагаемом результате и возможных последствиях всегда ставят человека, тем более разведчика, в тупик. Конечно, хорошо было бы еще раньше выяснить и обговорить подробности и все детали предстоящей операции: о том, куда меня приведут полицейские Иван и Савва, что меня там ждет и в качестве кого туда явлюсь в той неизвестной для меня обстановке кочующих в лесных дебрях партизан, когда против них немцы ведут карательные операции по очищению своих тылов.

Но тогда, при необычно напряженной и скоротечной обстановке расставания, ни мне, ни Наталье Васильевне было не до уточняющих вопросов. Она сообщила главное в пределах возможного и такой способ моего перехода, какой оказался наиболее приемлемым для них, но не в полной мере для меня лично.

В-пятых, дело в том, что я отлично знал, что в Смоленске дислоцируются не только штаб центральной группы войск вермахта и другие штабы, но и все основные фронтовые центры разведки, контрразведки, службы безопасности, гестапо, СД и СС. Вся эта гитлеровская камарилья должна кормиться, получать звания, награды, поощрения и с присущей немцам педантичностью отрабатывать свой хлеб. Для меня не было секретом, что контрразведка и служба безопасности держат под постоянным пристальным вниманием поведение и лояльность всех русских. В этом я убеждался неоднократно на своей шкуре и особенно, когда мы встретились и общались с Натальей Васильевной. Оба мы находились под негласным агентурным наблюдением и слуховым контролем. Правда, как разведчики, мы были максимально осторожны. Вот почему о предстоящей операции она заговорила на улице без посторонних.

В этих условиях весь план моего перехода в воскресенье к партизанам показался мне уязвимым с точки зрения моей личной безопасности. Какая опасность мне представлялась реальной? Допустим, в воскресенье я подъезжаю к складу, проверив, что за мной нет наблюдения, устанавливаю контакт с ранее неизвестными мне полицейскими-партизанами Иваном и Саввой, и они ведут меня к месту, где я должен встретиться с Натальей Васильевной. Но где гарантия, что они приведут меня туда, куда надо, в безопасное место? К партизанам, а не в полицию или к офицерам контрразведки. Где гарантия, что полицейские, будучи, по сути, двойниками, не подосланные агенты контрразвведки, которая решила проверить мою лояльность и возможную причастность к массовому провалу завербованной мной агентуры? Тем более что я интуитивно чувствовал эти подозрения в мой адрес раньше. На душе было тревожно и тяжело, голова раскалывалась от сомнений и противоречивых мыслей. Я чувствовал себя осиротевшим и загнанным в угол. Надо было решать, как поступить завтра.

Вечером ко мне пришел Больц и поинтересовался, почему не приехала в кино фрау Натали, как он с симпатией ее называл. Я ответил, что она занята и приехать не сможет.

Видя мое мрачное настроение, Больц выпил рюмку коньяка и ушел. А я остался со своими горестными размышлениями. От них не отвлекали ни вино, ни гитара с любимыми романсами Аполлона Григорьева: «О, говори хоть ты со мной, подруга семиструнная, душа полна такой тоской, а ночь такая лунная…» Романс звучал как-то вяло и фальшиво.

Утром я встал точно избитый, с больной головой. Но, приняв душ, взбодрился и поехал по Рославльскому шоссе. Я еще надеялся на невозможное: вдруг Наталья Васильевна будет ожидать меня у склада? Но если ее не будет, то проеду мимо, так как я не был уверен, что это не провокация контрразведки, и не мог неоправданно рисковать.

В два часа я медленно подъехал к складу леса для шпал. Там действительно стояли двое вооруженных полицейских, по приметам сходные с описанием Натальи Васильевны. Но ее не было. Не останавливаясь, я проехал дальше, развернулся и возвратился к себе в лагерь.

Мне казалось, что я поступил правильно. У меня теплилась какая-то надежда, что Наталья Васильевна вместе с партизанами найдет способ безопасно вызволить меня из этого муравейника. Надо просто ждать, набраться терпения, думалось мне. Весь оставшийся день и понедельник я пребывал в тягостном томлении.

Рано утром во вторник ко мне на квартиру прибежал взволнованный Больц. Он сообщил, что 4-я рота агентов-добровольцев, а это 120 человек, направленная им для заготовки дров, разоружила охрану из немцев и ушла к партизанам. Вся охрана — 8 человек — вернулась пешком в лагерь, а двое солдат-немцев ушли с ротой.

Солдаты рассказывали, что до их разоружения в расположении роты появилась женщина, которую они часто видели в лагере. «Из объяснений солдат, — говорил далее Больц, — по приметам и наличию у нее пропуска, возможно, это Наталья Васильевна. Я, — продолжал Больц, — позвонил в комендатуру. Мне ответили, что Мезенцева уже второй день на работе не появлялась, а дома ее нет, квартира заперта».

После обеда в лагерь приехал сам начальник абверкоманды и с ним два офицера из контрразведки. Началось расследование.

На другой день меня пригласили в канцелярию на беседу с офицерами контрразведки. Они вели себя тактично и сразу же пояснили: «Господин обер-лейтенант, это не допрос, а беседа. К вам пока у нас претензий нет. Мы знаем, как и где вы познакомились и какие у вас были взаимоотношения с фрау Мезенцевой. Нам кажется, что она — специально подосланный агент русских. Поэтому, обращаясь к вам, как к опытному разведчику, мы хотели бы услышать ответы на следующие вопросы:

1. Не пыталась ли Мезенцева делать подходы к вам, чтобы работать вместе на русских?

2. Не обращалась ли она к вам за помощью добыть какие-либо сведения закрытого, секретного характера?

3. Могла ли Мезенцева знать от кого-либо о характере задания агентов, забрасываемых в тыл Красной Армии?

4. Чем вы объясните, что ей удалось распропагандировать целую роту и двух немцев из охраны и увести их к партизанам?

5. Сколько агентов роты, которых вы завербовали, ушли к партизанам?»

На первые два вопроса я ответил отрицательно. По третьему вопросу пояснил, что едва ли это возможно, так как задания агентам давал слишком ограниченный круг офицеров школы и только перед самой заброской. Переходя к следующему вопросу, я с иронией подумал о том, что по своим задаткам Наталья Васильевна способна распропагандировать любого из вас, вплоть до фюрера. Но отвечал я офицерам, конечно, иначе: «По четвертому вопросу могу только предполагать, зная Мезенцеву как женщину, которую люблю. По характеру она волевая и целеустремленная, логично и убедительно может добиваться поставленной цели. Будучи глубоко верующей и обладая внешним обаянием, умением найти подход к людям, Мезенцева, видимо, сумела установить контакт с командиром роты и добровольцами и убедить их принять такое решение. Кстати, командира роты я почти не знаю, так как его вербовал кто-то из офицеров абверкоманды.

Что касается пятого вашего вопроса, то из ушедшей в партизаны роты я завербовал примерно одну треть. Персонально о каждом агенте в канцелярии имеются мои справки и карточки, с которыми вы можете познакомиться».

Офицеры спросили о каких-то частностях, передали мне перечень вопросов и попросили ответы на них изложить письменно на русском языке. Прощаясь, офицеры выразили сожаление о том, что моя любовница оказалась опасной разведчицей русских.

В этот момент в кабинет вошел Больц. Услышав эти слова, он неожиданно и возбужденно заговорил: «А я сожалею, что контрразведка абвера проморгала эту разведчицу. Вы хвалитесь, что разоблачаете в месяц до трехсот агентов русских. А здесь женщина работала почти два года, а вы не смогли даже подступиться к ней, пока она сама себя не проявила!»

Офицеры только развели руками и, проглотив этот упрек, удалились.

После бессонной ночи я встал рано, подготовил письменные ответы и раздумывал, как приглушить состояние депрессии. Принимать спиртное или таблетки не хотелось. Из детства я помнил, что ничто так не влияет на настроение русского человека, как хорошая погода.

Я растворил окно, и на меня дохнуло хвойным ароматом сосен. Солнце уже поднялось, и воздух наполнялся птичьими голосами. Сквозь игольчатые лапки веток просматривались зеленые волны леса. Они уходили к горизонту и терялись в голубом мареве неба. Дышалось легко. И тоска от расставания с Натальей Васильевной проходила медленно — по мере того, как я все больше погружался в воспоминания об этой женщине неземного обаяния. Хотя я и чувствовал себя сиротливо, но мысли о ней согревали душевной теплотой. Она ведь была так гармонично богата и умом, и душой, и телом, а ее женственная одаренность удивительно сочеталась с телесной упругостью ароматной кожи.

Наталья Васильевна умела естественно, без труда обольщать и возбуждать желания не только мудростью ума, логикой слов, но и нежной лаской всех своих жестов и телодвижений. Она привязывала к себе непостижимой магической силой и никогда не была однообразна в любви.

Я так расчувствовался от воспоминаний, что потянулся за гитарой и запел: «Милая, ты услышь меня, под окном стою я с гитарою…»

Я не слышал, как в комнату вошел Больц. Стоя у двери, не здороваясь, он заговорил: «Брось, Юрий, она все равно не услышит. Понимаю твои переживания и сочувствую. Но надо думать о работе».

Эти слова Больца вернули меня в тот педантично-автоматический порядок службы, тот дух и стиль, которые пронизывали всю жизнь и работу абвера. Подстраиваясь под этот стиль, я заговорил: «В том, что случилось с ротой, ушедшей к партизанам, ни ты, Фриц, ни я не виноваты. Но последствия от этого случая могут быть неприятными и для нас». — «Ты прав, Юрий, хотя это прокол контрразведки, а последствия будут из-за двух солдат-немцев, ушедших к партизанам, поскольку начальство усматривает в этом признак разложения вермахта. А что до агентов, то это не первый случай в абвере. Этого мяса можно навербовать сколько угодно. Но сейчас надо думать не об этом, а о том, как поправить авторитет «Буссарда», да и наш с тобой тоже. Давай обсудим еще раз проблему привлечения подростков в качестве диверсантов. Сейчас эта проблема как нельзя кстати и ее можно реализовать, сгладив тяжесть возможных выводов по случившемуся ЧП».

«Фриц, мы с тобой уже обсуждали эту идею, — напомнил я Больцу. — И у меня скептическое отношение к ней не изменилось…»

Но Больц был неудержим и, как мне казалось, стремился еще и выслужиться в своей неудачной карьере. Он не терял времени и через свои связи и с помощью своих личных средств подбил штабных офицеров и даже подготовил материальную базу.

«У меня уже все готово, — излагал он свой план. — Я учел, Юра, все твои критические замечания. Нужно твое согласие и, конечно, приказ о реализации задуманного плана. Сейчас самый подходящий момент. И надо воспользоваться приездом из Берлина в Смоленск полковника Штольца — руководителя абвера. На днях он вместе с командующим группы армий «Центр» фельдмаршалом Клюге и генералом Моделем, командующим 9-й армией, проведут совещание по подготовке наступательной операции «Цитадель» на Орлове ко-Курской дуге. Армия Моделя — почти все 18 его дивизий — уже переброшена с ржевско-вяземского выступа под Орел. В связи с этим на совещании, как мне сказали в штабе команды, будут поставлены новые задачи о диверсионной поддержке намечаемой операции всеми пятью абвергруппами, в том числе и нашим «Буссардом». Руководство и штаб 203-й абверкоманды поддерживают мою инициативу и советуют письменно доложить полковнику Штольцу, заручившись визой генерала Моделя — ведь он любимый генерал фюрера. После этого легче будет реализовать эту, как считают в штабе, оригинальную новацию. Поэтому я прошу тебя, Юра, помоги мне составить убедительный рапорт на имя Штольца. Черновик с набросками я тебе составлю, а ты подработай и отшлифуй — у тебя это получается лучше, чем у меня…»

Мы сидели за столом. Пили коньяк и закусывали свежей клубникой, купленной денщиком Больца на базаре в Смоленске. Оба были возбуждены и раздражительны. Состояние угнетающей тоски не покидало меня. Я невольно потянулся к гитаре и, перебирая струны, неожиданно запел:

Грусть и тоска одинокая,

Сердце уныло поет.

И никто эту грусть, грусть глубокую

Никогда, ни за что не поймет…

— Оставь, Юрий, — прервал меня Больц. — Хотя я понимаю тебя и сочувствую. Но нам сейчас нужен боевой марш, а не унылые страдания. К этому нас призывает верный друг фюрера рейхсминистр Геббельс…

— Хорошо, Фриц, давай марш, покаянный марш шестой армии Паулюса, — прервав пение, с издевкой заметил я. — Парадокс: фельдмаршал, разработавший план войны против русских, сам маршевым порядком сдался им в плен…

— Ладно, Юра, не будем тризну справлять. Поговорим о деле, которое меня заботит, — снова начал Больц. — Ты пойми: то, что я давно задумал — это мой реальный шанс, и мне нельзя его упустить. Вот уже второй год я на Восточном фронте и всего лишь капитан, — гудел Больц. — И мне стыдно, пойми, Юра, стыдно перед стариком отцом, братьями, что я такое ничтожество.

— Все мы здесь ничтожества, — вяло заметил я.

— Нет, Юра, вот уже шесть лет, как я член партии фюрера, а это что-то значит!

— Сейчас, Фриц, это ничего не значит! И дело даже не в этом.

— А в чем?

— А в том, что мы завязли тут, в России, как петухи в кудели. Так же и мы с тобой здесь, в Смоленске, увязли, как в навозе.

— Да, ты прав. За два года здесь ни одного стоящего контракта выбить для семейной фирмы не удалось. Только одни затраты. А впрочем, война — это сплошные затраты. Но не будем впадать в пессимизм. Я думаю, что наступление вермахта на Орловско-Курской дуге прибавит нам оптимизма…

Больц снова заговорил о своей навязчивой идее:

— Надеюсь, ты догадываешься, почему я прошу и убеждаю тебя уже месяц помочь мне в реализации моего начинания.

— Фриц, я понимаю тебя и отлично представляю, что мне придется возиться с этим детским садом.

— Юра, пойми, больше некому. Ведь не доверю же я это дело кретину Шимику. К тому же у тебя есть опыт — ты работал с бойскаутами в Риге, опытный разведчик, хорошо знаешь психологию русских подростков. Я оставлю тебе набросок рапорта. Будь любезен, как друга прошу, пошлифуй, а когда закончишь, позвони мне.

Часа через три я позвонил Больцу и пригласил к себе. Взяв рапорт, он начал читать.

— Можешь не читать, — сказал я. — Авторский текст сохранен. Я подправил кое-где только стиль. По-моему, получилось убедительно и заранее поздравляю с удачей.

— Будем надеяться, — ответил довольный Больц. И, забрав рапорт, сказал, что поедет в штаб абверкоманды перепечатать, собрать визы и узнать новости.

Я передал ему мои письменные ответы на вопросы контрразведчиков и, оставшись один, задумался. «Почему, — размышлял я, — они попросили, кроме моих устных ответов, изложить их письменно на русском языке? Это не просто формальный порядок, который в данном случае можно было и не соблюдать. И потом, зачем им ответы по-русски? Ведь все дела они ведут на немецком языке». Я не исключал, что контрразведка произвела обыск на квартире Натальи Васильевны и могла обнаружить там какие-либо записи, может быть, даже разведывательного характера. Тогда у контрразведки возникнет потребность сравнить найденные записи с моим почерком. Хотя на этот счет у меня опасений не было, в голове роились и другие мысли и вопросы, на которые надо было ожидать ответы после расследования.

Под вечер из штаба абверкоманды позвонил Больц и сообщил, что на завтра назначено совещание, на которое прилетают Штольц и другие. «Меня не жди, — сказал Больц. — Мне надо подготовиться к докладу Штольцу. Я заночую в Смоленске».

Я сделал вывод, что на совещание меня не пригласят. По-видимому, я остаюсь под подозрением.

Все эти дни я пребывал в состоянии возбужденного видения любимой женщины, когда, бывало, одним своим присутствием она освещала все вокруг. Ведь события жизни, особенно яркие люди, запоминаются и воспринимаются картинками — этакими кинорепортажами, которые укладываются и в память, и в зрительный образ.

Мне постоянно грезилось спокойное выражение лучисто-голубых глаз Натальи Васильевны, мимика ее лица с порхающими ресницами, грациозными реверансами прямого носика и гармоничное, в такт словам, движение пухлых губ. И этот, возникающий вдруг, помимо моей воли, облик волновал меня, источая теплоту и какой-то душевный магнетизм. Подобные видения сменялись тревогой за ее жизнь. Где она? Как себя чувствует? Уберегут ли ее партизаны сейчас, когда так люто свирепствуют каратели? За себя я не особо тревожился: кроме наших близких отношений, контрразведка никакими другими доказательствами против меня не располагает.

Через два дня из Смоленска вернулся Больц. Бодрый и сияющий, он плюхнулся в кресло, закурил сигару и, жестикулируя ею, точно кадилом, заговорил:

— Можешь поздравить, Юра, полный триумф! Я даже не ожидал такой реакции Штольца. Представляешь, он начал с того, что напомнил нашу встречу с ним в Берлине, когда он назначал меня начальником «Буссарда». Вспомнил старик, разговорился, а затем взял рапорт, прочитал, снял пенсне и задумался. После недолгой паузы мечтательно сказал: «Пожалуй, в настоящих условиях это неплохая новинка. Но есть вопросы. В прошлом году мы уже пробовали направлять подростков из юхновского детдома в разведку ближних тылов русских войск. И что ж? Ни один из тридцати не вернулся. Где гарантия, что ваши мальчики выполнят задания и вернутся?»

Я говорю: «Конечно, риск есть. Но наша операция готовится более тщательно по сравнению с поспешной юхновской. И потом, господин полковник, мы ведь будем забрасывать через линию фронта самолетами, а не пешим порядком, как это было с юхновскими подростками. К тому же наши пацаны будут снабжены взрывчаткой, надежно замаскированной под куски каменного угля. От них в случае опасности легко незаметно избавиться. Причем даже ради любопытства подросток может выбросить этот кусок угля в тендер паровоза или в штабель угля». И тут я показал Штольцу чертежи взрывчатки, сделанные в лабораториях абвера. Рассматривая их, он сказал: «Русские партизаны еще раньше додумались до такой маскировки и именно так взрывали наши паровозы в Орше и Минске». На это я отвечаю: «А почему нам не воспользоваться тем, что делали русские, но уже на более современном техническом уровне? Наш взрывной заряд — это безопасное и более мощное устройство в отличие от кустарных поделок бандитов-партизан». Молчит старая лиса, а потом спрашивает: «А как вы думаете обеспечить полную надежность выполнения задания и возвращения к нам подростков, ведь они, в сущности, еще дети?» В ответ я пояснил, что именно поэтому идеологически обработать их легче, чем взрослых пленных. У них психика еще не устоялась, взгляды на жизнь только складываются, они полны романтизма и стремятся к самореализации, к утверждению своего «я». Мы сумеем вложить в их головы наши великие идеи о всемирном предназначении Германии. Уверен что они, как губка, будут впитывать нашу идеологию. Мы устроим им экскурсию по рейху, покажем им, как живут немцы, и они поймут, чего мы добиваемся. Кроме того, за два года войны они увидели мощь и силу рейха, познали нашу власть над собой. И мы легко можем их заставить выполнить наше задание — достаточно лишь пригрозить санкциями в отношении их родителей. И, наконец, мы будем поощрять тех, кто выполнит свое задание и вернется назад — мы уже пообещали им дать деньги, землю, скот, подворье.

Беседа была закончена. Штольц позвонил в Берлин адмиралу Канарису и зачитал ему рапорт. После разговора с Канарисом он достал из кармана авторучку и, разложив на столе рапорт, написал резолюцию. Отдавая мне рапорт и пожелав успехов, Штольц сказал: «У вас с опытным Ростовым должно получиться. У него, правда, неудачный роман с этой переводчицей. Кто знал, что она — искусно засланный агент русских?! Но мы Ростову доверяем».

— После обеда, — продолжал свой рассказ Больц, — состоялось совещание. Кроме генерала Моделя и Штольца присутствовали офицеры штаба 203-й абверкоманды, все начальники абвергрупп, фельдмаршал Клюге прислал вместо себя начальника штаба. Первым выступил Модель — любимец фюрера, самодовольный свирепый тиран солдат. Со свойственной ему самоуверенностью он сказал: «Подготовка наступательной операции «Цитадель» под Орлом и Курском заканчивается. Это решающая операция года. С ее помощью мы вырвем стратегическую инициативу у русских, что окажет решающее влияние на весь ход войны. В наступлении будет задействована большая сила. Сейчас заканчивается переброска под Орел моей 9-й армии. Задержка произошла из-за массовых диверсий русских партизан. Я вынужден держать целую дивизию на охране дорог. Надеюсь, вы понимаете значение диверсий для ослабления противника. Опыт у вас есть. Поэтому я обязываю приданные мне абвергруппы действовать в предстоящей кампании более решительно на тыловых железнодорожных коммуникациях противника, чтобы сорвать подтягивание его резервов к району сражения. Конкретные цели-объекты будут уточняться и согласовываться со штабом армии».

Подвел итоги совещания Штольц. Он обратил внимание всех на то, что фронтовые команды и группы абвера-2 свои задачи по диверсии не выполнили, результаты работы незначительны, очень низка надежность агентуры, перебрасываемой на задания. «Планируемая операция «Цитадель» потребует напряжения всех сил, — говорил он, — надо не только исправлять недостатки, но и проявлять разумную инициативу и творчество, особенно при вербовке агентов и проверке их надежности. Вы должны постоянно помнить, что диверсия — это наука, наука разрушения сил и возможностей противника специальными методами и средствами, и относиться к диверсионному делу надо творчески».

— И последнее, что я узнал там. Мезенцева — агент Управления контрразведки Западного фронта русских и внедрена еще в 1941 году. Офицеры совместно со службой безопасности и СД арестовали женщину-курьера, которая носила донесения Мезенцевой партизанам, а те по рации передавали их в Центр. При обыске квартиры Мезенцевой в печке нашли много пепла от сожженных бумаг. Но записи прочитать не смогли, послали на экспертизу в Берлин. Расследование они почти закончили и теперь опасаются, что их накажут за этот провал. Думаю, что и нас в абверкоманде не обойдут. А теперь возьми и прочитай рапорт, визы и резолюцию на нем.

Копия рапорта Больца, обнаруженная в архиве

Совершенно секретно

Абверкоманда 203

Рапорт начальника Абвергруппы 209 («Буссард»)

Капитана Фридриха Больца

Берлин, ОКВ Управление абвера, начальнику отдела Абвер-2

полковнику Эрвину Штольцу

20.06.43 г.

Отпечатано 5 экземпляров.

Экз. 1–2 — адресату

Экз. 3 — в дело 203

Экз. 4 — в штаб 9 армии

Экз. 5 — в дело «Буссарда»

Уважаемый господин полковник!

В соответствии с Вашими указаниями о расширении диверсионных операций и повышении их эффективности по ослаблению и подрыву военного и промышленного потенциала русских имею честь доложить на Ваше решение следующие предложения:

1. По данным агентурной разведки абвера и бюро радиоперехвата, наиболее уязвимым для диверсии местом русских является острая нехватка локомотивной тяги, особенно паровозов. За два года войны Россия не смогла восполнить большие потери паровозов и сейчас испытывает острую потребность в них.

2. Вывод из строя путем диверсий паровозного парка на прифронтовых магистралях хотя бы на 10 % нарушит снабжение войск и снизит их боеспособность. Скопление эшелонов на железнодорожных станциях позволит нашей авиации наносить массированные целевые удары.

3. Достоверно установлено, что забрасываемая нами агентура нередко задерживается не столько вследствие усиления контрразведки, сколько по причине слабой маскировки агентов и низкого качества их документов прикрытия. Поэтому для усиления диверсионной деятельности предлагается усовершенствовать средства, тактику и способы совершения диверсионных актов, а также скрытность маскировки самих исполнителей.

Гарантии успеха будут обеспечены:

Во-первых, маскировкой заряда (мины) взрывчатого вещества большей мощности (гексонита) под естественные куски каменного угля (разработано лабораторией абвера-2), а также простотой и доступностью способа применения этого средства путем подбрасывания его в тендеры паровозов или в неохраняемые склады угля на железнодорожных станциях.

Во-вторых, исполнителями диверсионных актов будут задействованы не взрослые агенты, а специально обученные подростки от 10 до 16 лет. На их подготовку потребуется гораздо меньше средств и времени. В России они не имеют никаких документов, ими забиты все крупные прифронтовые вокзалы и станции, отношение к ним военных и охраны участливое и снисходительное. Поэтому появление их у объектов диверсии не вызывает подозрений.

Вышеназванная категория бездомных подростков, потерявших родителей, в большом количестве скопилась и на занимаемой вермахтом территории, а также в концлагерях, в детских домах, приютах, городах и селах.

Учитывая психологические особенности возраста подростков, повышенную энергию, стремление подражать взрослым и самоутвердиться, а также их идеологическую неустойчивость и внушаемость, предлагается:

1. Под видом воспитанников и службы в Русской освободительной армии мобилизовать физически здоровых подростков и в порядке эксперимента сформировать команду в количестве 30–40 человек, временно дислоцируя ее на базе «Особого лагеря МТС» 203-й абверкоманды.

2. Воспитание и обучение в течение месяца подрывному делу, топографии, прыжкам с парашютом и строевой подготовке организовать на территории Германии, под Касселем, в моем охотничьем имении Гемфурт. Там будут созданы необходимые материальные условия и возможности для идеологической обработки, в том числе путем ознакомительных экскурсий.

3. Из числа штатного состава «Буссарда» создать рабочую группу — 5 единиц — во главе с обер-лейтенантом Ростовым-Беломориным по руководству особой командой «Гемфурт», а также воспитанию и обучению подростков.

4. Материально-финансовое обеспечение особой команды «Гемфурт» осуществлять абверкомандой 203 установленным порядком с тылов группы армий «Центр».

5. Оперативное использование подготовленного и проверенного контингента в операциях в тылу противника проводить во взаимодействии и по заданию отдела штаба 9-й армии и штаба группы армий «Центр».

6. Срок готовности к проведению операций 30 августа 1943 г.

Хайль Гитлер.

Начальник абвергруппы 209 («Буссард»)

Капитан Больц

Визы:

1. Предложения капитана Больца поддерживаю

Подполковник Готцель, начальник абверкоманды 203

22.06.43 г.

2. В отделе штаба 9-й армии и штаба группы армий «Центр» 23.06.43 г. Согласовано

Подполковник Готцель

Резолюция начальника Абвера-2:

1. Предложения капитана Больца одобряю и поддерживаю. С адмиралом Канарисом согласовано.

2. Мероприятия по организации особой команды «Гемфурт», а также по подготовке личного состава и проведению операции оформить приказом по управлению абвера.

3. В приказе предусмотреть: содержание, обучение и заброску на задание подростков проводить отдельно от взрослых агентов.

Эрвин Штольц 24.06.43 г.»

«Особый лагерь МТС» Абвера

Из записок Ростова-Беломорина

Коренным образом поправить дела на Восточном фронте после Сталинграда должна была наступательная операция вермахта «Цитадель» на Курской дуге. Ее тщательно готовили всю весну 43-го. Была проведена тотальная мобилизация людских ресурсов, налажено производство тяжелых танков «тигр» и «пантера», штурмовых орудий «фердинанд», а также более современных самолетов. Сроки начала наступления Гитлер переносил с апреля на июль четыре раза.

Накануне операции Гитлер собрал руководителей вермахта и, выразив уверенность в полном успехе, заявил, что никогда еще за время войны с Россией немецкие войска не были так подготовлены к боям и не имели в таком изобилии тяжелое вооружение, как под Курском.

Перед самым наступлением, 1 июля, в Смоленске, в 203-й абверкоманде был получен приказ Гитлера по офицерскому составу. В обращении к офицерам говорилось, что эта операция укрепит не только народ Германии и произведет впечатление на весь остальной мир, но и придаст немецкому народу, немецкому солдату новую веру в победу. Поражение, которое потерпит Россия в результате этого наступления, считал Гитлер, должно вырвать инициативу у советского руководства, если вообще не окажет решающего воздействия на последующий ход событий.

Среди офицеров абвера царило оживление и самоуверенное настроение. Ускоренно формировались агентурные группы диверсантов, отрабатывались со штабами задания, готовилась массовая заброска агентов на прифронтовые коммуникации Западного и Брянского фронтов русских. Из штаба абверкоманды мне и Больцу поступило указание: согласно приказу начать практическую организацию и подготовку особой команды «Гемфурт», которая должна была состоять только из подростков. Для выполнения этого указания было необходимо составить план поэтапной работы и представить его на утверждение в штаб абверкоманды 203.

Такой план мы с Больцем подготовили и направили на утверждение. В плане предусматривались три стадии организации и подготовки подростков. На первой — до 15 июля подростки, мобилизованные из детского дома и ближайших деревень, должны находиться в «Особом лагере МТС», где им предстояло адаптироваться и привыкнуть к порядку, который действовал в Русской освободительной армии в отношении воспитанников. Их статус приравнивался к статусу военнослужащего-добровольца этой армии, что предполагало полное обеспечение одеждой, усиленное питание и выплату денежного содержания в 30 немецких марок ежемесячно для приобретения личных вещей и туалетных принадлежностей.

Каждые тридцать подростков распределялись на три отделения для изучения уставов, строевой подготовки, стрелкового оружия и практики его применения. Было предусмотрено, что их бытовое и спальное расположение будет находиться отдельно от взрослых добровольцев, а более того — с максимальной изоляцией от них. Каждому подростку была выписана персональная солдатская книжка с фотографией и установочными данными на немецком и русском языках. Вся их жизнь и поведение строго регламентировались жестким распорядком дня и режимом пребывания в «Особом лагере МТС». Перед ними будет строго сохраняться в секрете их будущее целевое использование. Увольнение подростков для свидания с родственниками разрешалось только в индивидуальном порядке и только с согласия руководства «Буссарда».

Основная идеологическая обработка и профессиональная подготовка были запланированы на второй стадии — с 15 июля 1943 года в Германии, под городом Кассель в местечке Гемфурт, в бывшей охотничьей даче, а теперь диверсионной школе Вальдек, куда из Смоленска поездом и будет вывезена вся команда из тридцати человек. Пребывание и обучение в школе Вальдек дополнят изучением подрывного дела с применением взрывчатых веществ. Здесь же они пройдут парашютную подготовку, топографию и основы разведки.

Выезд в диверсионную школу маскировался как экскурсионная поездка в Германию для ознакомления с местными достопримечательностями. В процессе изучения подрывного дела, лишь в самом конце обучения, подростки будут посвящены в истинные планы их использования — совершать диверсии на прифронтовых железнодорожных коммуникациях Красной Армии.

25 августа 1943 года — на третьей стадии — обученных и идеологически обработанных подростков планировалось вывезти поездом в Белоруссию, на аэродром под Оршей, где они должны завершить подготовку, после чего их намечалось экипировать и ознакомить с персональными заданиями и 30 августа самолетами начать заброску.

Выполняя план и указание, Больц собрал совещание сотрудников «Буссарда», пригласив кроме меня Шимика, Фролова, Таболина, братьев Бойко и доктора Ганса. На совещании он поручил в течение трех дней подготовить для 30 человек спальные места в бараке, постельные принадлежности, а также белье, обувь 35–39 размеров и верхнюю одежду; в столовую следовало подать заявку на питание по рациону и меню взрослых агентов-добровольцев. Доктору приказано подготовить баню, произвести медосмотр и санитарную обработку подростков.

Через три дня вместе с Больцем и Фроловым я выехал в близлежащий от лагеря детский дом имени Волкова. По пути Больц предложил мне отбирать только самых рослых и, как он выразился, «самых живых и бойких».

В детском доме директора мы не застали, он ушел к бургомистру. Нас встретила старшая воспитательница, которой Больц предъявил распоряжение коменданта Смоленска о наборе по мобилизации из детдома воспитанников в Русскую освободительную армию. Воспитательница тут же собрала ребят, работавших на приусадебном огороде, и объяснила им, зачем пожаловали господа офицеры. Подростки стояли скученно, молча, уставившись в землю. Все они выглядели хотя и загорелыми, но очень худыми, сильно истощенными и какими-то замедленно-вялыми.

Фролов приказал им построиться в шеренгу по росту. Проходя вдоль строя, Больц и Фролов внимательно рассматривали каждого воспитанника, выбирая лишь рослых и более или менее физически крепких. Из тридцати пяти подростков они отобрали только четырнадцать, вполне, по их мнению, годных. Ребятам приказали взять личные вещи и выходить на улицу. Через час Фролов строем повел четырнадцать мальчишек в лагерь МТС. По дороге в лагерь, сидя за рулем машины, Больц разочарованно сокрушался, что не удалось набрать нужное количество — тридцать человек. «Да и эти четырнадцать — сушеные кузнечики. Видимо, — рассуждал Больц, — придется остальных набирать по близлежащим деревням, там сельские ребята физически покрепче этих сухарей».

К вечеру все четырнадцать подростков были привезены в лагерь и толпились у бани. Шимик сидел в предбаннике и заполнял на каждого анкеты с биографическими данными. Рядом расположился доктор для медосмотра.

Войдя в предбанник, я стал наблюдать за первым раздевающимся мальчишкой. Он снял обувь, штаны и, стоя в трусиках, как-то замедленно расстегивал пуговицы воротника рубашки. Расстегнув воротник, он почему-то вдруг впал в нерешительность. Шимик, только что заполнивший на него анкету, тут же обратил внимание на эту заминку. И, встав из-за стола, шагнул к парнишке и писклявым своим голосом грубо скомандовал:

— Ну, чего задерживаешь? Снимай рубаху — и марш к доктору.

Парнишка нехотя, медленно начал стягивать рубашку, и тут все увидели у него на шее аккуратно повязанный красный пионерский галстук. И мальчик и другие ребята вопросительно оглядывали нас, взрослых, ожидая нашей реакции. Паузу нарушил Шимик. Он схватил галстук и стал рвать его, сердито приговаривая:

— Выбросить эту поганую тряпку на помойку!

И тут произошло неожиданное. Мальчишка вцепился зубами в руку Шимика и прокричал:

— Не тронь, жаба!

Шимик вскрикнул от боли, но продолжал вырывать галстук другой рукой. Остальные ребята бросились на Шимика и, облепив его, оттолкнули в сторону. Все стояли в оцепенении, молча поглядывая друг на друга.

Я подошел к мальчику с галстуком и как можно мягче спросил:

— Как тебя зовут?

— Виктор Михайлович Комальдин, — с достоинством ответил он.

— Виктор Михайлович, ведь ты сейчас пойдешь в баню и, конечно, галстук намочишь. Поэтому ты его лучше сними, зато потом наденешь его сухим.

Мальчик снял галстук, бережно свернул его и отправился к доктору, а от него — в моечную.

После бани всех ребят отвели на ужин, а затем — в барак устраиваться на ночлег.

Этот случай вызвал у меня приятное чувство удовлетворения. Я увидел в Комальдине человека с устойчивым внутренним «я», с достоинством патриота. А в поведении ребят, в их дружной мгновенной реакции на грубость Шимика угадывалась сплоченность.

Вечером я задумался о многом. И прежде всего, каким должен быть подход к этим ребятам, как раскрыть их? В какой роли лучше предстать перед ними? Прошлый мой опыт воспитания бойскаутов не годился. Впрочем, за месяц от меня и не требовалось их перевоспитать. Они были предназначены для грязного дела войны — у себя, на Родине, совершать диверсионные акты. Но как вложить им в головы и души свое отношение к немцам? И при этом как обезопасить себя от подозрений? И в то же время дать почувствовать этим ребятам, что сам я — верен Родине и убедить их отказаться от выполнения задания, которое им дадут? Много мыслей роилось в голове, тем более что из этих четырнадцати мальчишек я имел представление лишь об одном — о Викторе Михайловиче Комальдине, да и то лишь общее. Поэтому я решил завтра же поближе познакомиться с каждым из них.

Первым я вызвал четырнадцатилетнего Виктора Михайловича Комальдина — худенького, невысокого, вихрастого паренька с ясными голубыми глазами и белесыми льняными волосами.

Вошел он ко мне без смущения, как к себе домой, с достоинством поздоровался и степенно сел на предложенный ему стул.

— Как вас зовут, я уже знаю. Меня же зовут Юрий Васильевич, — как можно раскованнее сказал я. — Как позавтракали, Виктор Михайлович?

— Спасибо, сытно поел, — сдержанно ответил мальчик.

— С утра галстук надевали?

— Нет, я его спрятал. Надену, когда придут наши.

— Тогда вы отомстите зондерфюреру Шимику? Тому, который галстук вырывал?

— Я бы и тогда его пристрелил, если бы у меня оружие было.

— А что значит для вас галстук?

— Как что? Это же верность клятве. Вот вы — офицер, вы давали клятву?

— Давал. Принимал присягу.

— Ну и я давал. Как же можно над галстуком так измываться?

— А где ж вы научились владеть оружием?

После недолгой паузы, как бы раздумывая, он, опустив глаза, тихо сказал:

— В партизанах научился.

Чтобы не спрашивать дальше о партизанах и не потерять уже возникшего между нами контакта, я попросил его рассказать о родителях и о том, как он попал в детский дом.

— Мы с семьей до войны жили в городе Ярцево Смоленской области. Я и сестра Раиса учились в школе, где я закончил 5 классов, а мама Марфа Ивановна, ее сестра Анастасия и дедушка Иван работали. Отец через год после моего рождения развелся с мамой и от нас ушел.

В июле 1941 года во время страшных боев за город Ярцево, во время бомбежки, я в суматохе потерял маму и сестру и остался один со своим дедушкой. Потом мы ушли в деревню Хотынь и, побираясь милостыней, ходили по разным деревням. В ноябре 1941 года вернулись в Ярцево. Дом наш сгорел, а мама с сестрой, как нам сказали соседи, отступили с Красной Армией. Чтобы не умереть с голоду, я снова стал побираться по деревням. В деревне Ельцы я встретил партизан из отряда старшего лейтенанта Григория Юрченко, который по моей просьбе взял меня к себе бойцом.

В отряде я воевал всю зиму и весну. В июне 1942 года, уходя от карателей, отряд с боями отступил в густые леса, в районе Соловьевой переправы.

Когда кончились все продукты, командир отряда, чтобы я не умер от голода, отправил меня в деревню Шостаково Кардымовского района — там проживала моя тетя Елена Воронова. У тети я прожил несколько дней, потом меня арестовала полиция и как партизана отвела в немецкую комендатуру города Кардымова, а оттуда — в тюрьму Смоленска.

Неделю там меня допрашивали, били, но, ничего не добившись, отправили в детский дом имени Волкова, а оттуда мобилизовали к вам.

— Ребята, которые бросились защищать вас от Шимика, это ваши друзья?

— Там был мой друг Москва, Партизан и другие. Вообще у нас в детдоме все были дружные, иначе не выживешь.

— Москва и Партизан — это такие клички?

— Да это прозвища, все ребята их имеют. Москва — это Володя Пучков, родом он из Москвы, а Партизан — тоже, как и я, был в партизанах, фамилия его Мухамедов Роберт, татарин из Сибири.

Отпустив Комальдина, я решил познакомиться со своим земляком Владимиром Пучковым. Он оказался невысоким, худеньким подростком. Помню, я обратил внимание на его аккуратно зачесанные набок русые волосы. Мы познакомились. Я сказал, что рад видеть земляка. Пожимая ладошку Володи, я обратил внимание на татуировки на его руках: на одной был выколот портрет моряка, на пальцах другой руки — его имя: Вова.

Паренек слегка смутился и пояснил, что наколки — это память о партизанском отряде, там между боями все «кололись» для опознания, если убьют.

Я попросил Володю рассказать о себе, как он попал из Москвы на Смоленщину. И тут я услышал знакомый московский говорок и бесхитростный рассказ о безрадостной жизни российского мальчика.

— Я, — начал мой собеседник, — Пучков Владимир Николаевич. Родился в 1928 году в Москве. Отец, Николай Григорьевич, участник Гражданской войны, член партии с 1920 года, работал на автозаводе, в 1938 году арестован, не знаю за что. Мать, Мария Петровна, работала на фабрике и содержала троих детей: меня, брата Бориса шести лет и сестру Нину пяти лет. Жили трудно, питались впроголодь.

Когда я окончил четвертый класс, мама после разговора со мной решила ходатайствовать о направлении меня в детский дом. Правда, она тогда сказала: «Сынок, будет материально полегче, и я тебя заберу назад». Так в 1940 году я оказался в детском доме города Духовщина Смоленской области. Началась война, наш детдом не успели эвакуировать. И когда город захватили немцы и детдом разграбили, всех воспитанников распустили. Директор Гаврилин собрал детей и объявил: «Идите, куда можете: к родственникам, знакомым или просто добрым русским людям». Вдвоем со своим другом Робертом Мухамедовым мы стали ходить по деревням, подрабатывали на уборке картофеля и капусты, пилили дрова, а когда работы не было, просто просили подаяния.

В деревне Залужье встретили партизан. Мы упросили командира принять нас в отряд Соколова, в котором провоевали до июня 1942 года. В основном нас посылали в разведку по селам выявлять немецкие гарнизоны. В конце мая, находясь в разведке в деревне Глинки, я, Мухамедов и местный партизан из села Туринкино, пятнадцатилетний Володя Захаренков, были задержаны карателями. Немецкий офицер допрашивал нас целый день, а на ночь отправил в холодный амбар. Перед рассветом, когда часовой уснул, мы через крышу вылезли и бежали в отряд. Второй раз немцы поймали нас в деревне Локтево и отвезли в тюрьму города Духовщина, где полмесяца под пытками продержали. Нас спасло то, что мы заявляли: не партизаны мы, а детдомовцы из распущенного детдома города Духовщина. Немцы проверили и, убедившись, что это так, отправили нас в Смоленск в детдом имени Волкова, а оттуда к вам, в лагерь МТС.

Искренний рассказ Владимира Николаевича Пучкова не мог оставить меня равнодушным, и я сочувственно сказал:

— Да, земляк, досталось тебе, несладко было и в партизанах!

— Всяко бывало, — отрешенно ответил Володя. — Да я не один такой. Большинство ребят из детдома и окрестных деревень, которых мобилизовали к вам воспитанниками в Русскую освободительную армию, были партизанами или помогали им, проживая в деревнях Карюзино, Мосолово, Туринкино и других. — В конце беседы Володя осторожно спросил: — Юрий Васильевич, можно у вас узнать, а то ребята интересуются. Правда, как говорит Фролов, что нас повезут в Германию на экскурсию и там будут учить военному делу?

— Да, правда, Володя. Через неделю и поедем. Так и передай ребятам. А военное дело начнем изучать уже здесь, в лагере.

Знакомство с подростками из детдома, их рассказы и горемычные судьбы не оставили меня равнодушным. Но больше всего меня встревожило плохое физическое состояние ребят, их истощенность. Да и чего можно было ждать от такого рациона питания, о котором поведал Пучков: триста граммов хлеба из отрубей и миска постной похлебки в день. Без усиленного питания ничего хорошего ждать не приходилось. И хотя мы поставили всех ребят на довольствие взрослых добровольцев, а Больц по моему совету дал указание выделить им дополнительный паек, я решил проверить, как питаются мои подопечные.

Утром вместе с унтером Германом, отвечающим за снабжение, я отправился в столовую на завтрак. За отдельным столом сидели детдомовцы и молча поглощали гречневую кашу с маслом и хлебом. Перед каждым сидящим лежали на блюдечке два куриных яичка, кубик сливочного масла и несколько кружочков колбасы. Братья Бойко разносили бачки с кофе, расставляли банки со сгущенкой и раскладывали пачки печенья.

Чтобы не мешать, я с Германом молча прошел на кухню, поговорил с поварихами и вернулся в зал столовой, где ребята допивали кофе.

И тут один из детдомовцев, встав из-за стола, обратился ко мне с просьбой:

— Господин обер-лейтенант, разрешите мне часа на два отлучиться в увольнение.

Я прервал его и сказал:

— Называйте меня по имени и отчеству — Юрий Васильевич. А вас как величать?

— Я — Вихорев Валерий Иванович.

Он был лет пятнадцати, с веснушками на лице и тусклыми карими глазами. Перед ним на столе лежали несколько пачек печенья, банка тушенки, два яичка и кружочки колбасы. Я сел напротив Вихорева и сказал:

— Ну, вот и познакомились. А теперь расскажите о себе: куда вы хотите уволиться?

— В детдоме я был с пятилетней сестренкой, — начал он извинительно, — эвакуирован немцами из Ржева. Когда наши в сентябре прошлого года наступали на город, все гражданское население немцы стали выселять из Ржева в Смоленск, в том числе меня, бабушку и сестру. Отец в начале войны был машинистом, водил бронепоезд, уехал с ним в Москву. Мама не могла ходить, она лежала тяжело раненная, и немцы пристрелили ее при нас. На кровати. Нас пригнали в Смоленск. Бабушку отправили в дом престарелых. А меня и сестру поместили в детский дом имени Волкова, а оттуда забрали к вам. В детдоме осталась сестра. Она болеет, пухнет от голода и плакала, когда я уходил от нее. Вот ребята собрали ей гостинцы и посоветовали обратиться к вам с просьбой навестить, успокоить и подкормить ее.

Выслушав Валеру, я вызвал доктора, Герману приказал со склада добавить к собранным гостинцам коробку конфет, две банки сгущенки и батон колбасы. Доктора я попросил:

— Возьмите мою машину — и с Валерием Ивановичем съездите в детдом, это полтора километра отсюда. Осмотрите его больную сестру, дайте ей необходимое лекарство. Вернетесь — доложите мне. Валерий Иванович, вам хватит увольнения до обеда? После обеда зайдете ко мне. При встрече с сестрой не перекормите ее, пусть кушает помаленьку.

Глядя на меня влажными глазами, Валера прошептал:

— Спасибо, Юрий Васильевич!

На прощание я посоветовал ему:

— Валерий Иванович, дня через два вы получите положенные вам тридцать марок. Это плата за службу у нас. Я прошу вас тратить эти деньги на покупку продуктов для сестрички. А у друзей берите поменьше гостинцев, да и себя не обделяйте. Вам всем надо подкрепляться.

Эта встреча с ребятами и с Вихоревым в столовой растрогала меня до глубины души — поражала взаимная забота о товарище и его больной сестричке. Я почувствовал глубокую спаянность и взаимную поддержку в этом голодающем детдомовском коллективе и невольно проникся уважением к воспитателям, несущим свой тяжелый крест в это смутное, голодное время.

Еще не успели угаснуть впечатления от встречи в столовой, как через день у меня состоялась еще одна необычная встреча.

После обеда, к вечеру, я и Фролов находились в канцелярии, просматривая анкеты, заполненные на новых ребят, набранных по приказу немецкого командования из окрестных деревень. Неожиданно позвонили из проходной и попросили прийти офицеру встретиться с тремя женщинами. Я послал Фролова, чтобы узнать, чего они хотят. Через полчаса Фролов привел и представил мне трех работниц детдома: Марию Ивановну Парфенову — воспитательницу, Татьяну Федоровну Осипову — портниху и Ирину Филимоновну Мазурову — уборщицу.

— Господин офицер… — смиренно обратились они ко мне.

Я прервал их и попросил называть меня по имени и отчеству — Юрий Васильевич. Моя просьба, сказанная по-русски, несколько сняла напряжение и скованность женщин.

— Уважаемый Юрий Васильевич, — заговорили они бодрее, — наших сыночков мобилизовали и в спешке увели. Мы даже не успели напутствовать их. Вы, как видно, русский человек, и поймете наши материнские сердца и нашу тревогу за судьбу сыновей. Разрешите нам попрощаться с ними и напутствовать. Чтобы наши дети были наставлены родительской духовной верой и не заглушали голоса собственной совести.

А портниха Татьяна Федоровна, как бы обосновывая общую просьбу, добавила:

— В тяжелую годину войны человеку без хлеба насущного не обойтись, а без веры, без хлеба духовного, человек погибает.

Выслушав просьбу матерей, я приказал Фролову привести их сыновей. Вскоре в кабинет вошли трое подростков, одетых в слишком просторную, не по росту, красноармейскую форму. Все были примерно одного роста и возраста, но различались цветом волос. У Мазурова из-под пилотки торчали длинные светлые волосы, у Парфенова — черные вьющиеся, а у Осипова — рыжие. Поздоровавшись, они приблизились к матерям и молча стали обнимать их. Затем Мария Ивановна, на правах старшей, развязала сумочку и выложила оттуда дары детдомовского огорода: редиску, лук, клубнику.

— Поешьте, небось, голодные — сказала она.

Ребята дружно хором отвечали:

— Нет, нас здесь кормят на убой, много и сытно. А овощи мы возьмем с собой, других угостить. Вы лучше расскажите, какие новости в детдоме? — попросили ребята.

И тут пошел чисто семейный диалог. Чтобы не мешать и не смущать гостей, мы с Фроловым на время вышли из кабинета.

Через полчаса мы возвратились и застали семейный спор. Матери упрашивали сыновей повесить на шею принесенные ими нательные крестики и взять письменные молитвы «На сохранение жизни воина». Ребята отказывались. Уговаривая их, матери ссылались на извечно народные обычаи.

— Вспомните, — говорили они, — когда ваши отцы уходили на войну, они обязательно надевали крестики. Сынки, вы же крещеные люди, как же на войне без Христа и без креста будете беречь себя и свою честь? Возьмите, наденьте, и мы здесь покойнее себя почувствуем.

Слушая этот семейный разговор, я пожалел матерей и решил хоть немного успокоить их. Расстегнув ворот мундира, я достал свой нательный крестик и, обращаясь к ребятам, сказал:

— Этот крестик и такую же молитву мне вручила моя мать. С ними я переживаю уже третью войну. И жив, здоров, потому что бережно ношу и храню их как память о матери и как веру в сохранение своей жизни. — Уставившись на меня вопросительно-недоуменными глазами, ребята молча стояли, пораженные моими словами. — Вы уже не маленькие дети и можете сами решать, но я бы на вашем месте уважил просьбу матерей, если они дороги для вас, — добавил я, застегивая мундир.

Ребята зашевелились и, расстегнув гимнастерки, сняли пионерские галстуки и передали их в руки матерей. Затем, взяв у них листочки с молитвами положили их в карманы, а крестики бережно повесили себе на шею.

Матери оживились, стали благодарить меня и, прощаясь, просили передать Валере Вихореву, что его сестренка стала поправляться. Словом, матери и ребята, как и я с Фроловым, ушли успокоенные.

Проводив гостей, мы с Фроловым направились к Больцу попрощаться, поскольку, согласно плану, он уезжал на родину, в Кассель, где должен был подготовить в своем охотничьем поместье под Гемфуртом общежитие и классы для размещения и обучения подростков. Больц уже был готов к отъезду и в оставшееся время предложил осмотреть новое место размещения ребят — отдельную большую армейскую палатку, где обустраивались на ночлег все тридцать подростков, набранных в детском доме и в окрестных деревнях. Все делалось по приказу штаба абверкоманды, чтобы изолировать подростков от взрослых добровольцев и их «негативного идеологического влияния».

Под руководством Шимика ребята работали дружно и сноровисто, расставляя солдатские койки и застилая их постельными принадлежностями. Глядя на них, Больц заметил, что подростки явно из крестьянских семей — выглядят физически покрепче и упитаннее детдомовских ребят.

— Значит, я не ошибся в отборе, — довольно заметил Больц. — Но ничего, теперь мы их хорошо подкормим и начнем дрессировку, а продолжать ее будем в Гемфурте, где я приготовлю все необходимое.

Если Больц видел в подростках лишь материал для дрессировки будущих диверсантов, то у меня возникали иные, щемящие сердце мысли. Все это были мои соотечественники, нуждающиеся прежде всего в воспитании, в обучении души, чтобы со временем стать воинами, мужьями, отцами. Пока же они находились в детстве, хотя неведомо для себя уже перешагнули эту счастливую пору. Вобрав в себя все горе и нужду военной жизни, они неожиданно для себя повзрослели. Да, я видел перед собой разные лица, разные прически, непохожие характеры, но было что-то такое, что их уже объединяло, роднило и делало похожими друг на друга. Социально их всех объединяло, как мне казалось, одно: тот излом возраста, при котором рождается личность, человек, стремящийся стать взрослым. Но в отличие от нормального, мирного времени этот излом происходил в условиях военного страха, голода и рабского унижения. Но, несмотря на все это, в них уже угадывалась несгибаемость воли и высокое чувство верности Родине.

Я старался устраниться от мысли, что все это обман и что конечной целью «Буссарда» было лишь одно — использовать подростков в диверсионных операциях. Теперь меня волновала другая мысль: как, тонко маскируя свои взгляды, сохранить и укрепить в этих подростках духовную несгибаемость и в то же время сделать пребывание ребят в лагере не горестно-тягостным, а разнообразно-интересным и даже полезным. А делать это было непросто. Трудность заключалась в том, что даже при всей своей возрастной общности и одинаковом восприятии ужасов войны все тридцать подростков, искусственно собранных в команду, по интеллекту, уровню развития, характеру и поведению были совершенно разными людьми. Среди них были мальчишки открытые — душа нараспашку — и замкнутые, внушаемые, импульсивные и уже не верящие никому, очерствевшие и ранимые, жестокие и милосердные, нежные и грубые, мудрые и легкомысленные, мужественно-храбрые и робко-трусливые, ленивые и энергичные.

Оставшись после отъезда Больца за главного, я обязан был теперь как-то уравнять, совместить этих разных ребят в однородную компанию и наладить их жизнь, организовать, занять каким-то общим интересом, отвлекая от негативных поступков, дурного влияния и разложения. Припоминая свой скудный опыт воспитателя и извлекая из него кое-какие уроки, я решил, что в данной ситуации можно на этот короткий срок общения применить к ребятам принцип военизации. Этот принцип, введенный двести лет назад в российских кадетских корпусах, в которых готовились несовершеннолетние граждане России к профессиональному служению Отечеству, я внедрял в обучении бойскаутов. Военизация, если она не превращается в муштру, воспитывает дисциплинированность, требовательность, прививает навыки ориентировки, координации движений, помогает управлять телом. Наконец, говорить, быть ответственным и внимательно-вежливым. Она формирует грацию, элегантность — основу будущей «военной косточки», присущей российскому офицерству. По существу же она представляет собой своеобразную форму коллективной игры с элементом соревнования, пробуждает интерес, бодрость и при разумной организации создает мажорный тон общения участников этой игры.

Первое, с чего я начал: установил распорядок дня — четкий режим организации всей жизни ребят. Вопреки мнению Фролова, я дал им возможность продлить утренний сон на полтора часа, чтобы они быстрее крепли и восстанавливали силы. Распорядок дня отпечатали на машинке и вместе с будильником поместили в палатке. Он был довольно щадящий и, как я убедился, не перегружал ребят:

1. Подъем по будильнику — 7.30.

2. Туалет — 7.30–8.00.

3. Физзарядка — 8.00–8.15.

4. Завтрак — 8.15–9.00.

5. Занятия — 9.30–13.00.

6. Обед — 13.00–14.00.

7. Отдых — 14.00–15.00.

8. Занятия или работа в лагере — 16.00–18.30.

9. Ужин — 19.00–20.00.

10. Свободное время — 20.00–22.00.

11. Отбой — 22.30.

Распределив ребят по трем отделениям, я назначил командирами в первом отделении Фролова, во втором Таболина, в третьем Василия Бойко. Проинструктировав их и поставив им задачу, я приказал начать занятия с отработки индивидуальных и групповых приемов и команд. Я предупредил командиров отделений, чтобы они не превращали строевые занятия и физзарядку в изнурительную муштру. Фролову я поручил знакомить ребят с основами военной топографии. А Таболину приказал начать обучение ребят стрелковому делу, материальной части винтовки, автомата, пистолета и практической стрельбе из них в тире лагеря.

Строевые занятия и стрелковое дело ребятам понравились, поскольку я объявил им, что они будут сдавать по окончании зачеты и те, кто покажет лучшие результаты, будут поощрены. В качестве поощрения — месячный оклад в марках, увольнение в отпуск, награждение грамотой с фотографией лучшего бойца-воспитанника.

Я не требовал от ребят слепого, беспрекословного подчинения своей воле — это сковывало бы их самостоятельность, самоуважение и инициативу. Я старался также сохранить в них здоровое зерно эгоизма как заботу о себе, собственной безопасности и внутренней нравственной силе, способной сопротивляться и преодолевать трудности. Нельзя было допустить, чтобы в угоду немецким лозунгам и порядкам, наводимым Шимиком, Гансом и Фроловым, были сломлены и подавлены взгляды, привычки и убеждения моих воспитанников, что могло привести их к духовному опустошению, угодливости или ожесточению.

Своеобразие возраста моих подопечных вынуждало меня заботиться о том, чтобы их пребывание в команде «Гемфурт» не становилось тягостным и не угнетало их психику. Требовалось поддерживать постоянный оптимизм и интерес, чтобы завтрашний день им казался разнообразнее и любопытнее прожитого сегодня, чтобы они ощущали какую-то приятную и желанную ближайшую и последующую перспективы. Я чередовал занятия с поощрениями, следил за разнообразием питания в столовой, чтобы блюда и деликатесы менялись ежедневно. А в качестве дальней перспективы была обещана поездка на экскурсию в Германию.

Жизнь и обучение ребят в лагере наладились, и все шло размеренным порядком. В этом я убеждался, наблюдая ребят при посещении занятий. Особенно довольны они были доброжелательным отношением к ним Ивана Таболина, его умелыми и, как я видел, занимательными, интересными занятиями. В отличие от него Фролов, Бойко и Шимик допускали грубость, ругань и даже побои. Я вынужден был строго сказать им: «Если не прекратите грубо обращаться с ребятами, я добьюсь, чтобы вас отправили на фронт». Угроза подействовала, и они стали добрее относиться к воспитанникам. Как-то вечером ко мне на квартиру напросился Таболин. Он пришел с виноватым выражением лица, извинился и попросил меня выйти на улицу прогуляться и поговорить. На улице он заговорил:

— Юрий Васильевич, я не хотел говорить у вас на квартире, так как подозреваю, что вас прослушивает контрразведка. А я должен доложить вам, что большинство ребят воевали в партизанах и до прихода сюда, в лагерь, поддерживали с ними связь. После занятий по стрельбе в тире ребята сгрудились в кружок, довольные и радостные. А я отлучился в лес по нужде. Вдруг слышу, они приглушенно поют на мотив песни «Раскинулось море широко», но слова другие. Подкрался поближе и услышал:

Раскинулся лагерь бригады

В Смоленском лесу фронтовом,

Дрожите, фашистские гады, —

За Родину мстить мы идем!

Тут я сдрейфил, думаю: вдруг кто еще услышит? Подошел ближе, ребята замолчали. А я вида не подал. На занятиях по стрелковому делу выяснилось, что они хорошо владеют и нашим, и немецким оружием. А стреляют так ловко, умело и метко, что позавидовать можно. Почему я докладываю вам об этом? Я боюсь, что при антинемецком настрое ребята здесь откормятся и смоются к партизанам, и тогда нам с вами не сносить головы, да и они могут погибнуть. Надо побыстрее их увозить отсюда.

— Ваня, почему вы решили поделиться этим со мной?

Таболин смутился и после заминки заговорил:

— Потому, что меня заверили, когда направляли в Смоленск, что если я встречу вас, то вам можно доверять и передать привет от Анки, которая ждет вас.

Эти слова привета от Натальи Васильевны, дошедшие через линию фронта, точно током пронзили меня, сердце учащенно забилось. Онемев, я не знал, как реагировать. Преодолев волнение и собравшись с мыслями, я спросил:

— А вы знаете Анку, встречались с ней?

— Нет, я ее не знаю и не встречался. Мне только назвали ее имя и просили при встрече с вами передать привет и сказать, что она ждет. Вот и все, что я хотел вам сказать. А что касается меня, то у меня другое задание, — закончил Таболин.

— Спасибо, Ваня, за откровенность, за привет от Анки. Но я вам советую быть осторожным, помалкивать и забыть наш разговор. А ребят через неделю увезем на экскурсию в Германию.

— Юрий Васильевич, вы тоже будьте осторожны, немцы через Шимика держат вас на прицеле, — заметил Таболин.

Оставшись один, я стал размышлять, анализируя разговор с Таболиным. Мне стало ясно, что Иван заслан советской контрразведкой в «Буссард» с конкретным заданием, видимо, склонять забрасываемых в тыл Красной Армии агентов к явке с повинной. Но это его дело, его задание. А я стал вспоминать, как Таболин попал в «Буссард», ко мне, в школу подростков. Я припомнил, что его взял к себе Больц из числа завербованных в Смоленском лагере вербовщиками абверкоманды. Я вспомнил слова Больца, что этот парень, как молодой человек, быстрее нас, стариков, найдет взаимопонимание с подростками. Узнав Таболина ближе, я считал, что Больц не ошибся в нем. Таболин неглуп, наблюдателен, разбирается в людях, знает, но скрывает, что знает немецкий язык. Быстро нашел себя в общении и контакте с ребятами, а также со взрослыми агентами-добровольцами. Ведет себя скрытно, быстро раскусил Шимика как внутреннего осведомителя немецкой контрразведки.

В душе я благодарил Таболина за привет от Натальи Васильевны и слова о том, что она ждет меня. Значит, любит и верит. И, видимо, старается не только передать весточку, но и помочь мне избавиться от немецких оков. Только как? Ни мне, ни ей пока не видится реального пути. Так что придется выполнять свои обязанности — взять на себя заботу о детях, хоть как-то выполнить свой долг перед Россией.

Назавтра утром я уехал в Смоленск, в главную железнодорожную дирекцию группы армий «Центр», дабы проверить, как выполняется наш заказ на пассажирский вагон с сорока посадочными местами по маршруту Смоленск — Кассель, который должен отправиться в путь 15 июля. Меня принял уполномоченный по воинским перевозкам подполковник Логеман. Он быстро нашел заказ и сказал, что в расписание движения поездов заказ включен, вагон имеется. И если не будет налета русской авиации, то посадка пройдет точно в срок. «Но я вам советую посадку закончить рано утром в 6 часов, так как в 6.30 эшелон будет отправлен. Мы это делаем для того, чтобы в дневное время эшелон проскочил опасные участки, где ночью хозяйничают партизаны. Они уничтожают охрану, подрывают рельсы и эшелоны. Это наше бедствие, — сокрушался Логеман. — Если в июне у нас было 262 диверсии, то за десять дней июля уже 300».

Я посочувствовал ему и, поблагодарив за четкую информацию, отправился в штаб абверкоманды. Там, в этом мышином гнезде, всегда мельтешили и суетились чины в мундирах. Сегодня было тихо, офицеры сидели в кабинетах молчаливые и подавленные. В ответ на мой доклад и вопросы реагировали холодно, с чисто тевтонской сдержанностью: «Идите в канцелярию, познакомьтесь с приказом. Там и узнаете новости».

В канцелярии мне дали приказ по абверу, подписанный самим адмиралом Канарисом. В нем вскрывались причины плохой работы фронтовых абверкоманд 203 и 303, в результате чего ста двадцати завербованным агентам и двум солдатам вермахта удалось бежать к партизанам. В приказе я прочитал: «За проявленную беспечность и утрату бдительности приказываю:

1. Отстранить от должности начальника абверкоманды 203 подполковника Готцеля и назначить на эту должность подполковника Арнольда Георга.

2. Начальника 209-й абвергруппы («Буссард») капитана Больца понизить в воинском звании на одну ступень до обер-лейтенанта.

3. Коменданта «Особого лагеря МТС» зондерфюрера Мильке разжаловать и отправить на фронт рядовым.

4. Офицера контрразведки абверкоманды 303 обер-лейтенанта Вильгельма Рана понизить в воинском звании до лейтенанта».

В канцелярии я также узнал, что наступление вермахта под Курском затормозилось. Русские разгадали замысел немецкого командования и время военных действий. За два часа до их начала они обрушили огонь всей своей авиацией и артиллерией на исходные позиции войск. Эта артиллерийская и авиационная контрподготовка нарушила управление войсками, и вермахт вынужден был отложить наступление на несколько часов. Сейчас русские выбивают танки и захватывают господство в воздухе. А вермахт топчется на месте и отводит свои войска назад.

Возвращаясь в лагерь, я размышлял, оценивая приказ как жесткую меру руководителя абвера, приуроченную к началу операции под Курском. В приказе также отчетливо обозначалось стремление Канариса показать свое участие в этой операции и жизнеспособность абвера. Огорчало меня только снижение воинского звания Больцу. Для него это удар по самолюбию и карьере, о которой он так пекся. Что касается операции «Цитадель» под Курском, то ее провал для меня не был неожиданным. Я это предвидел. Гитлер и его генералы снова не поняли и недооценили возросшую силу национального духа и мощи Красной Армии, возросшее искусство и мастерство ее командования. Для немцев, радовался я, это поражение — еще один гибельный шаг к развалу всей нацистской системы.

При невольном взгляде на историю набегов чужеземцев на Россию становилось очевидно, что и кампания Наполеона, и кампания Гитлера были изначально обречены на поражение, потому что они мерили Россию своим однобоким европейским измерением, не зная и не учитывая природную силу духовного единения ее народа, а также его инстинкт и чувство самосохранения своей Родины.

На другой день, после завтрака, объявив ребятам и своим помощникам о выезде через несколько дней на экскурсию и на учебу в Германию, мы начали подготовку к отъезду. После окончания занятий я поощрил отличившихся, предоставил ребятам возможность побывать в детдоме и в селах, повидать родных и попрощаться с ними. Ребята помылись в бане, прошли медосмотр, их переодели в немецкую форму, сфотографировали и каждому выписали солдатские книжки бойца РОА, заполненные на немецком и русском языках.

Во время подготовки к отъезду ко мне обратился Таболин, который должен был ехать вместе со мной и с ребятами.

— Юрий Васильевич, — озабоченно и с непонятным волнением заговорил Таболин, — не могли бы вы оставить меня здесь, в Смоленске? Мне тут по заданию нужно.

— Нет, Ваня, не могу, не имею права. Ехать тебе с ребятами, согласовав это со штабом команды, приказал Больц. Не огорчайся. Через месяц мы вернемся, если, конечно, немцев не вышвырнут из Смоленска.

Наконец 15 июля, рано утром, мы выехали на машине на вокзал, погрузились в вагон и четко, с немецкой пунктуальностью, выехали в Кассель.

Ребята разместились в вагоне, притихли и, облепив окна, смотрели на проплывающие мимо леса. Они оживлялись и обсуждали увиденное только тогда, когда наблюдали под откосом разбитые вагоны, платформы, паровозы — работу партизан.

А я уезжал из многострадального Смоленска с грустью и в то же время с ощущением обретенного счастья. Как странно, думалось мне, что счастья приходится добиваться изо всех сил, что я и делал многие годы, мыкаясь и впустую растрачивая себя. Но все это, оказывается, вовсе и не счастье. Счастье приходит естественно, неожиданно, но всегда заслуженно — то ли за труды и дела духовно праведные, то ли за муки и страдания истерзанной души. Я чувствовал себя счастливым от обретенной любви к Наталье Васильевне и от возрожденной верности Родине.

Весь путь по Смоленщине и Белоруссии держал меня в напряженном чувстве опасности и страха, так как мы ехали в разгар начатой партизанами «рельсовой войны». Откуда им было знать, что в поезде едут русские дети. Я опасался и молился не столько за себя, сколько за них. И, видимо, спасло нас то, что мы ехали днем и что эта основная магистраль, связывающая Смоленск и группу армий «Центр» с Германией, охранялась несколькими дивизиями вермахта.

Как мне казалось, ребята чувствовали себя относительно спокойно, словно были уверены, что партизаны своих не тронут. Какими бы усилиями воли я ни старался отвлечь себя от ожидания опасности, тревога не проходила. По-моему, в таком состоянии пребывали Фролов, Таболин и другие. Выручала меня гитара и романсы под ее аккомпанемент. Когда я вполголоса спел милый сердцу романс «Гори, гори, моя звезда», первый, кто стал мне подпевать своим приятным тенором, был Иван Таболин. Вдвоем мы спелись и перешли на русские песни. Ребята сгрудились возле нас и тоже подпевали. В перерыве один из них, Паша Романович, статный и вихрастый белорус, горестно вздохнув, сказал:

— Жаль, гармошки нет, я бы вам сыграл.

— А ты попробуй на гитаре, — попросил я и предложил гитару.

— Паш, давай! — хором подбодрили ребята.

Паша ловко взял гитару и, как заправский музыкант, быстро освоил игру, запев белорусскую веселую плясовую. Так, песнями и музыкой я отвлекся от тревожных мыслей, и мы благополучно въехали на территорию Германии.

На вторые сутки приехали в Кассель. Нас встречал Больц. Он отвез в автобусе всех ребят и девять сотрудников «Буссарда» в казармы танкового училища, где готовились будущие танкисты вермахта. Все четыре дня, прожитые в казарме, были посвящены экскурсиям по городу, походу в кино, на стадион и смотру самодеятельности молодых танкистов.

Через четверо суток Больц решил, что ребята уже достаточно прониклись немецким духом и пора продолжить дрессировку их на занятиях. Для этого мы все пригородным поездом доехали до Гемфурта, а оттуда автобусом до загородной охотничьей резиденции Больца. Двухэтажная вилла располагалась в лесу, на берегу большого озера и была огорожена высоким забором из стальной сетки.

На первом этаже в трех комнатах разместили ребят, здесь же находились столовая и кухня. На веранде были расставлены столы и скамейки для занятий.

На втором этаже в пяти небольших уютных комнатках поселились по двое преподаватели «Буссарда». Мне достались отдельные уютные покои Больца, сплошь увешанные охотничьими трофеями. Представляя мне свои владения, Больц хвастливо сообщал их историю. А затем, достав бутылку коньяку и разлив его по рюмкам, предложил выпить за приезд и обсудить программу подготовки подростков к операции.

— Пока, Юра, все идет по задуманному плану, — с подъемом начал Больц. — Операция начнется 28 или 29 августа с аэродрома Орши — так настаивает штаб 9-й армии и сам Модель. Ты должен закончить подготовку пацанов 25 августа и поездом привезти их в Оршу к 27-му — это крайний срок. После отпуска я заранее выеду в Оршу и организую там все, что надо для операции, вплоть до экипировки, средств подрыва паровозов и заявок на парашюты и три самолета. Переброску через линию фронта, маршруты и районы десантирования ребят будут определять офицеры разведотдела штаба 9-й армии и группы армий «Центр». Они все еще как-то надеются задержать русских, которые перешли в наступление под Курском, Орлом и Брянском.

Программу обучения ребят ты знаешь, Шимик и Фролов возглавят парашютные тренировки на Кассельском аэродроме. После тренировочных прыжков ребятам можно будет объявить о характере предстоящего задания и постепенно готовить их психологически, разжигая у них романтику любознательности. Не скупитесь на обещания благ и наград, старайтесь соблюдать режим секретности, дисциплину и наш традиционный немецкий порядок. Тем более что из абвера наверняка пришлют проверяющих. Тебе, конечно, трудно будет улавливать настроение ребят, старайся это делать через Фролова, Шимика, братьев Бойко и особенно Таболина, у которого более близкие отношения с пацанами. И последнее, я тебе оставлю денег на специальное угощение. Перед отъездом в Оршу устрой ребятам прощальный банкет со шнапсом и хорошей закуской. Пусть у них отложится в памяти приятное воспоминание о Германии. Неделю я еще пробуду в Касселе, телефон у тебя есть, при необходимости звони или приезжай, машину я пришлю. Будете уезжать, приведите все в порядок для приема и размещения в сентябре второй партии подростков.

Допив коньяк, Больц уехал, а я остался с ребятами и со своими грустно-тоскливыми мыслями и воспоминаниями о Наталье Васильевне.

Начались занятия по строевой подготовке, топографии, подрывному делу. Многое ребятам было уже знакомо, привычно и не представляло никакого интереса. Развлекала их, пожалуй, лишь игра, проводимая Таболиным в лесу под условным названием «скрытный переход линии фронта». Таболин делил ребят на две группы. Одну группу выставлял в засаду постами, а другой приказывал незаметно просачиваться сквозь посты. Затем группы менялись. В конце подводились итоги. Искусных бойцов-разведчиков и отличившиеся группы поощряли.

Но и эта игра вскоре наскучила пацанам. Надо было придумывать какое-то новое развлечение. В этом я убедился, когда ко мне по поручению ребят обратился Паша Романович.

— Господин обер-лейтенант, — сказал он, — ребятам надоели сказки, которые я им рассказываю на ночь. Они хотят попеть, послушать гармонь, а гармони нет. Так вот они сложились, собрали 300 марок и послали к вам с просьбой купить гармонь.

«Молодцы, ребята, — подумал я, — это неплохая задумка, только где тут, в лесу, купишь гармонь. Придется ехать в город».

Через два дня я взял с собой Романовича, и мы поехали в Кассель. Обошли все магазины, русских гармоний не было, единственный русский трофейный баян был побит осколками и хрипел, видимо, как его раненый хозяин. Тогда мы стали присматриваться к аккордеонам, которых было полно в магазинах. Паша заявил, что такой инструмент он никогда не держал в руках. Но я упросил его попробовать попиликать. И, к моему удивлению да и к удивлению хозяина магазина, Паша, талантливый белорус, заиграл так, что хозяин захлопал в ладоши. Правда, заломил такую цену, что мне пришлось доплачивать из своего кармана.

Всю дорогу Паша осваивал аккордеон и, когда мы въехали в расположение поместья, рванул какой-то советский бравурный марш, да так лихо и громко, что сбежалась вся ребятня. Жизнь пошла веселей: строевые занятия, купание в озере и стирка белья — все проходило под музыку.

И только после происшествия во время тренировочных прыжков с парашютом, когда у Лени Гаврикова не раскрылся парашют и он, упав на дерево, сломал ногу и повредил позвоночник, ребята притихли, закручинились и стали задумчивыми и более молчаливыми. Гаврикова я отвез в военный госпиталь и с ребятами навещал его каждую неделю.

Фролов, который в прошлом был в Красной Армии инструктором парашютного дела, а сейчас готовил мальчишек к прыжкам, доложил мне, что его вины здесь нет. Все ребята освоили инструктаж, парашюты были подогнаны, правильно надеты и раскрывались автоматически на высоте 800 метров. На парашюте Гаврикова не сработала автоматика. Почему? Сейчас в мастерской аэродрома разбираются. Тем не менее подозрение в отношении Фролова у меня возникло после того, как мой земляк Пучков и Парфенов сообщили мне: накануне прыжков Фролов и Шимик с руганью избили Гаврикова, который обвинил их в том, что они по пьянке съели колбасу, а ребятам не хватило на ужин.

«Фролов мог отомстить Гаврикову, подстроив его гибель, — уверяли меня ребята. — Он человек коварный».

Так это или иначе, но установить истину мне не удалось. Я и ребята были огорчены. Еще больше они огорчились сообщению Шимика и Фролова о том, что умение прыгать с парашютом им нужно для выполнения задания в тылу Красной Армии. Вскоре я узнал о коллективной реакции ребят на эту новость. Неожиданно ребята разделились на две группы, между которыми шли разговоры, споры, а иногда возникали драки. Одна группа, куда входили детдомовцы, единогласно и твердо заявила, что задания немцев выполнять не намерены, несмотря ни на какие угрозы, хотя внешне для маскировки и будут соглашаться.

Другая группа — ребята, набранные в окрестных деревнях, где у них остались матери и какое-то хозяйство, боялась репрессий в отношении родных. Эти мальчишки хоть и колебались, но считали, что задание надо выполнять, иначе немцы расстреляют матерей и порушат подворья.

Переговоры, дискуссии переходили в споры, а когда агитация не помогала, детдомовцы пускали в ход кулаки. В это противоборство я пока не вмешивался, так как оно проходило скрытно. А драки разнимал Таболин. Докладывая мне об этих разногласиях ребят, Таболин рассказал, что детдомовцы превосходят деревенских в своих аргументах. А что касается угроз и репрессий по отношению к родителям, то к этому времени, считают они, все их села да и сам Смоленск будут освобождены Красной Армией. Деревенские с этим вроде соглашаются, но они запуганы и во всем сомневаются.

— Я, — говорил Таболин, — веду себя осторожно, особенно в присутствии Шимика и Фролова, хотя иногда поддерживаю детдомовцев.

Я поблагодарил Ивана и посоветовал ему внушать всем ребятам, чтобы они держали в тайне свои намерения, а на вопросы Больца, Шимика и других отвечали: готовы выполнить любой приказ и любое задание.

— Кстати, мне сообщил по телефону из Орши Больц, к нам сюда на днях приедет с инспекционной проверкой офицер абвера из Берлина, капитан Шнекке. Больц сказал, что это его хороший знакомый, ранее бывал здесь на охоте, поэтому просил принять его хлебосольно. Так вот, этот проверяющий наверняка захочет встретиться с ребятами и спросит у них, готовы ли они участвовать в операции и выполнять задание. Поэтому ребят надо умело проинструктировать, как отвечать ему и другим немцам…

И действительно, через два дня капитан Шнекке прибыл в поместье и, представившись, предъявил мандат абвера на инспекционную проверку «Особой команды «Гемфурт». Я доложил Шнекке, что подготовка подростков заканчивается и по плану я к 28 августа должен доставить их в Оршу для использования в намеченной операции. «Да, я в курсе, и мы в абвере надеемся, что эта операция поможет командованию ударить по коммуникациям советских войск», — прокомментировал Шнекке. Сидя за столом с ним, я не задавал вопросов, так как в абвере это было не принято. Но по скупой реплике о том, что у абвера на Восточном фронте много работы, а вермахту приходится сдерживать русских, я понял, что дела у немцев на фронте идут неважно.

Вечером, после отдыха, мы вдвоем обошли поместье, и капитан поведал о своей успешной охоте в здешних местах. Наблюдая утиный выводок на озере, он заметил: «Жаль, что сейчас не охотничий сезон».

Во время ужина он посетил столовую и, пристально разглядывая ребят, поинтересовался, если ли у них какие-то жалобы или вопросы. Те дружно отвечали, что нет, все у них в порядке и всем они довольны, даже научились прыгать с парашютом.

«Значит, к операции готовы?» — спросил Шнекке. «Так точно, господин капитан», — был дружный ответ. «И задания готовы выполнять?» — «Так точно», — хором отвечали ребята. «Ну что ж, я доволен, что у вас такое боевое настроение. Таким бравым солдатам, как вы, любое задание по плечу», — заключил Шнекке.

Утром, опохмелившись, капитан поприсутствовал на занятиях, поблагодарил меня за прием и, погрузив в машину ящик с подарками, отбыл из поместья.

А вечером у меня состоялся разговор с Таболиным. Неугомонный и вечно ищущий новации, Иван обратился ко мне с предложением:

— Юрий Васильевич, 28 августа мы привозим ребят на вокзал в Оршу. Оттуда их перебрасываем автобусом или грузовой машиной на аэродром, что в 20 километрах от Орши, там вокруг аэродрома лесной массив. Я его расположение хорошо знаю, когда летал еще штурманом в начале войны. Наверняка где-то в лесу действуют партизаны. А что, если попытаться захватить автобус или машину и вывезти всех ребят в лес, к партизанам? Конечно, в автобусе будут ехать эта жаба Шимик, Герман, Ганс, Фролов. Но их я прикончу… Если действовать решительно и дерзко, то, думаю, все получится. Как вы смотрите на мое предложение?

— Скептически смотрю. Я, Ваня, как и ты, болею за ребят и хотел бы помочь им и как-то обезопасить их от этой авантюрной операции немцев. Но я не имею права принимать решения и действовать вслепую, без гарантии успеха. В твоем предложении слишком много неоправданного риска. Мы с тобой лично могли бы рисковать. Но, кроме нас, есть ребята, и подвергать их опасному риску мы не можем. Лучше и правильнее будет, если мы сумеем внушить им отказаться от выполнения задания и сразу после приземления прийти в любую воинскую часть, заявить о себе и сдать взрывчатку.

Таболин задумался, а потом произнес:

— Конечно, вы, как более опытный разведчик, лучше меня знаете немцев. И, возможно, правы. Но меня мучает мысль, как о предстоящей операции сообщить нашим. Отсюда это сделать невозможно, а вот из Смоленска я сумел бы это осуществить. Буду думать, как это сделать из Орши…

Постепенно мы начали готовиться к отъезду в Оршу. Ребята помылись в озере, постирали обмундирование, Герман и братья Бойко закупили продукты, шнапс, деликатесы для прощального банкета. Ребята активно помогали готовить салаты и закуски. Паша Романович разучивал какие-то новые мелодии.

Наконец вечером собрались все в столовой, за накрытым столом. Я налил себе рюмку, Василий Бойко разлил всем горилку, как он называл шнапс, и я сказал несколько слов:

— Дорогие воспитанники славной Русской армии! Сегодня у нас с вами прощальный после окончания учебы ужин, через три дня мы отсюда уедем на Родину, в Оршу. По старой доброй традиции отпразднуем день окончания боевой учебы и выпьем армейские сто граммов за наши успехи и за наше здоровье…

Я выпил рюмку противного шнапса, закусил и, побыв за столом еще несколько минут, поднялся к себе наверх. Снизу раздавались голоса, затем послышались звуки аккордеона и начались песни. Ко мне постучал наш виночерпий Василий Бойко:

— Господин обер-лейтенант, Таболин и Фролов требуют еще шнапса. Иван даже пистолет наставил, а я боюсь, что они напьются и хлопчиков могут подпоить.

— А Шимик тоже требует? — спросил я.

— Ни, Шимик уже капут, в стельку пьян.

И тут я допустил ошибку, разрешив Бойко выдать Таболину и Фролову еще по бутылке шнапса. Бойко ответил:

— Добре, слушаюсь, господин обер-лейтенант.

Из столовой раздавалась музыка и песни. Пели в основном ребята. Сначала они спели «Раскинулся лагерь бригады в смоленском лесу фронтовом». Затем начали петь «Катюшу», мотив которой любили слушать и немцы. Но меня поразили и тронули слова на мотив «Катюши», которые вдохновенно, с подъемом чеканили ребята:

Разметались головы и туши,

Дрожь колотит немца за рекой —

Это наша русская Катюша

Немчуре поет за упокой.

Расскажи, как песню заводила,

Расскажи про Катины дела,

Про того, которого лупила,

Про того, чьи кости разнесла.

Все мы любим душеньку Катюшу,

Все мы любим, как она поет,

Из врага выматывает душу,

А друзьям отвагу придает…

Слова запоминались, были созвучны моему настроению и, видимо, настроению ребят, вселяли оптимизм. И вдруг я услышал в столовой выстрелы. Бросившись вниз, я мгновенно понял, что стреляет Таболин, потому что ни у кого, кроме него, оружия не было. Ворвавшись в столовую, я увидел, как Таболин под шумный восторг ребят расстреливает висевший на стене портрет Гитлера. Облепив Таболина, они просили: «Дай мне, дай мне, я пальну в глаз!» Я скомандовал: «Прекратить стрельбу!» И, отобрав у Ивана парабеллум, спрятал его в карман. Ребята присмирели, а Таболин заплетающимся языком промолвил: «Ну вот я и отвел душу!» Хорошо, что Шимик спал, уткнувшись головой в миску с салатом, а Фролов привалился к стене и храпел. Никто из них на выстрелы не реагировал. И только братья Бойко забились в угол на корточках, крестились, повторяя: «Свят, свят, помилуй».

Я скомандовал ребятам «Отбой», снял портрет со стены и понес к себе, громко сказав:

— Я сам разберусь, а вы, Бойко, держите пока язык за зубами! Таболина отведите спать.

Мне было ясно, что Таболин, как и Фролов, перебрал лишнего и под впечатлением «Катюши» выплеснул свою ненависть к немцам. Перед сном я зашел к ребятам узнать их самочувствие и пожелать спокойной ночи. На прощание спросил:

— Вы тайну хранить умеете?

— Умеем, умеем. Мы все понимаем. Не подведем, — ответили они.

Ночью в камине я сжег портрет фюрера и стал думать, как прикрыть Таболина и замять это скандальное происшествие, пахнущее будущим гестаповским расследованием.

Утром я спросил у больного Таболина:

— Чем закончилось застолье, ты помнишь?

— Ничего не помню, — искренне ответил он. — Помню, и то смутно, как ребята пели «Катюшу», а дальше полный мрак.

— А где твой пистолет?

— Не знаю, в кармане нет, под подушкой тоже нет, буду искать.

— Не ищи, он у меня. Ты вчера из него расстрелял портрет Гитлера.

— Кошмар, ей-богу, не помню. Что же делать? Надо смываться!

— Не паникуй. Об этом знают только ребята и братья Бойко. Я им приказал молчать. А Фролов и Шимик во время стрельбы даже не проснулись. Да и Герман на кухне спал. Через два дня мы отсюда уедем. Дорогой будем думать, что делать и как прикрыть тебя.

25 августа 1943 года мы с ребятами погрузились в поезд и через трое суток без происшествий высадились на станции Орша в Белоруссии. Нас встречал Больц и офицеры штаба 203-й абверкоманды. Я, как положено, доложил:

— Особая команда «Гемфурт» в количестве 29 человек, кроме помещенного в госпиталь Гаврикова, прибыла. Все здоровы и готовы к выполнению заданий.

Больц обнял меня и поблагодарил за то, что прибыл в срок. Затем мы с ребятами сели в автобус и в сопровождении двух машин с офицерами абверкоманды выехали на аэродром, в двадцати километрах от Орши, где в одном из бараков ребят разместили, предварительно накормив сытным обедом и выдав сто граммов водки. В другом бараке поместились все офицеры и преподаватели «Буссарда». Больц кратко познакомил нас с планом и порядком ведения операции, которая назначена на 29 августа.

Утром, после завтрака, Больц приказал вывести всех ребят за барак, в лес, усадил на траву и выступил в речью.

— Я поздравляю вас, — вещал он, — с окончанием учебы и началом выполнения боевого задания. Все вы будете переброшены самолетами через линию фронта, в тыл Красной Армии. Приземлитесь на парашютах недалеко от железнодорожных станций, где находятся склады каменного угля, которым заправляют паровозы. Вы будете снабжены специальными минами, замаскированными под куски угля.

Больц приказал Фролову показать образцы таких мин. Тот достал из портфеля два похожих на каменный уголь куска и передал Больцу. Больц подбросил их, приговаривая:

— Видите, они ударобезопасны. А когда такой кусок попадет в топку паровоза, то взорвется и разрушит паровоз, произойдет крушение поезда. Каждый из вас будет иметь по три куска такого угля и после приземления должен выйти на железнодорожную станцию, найти там бурты угля, которые не охраняются, и незаметно подбросить свои мины. Вот и вся ваша задача. После этого вы уходите со станции в сторону фронта. Ночью лесом переходите линию фронта так, как вас учили на занятиях, и, когда окажетесь в расположении немецких войск, покажете первому встречному офицеру или солдату письменный пропуск, который будет у вас. В пропуске написано по-немецки: «Особое задание. Немедленно доставить в I-ц». Вас отведут в отдел любого штаба I-ц, оттуда — ко мне. У меня вас будет ждать награда, отпуск, деньги, учеба или хорошая работа. Ну а кто откажется выполнить задание, тот ничего не получит, а родителей ваших ждут тюрьма и расстрел. Конкретный срок выполнения задания и возвращения назад через линию фронта мы вам не устанавливаем.

Стоявший рядом с Больцем офицер из штаба 9-й армии пояснил:

— Где безопаснее переходить линию фронта? Это зависит от вашего выбора и вашей инициативы, но я бы порекомендовал переходить в районе Демидова, где русских войск мало.

— Как вам следует вести себя после приземления в тылу Красной Армии? Об этом вам расскажет старший лейтенант Фролов, — сообщил Больц.

— Ребята, — начал Фролов, — вы полетите на задание ночью. Полет будет не опасный, так как пилоты опытные, звук мотора самолета такой же, как у русских, парашюты маскировочного цвета — они незаметны, снабжены устройством для автоматического раскрытия на заданной высоте. От вас никаких усилий при прыжке не потребуется. Приземлитесь, как я учил вас, сразу замаскируйте парашют, сориентируйтесь по гудкам паровозов, где находится станция. Отдохните и с рассветом направляйтесь в сторону станции, у встречных узнаете ее название. Если у вас спросят, кто вы такие, отвечайте, что ни отца, ни матери у вас нет. Вы — беженцы, без документов, и вынуждены ходить побираться.

Затем со своими советами выступил Шимик. Он сказал:

— Если вас задержат, обыщут и спросят, с какой целью вы носите в сумке уголь, то вы должны отвечать, что уголь подобрали для отопления и обмена на хлеб и овощи. О том, кто вы на самом деле, как вы оказались на станции, где и с кем обучались, вы должны молчать и никому не рассказывать, иначе в НКВД вас быстро разоблачат и расстреляют.

Затем Больц, обратившись ко мне, спросил:

— У вас, Юрий Васильевич, есть что сказать своим подопечным?

— Нет, за полтора месяца я им все сказал.

— Ну вот и хорошо. Может быть, у наших солдат есть вопросы? Давайте, ребята, задавайте.

Ребята молчали и лишь несколько бойких голосов ответили:

— Вопросов нет, все понятно!

— Значит, готовы к выполнению задания? — повысив голос, спросил Больц.

— Готовы, готовы, — недружным хором заверили ребята.

— Тогда инструктаж закончим, пообедаете, отдохнете, и начнем вас снаряжать на задание.

Ребят накормили обедом с водкой и отправили отдыхать. А Больц, я, офицеры абверкоманды и штабов армий собрались на совещание для выбора районов заброски и объектов диверсии. Офицер штаба 9-й армии настаивал, чтобы первых 10 диверсантов десантировать в тылы Западного и Калининского фронтов русских, так как они давят на Смоленск так сильно, что вермахт еле-еле сдерживает их натиск. Поэтому вывод из строя железнодорожных коммуникаций путем подрыва паровозов на станциях может нарушить снабжение войск этих фронтов и затормозить их наступление. Войска 9-й армии измотаны оборонительными боями и нуждаются в помощи. Ему, офицеру 9-й армии, возражал офицер штаба группы армий «Центр», заявляя, что положение других армий не легче. Русские перешли в наступление на всех направлениях, взяли Орел, Брянск, Речицу. Коммуникации их войск растянулись, они подбрасывают подкрепления и боеприпасы в основном из района Москвы. Отсюда следует, что если не в первую, то во вторую и третью очередь удар надо нанести по таким железнодорожным станциям, как Тула, Плавск, Можайск, Курск и другие.

Снова заговорил офицер штаба 9-й армии:

— Господа, я настаиваю на своей просьбе и считаю, что если мы не поможем войскам 9-й армии, то Смоленск придется сдавать, а это значит, что мы открываем противнику ворота в Белоруссию, Литву и Пруссию. Фюрер этого нам не простит. И еще один аргумент, — продолжал офицер, — «Буссард» и его особая команда «Гемфурт» по приказу должны поддерживать войска 9-й армии. Приказы надо выполнять точно!

Наконец дискуссия штабистов закончилась решением приоритет отдать 9-й армии, первую группу — 10 подростков-диверсантов — забросить в ночь на 29 августа в район железнодорожных станций Вязьма, Гжатск, Торжок, Ржев, Калинин. Офицеры вызвали летчика и штурмана, приказав разработать маршрут, время и место десантирования, а к наступлению темноты подготовить самолет и пассажиров к вылету. Затем Больц повел всю компанию в офицерскую столовую угощать коньяком.

Вечером Больц наметил первых 10 человек и приказал готовить их к вылету. Шимик пришел к ребятам и зачитал фамилии: Комальдин, Вихорев, Хатистов, Тузов, Езин, Мухамедов, Румянцев, Сидоров, Селиверстов, Семенов. Затем привел ребят в отдельную комнату и вместе с Таболиным и Василием Бойко стал экипировать, сняв с них немецкую форму, отобрав солдатские книжки и выдав каждому пароль-пропуск на немецком языке для обратного перехода линии фронта. Ребят переодели в старую, поношенную красноармейскую одежду, частично в стандартные детдомовские рубашки и брюки из разграбленных в свое время детских домов. И только ботинки выдали одинаковые — старые немецкие, пошитые из яловой кожи. Пароль-пропуск, отпечатанный на пишущей машинке был свернут в трубочку и заправлен в резиновую оболочку. Его Бойко засовывал в пояс брюк каждому подростку. Всем надели на голову красноармейские пилотки без звездочек, а на шею повесили сумку от противогаза, в которую были вложены мины — три куска каменного угля и еще полбуханки черного хлеба, пачка маргарина, коробка спичек, пачка махорки и кусок советской газеты на закрутку цигарки.

Ребята весь этот спектакль переносили безропотно и молча, изредка переговариваясь между собой по поводу плохих ботинок. Я смотрел на эту фантасмагорию с омерзением и невольно думал, как могла хваленая немецкая разведка дойти до такой авантюрно-примитивной низости.

Экипировка заканчивалась демонстрацией каждого подростка Больцу и офицеру абверкоманды. Шимик вводил ребят в отдельную комнату, где сидели Больц и офицер. Те внимательно осматривали каждого и выдавали по 400–500 рублей. После этой процедуры ребятам было приказано сходить в туалет, и затем их повели к самолету. Там у трапа уже лежали парашюты, которые пилот, штурман и Фролов надевали и прилаживали на спину каждому подростку. Наблюдавшие Больц и офицеры абверкоманды обошли построенных в шеренгу ребят, пожелали удачи и дали команду грузиться. Пилот доложил о готовности к вылету, и с наступлением темноты самолет поднялся в воздух и взял курс на северо-восток.

Заброска второй и третьей групп подростков проходила аналогично первой, с той же методичной немецкой пунктуальностью. Вторая и третья группы были выброшены в ночь на 1 сентября в районы Орловской, Курской, Воронежской, Московской и Тульской областей. Как докладывали офицеры абверкоманды, находившиеся в самолетах, операция прошла четко, без помех со стороны противовоздушной обороны русских. Они поздравляли Больца и заверяли, что об успешной операции будут докладывать в Берлин.

Перед отъездом в Смоленск, в лагерь МТС, у меня состоялся разговор с Таболиным.

— Юрий Васильевич, я сделал все, что мог, и даже с Семеновым передал записку с адресом матери. Задание он выполнять не будет. Думаю, что и у остальных ребят такое же настроение. Я их подготовил. И все-таки я обязан продублировать, как-то сообщить нашим об этой операции. Но как? Пока не подумал. Что вы посоветуете?

— Ваня, ты прав, операция для Красной Армии опасна, и сообщить о ней надо. Но у нас с тобой практически никаких возможностей нет, главное, нет связи.

— Да, вы правы, — с сожалением согласился Таболин, а затем добавил: — Но я буду думать и искать возможности.

Затем он обратился ко мне с просьбой вернуть ему пистолет, который числится за ним. Я возвратил ему оружие, предупредив, чтоб завтра, когда мы вернемся в Смоленск, он сдал его на склад боепитания.

Засунув пистолет в карман, Таболин обрадовался и заговорщицки проговорил:

— Теперь мы оба вооружены. Юрий Васильевич, давайте ночью рванем к партизанам, по рации партизан сообщим о подростках и дело по расстрелу портрета фюрера закроем.

— Ваня, — отговаривал его я, — это слишком неоправданный риск. При той концентрации немецких войск, когда они очищают свои тылы от партизан, нам с тобой не пробиться, а вслепую я рисковать не буду. А ты — как решишь.

Мы расстались, не договорившись конкретно ни о чем.

Утром выяснилось, что Таболина нет и с ночи его никто не видел, в бараке он не ночевал. Больц высказал предположение, что Таболин мог уехать в Смоленск с офицерами штаба абверкоманды. Но в Смоленске его не оказалось. Я понял, что Иван исчез, имея оружие, ушел в лес к партизанам или решил перейти линию фронта и сообщить о немецкой диверсионной операции с подростками.

Выписки из архивных документов

Специальная телефонограмма из Главного штаба партизанского движения в Главное управление контрразведки «Смерш» от 6 сентября 1943 года:

«Ночью 5 сентября с. г. командир партизанского отряда, действующего под Оршей, шифрованной связью передал по рации в Главный штаб в Москву о заброске немцами с Оршанского аэродрома 29 парашютистов-подростков для совершения диверсий на железнодорожных станциях Калининской, Московской, Тульской, Курской и Воронежской областей путем подбрасывания мин в виде каменного угля в склады с углем. Фамилии подростков ваш разведчик Таболин сообщит дополнительно».

Эта информация была ценной, хотя и запоздалой, так как органы государственной безопасности Калининской области уже утром 30 августа узнали о заброске в ночь на 30 августа первой группы подростков-диверсантов, о чем проинформировали в следующем спецсообщении:

«Начальнику Главного управления контрразведки «Смерш» комиссару Госбезопасности 2-го ранга тов. Абакумову

Начальнику 3-го Управления НКГБ СССР комиссару Госбезопасности 3-го ранга тов. Мильштейну

Нач. Упр. войск НКВД СССР по охр. тыла действующей Красной Армии комиссару Госбезопасности тов. Леонтьеву

Начальнику УН КГБ Московской обл. комиссару Госбезопасности тов. Блинову

30 августа 1943 года в УНКГБ Калининской обл. явился с повинной германский агент Хатистов Е. А., 1928 года рождения, который на допросе показал, что 29.VIII с. г. он вместе с 9 другими диверсантами вылетел на немецком самолете с Оршанского аэродрома.

Диверсанты выброшены в следующих пунктах: два — в районе Вязьмы, два — в районе Сычевки, четыре — в районе Ржева и один — в Кировском районе Калининской области.

Кроме того, 30 августа с. г. должны быть выброшены еще 10 человек и 31 августа с. г. — 9 человек.

Все диверсанты в возрасте 14–17 лет, окончили месячные диверсионные курсы под гор. Касселем (Германия). Одеты в старые штатские костюмы, немецкие или красноармейские брюки и гимнастерки, красноармейские пилотки без звездочек.

Имеют задание совершать диверсии на железнодорожном транспорте путем подбрасывания взрывчатого вещества в штабели угля на складах топлива с расчетом вызвать взрывы топок паровозов. В этих целях каждый диверсант имеет в вещевых сумках несколько кусков каменного угля, в которые вделаны капсюль-детонатор и взрывчатые вещества.

С собой имеют по 500–600 рублей советских денег, спички, махорку, хлеб и пароль для возвращения к немцам, завернутый в тонкую резиновую оболочку и зашитый в пояс брюк.

Прошу принять необходимые меры к розыску и задержанию вражеских диверсантов».

Телеграмма из управления контрразведки «Смерш» Западного фронта от 1 сентября 1943 года в Главное Управление контрразведки «Смерш» о задержании подростков-диверсантов Вихорева, Комальдина, Езина и Селиверстова:

«Комальдин Виктор приземлился недалеко от Гжатска в болото, отстегнул парашют, достал из сумки куски угля и выбросил их в траву. Дождавшись утра, пришел в Гжатск, сел на подножку поезда и, приехав в Москву, 31 августа стал по известному ему адресу искать родную тетю. Но тетю не нашел и решил поступить в ремесленное училище. Однако без документов его не приняли и посоветовали обратиться в представительство Смоленской области. Обратившись по данному ему адресу, Виктор рассказал дежурному милиционеру, кто он и откуда прибыл, а затем был направлен в контрразведку «Смерш» Западного фронта, где сообщил все сведения о себе и о диверсионной операции «Буссарда».

Валера Вихорев был выброшен под Вязьмой. Во время прыжка вещевая сумка с содержимым у него оторвалась, и он ее не нашел. Сложив парашют, он улегся на него спать, а с рассветом отправился в Вязьму, где от местных жителей узнал, что Красная Армия уже освободила Смоленск. Тогда он решил вернуться в Смоленск, в свой детский дом, где в июле оставил пятилетнюю больную сестричку. На мосту через Днепр он был остановлен охраной и после объяснений — как не имеющий документов — препровожден в отдел контрразведки «Смерш».

Федя Езин и Ваня Селиверстов приземлились рядом возле станции Уварово, выбросили в ручей куски угля, свернули и замаскировали парашюты, выспались, а утром, узнав от местных селян, что их деревня освобождена от немцев, отправились домой в деревню Мосолова Гора Смоленского района к своим матерям. Они пешком дошли до Вязьмы, где были задержаны патрулем и по их просьбе направлены к военным чекистам. Затем они с капитаном Кондрашовым выехали на место приземления и забрали два парашюта и шесть мин — кусков каменного угля.

Сообщение по ВЧ связи Управления «Смерш» Калининского фронта в Главное управление контрразведки «Смерш» от 2 сентября 1943 года о задержании диверсантов-подростков Тузова, Сидорова и Румянцева Виктора:

«Василий Тузов и Анатолий Сидоров, выброшенные с самолета в 25 километрах от Торжка, разыскали друг друга и, бросив куски угля в траву, забросав парашюты ветками, договорились возвращаться к матерям в деревни Мосолова Гора и Глинищи Смоленского района, которые уже были освобождены. Они дошли до Торжка, сели на поезд и приехали в Ржев, где заявили о себе в милицию, а затем с чекистами вернулись на место приземления и забрали парашюты и куски угля.

Румянцев Виктор, спустившись на парашюте недалеко от Калинина, зарыл в землю куски угля и парашют, утром пришел в Калинин и поездом доехал до Ржева, а оттуда — в родную деревню Тростино, где о своих мытарствах рассказал сестре. На другой день сестра отвела Виктора к чекистам».

Телеграмма по ВЧ связи о явке с повинной малолетних диверсантов Семенова и Мухамедова в органы «Смерш» Московского военного округа от 2 сентября 1943 года:

«Георгий Семенов явился с повинной в отдел «Смерш» Московского военного округа в Волоколамске. А Роберт Мухамедов прибыл к военным чекистам города Белый».

Из других сообщений:

«Группа подростков из 10 человек, заброшенная недалеко от железнодорожных станций Курской и Воронежской областей, в разное время 1–3 сентября явилась с повинной в органы безопасности, а затем была направлена в контрразведку «Смерш».

Из этой группы Гуров Павел, Румянцев Валентин и Осипов Виктор приземлились на территории Курской области и сразу явились с повинной в местные органы МВД, сдав парашюты, мины и пропуска… Корольков Виктор и Парфенов Анатолий были сброшены в 20 километрах от Воронежа и также явились с повинной в милицию и были переданы в органы «Смерш».

«Группа подростков из 9 человек в ночь на 1 сентября 1943 года была высажена на территорию Московской и Тульской областей. Рано утром 1 сентября к военным чекистам Управления контрразведки «Смерш» Брянского фронта пришли братья Маренковы Петр и Владимир, а также Миша Кругликов. Иванов Гриша приземлился в 5 километрах от Тарусы, Захаренков Володя — под Зарайском, Репухов Дима — в Михневском районе, Любимов Женя — в Сталиногорском районе, а Минченков Николай — в 5 километрах от Коломны. Все они явились в милицию, а оттуда их передали чекистам «Смерша» Московского военного округа. Романович Паша приземлился в районе Калуги и, выяснив от местных жителей об освобождении Смоленска, пошел пешком к родным в деревню Мосолова Гора, предварительно закопав парашют и мины — куски угля. Он дошел до Юхнова, где явился в милицию, рассказал все о себе — где закопал парашют и мины. Из милиции его перевели в Управление контрразведки «Смерш» Западного фронта».

* * *

Таким образом, авантюрная затея немецкой военной разведки по использованию российских подростков в качестве исполнителей диверсионных актов на тыловых железнодорожных коммуникациях Красной Армии полностью провалилась. Несмотря на идеологическую обработку, запугивания, угрозы репрессиями, мальчишки не дрогнули, не утратили мужества, сохранили любовь и преданность Родине.

Вся информация, полученная от ребят, была изучена и обобщена в Москве 3-м отделом Главного управления контрразведки «Смерш», начальник которого рапортом внес предложение о дальнейшей судьбе подростков.

Официальные документы

Начальнику Главного управления контрразведки «Смерш» комиссару Государственной безопасности 2-го ранга тов. Абакумову

РАПОРТ

В органы «Смерш», НКГБ-НКВД в сентябре 1943 года явились с повинной, были задержаны и содержатся под стражей малолетние германские парашютисты-диверсанты, переброшенные в наш тыл военной германской разведкой с заданием подбрасывать взрывчатку, замаскированную под куски каменного угля, в штабели с углем на железнодорожных угольных складах:

1. СЕМЕНОВ Егор Кузьмич, 1927 года рождения, уроженец дер. Карюзино, Смоленского района той же области, из крестьян, русский, образование 6 классов. После приземления на нашей стороне явился с повинной. Содержится в Управлении «Смерш» МВО.

2. РУМЯНЦЕВ Виктор Александрович, 1929 года рождения, уроженец дер. Тростино, Ржевского района, Калининской области, из крестьян, русский, образование 4 класса. Приземлившись в 30 км от г. Калинин, не желая выполнять задание немцев, взрывчатые вещества выбросил в кусты, прибыл в Калинин, а оттуда поездом выехал в г. Ржев к своей тетке, где и был задержан. Содержится в Управлении «Смерш» Калининского фронта.

3. КОМАЛЬДИН Виктор Михайлович, 1929 года рождения, уроженец гор. Ярцево, Смоленской области, из семьи рабочего, родители проживали в г. Ярцево, русский, образование 4 класса, воспитанник детдома. После приземления взрывчатку выбросил в траву и явился с повинной. Содержится в Управлении контрразведки «Смерш» Западного фронта.

4. ХАТИСТОВ Евгений Александрович, 1927 года рождения, уроженец дер. Богородицкое, Смоленского района и области, из крестьян, русский, образование 6 классов. Приземлившись в Молодотудском районе Калининской области, явился с повинной в воинскую часть. Содержится в Управлении «Смерш» Калининского фронта.

5. ТУЗОВ Василий Дмитриевич, 1927 года рождения, уроженец дер. Глинищи, Смоленского района и области, русский, образование 5 классов.

6. СИДОРОВ Анатолий Дмитриевич, 1927 года рождения, уроженец и житель дер. Мосолово, Смоленского района и области, из крестьян, русский, образование 5 классов. После приземления на нашей стороне ТУЗОВ и СИДОРОВ были задержаны на ст. Ржев, в поезде на пути домой. Содержатся в Управлении контрразведки «Смерш» Калининского фронта.

7. ПУЧКОВ Владимир Николаевич, 1928 года рождения, уроженец гор. Москвы, русский, образование 4 класса, воспитанник детдома.

8. МАЗУРОВ Иван Александрович, 1927 года рождения, уроженец дер. Волково, Козинского района, Смоленской области, из крестьян-кулаков, образование 4 класса, русский, воспитанник детдома.

9. ФРОЛОВ Петр Яковлевич, 1928 года рождения, уроженец деревни Карюзино, Смоленской области, из крестьян-середняков, русский, образование 4 класса.

10. КОРШУНОВ Владимир Семенович, 1929 года рождения, уроженец Красинского района, Смоленской области, из крестьян-середняков, русский, образование 4 класса.

11. СИДОРЕНКОВ Владимир Кузьмич, 1928 года рождения, уроженец деревни Коптеново, Смоленской области, из крестьян-середняков, русский, образование 3 класса. После приземления на нашей стороне ПУЧКОВ, МАЗУРОВ, ФРОЛОВ, КОРШУНОВ и СИДОРЕНКОВ явились с повинной. Содержатся в Управлении контрразведки «Смерш» Центрального фронта.

12. РЕПУХОВ Дмитрий Семенович, 1927 года рождения, уроженец дер. Репухи, Смоленского района и области, из семьи рабочего, русский, образование 7 классов. Приземлившись, явился с повинной. Содержится в Управлении «Смерш» Московского военного округа.

13. МИНЧЕНКОВ Николай Захарович, 1927 года рождения, уроженец деревни Карюзино, Смоленской области, из крестьян-колхозников, образование 4 класса, отец и мать проживают в дер. Карюзино, два брата служат в Красной Армии. При приземлении явился в правление местного совхоза, задержан сторожем совхоза в Коломенском районе Московской области. Содержится в Управлении «Смерш» МВО.

14. ЗАХАРЕНКОВ Владимир Абрамович, 1928 года рождения, уроженец дер. Туринкино, Козинского сельсовета, Смоленского района и области, образование 7 классов, отец и брат призваны в Красную Армию, мать проживает в дер. Туринкино. После приземления явился с повинной в Зарайское НКГБ. Содержится в Управлении «Смерш» МВО.

15. КРУГЛИКОВ Михаил Николаевич, 15 лет, уроженец гор. Борисова БССР, русский, окончил 3 класса, воспитанник детдома.

16. МАРЕНКОВ Петр Платонович, 13 лет, уроженец Ярцевского района, Смоленской области, русский, окончил 3 класса сельской школы, воспитанник детдома. Приземлившись на нашей стороне, КРУГЛИКОВ М. и МАРЕНКОВ П. явились в штаб воинской части, расположенной в гор. Плавске, Тульской области. Содержатся в Управлении «Смерш» Калининского военного округа.

17. СЕЛИВЕРСТОВ Иван Григорьевич, 1926 года рождения, уроженец деревни Мосолово, Смоленской области, образование 6 классов, выходец из крестьян.

18. ЕЗИН Федор Иванович, 1927 года рождения, уроженец деревни Мосолово, Смоленской области, образование 5 классов. СЕЛИВЕРСТОВ и ЕЗИН задержаны в районе гор. Вязьмы во время следования домой.

19. РОМАНОВИЧ Павел Прокофьевич, 1927 года рождения, уроженец дер. Мосолово, Смоленской области, образование 5 классов. Задержан в районе г. Юхнова при следовании домой. СЕЛИВЕРСТОВ, РОМАНОВИЧ и ЕЗИН содержатся в Управлении «Смерш» Западного фронта.

20. ВИХОРЕВ Валерий Иванович, 1930 года рождения, уроженец гор. Ржева, русский, образование 4 класса, из семьи рабочего-железнодорожника, воспитанник детдома. Из родственников ВИХОРЕВА — бабушка увезена немцами в Германию, а мать расстреляна немцами. Задержан при попытке вернуться в детдом к четырехлетней сестре. Содержится в Управлении «Смерш» Западного фронта.

21. МУХАМЕДОВ Роберт Николаевич, 1928 года рождения, уроженец дер. Томска, татарин, образование 3 класса, воспитанник детдома. После приземления на нашей стороне явился с повинной. Содержится в Управлении «Смерш» Западного фронта.

22. РУМЯНЦЕВ Валентин Александрович, 1930 года рождения, уроженец д. Тростино, Ржевского района, Калининской области, из крестьян-колхозников, образование 2 класса начальной школы, отец в Красной Армии.

23. ГУРОВ Павел Степанович, 1930 года рождения, уроженец г. Медвежьегорка, Карело-Финской ССР, русский, из рабочих, воспитанник детдома, образование 4 класса. РУМЯНЦЕВ и ГУРОВ явились с повинной. Содержатся в Управлении «Смерш» 1-го Украинского фронта.

24. ПАРФЕНОВ Анатолий Константинович, 1928 года рождения, уроженец дер. Золотово, Починковского района, Смоленской области, русский, из семьи служащих, воспитанник детдома, образование 5 классов. Приземлившись на нашей стороне, явился с повинной в Землянское РО НКГБ. Содержится в Отделе «Смерш» Тамбовского гарнизона.

25. ИВАНОВ Григорий Абрамович, 1927 года рождения, уроженец с. Михальково, Издешковского района, Смоленской области, русский, из крестьян, образование 3 класса начальной школы. Приземлившись в 5 километрах от Тарусы, явился с повинной.

26. ЛЮБИМОВ Евгений, 13 лет, воспитанник детдома. После приземления явился к представителю сельсовета с повинной. ИВАНОВ и ЛЮБИМОВ содержатся в Управлении «Смерш» МВО.

27. ОСИПОВ Виктор Михайлович, 1929 года рождения, уроженец дер. Малая Дроски, Смоленской области, образование 4 класса, воспитанник детдома. Явился с повинной в органы НКВД Дзержинской дороги на ст. Ливны. Передан «Смерш» Брянского фронта.

28. МАРЕНКОВ Владимир Платонович, 1928 года рождения, уроженец Ярцевского района, Смоленской области, образование 4 класса, воспитанник детдома. Явился с повинной в органы «Смерш» Брянского фронта, где и содержится.

29. КОРОЛЬКОВ Виктор Петрович, 1927 года рождения, уроженец деревни Мосолова Гора, Смоленского района и области, образование 5 классов, из крестьян, воспитанник детдома. Явился с повинной в милицию, передан в Управление «Смерш» 1-го Украинского фронта, где и содержится.

Учитывая, что все перечисленные малолетние диверсанты к выполнению заданий германской разведки не приступали и, как установлено следствием, не имели намерений выполнять эти задания, что, оказавшись на нашей территории, полученную взрывчатку побросали на месте приземления или сдали при явке с повинной, ПОЛАГАЛ бы указанных диверсантов к судебной ответственности не привлекать, а направить их в трудовые воспитательные колонии для несовершеннолетних.

Прошу Ваших указаний. Начальник 3-го отдела Главного управления контрразведки «Смерш» 1 ноября 1943 года Подполковник БАРЫШНИКОВ»

«НАРОДНЫЙ КОМИССАРИАТ ВНУТРЕННИХ ДЕЛ СОЮЗА ССР

товарищу Круглову

Прошу Вашего распоряжения о приеме 29 малолетних германских агентов-диверсантов, содержащихся под стражей в органах «Смерш», и направлении их в трудовые воспитательные колонии для несовершеннолетних.

Список прилагается.

Начальник Главного управления контрразведки «Смерш» комиссар Государственной безопасности 2-го ранга В. Абакумов»

ГОСУДАРСТВЕННЫЙ КОМИТЕТ ОБОРОНЫ

Тов. Сталину И. В.

СПЕЦСООБЩЕНИЕ

Главное управление контрразведки «Смерш» докладывает об усилении германской военной разведкой абвер подрывной деятельности в форме диверсий на железнодорожном транспорте Советского Союза.

К 1943 году политическое руководство и военное командование фашистской Германии убедилось в том, что ее диверсионные органы не справляются со своими задачами и недостаточно содействуют войскам вермахта. В частности, им не удается преодолеть защиту советской военной контрразведки и вывести из строя наши прифронтовые железнодорожные коммуникации. А их агенты-диверсанты, завербованные в лагерях военнопленных, в основном проваливаются или отказываются выполнять задания и приходят с повинной.

В соответствии с планом летнего наступления верховной ставки вооруженных сил Германии на Курской дуге фронтовые органы разведки были укомплектованы опытными офицерами, созданы новые абверкоманды и абвергруппы, приданные армиям вермахта. Только группе армий «Центр» было придано несколько вновь созданных диверсионных абвергрупп, в том числе «Буссард» (209-я абвергруппа) и другие. В более широких масштабах продолжалась вербовка и обучение агентов в диверсионных школах. Закономерная тенденция применения диверсий к 1943 году выражалась в том, что при подготовке наступления немецко-фашистских войск диверсионные операции проводились абвером в основном в глубоком тылу Красной Армии.

В июле 1943 года гитлеровская разведка забросила несколько диверсионных групп на Горьковскую, Пермскую и даже на железную дорогу Ташкент — Красноводск. Но все они были обезврежены. А группа агентов из 11 человек из числа советских военнопленных во главе с бывшим офицером колчаковской армии Николаевым, заброшенная для вывода из строя Северо-Печорской железной дороги, по предварительной договоренности участников группы убила Николаева и добровольно явилась с повинной в милицию.

С переходом в контрнаступление советских войск абвер уже в конце июля 1943 года перенацелил свою агентуру на выполнение диверсий на ближних тыловых железнодорожных коммуникациях нашего Калининского, Западного, Брянского и Центрального фронтов. При этом основная цель состояла в том, чтобы сорвать своевременную доставку резервов, вооружения, боеприпасов и продовольствия в действующие части Красной Армии и затормозить ее наступательные действия.

Диверсионные группы из агентов, завербованных в лагерях советских военнопленных, были обезврежены на территории Калининской, Московской, Тульской, Брянской и других областей.

Немецко-фашистская разведка терпела неудачу за неудачей. Ее руководители просчитались и в ставке, которую они делали на советских военнопленных. Не помогли ни угрозы, ни персональная обработка в антисоветском духе. Гитлеровцам не удалось обратить в свою веру советских людей. Объясняя свои провалы, начальники диверсионных школ и абверкоманд в своих рапортах в вышестоящие инстанции писали: «…Коммунистическая идеология военнопленных оказалась слишком живучей».

Конкретно это проявлялось в том, что количество совершенных диверсий по сравнению с большим числом заброшенной агентуры выглядело ничтожно малым. Примерно половина агентуры, завербованной из советских военнопленных, после переброски добровольно явилась с повинной. Многие из них сознательно шли на вербовку, чтобы оказаться на стороне Красной Армии и сражаться за Родину. Некоторые агенты, отказавшись от выполнения задания, но боясь ответственности перед военным трибуналом (немцы усиленно вдалбливали эту мысль), проникали в маршевые роты и честно сражались с врагом.

Те диверсанты, которые намерены были выполнять задания разведки, обезвреживались чекистами еще до того, как они проникали на объекты диверсии.

Советская военная контрразведка не только знала структуру разведки противника, ее ухищрения, приемы и методы работы, но и была осведомлена о планах и подготавливаемых операциях. Мастерство самих чекистов возросло и находилось на такой высоте, что позволяло внедриться как в руководящие органы разведки, так и в ее школы.

Чекистам удалось проникнуть в Смоленскую, Минскую и другие диверсионные школы и центры. Это давало возможность не только быть в курсе характера и направления работы этих школ и команд, но и знать контингент обучающихся, планируемые операции, количество групп, приметы, клички и район действия ее участников.

Поэтому советская военная контрразведка в основном располагала информацией об агентуре еще до того, как начиналась ее заброска. Разведка противника, не имея существенных успехов в подрывной деятельности, вынуждена была менять тактику, тщательно готовить агентуру и лихорадочно искать иные пути для решения тех задач, которые ставили перед ней руководители гибнущего рейха. Прежде всего, стремясь максимально обеспечить свою агентуру от провала и добиться от нее максимального результата, руководство абвера стало искать новых способов и средств совершения диверсий, новых надежных исполнителей, чтобы ударить по самому уязвимому месту — железнодорожному транспорту и вывести из строя паровозный парк.

И тогда, в начале лета 1943 года, во фронтовом диверсионном центре абвера, в Смоленске, родился чудовищный по своей бесчеловечности план: использовать в качестве диверсантов детей-подростков в возрасте от 11 до 16 лет. Во-первых, в отличие от взрослых на них мало обращают внимание. Во-вторых, их много бродит, осиротевших и неприкаянных, по тылам фронта. Многие детские дома Смоленщины и Белоруссии, не успевшие эвакуироваться, переполнены бездомными детьми.

В-третьих, немцами учитывалось своеобразие и неустойчивость психологии подростков переходного возраста, неустоявшиеся взгляды и подверженность их идеологической обработке.

В-четвертых, усиленным питанием и улучшением материальных условий подростков можно привлечь на свою сторону. Кроме того, по замыслу специалистов абвера, гарантия успеха обеспечивалась маскировкой средств диверсии — мины большой мощности заделывались под куски каменного угля, которые подростки должны были незаметно подбрасывать в бурты угля на железнодорожных станциях, где заправляются паровозы.

В июле 1943-го «Буссард» (209-я абвергруппа) организовал в Германии, под Касселем, детскую диверсионную школу, набрав в нее 30 подростков из детского дома и окрестных от Смоленска деревень. Подростков вывезли в эту школу, где они прошли обучение и идеологическую обработку. В ночь с 29 на 30 августа «Буссард» по заданию штаба группы армий «Центр» начал заброску подростков самолетами с аэродрома Орши в тыл Красной Армии, в районы прифронтовых железнодорожных станций, с заданием выводить из строя паровозы.

Первая группа — 10 человек, снабженная тремя минами под видом кусков каменного угля, была заброшена в тыл Калининского фронта, вторая группа — в тылы Брянского и Центрального фронтов, третья — в тыл Западного фронта.

Но все подростки отказались выполнять задание немцев. Большинство их явилось с повинной, принесли с собой взрывчатку и парашюты. Отдельные подростки были задержаны на пути домой, в деревни, к родным. Учитывая, что абвер для обеспечения планов военного командования вермахта, рассчитанных на удержание Смоленских ворот в Белоруссию и Польшу путем длительной позиционной обороны, начал новый набор диверсантов, в том числе из подростков, закономерно ожидать наращивания диверсионных операций на растянутых коммуникациях наших войск.

В связи с этим, располагая широкой информацией о «Буссарде», оперативными возможностями в его диверсионных школах, военная контрразведка «Смерш» планирует провести операцию по пресечению деятельности «Буссарда» и уводу диверсионной школы подростков в расположение войск Красной Армии.

Начальник Главного Управления контрразведки «Смерш» Наркомата обороны комиссар 2-го ранга В. Абакумов»

Продолжение записок Ростова-Беломорина

Отвечая на вопрос о своей деятельности после первой заброски 1 сентября подростков-диверсантов, я хочу подчеркнуть, что испытывал душевное удовлетворение. Оно основывалось на том, что наконец-то закончились муки и терзания для ребят и что они, надеюсь, благополучно приземлятся и окажутся у своих. Что касается задания, то я был уверен, что никто из них выполнять его не будет.

Возвращаясь из Орши в Смоленск вместе с Фроловым и Больцем, которые бахвалились проведенной операцией и фантазировали о том, когда следует ждать возвращения подростков после выполнения задания, я молча слушал их болтовню, усмехался и с удивлением наблюдал в окно машины лихорадочное строительство укреплений на окраине Орши и на пути к Смоленску. На многих танкоопасных участках устанавливались и маскировались самоходные орудия. Всюду по траншеям сновали солдаты вермахта, рылись окопы, сооружались доты и дзоты. Я понял, что судьба Смоленска предрешена и немцы будут оборонять Оршу и Витебск, чтобы закрыть ворота Красной Армии в Белоруссию и дальше — в Польшу.

Глядя на молоденьких солдат, я размышлял о том, как сравнительно быстро и умело германские милитаристы в качестве основного средства мировой победы увлекли немцев идеями нацизма и создали образцовую военную машину. Собрав морально-политический урожай на почве версальского оскорбления, они направили патриотические чувства немцев в русло оголтелого шовинизма, пропустили через мясорубку войны лучшие силы и цвет немецкого народа. Они выжали все, что можно из людских ресурсов Германии во имя осуществления своих бредовых захватнических планов. И сейчас они уже мобилизуют не окрепшую молодежь.

Въехав в Смоленск, я обратил внимание на усиленное движение машин на запад, в сторону Минска. У штаба абверкоманды, куда мы подъехали, стояли грузовые машины под погрузкой. Всех нас троих принял со своими замами начальник абверкоманды подполковник Арнольд. Он поздравил с успешным окончанием операции и кратко сообщил о положении на фронте.

— Русские, — сказал он, — войсками Калининского и Западного фронтов рвутся к Смоленску. Сейчас их армии, обескровленные в боях за Ельню и Спас-Деменск, перегруппировываются и, по данным разведки, пополняются резервами, чтобы наступать на Смоленск. На этот участок наше командование уже перебросило 16 дивизий, чтобы после оставления Ельни и Спас-Деменска не допустить захвата Духовщины и Ярцева — последних ключевых рубежей на пути к Смоленску. Пока сохраняется пауза в боях, командование решило перебазироваться в Белоруссию, в Минск.

Соответственно и мы, 203-я абверкоманда, переезжаем туда же. «Особый лагерь МТС» и ваш «Буссард» в течение трех дней должны переехать под Минск, в населенный пункт Курганы, в здания бывшего зерносовхоза. Туда уже посланы офицеры с командой строителей для подготовки помещений. После переезда в Курганы сразу начинайте новый набор подростков из детских домов Минска и Орши. Из деревенских семей никого не берите, потому что все семьи там связаны с партизанами. Количество набираемых детдомовцев должно быть увеличено в два раза. Это заявка штаба группы армий «Центр». На этом настаивает и генерал Модель, который доволен и верит в наши диверсионные операции.

Если Смоленск придется оставить, то после набора, санобработки и экипировки подростков вывозите под Кассель, в Гемфурт, и там начинайте их обработку и обучение. По мере удаления тылов русских, когда их коммуникации будут растянуты, штаб группы армий «Центр» намерен проводить диверсии в широком масштабе с использованием взрослых агентов и подростков. Все ваши действия должны осуществляться согласно ранее изданному приказу и разработанному вами плану подготовки и обучению подростков для уже проведенной операции. Вам только придется дополнительно подобрать нужных преподавателей из школы взрослых агентов. Порядок материально-финансового и пищевого обеспечения «Особой команды Гемфурт» остается прежним, согласно приказу. У меня все. Есть ли у вас вопросы? — спросил начальник.

Вопросов у нас не было. Я и Больц пообщались и поговорили с офицерами команды. Они хоть и были заняты хлопотливой суетой отъезда и укладыванием папок с бумагами в ящики, но их реплики и оценки положения на фронте и самого Смоленска отличались прямотой и объективностью.

— Смоленск и Рославль, — говорили они, — придется сдавать, так как русские и сильнее, и хитрее нас. Если задержим их, то на линии Орша — Витебск, где занимают оборону переброшенные сюда с запада дивизии вермахта.

По дороге к себе, в «Особый лагерь МТС», я по привычке анализировал суждения, оценки и настроения офицеров штаба команды. Как и почему их взгляды изменились? Ведь абвер и его кадры, которые я знал не один год, раньше были другими и думали иначе. Будучи аристократической и привилегированной элитой самой консервативной части немецкой военщины, они были рьяными носителями и проводниками военной стратегии и гитлеровского стратегического руководства. Всем им была присуща одна из самых пагубных особенностей — отсутствие чувства реальности, недооценка сил и боевых качеств противника. Высказать мнение, что противник силен, умен, искусен считалось в абвере и вермахте чуть ли не пораженчеством. Необъективность, предвзятость, чванливость, замешанные на немецкой педантичности и фанатичной вере в приказы при оценке сил и боевых возможностей Красной Армии, явились одной из важнейших причин тяжелых поражений немецких войск. Мне казалось диким и парадоксальным, что на протяжении двух лет войны германское командование и его военная разведка не смогли избавиться от этой болезни. Лишь после тяжелого поражения на Курской дуге немцы стали более трезво смотреть на вещи. Вот почему у офицеров штаба абверкоманды появились здравые суждения.

В «Особом лагере МТС», куда мы приехали, шла активная погрузка имущества всех служб, диверсионная школа из военнопленных уже перебазировалась в Курганы.

К вечеру Больц собрал у себя совещание и поручил всем сотрудникам «Буссарда» подготовиться к переезду на новое место. Когда мы остались после совещания вдвоем, Больц заговорил о Таболине.

— Неужели он драпанул к партизанам? Как ты думаешь? — спросил он у меня.

— Трудно сказать. Он парень молодой, возможно, познакомился в Орше и схлестнулся с какой-нибудь красоткой, — высказал я предположение.

— А ты не замечал за ним что-нибудь подозрительное?

— Нет, он всегда был лоялен, исполнителен, хорошо вел занятия, с ребятами имел нормальный контакт, они его уважали.

— Да, ладно, черт с ним. Вместо него возьму другого. А нам с тобой работы прибавилось, придется набирать новых ребят. Правда, такому количеству в Гемфурте на даче будет тесновато, но приказ есть приказ, надо выполнять.

Через два дня я выехал с Больцем в Белоруссию, под Минск, в поселок Курганы. Из Смоленска я уезжал грустный и печальный. Было такое ощущение, что счастье покидает меня. Здесь я встретился со своей любовью, здесь я не сумел побороть свою нерешительность и уйти с Натальей Васильевной к своим. Здесь я все время ждал и после встречи с Таболиным надеялся на возможность перейти хоть линию фронта. И сейчас я все дальше удаляюсь от своего счастья. Ничто, даже воспоминания о встречах с любимой женщиной, не помогало избавиться от подавленного настроения. Что ждет меня? И на что надеяться в этой непредсказуемости и личной неопределенности? Угнетало меня и предстоящее участие в бесчеловечной затее абвера — обманом использовать одно из страшных последствий войны, детей-сирот, в своих бесперспективных бредовых планах.

По желанию Больца мы заехали в детдом имени Волкова, где мы делали первый набор подростков. Больц рассчитывал поживиться и взять там еще ребят. Но, подъехав к зданию, мы увидели, как солдаты вермахта переоборудовали детдом под огневую точку. От офицера-сапера мы узнали, что всех детей вместе с воспитателями эвакуировали в Оршу.

Приехав в Минск, мы сразу же направились в комендатуру, где узнали адреса детских домов, откуда «Буссард» должен делать очередной набор воспитанников. В поселок Курганы, что в 15 километрах от Минска, мы прибыли вечером, там продолжали обустраиваться агенты-добровольцы, передислоцированные из «Особого лагеря МТС» в Смоленске. А мне и Больцу были подготовлены комнаты, куда перевезли всю нашу мебель из лагеря МТС.

На следующий день все было подготовлено к приему и размещению подростков, и я с Больцем выехали сначала в Астрожицкий городок, в детдом на окраине Минска, и в детдом поселка Семков, тоже под Минском. В детдом Орши были посланы Шимик и Фролов.

Во всех детских домах набор проводился по стандартно отработанной схеме. Прежде всего Больц представлялся директору, объясняя ему, что мы по приказу командования Русской освободительной армии производим набор воспитанников в возрасте 10–16 лет, которые будут воспитываться и обучаться военному делу в воинских частях этой армии.

Затем директор выстраивал перед нами ребят и Больц вопрошал:

— Кто желает пойти служить воспитанниками в Русскую освободительную добровольческую армию? Мы обещаем вам денежное довольствие, хорошее питание, обмундирование, медицинское обслуживание и обучение военному делу. От вас будут требовать усердия и дисциплины.

О том, что в действительности ребят набирают для совершения диверсий в тылу Красной Армии, Больц умалчивал.

— Итак, кто желает добровольно служить воспитанником в Русской освободительной армии? — опять вопрошал Больц.

Желающих не оказалось. Тогда Больц приказал построиться в шеренгу и стал отбирать наиболее рослых и крепких, хотя было видно, что ребята содержались в тяжелых условиях, на полуголодном пайке. И внешне выглядели хилыми, истощенными, в изношенной одежде, многие стояли босиком — не было обувки.

Отобранных партиями по двадцать человек перевозили в лагерь «С», в Курганы, где на них заполнялись анкеты, ребят фотографировали, выписывали солдатские книжки и после медосмотра, бани и санобработки переодевали в чистое белье и немецкое обмундирование. Все ребята получили на обед усиленное питание и по бутылке баварского пива.

После обеда ребята под руководством Василия Бойко начали обустраиваться — в двух больших армейских палатках готовить себе спальные места. Вместе с Бойко я разглядывал работу ребят, стараясь хотя бы внешне познакомиться с ними. В сутолоке этого занятия по обустройству я обратил внимание на одного подростка, который, как мне казалось, умело и рационально распоряжался и по-хозяйски грамотно руководил всеми ребятами. А они, обращаясь к нему за советами и помощью, называли его ласково Ваня. В ответ Ваня толково и вежливо объяснял, как лучше проделать ту или иную операцию: расставить кровати, тумбочки, утеплить палатки и многое другое. Наблюдая эту картину, я в который раз убеждался в том, что детский коллектив особенно не любит равнодушных, недоброжелательных сверстников. Хоть каждый из набранных подростков был своеобразен, с особым внутренним миром, характер, личные, особо лидерские качества проявляются не сразу. Ваня же как лидер выказал себя быстро и сразу завоевал авторитет среди ребят.

По-видимому, Ваня обладал сердечностью, соучастием и сочувствием, с порывом души откликался на просьбы ребят. Он по-доброму воспринимал своих товарищей, был отзывчив, умел желать им добра, что оберегало его от зазнайства и себялюбия. Как видно, Ваня сам был доволен своим лидерством и ощущал себя счастливым человеком.

Я знал, что ребята подросткового возраста больше любят и уважают не самого красивого, веселого и спокойного сверстника, а того, кто справедлив, отзывчив и тактичен. Он не нужен — и нет его, а если нужна помощь или может принести пользу, он тут как тут. Таким мне показался Ваня по фамилии Замотаев.

Закончив работу, Бойко дал команду отдохнуть перед ужином. Ребята расселись по кроватям, а Бойко подошел ко мне и попросил разрешения вынести ребятам благодарность за старание в работе.

— Разрешаю, — ответил я, улыбаясь, — они заслужили.

Бойко встал по стойке «смирно» и чеканно проговорил:

— От имени начальника школы благодарю вас, детки, за работу и доброе дело! — и, усаживаясь рядом с Ваней, погладил его по голове и проговорил:

— А ты, хлопец, молодец, настоящий труженик. Труженик вечно плодит добро и любовь к делу и людям. Тебя, Ваня, как говорят у нас на Украине, за твою щедрость души, наверное, боженька в лоб поцеловал.

Ребята, улыбаясь, подходили к Замотаеву, дружески хлопали его по плечу и, обращаясь к Бойко, о чем-то просили. Выслушав их, Бойко поднялся и, взяв за руку одного подростка, подошел ко мне, желая что-то сказать. Я уже собрался уходить, но решил выслушать Бойко.

— Вот это Вячеслав Бабицкий, — обратился ко мне Бойко. — Господин обер-лейтенант, он просит отпустить его до отбоя в увольнение навестить и успокоить любимую девушку, которая осталась в детдоме.

— Господин обер-лейтенант, — заговорил Бабицкий, — я здесь уже пятый день и очень переживаю, как там Олеся. Она в полном неведении обо мне. К тому же и я скучаю по ней. Я быстренько сбегаю, успокою ее, скажу, что со мной и ребятами все в порядке.

— Вы же не успеете до отбоя, — возразил я. — Ведь отсюда до детдома двенадцать километров. К тому же вас по дороге может задержать патруль, — добавил я.

Тут подошли ребята и начали упрашивать меня отпустить Вячеслава.

— Мы за него ручаемся. Он не подведет, вернется к отбою, — говорили они. — С Олесей Вячеслав уже давно дружит, вместе выступали в детской художественной самодеятельности, даже в Москве и в других городах.

Я смотрел на шестнадцатилетнего Бабицкого, стройного подростка, и видел в его глазах такую неукротимую мольбу любящего человека, что на меня нахлынули воспоминания о Наталье Васильевне и я почувствовал, что сопереживаю Вячеславу. Я вызвал водителя и приказал ему:

— Карл, отвезите Вячеслава Александровича в Астражицкий детдом. Подождете его там, а к отбою привезете назад, в Курганы, А вы, Вячеслав Александрович, повидайтесь с Олесей, успокойте ее. Зайдите к директору, к воспитателям детдома и скажите, что с ребятами все в порядке.

Бойко и ребята с удовольствием поддержали мое решение, просили передать приветы и поклоны знакомым.

Бабицкий, усаживаясь в машину, искренне радовался и благодарил меня. А я и сам был доволен. Стоявший в окружении ребят Бойко, подняв указательный палец вверх, с восхищением проговорил:

— Вот что значит любовь!

Кто-то из ребят неожиданно спросил:

— Господин Бойко, а что по-вашему означает любовь?

Бойко явно смутился, а потом обиженно проговорил:

— Какой я вам господин, я такой же мобилизованный, как и вы. А насчет любви так, думается мне, каждый раб Божий разумеет сердцем и душой по-своему. Я вот вспомнил легенду о любви, услышанную от моей украинской бабушки. Она рассказала ее нам, внучатам, как-то вечером на покосе, под копной духовитого сена. Хотите, до ужина расскажу ее и вам.

— Хотим, — хором ответили ребята и расселись на койки.

Мне тоже интересно было и послушать, и увидеть реакцию ребят.

— …Ну что ж, слушайте. Когда Бог создал мир, то он все живые существа наделил умением продолжать свой род — рождать себе подобных. Мужчину и женщину Бог поселил в поле, научил их строить жилище — курень, дал мужчине в руки инструмент, а женщине — горсть зерна и сказал: «Живите, а я пойду по своим божеским делам. Приду через год». Пришел через год вдвоем с архангелом Гавриилом. Пришел ранним утром, еще до восхода солнца. Видит: сидят мужчина и женщина возле куреня, перед ними созревает пшеница на ниве, под куренем — колыбель, а в колыбели дитятко спит. А мужчина и женщина смотрят то на ребенка, то на восход солнца, то в глаза друг другу. И в тот миг, когда глаза их встретились, Бог увидел в них какую-то неведомую силу, непонятную ему красоту. Эта красота была прекраснее солнечной зари, неба, земли, угасающих звезд — прекраснее всего, что сотворил Бог. Эта красота так удивила Бога, что его Божье сердце сжалось от страха и зависти.

— Как это так, — размышлял Всевышний, — я сотворил землю, слепил из глины человека, вдохнул в него жизнь, а не смог создать такой красоты? Откуда она взялась и что это такое?

— Это любовь, — сказал архангел Гавриил.

— Что такое любовь? — спросил Бог.

Архангел, пожав плечами, ответил:

— Не ведаю.

Бог подошел к мужчине, прикоснулся к его плечу своею старческой рукой и стал просить:

— Человек, научи меня этому — научи меня любить.

Мужчина даже не обратил внимания на Бога и продолжал смотреть в глаза любимой женщины — своей жены, матери своего ребенка.

Всевышний рассердился и назидательно сказал:

— Человек! Значит, ты не хочешь научить меня любить? За это ты попомнишь меня! С этой минуты будешь стареть. Каждый год жизни пусть уносит по капле твою молодость, силы и любовь. А я приду через пятьдесят лет и посмотрю, что останется в твоих глазах.

Через пятьдесят лет пришел. Глядит: вместо куреня стоит, как невеста, беленькая хата, на пустыре вырос сад, украшенный плодами, на ниве золотом колосится пшеница, сыновья косят ее, дочери лен дергают и связывают в снопы, а внуки на лугу играют. У хаты на завалинке сидят дедушка и бабушка, смотрят то на утреннюю зарю, то в глаза друг другу. И увидел Бог в глазах мужчины и женщины красоту, но более прекрасную, более могучую, вечную и неодолимую. В глазах Бог увидел не только любовь, но и верность и преданность. Разгневался Бог, закричал:

— Мало тебе, человек, старости! Так помирай же ты в муках, в грусти, в печали и в своей любви иди в землю, превращайся в прах и тлен. А я приду и посмотрю, во что превратилась твоя любовь.

Пришел через пять лет. Видит: сидит мужчина над могилой жены, глаза у него хоть и грустно-печальные, но в них еще могучее и непонятнее для Бога светится человеческая красота. И в ней уже не только любовь, не только верность, но и память сердца увидел он. Задрожали у Бога руки от страха и бессилия. Он упал перед мужчиной на колени и стал молить:

— Дай мне, человек, эту красоту. Что хочешь проси за нее взамен.

— Не могу, — ответил человек. — Она, эта красота, достается очень дорого и не каждому смертному. Цена ей велика — смерть, а ты, как говорят, бессмертный.

— Хорошо, дам тебе бессмертие, дам молодость, но только отдай мне любовь.

— Нет, не нужно… Ни вечная молодость, ни бессмертие не сравнятся с любовью.

Схватился Бог за голову и ушел с земли на небо. С той поры Богом на земле стал Человек.

Вот, детки, что такое любовь. Вечная красота добра и преданность людская к человеку, труду и Родине…

Притихшие ребята молчали, а Бойко, смахнув набежавшую слезу, глухо проговорил:

— Пора на ужин. Выходите строиться.

Я тоже уходил взволнованный, со щемящим сердцем и воспоминаниями о Наталье Васильевне. Но мысли постепенно возвращались к моим подопечным подросткам, которых я наблюдал пока только внешне. А что у них в голове, в душе — я не знал. Не знал я, что они думают, что говорят в общении друг с другом. Ведь в межличностных отношениях люди обычно как бы обрабатывают, физически и духовно творят друг друга. А мне было важно знать их духовный настрой, их мысли, самооценки. Для этого надо было не только видеть ребят, но и как бы войти в атмосферу их коллектива и постараться повлиять на них, настроив на правильный путь — имею в виду их отношение к предстоящему участию в диверсиях. Действовать напрямую, в лоб тут было опасно.

По опыту работы с бойскаутами я знал, что формирование особенностей личности подростка во многом определяется памятью детских лет, семейным окружением, общением с матерью, отцом, братьями, сестрами. Подросток помнит, как прошло его детство, кто водил его за руку, носил на закорках, одаривал лаской, наказывал за шалость — все это и многое другое — хорошее и плохое — откладывается в память и органично входит в его разум и сердце, закрепляется в навыках и привычках.

Я помню, с какой гордостью бойскауты рассказывали о своих родных и как в своих поступках старались походить на них. Здесь же были такие же и в то же время не совсем такие подростки, как бойскауты. Здесь находились несчастные, обманутые дети, хилые жертвы войны и семейных трагедий. Я знал, что таких детей воспитывать трудно. А вот оживить и внедрить в их сознание чувство преданности Родине, непримиримость и ненависть к врагу — это я должен был попытаться сделать.

При этом я исходил из того, что именно в семье, школе, детдоме дети начинают свою сознательную жизнь, здесь же у них начинает формироваться мировоззрение и закладываются первые кирпичики личности человека, его первородная духовная чистоплотность. Поэтому я начал знакомиться с подростками, предварительно изучив их биографические данные по заполненным на них анкетам.

Это была весьма трудоемкая и даже изнурительная работа. Ее продуктивности способствовала и обстановка, когда до конца сентября ребят ничем не напрягали, кроме режима, распорядка дня и строевых занятий. Они больше отдыхали и набирали вес. Даже в поезде на пути в Германию, в Гемфурт, мне удалось продолжить изучение ребят. А переезд подростков из-под Минска в Гемфурт был осуществлен по приказу штаба абверкоманды в связи с тем, что Смоленск в конце сентября немцы вынуждены были оставить и Красная Армия начала наступление на Оршу и Витебск.

Теперь, когда я ближе познакомился с подростками, стал сильно сомневаться, что, как только они узнают, для чего мобилизованы, согласятся выполнять диверсионные задания. Да, на словах они будут заверять немцев о готовности их выполнить, а в действительности делать это едва ли будут. У них для этого нет ни цели, ни мотивов. А немцы уже слишком себя дискредитировали в их глазах. У подростков еще сохраняются узы семейного и детдомовского воспитания, преданность родителям, вся та ценностная ориентация, заложенная еще в детстве и детдоме. Почти все они провели детство в крепких трудовых семьях. В беседах они говорили с уважением о родителях и дорожили памятью о них. У всех у них чувствовалось самоуважение, они не утратили еще связь с семьями, с малой родиной и даже с детским домом. Ну разве забыли братья Анатолий и Василий Шпаковы, как с началом войны с гордостью провожали в Красную Армию отца Ивана Осиповича, а сами вместе с матерью и двумя старшими братьями ушли в лес, к партизанам.

В беседе с пятнадцатилетним Сашей Строгановым, уроженцем Смоленской области, я узнал, что родился он в деревне Осиновики в дружной крестьянской семье, а с началом оккупации в 1942 году вместе с отцом и двумя старшими братьями Михаилом и Владимиром ушел в партизанский отряд «Суворов». В июне брат Михаил в бою с карателями погиб, а мать расстреляли немцы. После этого отец, брат Владимир и Саша с разрешения командира отряда решили перейти линию фронта на сторону войск Красной Армии. Но попали в окружение. В бою погибли отец и Владимир, а Саша уцелел и вернулся назад, к партизанам. Но отряда не нашел и тогда направился в свою деревню. По дороге был задержан и вместе с военнопленными красноармейцами отправлен в Белоруссию, под Оршу, в лагерь. Из лагеря бежал, но был пойман, избит и полуживым доставлен в детский дом.

— Ну а в детдоме как жилось? — спросил я.

— В детдоме меня выходили, — отвечал Саша. — Я там окреп, стал учиться, работал в подсобном хозяйстве. Жили дружно, особо не голодали, да и партизаны продукты подбрасывали.

— А здесь, у нас, как ты себя чувствуешь? — поинтересовался я.

— А здесь ничего, ребят много знакомых, друзей. Кормят сытно, не обижают, только к немецкой форме никак не привыкну.

— А родных-то помнишь?

— Ну а как же? Они были добрые, работящие. Холили меня…

Среди набранных подростков были и такие, которые по разным причинам рано лишились родителей, длительное время воспитывались в детском доме и считали его родным, относились к нему с глубоким уважением и доброй памятью. К примеру, Гриша Нурецкий — рано остался сиротой и в течение семи лет воспитывался в детдоме, а Плесенцов Витя с трех месяцев остался без родителей и до войны прожил у тети в Смоленске, когда же немцы выселили ее из квартиры, она поместила Виктора в детский дом.

Особенно тронула меня судьба шестнадцатилетнего Вани Замотаева, крепенького, умного и расторопного подростка. В беседе со мной он рассказал:

— Родился в селе Надеждинка Воронежской области в семье механизатора. Мама запомнилась мне доброй и ласковой, но она сильно болела. И когда мне исполнилось пять лет, умерла. А отец был гулёна, шлялся по девкам, женился на другой женщине и уехал куда-то на Дальний Восток, а меня отдал жить к старенькой бабушке. Она, помню, тогда сказала отцу: «Ну, вот Иван родился и отцу не пригодился». Она была мудрая и строгая, любила ходить в церковь и всегда брала меня с собой. Мне нравилось бывать в церкви, все там было красиво, я с удовольствием слушал церковное песнопение, легко вдыхал благовонье трав. Все прихожане были вежливые, степенные и добрые. Я рано научился читать и с помощью бабушки одолел старославянское Евангелие. В шесть лет она отдала меня в школу и следила за моей учебой, одновременно нагружая работой по хозяйству. При этом всегда наставляла: «Делай все, Ваня, споро, с умом и талантом — как Боженька велит». Но на третий год моей жизни у бабушки она занедужила, с кровати уже не вставала. Я кормил ее, поил настоем трав. Все заботы по хозяйству теперь легли на меня. Бабушка не поправлялась и все говорила: «Время не дремя, пришла пора уходить к Боженьке». Перед кончиной она завещала: «Будь, внучек, добрым, будешь и счастливым». И рассказала христианскую притчу: «Когда Бог создал человека, у него в руках оставался комок глины. Бог оглядел человека и остался доволен своим творением. Тогда Бог спрашивает у человека: «Чего еще тебе не хватает?» Человек отвечает: «Создатель, дай мне счастья, его у меня нет». И тогда Бог вложил в ладони человека оставшийся комок глины и сказал: «Вот твое счастье, твори его сам!» Так что каждый Божий человек, Ванюша, — кузнец своего счастья!»

Когда бабушка преставилась, мой двоюродный брат Ефим Замотаев с моего согласия отвез меня в Минск и поместил на воспитание в детский приемник имени Кирова. Затем был детский дом в городе Борисове, а оттуда меня перевели в детский санаторий «Астрожицкий городок» под Минском, который с началом войны сделали детским домом. Отсюда меня вместе с другими ребятами мобилизовали. За эти пять лет пребывания в детских домах я закончил пять классов и стал пионервожатым.

Я слушал Ваню с волнением, потом поинтересовался:

— Скажи, как тебе жилось в детдоме и чему ты там научился?

Ваня вздохнул:

— Всяко бывало: и холодно и голодно, но жили дружно и интересно. А научили меня там жить и дружить с непохожими людьми.

— Вот мы с тобой непохожие, как ты думаешь, могли бы мы дружить? — спросил я.

Ваня задумался, затем улыбнулся:

— Я вас не понимаю, как мы можем дружить? Вы немецкий офицер, а я ваш подчиненный воспитанник, русский пацан, насильно мобилизованный в немецкую армию, хотя говорили, что берут в Русскую освободительную армию. Разве может быть между нами дружба?

— Все так, Ваня, но я тоже русский, крещеный, волею судьбы, как и ты, ношу эту мышиную шкуру немецкого мундира. Кроме тебя под моей командой находится еще семьдесят пацанов, разных по уму, характеру и прошлой жизни. Сейчас мы едем в Германию, в Гемфурт, где вас будут воспитывать и обучать военным дисциплинам. Там пробудем несколько месяцев. Скажи: на этот срок нужна какая-то организация, порядок, дисциплина не только на занятиях, но и в свободное время?

— Конечно, нужна, иначе ребята быстро могут разболтаться, — заметил Ваня.

— А кроме учебы, — продолжал я, — ребят надо занять чем-то, чтобы их пребывание там не было нудным и не интересным. Ведь у каждого подростка могут быть разные вкусы. Один любит книжки читать, другой в шахматы или в футбол играть, третий, как Бабицкий, представления устраивать. Вот теперь подумай, могу я справиться с этой ватагой ребят без их участия и помощи лишь со своими помощниками и преподавателями. Могу ли я своевременно узнавать настроения и потребности воспитанников? Нет, конечно, потому что ни Бойко, ни Абрамов — никто из них не знают и не улавливают интересы и желания ребят. Значит, среди самих ребят надо иметь авторитетного, признанного, всеми уважаемого моего помощника, который живет среди них, знает их заботы и может помочь мне настраивать их жизнь и учебу. Этот помощник должен быть честным, умным, добрым и наблюдательным. Ему я должен доверять как себе. Мои отношения и общение с ним должны быть взаимно искренними и дружественными. Вот о такой дружбе я и говорил тебе, поскольку ты по всем признакам годишься мне в помощники и я отношусь к тебе с доверием, состраданием и любовью. Как, ты согласен?

— А справлюсь ли?

— Справишься, я буду помогать, давать тебе советы.

— Тогда согласен, — ответил Ваня. Мы пожали друг другу руки и на прощание я посоветовал держать наш разговор при себе, быть самим собой, излишне не выделяться.

Через два дня ребят перевезли в Гемфурт, там уже все было приготовлено Больцем для их размещения. Ребята осваивали охотничью усадьбу, трясли неснятые с яблонь осенние яблоки и с аппетитом поглощали их.

Вечером за рюмкой коньяка вдвоем с Больцем мы обсудили все вопросы жизни и дальнейшей подготовки подростков.

— Опыт у нас уже есть, — начал Больц. — Все обучение будем строить по тем же предметам, что и раньше: подрывное дело, основы разведки, топография, стрелковое оружие, прыжки с парашютом и строевая подготовка. Ребят надо разделить на три взвода по двадцать пять человек и назначить командирами Фролова, Горохова и Ситникова, которые участвовали со мной в операциях против партизан. Люди надежные, знают подрывное дело, разведку и топографию. Я взял сюда еще Абрамова, он будет учить пацанов обращению со стрелковым оружием. Ну а братья Бойко будут по хозяйству, а также помогать врачу и повару Герману.

Распорядок дня оставим тот же. Но меня заботит настроение ребят. В детских домах их, конечно, пичкали советской пропагандой. Но я надеюсь, что в их возрасте взгляды и мировоззрение непрочны и быстро меняются. Поэтому под нашим влиянием и при хорошем материальном обеспечении у них будет прирастать энергия, появится и интеллектуальная любознательность. И нам в конце концов удастся переломить их и нацелить на выполнение наших заданий. В связи с этим, — продолжал Больц, — я хочу отметить банкетом с хорошей закуской и выпивкой приезд школы в Гемфурт и начало занятий. Я выступлю перед ребятами, поздравлю их, расскажу, для чего они приехали сюда и как мы их будем использовать на фронте и в тылу Красной Армии. Я полагаю, что так будет правильно. Пусть они заранее узнают цель, для которой мы их готовим. И пусть постепенно психологически привыкают к этой цели. А за время учебы мы будем фиксировать их умонастроение и неугодных отсеивать. Ты согласен с моим планом?

— Конечно, согласен. Раньше или позже, но посвятить ребят в это надо, — ответил я. — Но у меня к тебе тоже есть план. Я предлагаю заполнить свободное время подростков какими-то развлечениями: играми в футбол, волейбол, шашки, шахматы, домино. Ничего этого, кроме аккордеона, у нас здесь нет. В детдомах у них все это было. Игры будут возбуждать интерес и отвлекать от дурных мыслей и поступков. Я думаю, что все необходимые игры можно закупить в городе, тут денег жалеть не следует. Пацаны без игр не могут.

— Поддерживаю твое предложение. Бери мою машину, деньги я дам, и поезжай в Кассель, закупай что надо, тем более ты там удачно приобрел аккордеон. Кстати, его уже неплохо освоил Бабицкий. Завтра возьми с собой пару пацанов и поезжай, а я займусь организацией банкета.

Назавтра я взял с собой Замотаева и Бабицкого и отправился в Кассель за покупками. Весь день мы ходили по магазинам и по совету ребят закупали по нескольку экземпляров шахмат, шашек, домино. Купили даже небольшой бильярд, футбольные и волейбольные мячи. По просьбе Бабицкого (он заверил меня, что в озере усадьбы полно рыбы) приобрели четыре бамбуковые удочки с рыболовными припасами к ним.

По приезде в усадьбу школы стали выгружать покупки. Ребята с удивлением и радостью заносили игры в помещение и тут же садились играть, а Бабицкий с ватагой ребят отправился с удочками на озеро ловить рыбу.

Через день на веранде начали готовить банкет. Распоряжался тут сам Больц и братья Бойко, а им активно помогал Замотаев с присущим ему темпераментом делателя-влиятеля. Стол накрывался баварскими деликатесами: различными колбасами и ветчиной, овощными салатами и рыбными блюдами. Между двумя тарелками ставилась бутылка шнапса и по нескольку бутылок пива. Наконец ребята расселись и сидели притихшие.

Мы с Больцем вошли на веранду в сопровождении командиров взводов и преподавателей. Ребята встали и после команды садиться Больц поздравил их с приездом и началом занятий и приказал братьям Бойко налить всем шнапс. Налил себе рюмку и начал свое программное выступление.

— Дорогие воспитанники славной, непобедимой немецкой и Русской освободительной армии! — заговорил он. — После приезда сюда, в школу, вы начнете учебу по военным дисциплинам, которыми вы должны овладеть с упорством и старанием. Вам это нужно будет в жизни, чтобы, став мужественными и бесстрашными бойцами, выполнить задания, которые будут вам поручены. Вас научат, как действовать в тылу Красной Армии на железнодорожных станциях по подрыву паровозов взрывчаткой. С этой целью туда, за линию фронта, мы планируем забрасывать вас самолетами, а после выполнения задания вы возвратитесь через линию фронта к нам, где вас будет ждать награда, учеба и хорошие условия жизни. А тот, кто уклонится от выполнения задания, будет строго караться. Надеюсь, что таких трусов среди вас не найдется и вы с честью выполните наши приказы. А теперь я хотел бы выпить вместе с вами за начало учебы.

Ребята выпили, с непривычки морщились и начали охотно закусывать. Затем Фролов предложил тост за начальника «Буссарда» и преподавателей. Когда мы с Больцем уходили, ребята под влиянием выпитого оживились, заставили Бабицкого играть на аккордеоне. А затем стали слышны их голоса. Пели они свои песни, в том числе партизанские, но меня тронула песня про орленка, которую вдохновенно и с затаенной грустью пел Вячеслав Бабицкий. Особенно растрогали меня слова этой песни: «Не хочется думать о смерти, поверь мне, в шестнадцать мальчишеских лет…»

Проводив Больца домой, на квартиру в Кассель, я поднялся к себе, взял гитару и сел у открытого окна. С веранды слышались голоса ребят, а затем полились из аккордеона пронзительно-щемящие звуки полонеза Огинского «Прощание с родиной». Из леса в окно тянуло прелой осенней листвой, звучала божественная мелодия полонеза. Увядание природы и волнующие звуки музыки навевали тоскливые мысли о моей дальнейшей неясной судьбе.

Как и Бабицкому, не хотелось думать о смерти, поверь мне, и в моих сорок с лишним лет, мне трудно было что-то загадывать о себе здесь, в глубине Германии. Чтобы как-то отвлечься, я тоже запел под гитару, как бы под настроение: «Тоскует сердце к тебе вернуться, душой усталой, незабвенная Русь, даришь сегодня любовь другому, и все как прежде о тебе я томлюсь».

Умом я понимал, что мне трудно вырваться отсюда до тех пор, пока Красная Армия не разобьет военную машину Гитлера. Без этого сам нацистский режим не рухнет. А для этого нужны не только сила и мастерство, которые у Красной Армии были, но и время, по правилам военного искусства не меньше года, потому что у немцев еще достаточно сил, порядка и организованности, чтобы обороняться.

Пока же я видел свою задачу, свой долг перед Родиной, перед Красной Армией в том, чтобы всеми возможными мне средствами помешать абверу в его планах. И тут мои мысли возвращались к близким моему сердцу подросткам.

Да, они были разные по внешности, интеллекту, темпераменту, но, знакомясь и общаясь с ними, я обнаруживал у них нечто общее, ценное качество, которое их роднило и делало похожими. Я видел, что все они пребывают в том возрасте, когда у них происходит перестройка организма, расширяется круг интересов, более широким становится общение и со взрослыми, и со сверстниками. Трудности военного времени способствуют росту взаимопомощи, душевной близости, доверию, откровенности. И наконец, рождается истинная, уже недетская дружба, которая позволяет им осознавать накапливаемый опыт, обеспечивая взаимную поддержку в сложных житейских ситуациях. Все это — и усилия воспитателей — сделало из них спаенное единым укладом и нормами детдомовское товарищество, закаленное одинаковой судьбой и принадлежностью к одному коллективу, в котором росла и мужала личность каждого.

Видимо, благодаря стараниям и детдомовских воспитателей были заложены у ребят не только советские, но и, по существу, христианские морально-нравственные ценности — такие, как доброта, взаимовыручка и крепкая дружба, способность быть воспитуемым, хранить в душе веру и патриотические чувства к Родине.

Такими мне казались мои мальчики. И я верил им. А какое у них настроение, что они думают, как настроены их умы, теперь, после того как им стало известно об истинной цели их использования для совершения диверсионных актов, я не знал. Не известно мне было и то, как они поведут себя после приземления в тылу Красной Армии: будут выполнять задание или не станут этого делать? Конечно, я допускал, что различные посулы и обещания, а также угроза репрессий со стороны абвера, дополненная нажимом преподавателей во время занятий, — все это может подорвать у некоторых ребят веру в свою Родину, засорить их сознание, внушив мысль о необходимости выполнить задание. Такая вероятность не исключалась, и я должен был ее не допустить. Но действовать следовало осторожно, конспиративно, тонко, не засвечиваясь перед немцами и их агентурой. Но как? Как донести до мальчиков свои мысли о верности Родине, о невозможности для них выполнять задания абвера? Об этом я мучительно размышлял, рассчитывая на помощь Вани Замотаева.

После банкета ребята освоились и продолжали жить и учиться по распорядку дня. Как-то после зарядки ко мне подошел Вячеслав Бабицкий вместе с группой ребят.

— Господин обер-лейтенант, — обратился он, — Нельзя ли проведение физзарядки поручить Замотаеву вместо Абрамова? В детдоме Замотаев занимался с нами, и мы привыкли к нему. Абрамов бывает груб и с похмелья ругает нас матом.

— Хорошо, я подумаю и поговорю с Замотаевым, — ответил я Бабицкому.

В течение нескольких дней я наблюдал, как Абрамов проводит физзарядку, и убедился в том, что его надо заменить. Абрамов был законченным алкоголиком, спившимся в карательных операциях против партизан. Физически крепкий мужик с мясистым лицом и похмельными мешками под глазами, он был груб с ребятами и не вызывал у них симпатий. Он относился к тем истым пьяницам, которые никогда не бывают ни совсем трезвыми, ни совсем пьяными. В разговоре со мной он даже обрадовался, что я собираюсь освободить его от проведения зарядки, заявив, что она для него муторное занятие. «Лучше я основательно займусь строевой подготовкой», — добавил он.

Вечером, после ужина, я вызвал на беседу Замотаева. Он вошел как всегда деловито шустрый, четко представился и сказал:

— Я вас слушаю, господин обер-лейтенант!

— Ваня, я уже просил тебя называть меня по имени и отчеству. Ведь ты не рядовой воспитанник, а мой помощник. Так мы с тобой договорились? Или что-то изменилось после нашего разговора? Тогда скажи, как ты относишься ко мне сейчас?

— Как все ребята, — ответил Ваня.

— А конкретно? — спросил я.

— Ненавидят!

— Почему? — вопрошал я.

— Потому что любят! — горячо заявил Ваня. — Любят за русскую душевную доброту, а ненавидят за немецкий мундир и немецкое звание.

— Ну, ты, Ваня, мудр, как о тебе отзывается Василий Бойко.

— Что ж, какой есть, такой и есть. Вы уж извиняйте меня за откровенность, Юрий Васильевич, — тихо проговорил Ваня.

— Извинять тебя не за что, а вот благодарить надо. Мы с тобой и дальше должны быть взаимно искренними и откровенными. А что касается мундира, то он и у меня, и у тебя, да и у всех ребят. Но это временная одежда. Главное — сохранить дух и верность Родине, война не вечна… А теперь поговорим о деле. Ребята просят, чтобы ты проводил с ними физзарядку вместо Абрамова. Как ты на это смотришь?

— А так и смотрю: раз просят — значит, надо. Я согласен.

— Ну вот и хорошо, что ты согласился, опыт у тебя есть. Завтра, после подъема, я объявлю об этом. А сейчас я хотел бы тебе посоветовать: постарайся, чтобы зарядка не была лишь нудным и однообразным маханием руками и ногами. Только продуманно целесообразные упражнения помогают организму быстро перейти от сна к рабочему состоянию. Советую для пользы практиковать так называемые нелюбимые упражнения. Что это такое? Если в разнообразных комплексах ты находишь такие упражнения, которых ты — сознательно или подсознательно — стараешься избегать, значит, это и есть именно то, что тебе и ребятам особенно полезно. Механизм здесь такой. Сначала от нелюбимого упражнения ты после зарядки почувствуешь мышечную боль — это значит, ты напряг ту мышцу, которая до этого гуляла и дряхлела. А после напряжения она не только быстро восстанавливается, но и наращивает новые клетки и волокна. И тело начинает радоваться и петь. Продуманное движение, Ваня, — это жизнь.

Назавтра, после подъема, всех ребят собрали на веранде. Я поприветствовал их и заявил, что задержу ненадолго.

— С сегодняшнего дня, — начал я, — по вашей просьбе физзарядку будет проводить ваш товарищ — Иван Замотаев. Прошу вас подчиняться ему, уважать и жаловать его. О важности и пользе зарядки следует помнить всем вам. Она закладывает не только бодрость и физическое здоровье, но и нравственную силу духа и веры, чтобы сопротивляться всему вредному вам. Зарядка делает движения вашего тела красивыми и гармоничными, учит правильно ходить, быть стройным и ловким.

Когда-то, еще в царской армии, у меня был командир — человек пожилого возраста. Спускаясь по лестнице, он никогда не держался за перила. Он всегда выглядел молодцевато стройным и подтянутым. Попробуйте поступать так и вы. Забудьте сутулость, держите голову прямо, разверните плечи. Зарядка для вас должна войти в привычку, потому что она — основа движения и здоровья… Как вы думаете, почему царь зверей долго не живет? Потому, что он ленив и спит по 20 часов в сутки. А пищу ему добывает в основном львица. Со временем она начинает им пренебрегать. Лев тощает, стареет. И тогда подросший львенок-царевич изгоняет одряхлевшего царя из стаи. Так что советую не уподобляться льву.

Ребята оживились, повеселели, отправились на зарядку.

Забота о милых моему сердцу ребятах на время отвлекала меня от грустных мыслей. Но когда, гуляя по усадьбе, я подходил к молодой березке, она воскрешала далекую Россию и видение любимой женщины. Осенний ветер, раздевая березку, срывал с нее карминно-бронзовые листочки и, обнажая ее, выстилал под ней золотистый ковер. Своим грациозным станом березка напоминала счастливую и покорную невесту, стоявшую в ожидании чего-то нового и неизведанного. Окутанная радужно-блестящей на солнце алмазной паутинкой, она похмельно пленяла мою душу… После таких прогулок я возвращался к ребятам бодрый, в приподнятом настроении.

Жизнь в школе шла по заведенному распорядку. И только после тренировочных прыжков с парашютом я стал замечать, как изменяется поведение ребят. Почему-то они стали вялыми, ходили угнетенно-притихшие, мало ели и меньше занимались играми. И молча, с необъяснимой грустинкой в глазах слушали печальные мелодии аккордеона Бабицкого. Соблюдая конспирацию, я не мог напрямую выяснять у ребят их настроение и тем более разговаривать об этом с кем-либо из сотрудников школы. Вся надежда была на Замотаева.

После обеда мы с Ваней вышли прогуляться — беседовать у меня в комнате было опасно, могли подслушать.

— Как дела? Какое настроение? — спросил я у молчавшего Замотаева.

— Настроение у меня, да и у всех ребят, поганое, — выпалил Ваня.

— Почему?

— Потому, что после прыжков немцы всерьез захотят из нас сделать диверсантов. Вначале мы думали, что ребят мобилизуют действительно служить воспитанниками. А когда на банкете Больц проговорился и обман вскрылся, мы узнали, что нас готовят для диверсий против Красной Армии. Вот ребята и решили: дураков среди нас нет… Раньше мы надеялись, что после освобождения Смоленска Красная Армия быстро добьет немцев. Но не получилось. А сейчас, Юрий Васильевич, где наши застряли?

— Сейчас, Ваня, линия фронта проходит перед Оршей и Витебском, а Красная Армия готовится освобождать Белоруссию и Польшу.

— А что же нам делать? Может еще повезет? — сокрушался Замотаев.

— Нет, Ваня, везет лишь в карты и в рулетку, а в нашей ситуации многое зависит от каждого из нас. Паниковать пока рано. Давай рассудим. Вот ты прыгнул с парашютом, приземлился, сложил парашют и отправился к инструктору Фролову докладывать ему, что все в порядке. А когда тебя забросят в тыл Красной Армии и ты на родной земле оказался? Ты свободен. Для немцев ты теперь недосягаем, неуязвим. Для наших — неизвестен. И ты должен сделать выбор, куда идти: искать ли железнодорожную станцию и выполнять задание абвера или прийти в первую попавшуюся воинскую часть Красной Армии, откуда тебя направят в советскую военную контрразведку и где ты доложишь все о себе и о заброшенных в тыл Красной Армии ребятах. Тем самым ты, Ваня, предотвратишь грозящую Красной Армии опасность. Поверь, ты будешь не первый и не последний кто так поступит.

В начале сентября немцы забросили в тыл Красной Армии двадцать девять таких же подростков-диверсантов, которые обучались здесь, в этой школе. Хотя на словах все они заверяли немцев, что готовы выполнить любое их задание и вернуться с честью назад, но прошло почти три месяца и ни один из них так и не возвратился. Я уверен, что все они обманули немцев, отказались совершать диверсии и пришли к своим, потому что сохранили преданность Родине и свои неподкупные сердца. Я, как патриот своей Родины, очень хотел бы, чтобы и ты и все твои товарищи поступили так же, как те двадцать девять истинных патриотов. Как это сделать? Ты уже знаешь. А другие? Ведь я не могу их напрямую, в лоб, агитировать. А вдвоем, с твоей помощью мы бы могли незаметно, скрытно от немцев сориентировать ребят, как им следует действовать. Так, Ваня, ты согласен?

— Я согласен. Можете рассчитывать на меня! — с жаром заявил Ваня.

— В разведке, Ваня, есть железное правило конспирации: «Ешь пирог с грибами, а язык держи за зубами».

— Это мне знакомо, — прервал меня Замотаев, — когда в детдом наведывались партизаны и привозили трофейные продукты, то наши воспитатели наставляли нас — ни гугу. Не болтать! «Соблюдайте конспирацию!» — требовали они.

— Поэтому будь осторожен, сдержан в разговорах, особенно с преподавателями и сотрудниками школы. Все они докладывают о вас Больцу. Доверяй только тем товарищам, которым веришь как себе. Да и их проверяй. Помни, подростки подвержены внушению и, запуганные немецкими угрозами, могут стать и малодушными и трусливыми. Есть и такие, у которых психика еще не прочная, не устоявшаяся. Они могут безрассудно стремиться к самоутверждению, когда у них еще не выработано представление, барьер между рискованным и не рискованным поведением. Им нередко кажется, что здоровье и жизнь — это недорогая цена за свое любопытство. И я опасаюсь за таких. Сумеют ли они самостоятельно, без помощи извне преодолеть свою нерешительность? Так вот наша задача, Ваня, помочь им.

— Юрий Васильевич, конечно, из семидесяти воспитанников кто-то может оказаться и малодушным и нерешительным. Но как вожатый я ручаюсь, что больше половины ребят по-звериному ненавидят фашистскую немчуру за горе, которое она принесла нам! А тех, кто еще сомневается, запуган угрозами, мы сумеем убедить и сагитировать на нашу сторону. Ведь я их хорошо знаю и понимаю. Все мы, в том числе и они, набраны и вышли из одной среды, из организованной красногалстучной жизни, где главную клятву — жить, учиться и бороться — давали все. Многие ребята, как и я, сберегали свои красные галстуки и сохраняют веру в нашу победу.

Заканчивая нашу беседу, мы подошли к моей любимой березке и притихли, очарованные этим даром природы.

— Любота! — тихо проговорил Ваня. — Неспроста немцы ставили кресты из березки на могилах своих погибших солдат. Вся местность вокруг Минска утыкана ими — красота и жуть. Кресты, как солдаты, стоят в строю.

После разговора с Ваней я возвращался в приподнятом настроении, почувствовав что-то теплое, что исходило от Замотаева ко мне. Помню, тогда у меня впервые возникла идея усыновить этого паренька. Это обрадовало бы его и скрасило мое горестное одиночество. Да и мне легче было бы вдвоем с Ваней срывать авантюрные планы немцев в отношении остальных подростков. А о дальних планах я не задумывался. С этой мыслью, точно чем-то обогащенный, я и уснул и спал без обычно сумбурных сновидений.

В декабре вернулся Больц, довольный и радостный — абвер восстановил его в прежнем звании капитана. Он от души поздравил и меня с присвоением мне такого же звания. Я доложил ему, что занятия в школе идут нормально, ребята сделали по одному тренировочному прыжку с парашютом.

— Все прошло без происшествий. По просьбе ребят я только заменил Абрамова, а вместо него для проведения утренней зарядки назначил воспитанника — пятнадцатилетнего Ивана Замотаева, который еще в детдоме проводил с ними эти занятия. Парень он толковый, душевный, жадный до работы и занятий, среди ребят поддерживает дисциплину и порядок и во всем помогает мне. Я к нему привык и чувствую себя с ним спокойным и уверенным. И хочу его усыновить — он круглый сирота, с 8 лет скитался по детским домам. Думаю, он бы скрасил мою холостяцкую тоскливую жизнь. Ты поддержишь мою просьбу? — поинтересовался я у Больца.

— Я-то поддержу, а вот в штабе абверкоманды — не знаю. Ты напиши подробный рапорт, а я доложу начальнику команды. В штабе могут возразить: мол, он вышел из детдомовской красногалстучной атмосферы и, наверное, заражен коммунистическим духом.

— Фриц, ты же знаешь, что красный галстук — это цвет не столько коммунизма, сколько романтизма, это пламя костра, зарниц, походов, — возразил я Больцу.

— Кстати, в конце месяца, — заметил Больц, — из Берлина к нам с проверкой приезжает работник абвера майор Шульц. Ты, Юра, посоветуйся и с ним. Он влиятельный офицер. Пока же нам надо готовиться к встрече и подтянуть пацанов, — добавил Больц.

Через две недели приехал майор Шульц, подтянутый, лет сорока пяти офицер. Шульц сначала был немногословен, сдержан в оценке событий на фронте и при всем усталом пессимизме старался выражать немецкую самоуверенность и некую надежду. О своей миссии и полномочиях контролера говорил телеграфно, заявил, что приехал под давлением, которое на абвер оказал штаб группы армий «Центр» и персонально генерал Модель. Они стремятся сконцентрировать все силы вермахта и приданные им абверкоманды и группы. Поэтому мне приказано выяснить, готова ли «Особая команда Гемфурт» к диверсионным операциям в тылу русских, и, если готова, передислоцировать ее в тылы вермахта, в Польшу, под город Конин, в качестве резерва командования.

После нескольких рюмок коньяка и обильной закуски Шульц взбодрился, посвежел, стал говорливым и откровенным. На вопрос Больца, какова ситуация сейчас на Восточном фронте и каковы планы, по данным военной разведки, на весенний и летний период 1944 года, Шульц хотя и пространно, но здраво ответил:

— Наше положение к концу 1943 года стало критическим и напоминает говно с перцем (Drek mit Pfeifer). Главная задача командования вермахта состоит в том, чтобы собрать все силы и распределить их так, чтобы выстоять там, где противник будет наносить новые удары. А где он будет наносить эти удары, толком никто не знает, и ничего определенного сообщить командованию абвер не может, потому что у нас нет агентуры в штабах русских. Да, есть один источник в Москве, в Ставке, но и тот, как нам кажется, работает с нами под контролем русской разведки. Радиоперехват, который снабжал нас обильными разведданными, сейчас ограничен только тактическим войсковым масштабом. Да и то мы получаем крохи, так как русские в войсках перестали болтать по радиосвязи и научились строго соблюдать скрытность управления войсками. А их радиосвязь в звене штаб фронта — армия — Ставка хорошо защищена и оказалась для нас непроницаемой. Короче говоря, первый отдел абвера во главе с генералом Пиккненброком вместе со своей фронтовой структурой, по заявлению шефа абвера адмирала Канариса, оказались не на высоте и не сумели переиграть русских. Ставка и штаб Верховного командования вермахта не имеют четкого плана кампании на лето 1944 года и не знают, где русские нанесут главный удар. И тем не менее, проанализировав все данные и обстановку на Восточном фронте, абвер в своем аналитическом докладе пришел к выводу, что русские наиболее вероятно будут наступать летом в Белоруссии — они хотят ворваться в Польшу и оттуда нацелятся на Германию, чтобы закончить войну в Берлине. Однако штаб и командование, как всегда, пошли на поводу у фюрера, который заявил, что он лучше потеряет белорусские леса, чем румынскую нефть. Поэтому главный удар Красной Армии якобы надо ждать на юге, против группы армий «Юг» и «Северная Украина». Для отражения этого удара туда перебрасывается сейчас восемнадцать танковых и гренадерских дивизий вермахта, в то время как в Белоруссии, в группе армий «Центр», оставляют лишь 9-ю и 4-ю армии пехоты и только одну-единственную танковую дивизию. Глупое и недальновидное решение, — горестно заметил Шульц и добавил: — Штабные генералы воображают, что русские не заметят такой массовой переброски войск, не поняли еще, что их разведка с помощью партизан и подполья знает все, что делается у нас в тылу.

Учитывая, что силы группы армий «Центр» ослабляются, абвер считает, и в этом нас поддерживают генерал Модель и его штаб 9-й армии, эффективным подспорьем войск вермахта может стать расширение диверсионных операций против русских. Цель — уничтожение и запугивание войск противника. Что подтверждает и наш опыт ведения войны. Вот с такой миссией я и прислан к вам…

После выпитого Шульц отяжелел и отправился отдыхать.

В связи с приездом контролера, который непременно захочет встретиться с ребятами и будет выяснять их готовность выполнить задание, я решил предупредить Замотаева и поговорить с ним об усыновлении. Вечером, перед отбоем, я пригласил Ваню прогуляться.

— В школу приехал ответственный офицер абвера, — начал я разговор. — Будет посещать занятия, беседовать с вами, интересоваться вашим настроением, чтобы сделать вывод, насколько вы готовы к выполнению задания. А затем свое решение доложит начальству. Если он решит, что вы готовы и согласны задание выполнить, то, вероятнее всего, всех вас перебросят ближе к фронту, скорее всего, в Белоруссию или в Польшу, а оттуда — в тыл Красной Армии.

В связи с этим я хотел бы услышать твое мнение: как сейчас настроены ребята? Что будут отвечать этому офицеру на его вопросы о своем намерении выполнять приказ?

— Юрий Васильевич, почти все ребята будут отвечать одинаково: «Да, мы готовы и согласны выполнить задание». На самом же деле никто из них, точнее, большинство ребят, с которыми я уже говорил, никакого задания немцев выполнять не будут. Но есть и такие — их человек 10–12, которые хотят вообще отказаться лететь в тыл Красной Армии и совершать там диверсии. Правда, эти боятся репрессий, ищут аргументы для отказа. Но, как видите, есть и такие.

— Надеюсь, Ваня, ты понимаешь, что тебе придется аккуратно, без митинга, еще раз поговорить с каждым и сориентировать их, что подготовка здесь, в школе, заканчивается, и немцы, вероятно, перевезут всех ребят в Польшу. А что касается тех, кто наотрез хотят отказаться, то посоветуй им требовать от немцев обеспечить их советскими документами, удостоверяющими личность. Если, мол, такими документами нас не снабдите, то мы не полетим. Иначе без документа нас на любой станции задержит первый же патруль. Имей в виду, сделать такие документы и снабдить ими ребят немцы не в состоянии. Скажи ребятам, пусть упор делают на это.

— Юрий Васильевич, вы не беспокойтесь, я сделаю все так, как вы советуете. Если надо будет, я вовремя сообщу вам о трудностях. Вы только сами будьте осторожны, без вас нам тяжко придется.

— И еще, о чем я хотел с тобой, Ваня, посоветоваться. Ты, наверное, понял, что я ценю и люблю тебя не только как помощника, патриота, но и как сына. Мы с тобой одиноки и волею судьбы встретились в этой мясорубке войны случайно. И я хотел бы с тобой быть вместе, что бы ни случилось. Уберечь, спасти себя и тебя.

Этого мы можем добиться только, если будем вдвоем. Поэтому я хотел бы усыновить тебя!

— А это возможно? — спросил Ваня.

— Я очень хочу этого и постараюсь добиться, если ты согласен.

— Ну что ж, для меня это счастье — иметь такого отца, хоть и приемного. Об этом можно только мечтать, — от души сказал Ваня.

— Знаешь, я так понимаю жизнь, родить сына или дочь — еще не значит стать отцом. Высшая мера отцовства — это любовь и дружба, которые могут быть только между близкими людьми. Отец в жизни не тот, кто породил тебя, а тот, кто воспитал из тебя достойного человека. Тебе, Ваня, посчастливилось, что ты рано попал к бабушке, а затем — к хорошим воспитателям в детдоме. Значит, ты согласен?

— Конечно, согласен!

— Тогда я начну оформлять документы…

На этом мы расстались. Уходил я, как и Ваня, радостный, потому что по опыту знал — каждый мальчишка хочет иметь такого взрослого отца или друга, который не только бы всегда поучал и говорил нет, нельзя, но и почаще говорил — можно! К таким мальчишкам я относил и Ваню.

Через неделю Шульц закончил ревизию школы и сделал заключение, что подростки профессионально готовы к выполнению задания:

— Они окрепли физически и психологически, пора их передислоцировать ближе к фронту, в тылы группы армий «Центр».

К этому времени я написал пространный и аргументированный рапорт об усыновлении моего помощника Замотаева Ивана Ильича и присвоении ему звания фельдфебеля Русской освободительной армии. Больц поддержал меня и рапорт завизировал. Ознакомившись с рапортом, Шульц заметил:

— Благородно и похвально для кадрового офицера абвера. Я возьму ваш рапорт с собой в Берлин и буду поддерживать. Уверен, что решение будет положительным. В канцелярии оформят приказом, внесут изменение в ваше личное дело, а выписку из приказа и новые удостоверения вам и Замотаеву почтой вышлют в штаб абверкоманды, в город Конин, туда же вы переедете вместе со школой — там сейчас готовят помещение в одном из польских монастырей.

В январе ребят со всем их имуществом, с играми и преподавателями перевезли в Польшу, в местечко Бишевсфельд, в 10 километрах от города Конин. Школа разместилась в добротных помещениях католического монастыря. Место мне показалось привольным — все ближе к Родине, утешал я себя.

Первые недели ребята осваивались, обживались, а затем продолжились занятия.

Вскоре из Конина приехал начальник 203-й абверкоманды, подполковник Арнольд с начальником своего штаба. Он привез выписку из приказа об усыновлении Замотаева, новое удостоверение личности мне с капитанским званием и фельдфебельские погоны Ивану. Арнольд приказал вызвать Замотаева, поздравил его и вручил погоны. Затем расселись за приготовленный Больцем стол и, поднимая бокал, Арнольд предложил тост за усыновление и за начало новой операции. Он сообщил, что через неделю по приказу штаба 9-й армии «Буссард» должен быть готовым забрасывать в тыл Красной Армии подростков с диверсионными заданиями.

— Вы готовы? — обратился Арнольд ко мне и Больцу.

Больц молчал, а я не выдержал и стал возражать.

— Господин подполковник, я просил бы вас не спешить с проведением операции, выслушать мои аргументы и доложить их командованию армии. Забрасывать сейчас подростков в тыл Красной Армии бесполезно, никакого эффекта мы не получим. На улице зима, начались морозы, снежный покров довольно большой и с каждым днем увеличивается. Подростки не одеты и не обуты в зимнюю одежду и обувь. Будучи сброшенными в лес или поле в летней экипировке, они замерзнут и будут стремиться не к выполнению задания, а к тому, чтобы где-то и как-нибудь согреться.

— Если подростки будут мыслить и думать только о тепле, — прервал меня Арнольд, — значит, вы не подготовили их мышление к исполнению приказа. А они должны делать то, что мы им вложим в головы. Мышление у нас, в абвере, должно присутствовать только в отдаче и в исполнении приказа. А начало операции — это приказ, и мы обязаны его выполнить.

— Я согласен с вами, господин подполковник, приказ надо выполнять. Но в данном случае мы не сможем его выполнить и никакой поддержки вермахту не окажем. Я пережил под Москвой зиму 1941 года и видел мучения наших обмороженных солдат. Но это были взрослые, стойкие гренадеры, а здесь, у нас, по существу, еще дети. Поэтому я предлагаю операцию отложить до теплого времени. Тем более что фронт стабилизировался и вермахт прочно удерживает позиции у Витебска и Орши, преграждая Красной Армии путь в Белоруссию. Ее войска сидят в обороне и еще не оправились от летне-осенних боев.

Арнольд и его начальник штаба глушили коньяк и были до омерзения пьяны. Заплетающимся языком Арнольд твердил:

— При всех ваших аргументах я обязан и требую от вас выполнения приказа.

— А я не могу его выполнить, — отвечал я повышенным тоном, — потому что результат будет нулевой.

— Тогда, — хрипел Арнольд, — я отстраняю вас от операции и должен наказать!

— Поступайте, как вам угодно и выгодно! — бросил я в хмельном угаре, после чего встал и вышел из комнаты.

Одевшись, я решил прогуляться на морозному воздуху, чтобы остыть от неприятно острой полемики. На улице меня охватило радостное ощущение русской зимы. Опушенные седым морозом монастырские липы мирно дремали в алмазных блестках инея. Сквозь застывшие в серебряном кружеве ветки выглядывал с небосклона полный месяц и расстилал по белым холстам снега причудливые светотени. Было вольготно и тихо. Я упоенно шагал по аллее, вслушиваясь в аппетитный снежный хруст под ногами.

Конечно, я понимал, что в разговоре с шефом допустил горячность, — это в абвере не принято и считается служебным грехом. В то же время у меня выплеснулась вся накипевшая ненависть по поводу гнилых нацистских порядков и солдафонской психологии абвера. Зная хорошо стиль его работы, идеологию его работников, у которых всегда преобладает традиционно слепое подчинение приказу, страх не выполнить его, я должен был учитывать это и действовать более гибко. Но не получилось. Видимо, слишком велико было у меня стремление сберечь ребят для Отечества. Тем не менее предстоит еще бороться и надо себя поберечь — Родине я еще принесу пользу.

Вернувшись к себе, я осмотрел свою одинокую комнату, взял гитару, и невольно всплыла мелодия романса на слова Ивана Бунина:

Что напрасно мечтать!

Кто на песню откликнется?

Каждый слышит в ней только свое.

Пусть же сердце скорей с одиночеством свыкнется —

Все равно не воротишь ее!

И тут я вспомнил, что теперь не одинок — у меня есть сынок, мой умница Ваня. На душе сразу посветлело, и я решил завтра же переселить его к себе в комнату. Тем более что надо было выяснить настроение ребят и сориентировать Ваню об изменении обстановки. Но на следующий день в школу прибыл офицер из штаба абверкоманды и вручил мне выписку из приказа, подписанную начальником. В ней говорилось: «За допущенный проступок по службе капитана Ростова-Беломорина Юрия Васильевича временно отстранить от должности и направить в лагерь «Утрата». Подпись: подполковник Арнольд».

Я понял, что это наказание за бурный вчерашний разговор и мой отказ от проведения операции и переносе ее сроков на теплое время года. О решении Арнольда я доложил Больцу, который только развел руками и проговорил:

— Юра, в своих суждениях ты не совсем не прав. Я думаю, что Арнольд не так глуп, чтобы зимой начинать операцию, и я уверен, он будет докладывать в штабе 9-й армии о переносе ее сроков. А что касается наказания тебе, то это временный гнев затронутого самолюбия шефа. Такими опытными офицерами, как ты, не разбрасываются, я тебя в лагере буду навещать, мы с тобой еще поработаем.

Я сказал Больцу, что возьму с собой сына Ваню Замотаева, чтобы скрасить скуку и одиночество.

— Конечно, конечно, бери, это твое право, — согласился Больц.

Я вызвал Замотаева, мы погрузились в машину и через час вместе с офицером прибыли в городок Ласк, где в казармах старой польской армии размещался лагерь под названием «Утрата».

В структуре военной разведки и контрразведки сюда направлялись проштрафившиеся завербованные агенты, больные, инвалиды, офицеры для исправления, проверки благонадежности и лояльности немцам.

Нас принял начальник лагеря, бывший гвардейский полковник царской армии, воевавший на Северо-Западном фронте, а затем в армии Юденича, Николай Александрович Сергеев. Я представился и представил Замотаева. Познакомившись с моими документами, он сказал, что ему уже звонил начальник абверкоманды и просил принять меня на временную работу. Внимательно вглядываясь в мое лицо своим цепким взглядом, Сергеев спросил:

— А вы не сын полковника Ростова-Беломорина Василия Ивановича?

— Родной и единственный сын, — ответил я.

Сергеев мгновенно встал, подошел ко мне, взял за руки и взволнованно заговорил:

— Как же, как же, я знал вашего батюшку, воевали вместе, отличный воин, интеллектуал и патриот России. Я помню, что в бою под Петроградом он повел пешую сотню казаков в атаку, был тяжело ранен, но дальнейшей судьбы его не знаю.

— Я отвез его в госпиталь в Таллин, и там он умер, — ответил я.

— Жаль, большого дара был человек. Царство небесное! — с сожалением проговорил Сергеев. — Ну а вас, как и меня, судьба забросила сюда бороться за Россию. Давайте, хоть и временно, поработаем вместе. Здесь не по воле согнаны сливки Красной Армии. Они имеют опыт тяжелых боев с немцами, прошли муку лагерей, их психика надломлена в плену, а воля к жизни не утрачена, хотя Сталин и окрестил их изменниками. От безысходности и тоски по Родине они пьют по-черному и стараются бежать. Вас устроит должность моего помощника по режиму и охране лагеря? Вам будут подчиняться караульная рота и два контрольно-пропускных пункта. Главная ваша задача — усилить режим и снизить побеги и дезертирство добровольцев.

— Господин полковник, я с благодарностью принимаю ваши предложения и буду стараться быть достойным вашего доверия, — искренне ответил я.

— Очень рад встрече с вами и приглашаю вас на чашку чаю вечером. А пока я представлю вас моему заместителю, начальнику штаба подполковнику Михельсону, тоже бывшему офицеру царской армии. Он покажет ваши апартаменты, поставит вас и сына на все виды довольствия. Кстати, у нас хорошая мастерская, там надо пошить зимнюю форму и обувь вашему сыночку.

Вячеслав Эдуардович Михельсон сам повел нас с Ваней показывать квартиру, где мы и разместились. Квартира была из двух комнат с удобствами, обставлена скромно и сохраняла аромат табака, водки и пота прежних обитателей.

После обеда мы с Ваней вернулись домой и до сумерек отдыхали. Уснуть я не мог, беспокоили мысли о подростках. Я спросил у Вани:

— Скажи, в каком настроении ты оставил ребят, когда мы с тобой уезжали в Ласк?

— Ребята догадываются, что их скоро отправят на задание. А настроение у них разное: некоторые сумрачны и побаиваются зимы, а такие, как Семенов, Бабицкий, Градович и другие, — а их большинство, — ждут быстрейшей встречи со своей Красной Армией. А есть и такие, которые обязательно откажутся даже лететь на задание без документов. Так что, Юрий Васильевич, по вашему совету я почти со всеми успел поговорить. Дела у нас с вами не так уж плохи, уверен, что ребята нас не подведут…

Зимнее солнце лениво скрывалось за горизонт зубчатого леса. А на стеклах окон стали вырисовываться морозные вензеля узоров.

— Спасибо, Ваня, утешил и обрадовал ты меня. Мы с тобой еще поборемся.

Расчувствовавшись, я взял гитару и, перебирая струны, стал подыгрывать на старые армейские стихи:

Как все вокруг сурово и снежно,

Как этот вечер сиз и хмур!

В морозной мгле краснеют окна нежно

Из армейских нищенских конур.

Ночь северная медленно и грозно

Возносит косное величие свое.

Как сладко мне во мгле морозной

Нам незнакомое жилье!

Выслушав слова песни, Ваня заметил:

— Не надо грустить, Юрий Васильевич, мы вместе еще повоюем. Жить — это не только быть живым, но и пребывать в радостном настроении.

Я похвалил его за мудрое суждение и отправился на чай к Сергееву. После вечернего чая у Сергеева я узнал, что он служит в лагере по рекомендации генерала Власова, состоит на хорошем счету в его штабе и в абвере, лично знаком с комендантом Лодзи генералом фон Штейном, общается с белоэмигрантами и Лодзинским русским комитетом, хорошо осведомлен о положении на фронтах, так как регулярно слушает иностранное и русское радио. Вся надежда у Сергеева на заключение мира с западными союзниками и с их помощью — со Сталиным. Я не удивился его наивной близорукости, в которую верила белая эмиграция и многие немцы.

Назавтра я приступил к своим новым обязанностям. Они не показались мне сложными, и у меня оставалось время, чтобы заняться Ваней. Я предложил ему ежедневные занятия вечером по два часа.

— Чем мы займемся? — спросил я у него.

— Юрий Васильевич, давайте займемся немецким языком. Я хотел бы им овладеть, чтобы хотя бы понимать, о чем говорят мои противники.

Мы начали регулярно заниматься языком, затем знакомыми мне предметами — географией, военной историей. Наша жизнь наполнилась смыслом. Ваня занимался усердно. Он не щадил своего самолюбия и не мирился со своими недостатками. Так он любил поесть, особенно переедал во время ужина, тем более в офицерской столовой кормили сытно и калорийно.

Как-то утром, делая зарядку, я поставил его рядом с собой перед зеркалом, начал урок:

— Ваня, посмотри на свое отражение, видишь, оно какое-то неряшливое, это ты забыл причесаться. А теперь искренне улыбнись и скажи: «Я чувствую себя хорошо, и сегодня у меня все будет получаться!» Зеркало также отражает округление твоей фигуры, смотри: у тебя стал расти животик, округляться попа. Значит, надо умерить аппетит. Я тоже люблю поесть, но я ем столько, чтобы, вставая из-за стола, думать о том, что я мог бы съесть еще столько же. Для меня не переедать, не перепивать — это норма. Никаких излишеств в пище, в работе и в поведении. Воздержание во всем. «Воздержание, — говорил древний мудрец, — это первая ступень добродетели, которая и есть начало нравственного совершенства». Такая установка стала для меня привычкой и помогает сохранять уравновешенность и веру в себя, а значит, быть более защищенным. Что для нас с тобой, находящихся в окружении противника, очень важно для личной безопасности. Вот почему я выработал у себя стремление и желание выжить, спастись и принести пользу Родине.

Ваня впитывал мои советы охотно. Я старался уделять ему как можно больше времени, иногда только отлучаясь по службе или к полковнику Сергееву слушать его военные фантазии и новости с фронтов.

Как-то в начале марта я по его приглашению пришел на чашку традиционного чая — он был единственный человек в «Утрате», который не страдал запоем и сохранял свежую голову, по привычке отслеживая по своей карте все изменения на Восточном фронте. И поэтому постоянно нуждался в собеседнике, старался поделиться не только новостями, но и личными соображениями.

— Ну-с, Юрий Васильевич, — начал он, разворачивая свою карту с нанесенной военной обстановкой, — фюрер укрепляет по-своему Восточный фронт, вводит свежую новинку в стратегию войны. В своем приказе он устанавливает по всему Восточному фронту систему крепостей и опорных пунктов, которые должны удерживаться до конца, даже при окружении, сковывая как можно больше сил противника для стабилизации линии фронта. У нас в группе армий «Центр» такие крепости уже определены: Витебск, Орша, Борисов, Минск, Могилев, Бобруйск, Лунинец, Слуцк, Пинск. Назначаются коменданты крепостей, которые подчиняются фюреру через командующего группы армий, если возникают какие-то новые задачи. Ну, как вы оцениваете эту новацию Гитлера? — спросил Сергеев.

— По-видимому, я могу оценить ее так же, как и вы, — уклончиво ответил я.

— А я оцениваю отрицательно! Да-с, милостивый государь! Эта мера сил вермахту не прибавит, — заговорил Сергеев. — Во-первых, крепости Брест, Пинск, Двинск и другие уже сыграли свою положительную роль в Первую мировую войну. Но та война была позиционная, а эта маневренная. Во-вторых, замкнутые в крепостях войска вермахта обрекаются на пассивность, остаются инертными. Маневром танков и механизированных частей Красной Армии эти крепости легко обходятся, окружаются и обрекаются на разгром или пленение. Вот так-то, батенька! Новый приказ фюрера с этой новинкой ничего не даст. Фюрер заблуждается и вводит в заблуждение своих генералов тем, что летом Сталин ударит на юге. Посмотрите на карту: Белоруссия — это ворота и ближайший путь не только в Польшу, но и в Германию, в Берлин, по-видимому, где и завершится война. Поэтому главный удар летом Сталин нанесет в Белоруссии, тем более что он будет опираться на мощные силы партизанского движения. Вы, как разведчик, согласитесь со мной в том, надеюсь, что через партизан штаб Красной Армии располагает сведениями о немецких силах и их обороне не хуже самого фюрера. Так что будем ждать тяжелых событий в Белоруссии, а потом на юге, в Прибалтике и Пруссии…

Рассуждения и прогноз Сергеева, старого вояки, были не лишены основания и вселяли надежду в меня, хотя я не старался раскрываться перед ним как ставленником Власова и абвера.

Время шло, наступала весна. Мартовское солнце щедро заливало природу светом и теплом. Бирюзовое небо ласково обнимало все живое. На душе становилось радостнее. Это ощущал и мой сынок Ваня.

После завтрака мы по привычке вышли погулять за лагерь, ступая по стеклянным ледышкам весенних лужиц. Нас ослепляли искристо косые наметы осевшего снега. От набегавшего ветра грациозно кланялись елочки-монашки, одетые в зеленый бархат своих сарафанов. Они тихо роняли алмазные капли растаявшего снега и будто улыбались сквозь слезы. Наслаждаясь этой благодатью, я вдохновенно стал читать стихи:

Шире грудь, распахнись для принятия

Чувств весенних — минутных гостей!

Ты раскрой мне, природа, объятия,

Чтоб я слился с красою твоей!

Выслушав их, Ваня, глядя мне в глаза, попросил почитать еще, и я продолжал уже свое, интимно личное:

Как светла, как нарядна весна!

Погляди мне в глаза, как бывало,

И скажи, отчего ты грустна?

Отчего ты так ласкова стала?

Ваня снова посмотрел на меня и проникновенно нежно спросил:

— Извините, это вы вспомнили жену?

— Да, Ваня, я постоянно вспоминаю, но не жену, а любимую женщину!

— Почему я это спросил? Я ведь о вас, кроме вашей доброты ко мне, очень мало что знаю…

Ваня был прав, и его слова заставили меня рассказать о себе, о своем детстве, родителях, учебе, пребывании на фронтах, о службе в абвере и, наконец, о встрече и любви к Наталье Васильевне.

— Она, Ваня, не только умна, добра и красива, — говорил я, — но она из тех сердобольных русских женщин, которые всегда преданы и служат Родине и своему любимому человеку. Она пленила меня — и тело, и душу, перевернула мои убеждения, помогла понять ошибки и встать на правильный путь. В оккупированном Смоленске мы жили как муж и жена — в тайном одиночестве двоих любящих людей. Но в силу складывающихся обстоятельств она должна была уйти к партизанам, а я не смог и остался в Смоленске, но уже другим, обновленным человеком…

Я расчувствовался от своих воспоминаний и невольно закончил рассказ стихами:

Горько мне, что сердце так устало,

А душа горячих сил полна,

Что для сердца скорбного настала,

Может быть, последняя весна.

Ваня как мог, утешил, сказав:

— Не надо кручиниться, Юрий Васильевич, мы в ладу с вами и вдвоем все невзгоды одолеем.

В конце марта неожиданно приехал Больц. Он был возбужден, лицо его сияло какой-то необычной радостью. Поставив на стол бутылку коньяка и разложив деликатесную снедь, он заговорил:

— Я привез не только коньяк, но и хорошие новости. Надо поговорить.

Я отправил Ваню на часик погулять, и мы уселись за стол и, выпив по рюмке за встречу, начали беседу.

— Твои аргументы об отсрочке операции с подростками подействовали не только на меня, но и на Арнольда, — заговорил Больц. — Когда на другой день он протрезвел и вызвал к себе меня, то в разговоре я сумел его убедить в этом и поехать на доклад к командующему 9-й армии генералу Моделю, чтобы изложить ему наши предложения о переносе срока начала операции. О, Модель! Он не только хитер, умен, но и талантлив, недаром в абвере ходят разговоры, что фюрер хочет присвоить ему звание фельдмаршала и поставить командующим группы армий «Центр» вместо бездарного фельдмаршала Буша. Выслушав наши соображения, Модель, обращаясь к своему начальнику штаба, сказал: «Ваш приказ о начале операции по диверсиям считаю поспешным! Вы не учли, когда диверсии могут эффективно помочь войскам. Сейчас противник и мы — в обороне, солдаты сидят в блиндажах и окопах, перегруппировка войск по железным дорогам минимальная. В этих условиях диверсии, которые должны не только разрушать паровозы и вагоны, но и устрашать войска, деморализовывать противника, снижать его волю к борьбе, внушать ему страх, не дадут нужного результата. Это будут укусы комара. А вот когда русские начнут наступать — а по моим расчетам, они начнут в Белоруссии наступать с подсыханием болот и почвы, в конце весны или начале лета, — и будут подбрасывать резервы, технику, боеприпасы, вот тогда и надо проводить массовые диверсии на тыловых железных дорогах. Причем использовать не только подготовленных подростков, но и взрослых агентов… Кстати, господин Арнольд, сколько у вас в резерве взрослых агентов на летний период?» «Всего человек пятьдесят», — ответил Арнольд. «Мало, очень мало! Надо удвоить. Позаботьтесь о дополнительной подготовке», — приказал Модель. Затем, обращаясь к своему начальнику штаба, Модель назидательно заметил: «Решение военачальника в отличие от решения политика или ученого должно быть более взвешенным и предусматривать обоснованную цель, воплощающуюся в реальном результате. Ваш приказ, отданный 209-й абвергруппе «Буссард», не отличается названными критериями. Его надо отменить. А впредь подобные приказы я буду отдавать и подписывать сам».

Вот, Юра, такой состоялся у нас разговор. И я тебя поздравляю, ты оказался прав и не стал льстить этому лысому полоумку Арнольду.

Теперь о неотложном задании, которое дал нам с тобой Арнольд. Он приказал нам завербовать и подготовить к лету не менее пятидесяти агентов в качестве резерва для проведения диверсий…

Я долго думал, как нам лучше организовать эту работу. Концлагерей здесь, близко от Лодзи, нет. Ездить далеко неудобно и не продуктивно вербовать из дохлых заморышей военнопленных. Надо вербовать из тех военнопленных, которые физически уже окрепли и успели впитать немецкий порядок и дисциплину. Такой контингент, человек сто, есть в Лодзи, на заводе «Оскар Дизель», который принадлежит нашей семье. Я могу туда устроить тебя под крышу руководителя чертежного бюро, а сына — учеником слесаря, в общежитии обставить с удобствами квартиру, тебе будет и удобно там и комфортно работать. Если проблемы будут возникать, то штаб абверкоманды и я рядом и в конце концов поможем. Ты взвесь мои предложения. Если ты согласен, то я доложу Арнольду, и недели через две переедешь в Лодзь. Я за тобой приеду.

— Фриц, это приказ, а приказ надо выполнять, тем более что он разумен, хотя работенка изнурительная. Но я согласен и готов, — ответил я.

Больц поблагодарил меня, заспешил и, не допив коньяк, уехал.

Вернулся с прогулки Ваня, и я посвятил его в перипетии нашей дальнейшей жизни. Он как всегда спокойно выслушал и деловито заметил:

— Ну что ж Лодзь так Лодзь, пусть будет Дизель. Я готов, куда иголка — туда и нитка. — Затем он сел за стол и, взяв в руки бутылку с остатками коньяка, прочитал наклейку и спросил:

— Можно мне попробовать?

— Конечно, можно! — ответил я.

Мне показалось, что Ваня, гуляя на улице, озяб и хочет согреться, а может, он польстился на привлекательную закуску, оставшуюся в тарелках. Я сел рядом, разлил по рюмкам коньяк и сказал:

— Давай согрейся, и выпьем за новое место работы.

Мы чокнулись. Ваня, пригубив и сделав глоток, заметил:

— Отдает клопами, запашок такой.

— Это с непривычки, а в натуре это коньяк французский и делается он из винограда, — возразил я.

— А вы любите вино? — неожиданно спросил Ваня.

— Люблю в меру, как все в жизни, — ответил я.

— И женщин? — не унимался Ваня.

— Я, Ваня, люблю людей и идолопоклонствую четырем богам, обогащающим жизнь и мою трудную судьбу: женщине, стихам, песне и вину. Женщин люблю, потому что они — женщины — в муках даруют нового человека, награждают лаской, добром и наслаждениями; стихи люблю за очищение души; песни люблю за радость подъема души, а вино — за радость забвенья.

— А Боженьку вы любите? — допытывался Ваня, слушая мои жизненные установки.

— В Боженьку верю! — отвечал я.

— Интересно вы говорите, совсем как моя бабушка… Можете сейчас ублажить — поиграть иль почитать стихи? — попросил Ваня.

От этой беседы и вина я пребывал в приподнятом настроении и с удовольствием взял гитару и стал наигрывать мелодию на стихи любимого Бунина:

Звезды ночью весенней нежнее…

Ты как звезды чиста и прекрасна…

Радость жизни во всем я ловлю —

В звездном небе, в цветах, в ароматах…

Но тебя я нежнее люблю.

Лишь с тобою одною я счастлив,

И тебя не заменит никто:

Ты одна меня знаешь и любишь,

И одна понимаешь — за что!

Все пронеслось, как бурный смерч весною,

И все в душе я сохраню, любя…

Слезою светлой блещет надо мною

Звезда весны за чащей кружевною…

Как я люблю тебя!..

И ужели нет пути иного,

Где бы мог пройти я, не губя

Ни надежд, ни счастья, ни былого,

Ни коня, ни самого себя?

Ваня, как и я, расчувствовался и тихо промолвил:

— Спасибо, порадовали вы меня!

Мы попили чаю и легли спать. Я долго не мог уснуть, мысли кружились вокруг будущей судьбы. Я думал, где и как идти, не погубив себя и Ваню. И тут вспомнил и начал под настроение шепотом читать про себя стихотворение Бунина «На распутье», которое часто читал отец на фронте.

На распутье в диком древнем поле

Черный ворон на кресте сидит.

Заросла бурьяном степь на воле,

И в траве заржавел старый щит.

На распутье люди начертали

Роковую надпись: «Путь прямой

Много бед готовит, и едва ли

Ты по нем воротишься домой.

Путь направо без коня оставит —

Побредешь один и сир и наг, —

А того, кто влево путь направит,

Встретит смерть в незнаемых полях…»

Жутко мне! Вдали стоят могилы…

В них былое дремлет вечным сном…

«Отзовися, ворон чернокрылый!

Укажи мне путь в краю глухом».

Через две недели мы выехали в Лодзь, крупный промышленный и очень красивый город оккупированной Польши. Под ним в Первую мировую войну воевала тоже 9-я немецкая армия, которую основательно потрепали русские войска осенью 1914 года.

По пути мы по просьбе Вани заехали в монастырь под Конином проведать ребят и пробыли там полдня. В Лодзи мы разместились в двух комнатах общежития большого дизельного завода, на котором работало много рабочих из военнопленных. Больц представил меня управляющему, который показал мой кабинет и познакомил с начальником секретариата, где хранились анкеты на русских рабочих. Ваню с его согласия управляющий определил учеником к немцу — опытному мастеру слесарю-лекальщику. Формально я числился начальником чертежного бюро, а занимался только вербовочной работой. Для меня это было изнурительно тяжелое испытание. Прежде всего я должен был не засвечиваться, сохранять лояльность к немцам и представляться кандидатам на вербовку в качестве офицера военной разведки абвера. В то же время я по крохам собирал нужные мне данные о них и, беседуя, выискивал таких, которые хоть и соглашались быть агентами, но, по моим прикидкам, задания выполнять будут едва ли. В первую очередь я отсеивал тех, кто добровольно сдался в плен, затем — уголовников и, наконец, таких, о которых в анкетах имелись сведения об их участии в карательных операциях против партизан или оказании помощи немецкой администрации концлагерей. Я обращал внимание на специальность до призыва в Красную Армию, отдавая предпочтение рабочим профессиям. И особенно возлагал надежду на тех, кто попал в плен в ходе боя, раненым или контуженным, и прошел мучительный путь испытаний во многих лагерях.

Так, например, я не ошибся, вербуя Алексея Скоробогатова и ему подобных. Уроженец Ростовской области, Алексей работал в колхозе бригадиром трактористов, в сентябре 1941 года был призван в Красную Армию, окончил полковую школу и учился на курсах лейтенантов. В боях за Кавказ был ранен, попал в плен, пройдя муки ада семи концлагерей. Наконец, как специалист, знающий дизельные двигатели, был направлен из концлагеря на завод «Оскар-Дизель» слесарем.

В процессе вербовочной беседы он показал себя умным и находчивым, ловко скрывал истинные мотивы своего согласия быть агентом для того, чтобы оказаться на стороне Красной Армии. Свой тайный замысел Алексей осуществил мастерски, обманув «Буссард», и помог мне выбраться из абверовского капкана. Его напарник Владимир Антонов, как и все завербованные мною агенты, был направлен на конспиративную квартиру в деревню Любань (в 30 километрах от Лодзи) для обучения диверсионному делу.

С наступлением Красной Армии в Белоруссии, когда ее войска продвинулись до границы с Польшей, форсировали реку Висла и заняли плацдармы на западном берегу, нацелившись через Одер на саму Германию, новый командующий разгромленной группы армий «Центр» фельдмаршал Модель спешно начал строить оборону, чтобы остановить советские войска и сбросить их с плацдармов. В своем приказе он обязывал приданные войска абверкоманды начать интенсивные диверсионные операции на растянутых железнодорожных коммуникациях русских, пока они не успели навести мосты через Вислу.

С конца июля 1944 года началась массовая заброска взрослых диверсантов и подростков. Она продолжалась весь август и проходила в спешке и суете, так как у немцев не хватало ни свободных самолетов, ни горючего к ним.

Вскоре ко мне в Лодзь неожиданно приехал Больц. Я его не узнал — такой он казался расстроенный — бледное свирепое лицо, трясущиеся губы. Он молча достал из кармана бутылку коньяка, налил себе целый стакан и залпом выпил. Отдышавшись, отрывисто заговорил, мешая немецкие и русские ругательства:

— Дела шайзе! Эти ублюдки за полгода отъелись, как свиньи, отрастили мясистые пердильники, сейчас 18 человек отказываются лететь на задание! Ты представляешь, Юра? Это не просто провал, это крах моей карьеры! — рычал Больц громовым басом.

Улучив паузу в его речи, я попросил:

— Фриц, успокойся и расскажи толком, что произошло?

— А произошло вот что. Согласно приказу Моделя мы начали готовить ребят к заброске самолетами в тыл наступающим войскам Красной Армии. Я стал вызывать каждого подростка и беседовать, чтобы он подобрал себе напарника, с которым полетит на задание. Спрашиваю каждого: ты готов выполнить задание? Половина опрошенных согласилась. А 18 человек отказались. Я спрашиваю: почему? Молчат, стервецы! Доложил об этом начальнику абверкоманды Арнольду. А тот накричал на меня и приказал: езжайте в Лодзь за капитаном Ростовым и улаживайте конфликт. Ростов — русский офицер и лучше вас разберется с русскими подростками. Вот я и приехал за тобой. Забирай своего Ваньку, и поедем в Бишефсфельд, будешь разбираться с этими дармоедами.

Приехав в школу, мы с Ваней поселились в моей прежней комнате. Больц передал мне список «отказников», как он окрестил ребят, не пожелавших лететь на задание, и я стал вызывать их на беседу. Сам же Больц уехал к себе на квартиру в Лодзь.

Первым я вызвал знакомого мне еще по Смоленску Леонида Федоровича Уткина, рослого шестнадцатилетнего паренька.

Поздоровавшись, спросил:

— Как настроение, Леня?

— Поганое, Юрий Васильевич.

— А почему?

— Потому что нас собираются отправить на задание, а мы не хотим лететь без документов. Хорошо, что вы приехали, а то здесь спросить не у кого, все пьянствуют и, как зверье, рыкают на ребят.

— А какие документы вы требуете? Что-то я не понимаю.

— Я не знаю, какие точно, но такие, которые хотя бы в общем удостоверяли нашу личность. Например, копию метрики о рождении или справки из детдома о том, кто я такой. Сейчас у каждого из нас имеется солдатская книжка, заполненная на немецком и русском языках. Я иду в увольнение в Конин, меня останавливает патруль, я показываю книжку, немец читает, отдает назад и говорит: «Гут». А забросят нас в тыл Красной Армии — это в лес или в поле. Тут я сам себе хозяин и, как правильно говорит Замотаев, выбирай: идти на задание, домой или в органы власти с повинной. Но как только я войду в населенный пункт, в деревню или на станцию, меня первый встречный красноармеец или колхозница остановит и спросит: кто я такой, откуда, покажи документы. В ответ я буду путано что-то лепетать — врать, и в конце концов меня задержат и отведут в милицию.

Поэтому мы с ребятами долго спорили и решили, что на задание без документов не полетим, о чем и заявили господину Больцу. А он рычит басом — это приказ, это приказ и ругается остервенело.

Уткин закончил свою, видимо, давно накопившуюся у него аргументацию и уставился своими карими глазами.

— Леня, скажи: все ребята думают так же, как ты? — спросил я.

— За всех не ручаюсь, но таких, как я, наберется человек 18–20 из 70. Есть и такие, которые боятся угроз и на словах готовы выполнить задание, а наделе поступят по-иному. А некоторые, зная, что немцев из Белоруссии вышвырнули, выгонят и из Польши, предлагают дождаться прихода наших, а пока тянуть время.

— Хорошо, Леня. Спасибо за откровенность. Я подумаю насчет документов, и решим, как лучше.

Прощаясь, Леня сказал:

— Юрий Васильевич, ребята верят вам и надеются на помощь.

Кроме Уткина мне пришлось в эти дни беседовать с Геннадием Верочкиным, Виктором Степановым, Георгием Новиковым, Виктором Захаровым и другими ребятами, всего я опросил восемнадцать человек. От общения с ними у меня сложилось довольно благодушное настроение. Все они рассуждали почти так же, как Уткин, понимая, для чего их используют немцы. Поэтому стремились выжить, всячески обезопасить себя и уклониться от нанесения ущерба Красной Армии. Меня порадовало их физическое и нравственное состояние, раскованность в рассуждениях и мыслях. Они теперь окрепли, выглядели совсем другими — людьми с чувством собственного достоинства.

Чтобы проверить свои выводы, я решил поговорить с Ваней, который за эти дни успел пообщаться с ребятами. После обеда мы вышли с ним на улицу, поскольку разговаривать в комнате на такую тему было невозможно. Прогуливаясь по монастырской аллее, обсаженной мальвами с цветками-фонариками, мы оба пребывали в приподнятом настроении. Все кругом горело в пышном закате летнего вечера. Золотой диск солнца, словно раскаленный уголь, медленно опускался из лазурного неба. Он осыпал искристым блеском лучей верхушки деревьев, зажигая их сверкающей карминной позолотой. Стоял один из тех чарующей красоты июльских вечеров, которые так радуют и людей и птиц. В воздухе носились ласточки, выгуливая и обучая свое потомство. Они взвивались в высоту ясного неба, а затем с радостным щебетанием скользили вниз к пепельно-багряным макушкам лип, схватывая грациозно танцующую мошкару.

— Вот здесь, в благодатной обстановке, мы в безопасности и потолкуем с тобой, — начал я разговор. — Скажи, сынок, что нового, какое настроение у ребят?

— Настроение боевое, все хотят домой, к своим, — с жаром ответил Ваня. — Тем более знают, что Смоленщина и Белоруссия освобождены от немцев.

— В беседе с Больцем и со мной некоторые ребята заявили, что готовы лететь на задание, если их снабдят документами, удостоверяющими личность. Как ты считаешь, что это даст им?

— Юрий Васильевич, главное ведь не в этом, а в том, будут или не будут они выполнять задание. А документы здесь ни при чем. Я знаю, это Леня Уткин и его земляки-смоляне требуют документы. Но я думаю, что они хитрят, рассчитывая затянуть время и дождаться прихода Красной Армии. А сами они очень стремятся домой. Вообще, за это время, а скоро уже год будет, ребята изменились: не только отъелись, возмужали, но и освоились и обнаглели, стали шалить и даже дерзить русским преподавателям и немцам. А те, я заметил, присмирели и ведут себя как побитые собаки, понимая, что «Гитлер капут». Так что, я думаю, всех ребят надо быстрее отправлять на задание, которое они ни под какими угрозами и обещаниями выполнять не будут. Быстрее, пока они не расхулиганились и не набедокурили. — Затем Ваня посмотрел внимательно мне в глаза и спросил: — А вы меня тоже отправите на задание с ребятами?

— Нет, Ванюша, ты же мой сын. Мы с тобой здесь будет бороться и помогать Красной Армии, — ответил я.

— А как бы хотелось нам с вами оказаться у своих! — грустно заметил Ваня.

— Потерпи, сынок, мужайся и будь осторожен, лишнего не говори своим ребятам, — посоветовал я.

Обстановка в школе и настроение ребят для меня стали ясны. Свои выводы надо было сообщить Больцу, а после согласования с ним доложить начальнику абверкоманды.

На другой день я приехал к Больцу на его квартиру в Лодзь и рассказал ему о беседах с ребятами и своих предложениях. Больц задумался, а затем сказал:

— Все это хорошо для нас, что пацаны согласны лететь на задание. Но меня заботит вопрос о документах. Я понимаю ребят, они хотят обезопасить себя. Но дело в том, что я не могу изготовить подобные документы на 18 человек и в абверкоманде уже нет таких технических возможностей. Там прежний сектор документации расформирован, все офицеры отправлены на пополнение 9-й и 4-й армий, разбитых в Белоруссии. И вообще, после покушения на фюрера, когда Канариса арестовали, а военную разведку передали Гиммлеру в Главное управление имперской безопасности, многое меняется и в абвере. Так что я не знаю, как поступить с этими пацанами, которые требуют документы. Насильно же их не заставишь лететь на задание. Пусть решает сам начальник абверкоманды. Так что придется ехать к нему и докладывать о готовности к началу операции.

Я спросил Больца, что ему известно о положении на фронте.

Больц нахмурился, обреченно махнул рукой и проговорил:

— Такого удара, как в Белоруссии, вермахт никогда не испытывал. По существу, группа армий «Центр» по вине бездарного командующего фельдмаршала Буша перестала существовать. Русским удалось взять в плен одних генералов больше десятка, свыше ста тысяч солдат и офицеров. В результате русские вышли на Вислу, с ходу форсировали ее, захватив несколько плацдармов на западном берегу. Фюрер допустил ошибку — с опозданием сменил Буша на Моделя, который сейчас успешно наводит порядок. Он уже выбил русские войска с набережной Варшавы и старается сбить их с плацдармов. Вот почему Модель требует сейчас срочно усилить диверсии на коммуникациях Красной Армии, чтобы затормозить снабжение ее резервами.

На другой день я и Больц докладывали подполковнику Арнольду о готовности «Особой команды «Гемфурт» к выполнению задания по диверсии. Хмурый, с угнетенным настроением Арнольд оживился и спросил:

— Все согласны?

Больц ответил:

— Так точно, все, более семидесяти подростков экипированы, заготовлены средства, пропуска, деньги, продукты, проведен инструктаж. Не ясен один вопрос. Несколько подростков, которые готовы лететь на задание, просят снабдить справкой или копией метрики, удостоверяющей личность, чтобы их преждевременно не задержали на пути от места приземления к железнодорожной станции.

Арнольд задумался, а затем сказал:

— Что ж, ребята рассуждают логично, они, по-видимому, хотят обеспечить свою безопасность.

— Точно так! — подтвердил Больц.

Арнольд, обращаясь к своему начальнику штаба, спросил:

— Вы можете изготовить такие документы, исходные данные вам дадут?

— К сожалению, господин подполковник, у нас нет ни одного документалиста, все офицеры переведены на пополнение штабов армии, — ответил начальник штаба.

— Тогда начнем операцию без этих подростков, а позже решим, что с ними делать. Медлить нам нельзя, фельдмаршал Модель торопит, — закончил Арнольд. — Теперь об операции. Господа Больц и Ростов, завтра поезжайте в штаб группы армий «Центр» и согласуйте с оперативным отделом детали операции — сколько рейсов потребуется, с каких аэродромов, каковы пункты выброски. Сама схема и порядок подготовки подростков к посадке и вылету у вас отработаны по прежней операции. Вот этой методикой и руководствуйтесь. Закончите заброску и затем начинайте новый набор подростков. Но об этом мы с вами поговорим дополнительно. А пока у меня к вам нет вопросов, — закончил Арнольд.

В оперативном отделе в течение двух дней мы согласовали все проблемы предстоящей операции и вместе с двумя офицерами выехали на аэродром «Мария» под Лодзью. Сюда же на машинах доставили 52 подростка, и в ночь на 30 августа их парами на двух самолетах по отработанной схеме перебросили на территорию Белоруссии вблизи железнодорожных станций. Перед вылетом ребят накормили и выдали каждому по сто граммов водки, от которой почти все отказались. Они были, как я заметил, возбуждены, шутили, и на лицах светилось радостное выражение. Я вспомнил слова Замотаева о том, что ребята хотят домой, и убедился в их истинности. А сам Ваня при посадке споро крутился среди ребят, помогая им прилаживать парашюты и сумки. При этом он неназойливо что-то наговаривал им полушепотом, заряжая своей энергией и согревая добром. А ребята, залезая в самолет, по-братски прощались, обнимая его.

Я стоял возле самолета, наблюдая картину посадки. Неожиданно ко мне подошел стройный белорус Вячеслав Бабицкий и протянул руку для пожатия. Он хитро улыбнулся, многозначительно подмигнул и сказал:

— До свидания и спасибо за доброту!

Проведя две ночи на аэродроме и отправив ребят на задание, мы с Ваней в компании Больца и штабных офицеров отправились на доклад к начальнику 203-й абверкоманды. С Арнольдом мы случайно встретились в коридоре. Он из столовой шел к себе в кабинет. Увидев среди нас Замотаева в форме фельдфебеля, Арнольд спросил:

— А вы кто будете, молодой человек?

Ваня четко представился, а я доложил:

— Это мой приемный сын, господин подполковник! Он помогал нам готовить ребят и отправлять их на задание.

— Ах, вот он какой боевой. Похвально, что сын помогает отцу, — проговорил Арнольд, приглашая офицеров к себе в кабинет. В кабинете было доложено о благополучной операции по заброске подростков на задание.

Начальник поблагодарил всех, заявив при этом, что операции будут наращиваться, как того требует приказ фельдмаршала Моделя.

— Поэтому, капитан Больц и капитан Ростов, — добавил он, — вам надлежит без паузы, ускоренно подготовить такое же количество агентов. Набирать их будете в детском лагере Тухинген — это на окраине Лодзи. Там содержится более двух тысяч детей разного возраста, собранных ведомством Гиммлера со всех оккупированных нами областей. Так что выбор у вас будет. Отберете подростков, подкормите, свозите на ознакомительные экскурсии в пару городов Германии, идеологически наставите, профессионально научите, и будем забрасывать в тыл Красной Армии.

Завтра же поезжайте в Тухинген к начальнику лагеря оберштурмфюреру Отто, он в курсе, указания ему даны. Что касается оставшихся 18 ребят, которые требовали документы, если они не передумали, то отправьте их в любой ближайший лагерь, на завод или в госпиталь, где раненым солдатам требуется кровь.

Отдав распоряжения, Арнольд пригласил всех в столовую на чашку кофе с коньяком. Когда все расселись, официант в форме унтера разлил коньяк и положил на тарелочки ломтики лимона. Принес и расставил чашечки кофе.

Арнольд, подняв свою рюмку, предложил выпить за успешное окончание операции. Затем пили за здоровье и удачу нового командующего фельдмаршала Моделя, за нового начальника абвера вместо арестованного Канариса, за победы вермахта, за самого Арнольда. Коньяк развязал языки, офицеры хотя и высказывали смелые суждения, но в них, как во всей нынешней кампании, сквозило уныние и обреченная безысходность. Я впервые услышал на этом сборище суждение о том, что военным путем выиграть войну будет невозможно, только если фюреру удастся договориться с англосаксами, высадившимися в Нормандии. Захмелевший Арнольд заверил, что танковый удар по американцам в Арденнах заставит их быть сговорчивыми.

Возвращаясь к себе в Конин, Больц сокрушался, не зная, что делать с ребятами, которые отказались лететь на задание без документов.

— Юра, ты подумай, а вечером встретимся и поговорим, — сказал Больц.

В Конине оставшиеся ребята слонялись по улице, некоторые играли в помещении в бильярд и шашки. Я попросил Ваню пообщаться с ними и попытаться выяснить их настроение. К вечеру Ваня сообщил мне, что ребята на задание без документов не полетят и собираются бежать к своим, благо Красная Армия уже под Варшавой. А в крайнем — случае к польским партизанам. Они уже начали запасаться продуктами.

Надо было решать, как спасти ребят, потому что их побег — это не лучший вариант. При сильной концентрации войск вермахта, облавах и патрулировании ребят быстро поймают. Поэтому когда вечером пришел Больц, я предложил ему переправить ребят на завод или в сельскую местность к бауэрам-фермерам.

— Ну что! Придумал что-нибудь? — с порога спросил Больц.

— Придумал! — ответил я.

— Давай выкладывай, — усаживаясь в кресло, попросил Больц.

— Фриц, почти за год ребята окрепли физически, возмужали, на задание их бесполезно нацеливать. Лучше их определить на твой семейный завод «Оскар-Дизель». Ведь мы оттуда навербовали почти тридцать агентов. Вот ты и заполнишь там брешь.

— Я уже там заполнил брешь мужиками-военнопленными из лагеря «Утрата», — прервал меня Больц.

— Тогда пошли их на сельскохозяйственные работы. Сейчас идет уборка урожая. Людей после тотальной мобилизации не хватает. Бауэры, которым ты предложишь молодого работника, не только будут благодарны, но еще и заплатят натурой или деньгами.

Да и кроме крестьян в работниках нуждается много мелких фабрик и мастерских.

— Это заманчивое предложение, тем более что при его реализации можно получить навар, а я уже здорово потратился…

Больц ушел довольный, а назавтра посадил всех ребят в грузовую машину, выделил унтер-офицера Нича и отправил его на север в сельский район продавать ребят в работники. А после обеда мы поехали в детский лагерь Тухинген. Больц приказал взять с собой Замотаева. К форме фельдфебеля Больц повесил Ване на пояс пистолет с портупеей:

— Покажешь лагерным ребятам, кого мы готовим.

В лагере Тухинген, мрачном пятиэтажном здании, нас принял начальник — оберштурмфюрер Отто, здоровенный детина с низким приятным голосом. Он рассказал, что лагерь создан по инициативе Гиммлера и предназначен для приема бездомных и партизанских детей и подростков, дабы увести их от влияния партизанского движения и подпольной деятельности. Лагерь подчиняется лодзинскому СД и Берлину. Над ним попечительствует имперское руководство «гитлерюгенда». В лагере — строгий режим, на работы подростки выходят под охраной. Сейчас тут их больше двух тысяч — из Белоруссии, Украины, Латвии и разных областей России. Большинство — русские и белорусы, примерно по 700 человек, затем — 98 цыган, по 50 латышей и украинцев.

— На каждого ведется анкета, так что вы можете, просмотрев анкеты, сделать предварительный отбор, — посоветовал Отто.

Но мы решили не начинать с анкет, а осмотреть ребят и отобрать более крепких и физически здоровых. Помощник коменданта выстроил в шеренги человек семьдесят, и Больц, взяв за руку Замотаева и поставив его перед собой, обратился к ребятам с речью:

— По приказу командования Русской освободительной армии мы набираем в ее части воспитанников, которые будут изучать военное дело с последующим зачислением на службу в армию. Воспитанники будут получать все виды довольствия: новую форму обмундирования, за каждые десять дней службы по десять марок, хорошее питание и медицинское обслуживание. — Больц положил руку на плечо Замотаеву и продолжал: — Вот перед вами один из воспитанников, он за хорошую службу дорос до звания фельдфебеля. И вы можете стать такими же, если будете соблюдать дисциплину и выполнять все приказы…

Демонстративный показ Замотаева, который в своем аккуратно подогнанном мундирчике, с пистолетом на боку и упитанным лицом выглядел картинно-заразительно, не мог не возбудить интереса у худых, истощенных голодом ребят.

Сделав паузу, Больц продолжал:

— От вас требуется одно: желание и добровольное согласие. Кто согласен: поднимите руку…

Руку подняли больше половины. Видя это, Больц пояснил:

— Сегодня мы возьмем не всех желающих, а только 24 человека, а за остальными приедем позже…

Все «желающие» были построены, и Больц, проявив поистине звериную зоркость купца, стал обходить строй и пристально оглядывать товар, отбирая наиболее, как он считал, живых и бойких. А я шел рядом с Больцем, всматривался в лица ребят, в их лагерную, из серого грязного полотна форму, в замызганные деревянные колодки на ногах, и слезы наворачивались на глаза, а сердце сжималось от жалости.

Я неотвязно думал о том, как глубоко пали цивилизованные немецкие правители, претендующие на избранность расы, чтобы плодить столько горя и страданий. Передо мной стояли изможденные жертвы жестокого террора — с изломанной психикой, скрытой озлобленностью и затаенной ненавистью. Дети прошли через ужасы тюрем и концлагерей, на их глазах умирали матери от пыток и голода, их насильно разлучали с Родиной и родными.

О социальном составе детей мы узнали еще в лагере. И в разговоре с Больцем я напомнил ему, что эти лагерные подростки несравнимы с детдомовскими. Этих надо еще приводить в человеческий вид, обследовать у врача, усиленно кормить и — главное — отогревать психику, характер.

Больц в чем-то соглашался со мной, но считал, что у детей впечатления меняются так же быстро, как и их мировоззрение.

— У нас, — доказывал мне Больц, — вполне достаточно средств и возможностей, чтобы придать этим ребятам нормальный вид и переделать их психологию. В этом смысле, уверен, сработает предусмотренная экскурсия в Германию.

Я не соглашался с ним, но, зная, что его как нациста, как, впрочем, и абвер, интересует лишь количество переброшенных на задание и сам процесс работы, не спорил.

На месте размещения, в школе, ребят осмотрел врач, они помылись в бане, их переодели в чистое белье, носки, в хорошо пошитую форму РОА с трехцветным шевроном на рукаве, обули в новые ботинки. Затем ребят накормили сытным обедом, выдали вне всяких норм белый хлеб, масло, колбасу, порцию шнапса. И впредь питанию уделялось особое внимание.

Присутствие немцев было объяснено тем, что в добровольческих русских частях нет собственных средств на питание, обмундирование, оружие, поэтому приходится прибегать к помощи немцев, которые и контролируют расход этих средств: унтера Краузе, Нич, Шульц, Гофман будут снабжать всем необходимым — для этого они и выделены.

Всю группу разбили на три строевых отделения с назначенными из ребят начальниками во главе, а Замотаев был объявлен старшиной, причем в функции его входило поддерживать порядок и дисциплину. Ребятам приказали до начала занятий отдыхать, поправляться, набираться сил и готовиться к поездке на экскурсию.

Через неделю, в середине сентября 1944 года, вся группа под моим руководством выехала на первую такую экскурсию в Бреслау и Дрезден. В помощники мне выделили Краузе и Замотаева. Это была ознакомительная поездка, которая преследовала чисто пропагандистские цели и должна была воздействовать на ребят. Краузе старался обратить особое внимание ребят на красоту мест, чистоту и строгий порядок, отличное состояние дорог и строений, сравнивая все увиденное с тем, что ребята видели в Советском Союзе. Под Дрезденом мы посмотрели кулацкие хозяйства, в самом городе побывали в зоопарке, кино, посещали ресторанчики, где подростков вволю угощали пивом. Затем была организована прогулка на пароходе и в горы.

Вечером я старался познакомиться с моими подопечными. Я быстро узнал, что группа на 90 процентов состоит из детей партизан, некоторые из них сами воевали в партизанах. Например, псковичи Геннадий Балмасов и братья Юрий и Евгений Кругловы сговорились и в начале 1943 года ушли из города в партизаны, которые их охотно приняли и использовали как разведчиков. Во время выполнения задания они были задержаны и посажены в тюрьму, а затем их отправили в концлагерь Саласпилс в Латвии, а оттуда — в детский лагерь Тухинген.

Рассказывая о своем пребывании в партизанах, они оживлялись, выражение их лиц менялось, в глазах угадывалось мстительное благородное торжество. Когда же они говорили о содержании в тюрьмах и концлагерях, то становились вялыми, заторможенными, видно было: скрывают выстраданные муки и бессильную подавленную злобу. Часто у них проявлялись повышенная нервозность и высокий уровень тревожности. Хотя я и разговаривал с ними по-русски, тактично, вежливо и задушевно, было ясно, что их пугали и настораживали мой немецкий мундир и мои вопросы. Глядя на ребят, я лишний раз убеждался в том, как необузданное насилие и гнет жестокой власти немцев делают робким любого храбреца, тем более подростка, сгибают его волю.

В отличие от детдомовских ребят прежнего набора, с которыми в прошлом я часто общался, по интеллекту эти представлялись мне менее развитыми, все они были с невысоким образованием, приземленным мышлением и ориентацией на одну только защитную реакцию выживания. Выжить вопреки всему! Я улавливал в них отсутствие уверенности в себе, настороженную покорность, неумение анализировать и верно оценивать ситуацию. На их психику и характер поведения негативно влияло и то, что они общались в кругу таких же неразвитых, угнетенных сверстников. Особо меня заботила одна проблема: как они воспримут обман, когда узнают, что их взяли из лагеря не в качестве воспитанников, а в качестве исполнителей диверсионных актов? Как поведут себя и будут ли выполнять задания?

Я выбрал момент и поговорил с Ваней, спросив, что думает он о ребятах этой группы.

— Юрий Васильевич, эти ребята не то что наши, детдомовские. У нас была сплоченная дружина — один за всех и все за одного. И радости, и трудности делили вместе с воспитателями. А эти ребята совсем другие. Я знаю, откуда они — в лагере несладко пришлось. Жили-то в звериных условиях… Потому они такие замкнутые, боязливые, каждый сам по себе. И в душе каждого — глубокая тоска и уныние. Они так забиты и подавлены, что не в состоянии здраво размышлять, иногда мне кажется, что все они — недоумки, и в головах у них не мозги, а тараканьи пупки. Ко мне они относятся с опаской, в разговоры вступают неохотно, обращаются заученно: «Господин фельдфебель». А когда я им говорю: какой же я вам господин, я такой же, как вы, — не верят. Как они поведут себя, будут ли выполнять задания немцев? Не знаю, сказать определенно ничего не могу. Надо бы с ними сблизиться, подружиться — тогда и повлиять на них можно будет.

Выслушав Ванины оценки, я сказал:

— Ваня, ты должен понять психологию этих ребят, пережитые ими страдания в мире насилия, выработанную ими в тюрьмах и лагерях защитную реакцию, инстинкт самосохранения от страха и опасностей. Поэтому пока что они видят в тебе лишь надзорного немецкого ставленника и не доверяют тебе. Они еще не освоились, не уразумели свалившиеся на них блага новой жизни — все эти экскурсии, хорошее питание, нормальное человеческое обращение. Сейчас ребята пребывают в некоем нравственном замешательстве, когда их врожденная славянская терпимость, как средство защиты от зла, начинает терять силу и перестает быть мотивом поведения. Они чувствуют себя как бы в двух положениях, в двух мирах: внешнем и внутреннем, их сознание еще угнетено страхом, интеллект в ступоре, да и не развит. Им трудно забыть террор лагерей и тюрем. И все-таки они помнят о Родине, о близких, о партизанской клятве, потому что детство и юность не могут жить только одними несчастливыми воспоминаниями о горе и страданиях. И даже в безотрадности человек, особенно подросток, всегда помнит хорошее и утешается надеждами и грезами.

Наращивать их интеллект, менять их сознание — это длительный процесс, на это нужно время, а у нас с тобой его нет. Поэтому за оставшиеся дни до заброски ребят на задание мы должны вместе обогреть их души и разбудить. В общем, нужно их направить на единственно правильный путь: после заброски отказаться от выполнения задания немцев, прийти к своим, в первую же попавшуюся воинскую часть и все рассказать. Такой и только такой должна стать их дорога домой, к жизни, на Родину. Ваня, пойми, как только они узнают о своем подлинном назначении, у них начнется раздвоение мозгов, тут же последуют размышления, борьба мотивов. Вот тут-то им и нужен будет советчик, поводырь, который направит их на верный путь, всколыхнет их волю к борьбе с фашистской мерзостью, возродит и напомнит им и об их гражданской зрелости, и о патриотическом чувстве к Родине. Но действовать надо умно, тонко, ненавязчиво, постепенно входя в доверие, завоевав авторитет, памятуя о собственной осторожности и безопасности. Вот пока все, что я хотел тебе сказать. Это сейчас наш с тобой долг перед Родиной и Красной Армией. Ты согласен, все понял?

— Юрий Васильевич! Я все понял и во всем согласен. Будем работать сообща, — заверил Ваня.

Через две недели вся группа вернулась в школу, которая теперь размещалась на окраине Лодзи, в местечке Гжув, в бывшем польском кинотеатре. Когда ребята освоились на новом месте и готовились приступить к занятиям, в школу приехал Больц. Собрав их в зале, он спросил:

— Все довольны экскурсией?

Ответом было:

— Все довольны!

— Значит, познакомились с настоящей Германией, посмотрели, как живут немцы? — продолжал Больц. — Вот и вы можете так жить, если, конечно, будете дисциплинированными и беспрекословно станете выполнять наши приказы. Пока же с завтрашнего дня вас начнут обучать военным дисциплинам, чтобы вы смогли выполнить исключительно важное задание. Это задание мы можем доверить только таким, как вы. На вас надеется вся Русская освободительная армия, в которую вы вступили. Да, ждет и надеется на вас. Выполнять задания вы будете не для немцев, а для своей армии, которая воюет против большевиков и их Красной Армии. Поэтому единственный путь к вашей нормальной и богатой жизни сегодня — это помощь Русской освободительной армии, выполнение заданий, которые вам поручат. Вот все, что я хотел вам сказать. Если что-то не ясно, можете задавать вопросы. Спрашивайте.

Кто-то из ребят поднял руку, встал и спросил:

— Господин капитан, объясните, какое задание вы нам поручите? Где и как мы его будем выполнять, все вместе или по отделениям, на фронте аль в тылу?

Больц замешкался, видимо, не готов был к таким вопросам. Он немного подумал, а потом, взвесив все за и против, заговорил о том, о чем он, наверно, пока не хотел подробно говорить.

— Задание будет нетрудное, но важное и ответственное. Вам прикажут вылететь на самолете в тыл Красной Армии, затем на парашюте вас парами высадят вблизи железнодорожных станций. Приземлитесь, замаскируете парашют, по условному сигналу встретитесь со своим напарником, по гудкам паровозов или из расспросов местных жителей узнаете, где станция, и отправитесь туда. Там будут находиться паровозы и бурты или кучи каменного угля, которым заправляются паровозы. Вы подойдете к ним и незаметно подбросите в тендер паровоза или в кучу угля такие же куски угля — мины, которыми вы будете снабжены. А затем уйдете со станции к линии фронта. Перейдете ее и по паролю вернетесь ко мне. Вас будут ждать награды, поощрения и всякие удовольствия. Остальные детали вашего поведения и легенды вы узнаете на занятиях и при дополнительном инструктаже. Есть ли еще вопросы? — спросил Больц.

Вопросов больше не было.

Когда мы вышли, Больц стал объяснять мне, почему заранее сообщил ребятам о характере задания.

— Ты знаешь, — говорил он, — я подумал, что так будет лучше. Пацаны заранее должны все знать, осмыслить, подготовиться и на занятиях лишь предметно усваивать теорию.

Я согласился с Больцем, но, естественно, думал по-своему: такой план даже лучше поможет сагитировать ребят после заброски отказаться от выполнения задания.

На другой день начались занятия по заранее накатанной схеме: топография, подрывное дело, другие дисциплины.

Через два дня ко мне обратился Ваня с просьбой ради общего дела разрешить ему переселиться жить к ребятам.

— Иначе мне не подступиться к ним, — заявил он, — они так и будут отдалены от меня, величая господином фельдфебелем. А проживая с ними, я быстрее подружусь, узнаю их настроение и задумки… Как вы на это посмотрите?

Я обнял Ваню и сказал:

— Ты разумное дело предлагаешь, давай переселяйся, но и меня не забывай!

— Что вы, разве вас забудешь! — ответил Ваня и продолжал: — Юрий Васильевич, и еще просьба: нельзя ли взять из Конина хоть часть игр, которые мы там оставили пленным польским легионерам. Ребят надо чем-то занять. А то они в свободное время шляются по городку, курят, самогонку начали покупать у поляков. И потом еще: нельзя ли у нас показывать кино, ведь здесь был раньше кинотеатр, все механизмы сохранились. А для ребят кино было бы интересно.

Выслушав эти пожелания, я одобрил их и сказал, что поговорю с Больцем. Через неделю при содействии Больца я и Замотаев доставили из Конина в школу почти все игры, и ребята охотно стали заниматься ими. В стороне, правда, остался аккордеон, на котором никто не умел играть. Из Лодзи Больц привез киномеханика и две коробки с кинолентами, тот наладил аппаратуру и регулярно начал крутить фильмы. Ребята оживились, благодарили Замотаева и стали относиться к нему с уважением и доверием.

Заботясь об идеологической обработке ребят, Больц усердно снабжал школу антисоветской литературой на русском языке, привозил издаваемые штабом Власова газеты и бюллетени РОА. Правда, к этой макулатуре ребята относились безразлично и ее не читали. Зато они охотно слушали мои рассказы об истории России, о походах Суворова, Кутузова, победах Брусилова.

Учеба шла интенсивно, но не хватало преподавателей, о чем я неоднократно докладывал Больцу. В ответ на мои просьбы он заявлял, что все опытные кадры задействованы в тылу Красной Армии.

— Правда, есть у меня одна кандидатура, но я этому человеку не доверяю, — поделился Больц.

— Кто такой? — поинтересовался я.

— Алексей Скоробогатов. Помнишь, ты его вербовал на заводе «Оскар-Дизель». Мы его в свое время в составе группы забросили с диверсионным заданием в тыл войск 1-го Белорусского фронта. А недавно он вернулся и доложил, что задание выполнил, даже сообщил полезные для штабов вермахта сведения. Контрразведка его тщательно проверила и вынесла заключение, что он не блефует, говорит правду. Его наградили медалью, дали недельный отпуск, и сейчас он гуляет в ресторанах Лодзи, скоро прибудет ко мне. А я в нем сомневаюсь и предполагаю, что он перевербован чекистами и заброшен к нам. Я вот и размышляю: не избавиться ли от него и не пустить ли в расход?

— Скоробогатов Алексей, из казаков, тракторист, попал в плен раненый… Как же, хорошо его помню. Толковый, умный парень. Все лагерные характеристики были нормальные. Мне тогда он понравился, да и на вербовку пошел без давления. Правда, в душу не влезешь и мозги не процедишь. Но ты, Фриц, не торопись. Мы всегда успеем избавиться от него. А пока направь его ко мне, я понаблюдаю за ним и поручу преподавать ребятам стрелковое дело. Пусть поработает на нас, — предложил я.

Больц согласился со мной, и через неделю Скоробогатов прибыл в мое распоряжение. Я представил его ребятам, и он начал вести занятия. В течение месяца я присматривался к Скоробогатову, отмечая его старательность и чуткое отношение к ребятам. Со мной он держался скованно, но корректно, соблюдая такт, достоинство и субординацию. Ничего предосудительного в его поведении я не замечал.

К концу месяца в школу приехал Больц с новостями. Во-первых, его повысили в должности, назначив начальником ведущего диверсионного отдела в штабе абверкоманды и направив в Берлин представление на присвоение звания майора. Теперь Больц будет руководить всеми операциями по диверсиям. Я поздравил его. Он поблагодарил и сказал, что рассчитывает на меня. Во-вторых, из штаба 9-й армии вермахта поступил приказ о необходимости заброски диверсантов-подростков в ближайшие тылы 1-го Белорусского фронта для вывода из строя коммуникаций, по которым русские перебрасывают резервы на магнушевский и пулавский плацдармы на западном берегу Вислы. Срок операции — 20 октября, с аэродромов Томашев и Ленчицы. Ответственные: капитан Больц и капитан Ростов. По завершении операции произвести новый набор подростков обоего пола в лагере Тухинген и приступить к их обучению.

Тут я не выдержал и с удивлением спросил:

— Что значит обоего пола набирать?

— В штабе решено набирать в лагере и девочек в возрасте от 12 до 16 лет, — ответил Больц. — Я уже и преподавателей подбираю. Но ты пока не думай об этом, а заканчивай занятия и готовь пацанов к заброске. Постарайся, чтобы не было среди них «отказников», — закончил Больц.

Эта новость о наборе девочек поразила меня. Я усматривал в этом шараханье гибнущего нацизма, потому что ни целесообразности, ни благоразумия в таком решении не было — один авантюризм.

А пока надо было думать о подготовке ребят к предстоящей заброске на задание. Какое у них настроение сейчас? По внешним признакам я улавливал у них существенные изменения к лучшему, ставя их в заслугу Замотаеву. Сам я напрямую воздействовать на ребят не мог. Поэтому я решил сориентировать Ваню о сроках операции и выяснить у него настрой ребят.

Встречаться для такого разговора с Ваней на улице мне представлялось неприемлемым. На улице было неуютно: шли осенние дожди, сбивая последние листья с деревьев, которые медленно, с неохотой снимали свою золотую красу и уже покорно стояли в ожидании предзимних холодов. И все это навевало грустные мысли. Поэтому я сел рядом с Ваней в зале кинотеатра и, когда после окончания фильма все зрители разошлись и мы остались одни, начал разговор. Я сообщил Ване о начале операции по заброске и спросил, как будут реагировать на это ребята.

Ваня оживился и уверенно заявил:

— Юрий Васильевич, не беспокойтесь, никто из них не намерен выполнять задание немцев. Ребята здраво рассуждают: «Мы, наши отцы и братья воевали против немцев, а теперь нас хотят заставить бороться против своих родных. Немцы подкупают нас, а мы неподкупны и не продадимся».

Сейчас у меня, — продолжал Ваня, — с ребятами полный контакт, они признали и приняли меня, к советам моим прислушиваются и знают, как обмануть немцев: на словах будут заверять их, что готовы лететь и выполнять задания, а на деле сразу после приземления явятся к своим.

Выслушав рассказ Вани, я поблагодарил его, но посоветовал быть осторожным и предупредить ребят хранить в тайне свою задумку. Мы расстались оба довольные.

Я продолжал заниматься с ребятами, заканчивая обучение к намеченному сроку, а Больц занимался подготовкой всей экипировки и снаряжения. Но неожиданно выяснилось, что для абвера не выделено горючее для заправки самолетов. Поэтому срок операции перенесли на декабрь.

При очередной встрече с Больцем я посоветовал ему: пока есть время, нужно позаботиться о приобретении теплой одежды и обуви для ребят, так как в декабре начнутся зимние холода, и если не будет теплых вещей, я от операции откажусь.

Больц, выслушав меня, заверил, что все необходимые теплые вещи он закупит в Лодзи, и не только для этих ребят, но и для нового набора, в том числе и для девочек. И Больц сдержал свое слово. К середине декабря все было готово к операции. Ребят переодели в теплую одежду, под поляков, разделили их на пары, снабдив каждую пару сумкой с продуктами и минами в виде кусков каменного угля, советскими деньгами и письменным паролем. Перед выездом на аэродром всех сытно, с вином накормили и под вечер вывезли на аэродром. На аэродроме Больц повторно провел инструктаж, и с наступлением темноты два самолета с подростками (в каждом по 12 человек) поднялись в воздух и направились на восток. Со слов офицеров штаба 9-й армии вермахта, которые улетали с самолетами в качестве контролеров, я узнал, что ребят будут сбрасывать в районе Бреста, Холма и Ковеля.

На другой день я вместе с Больцем и Замотаевым выехал в детский лагерь Тухинген, где по отработанной методике мы провели набор новых ребят — 24 человека в возрасте 12–15 лет.

Кроме ребят в этом же лагере было отобрано и 18 девушек в возрасте 14–16 лет. Их набором занимались русская Александра Гуринова и немка из Прибалтики Зента Рогго, привлеченные Больцем и работавшие в школе. Все девочки и мальчики были доставлены в Гжув, размещены отдельно в том же кинотеатре. После бани и медосмотра их переодели в немецкую форму и предоставили недельный отдых с усиленным питанием, поскольку все они были так истощены, что некоторые падали в обморок.

К новому, 1945 году подростки окрепли, отпраздновали за общим столом праздник, а затем начались занятия, которые пришлось прервать из-за эвакуации школы в связи с наступлением Красной Армии.

Итоги работы управления контрразведки «Смерш» 1-го Белорусского фронта за 1944 год

(извлечение)

В течение 1944 года масштабы диверсионно-террористической деятельности гитлеровских спецслужб в полосе фронта продолжали возрастать. Особенно они усилились с июня месяца, когда советские войска начали освобождение Белоруссии. Разгромив войска группы армий «Центр», Красная Армия вышла к границам Польши, форсировала реку Висла и захватила на ее правом берегу магнушевский и пулавский плацдармы. Коммуникации фронта оказались растянуты, а мосты через Вислу взорваны, что затрудняло снабжение войск резервами, техникой и боеприпасами.

Воспользовавшись этой обстановкой, немецкие диверсионные органы абвера начали интенсивно проводить операции по разрушению железнодорожных линий и выведению из строя паровозного парка. 203-я абверкоманда и входящие в нее абвергруппы были нацелены новым командующим группы армий «Центр» фельдмаршалом Моделем на срыв снабжения войск фронта путем диверсий.

Так, чекистам «Смерша» фронта удалось своевременно вскрыть и обезвредить хитроумную операцию 209-й абвергруппы «Буссард» по минированию на железнодорожных узлах Орша, Минск, Брест, Белосток оставленных при отступлении трофейных складов угля, в которых были скрытно заложены специальные мины, замаскированные под куски угля.

Особую надежду абвер возлагал на агентов-диверсантов, завербованных из советских военнопленных и детей-подростков для совершения диверсий на железнодорожном транспорте. Только в августе и сентябре 1944 года «Буссард» забросил воздушным путем более двухсот диверсантов, причем половина из них были дети-подростки, которых «Буссард» активно обучал и засылал в тыл Красной Армии с 1943 года.

Передислоцировав в 1944 году детскую диверсионную школу из Германии в Польшу — ближе к фронту, немцы подготовили и в конце августа забросили в тыл Красной Армии 48 диверсантов-подростков с заданием осуществлять диверсии на железнодорожном транспорте.

Приземлившись ночью на парашютах возле железнодорожных станций, подростки отказывались выполнять задания немцев и приходили с повинной в местные органы госбезопасности, которые об этом информировали военную контрразведку «Смерш». Например:

Сообщение по «ВЧ» из Киева

«Начальнику Управления «Смерш» 1-го Белорусского фронта тов. Зеленину.

В ночь на 30 августа с. г. на территории Кагановичского района Киевской области с немецкого самолета на парашютах были выброшены два подростка-диверсанта:

1. Градович Михаил Борисович, 1930 г. рождения, уроженец с. Витрица, Бориславского района, БССР, белорус, окончил 3 класса начальной школы. До начала Отечественной войны находился в Минском детдоме.

2. Семенов Кирилл, 1931 г. рождения, уроженец с. Чечевица, Можелевского района, БССР, белорус, окончил 3 класса начальной школы. До начала Отечественной войны находился в Могилевском детдоме.

30 августа, утром, после приземления Градович и Семенов направились в населенный пункт с целью явиться в советские органы и рассказать, что они выброшены немецкой разведкой в тыл Красной Армии с заданием диверсионного характера, но были задержаны пастухом, оказавшимся агентом Кагановичского РОНКГБ.

Доставленные 31 августа 1944 года в следственную часть НКБ УССР Градович и Семенов показали, что 29 августа группами по два человека на немецких самолетах были выброшены в районы крупных ж.-д. узлов Белоруссии и Украины с заданием совершать диверсионные акты на железных дорогах. Для выполнения полученных заданий все выброшенные диверсанты были снабжены взрывчатыми веществами — гексонитом в виде небольших кусков каменного угля, которые они должны были бросать в тендеры паровозов.

После выполнения заданий диверсанты должны были возвратиться на территорию, оккупированную немецкими войсками. Для перехода линии фронта они имели устные и письменные пароли.

По показаниям Градовича и Семенова, в районе железнодорожной станции Барановичи были выброшены диверсанты:

1. Бабицкий Вячеслав, 14 лет, бывший воспитанник Астрошицкого детдома, худощавый, блондин, на верхней губе имеется шрам.

2. Ефанов Семен, 13–14 лет, бывший воспитанник детдома.

3. Галенкин Егор, 16 лет, уроженец с. Глинки, близ г. Смоленска.

4. Агурецкий Григорий, 14 лет, бывший воспитанник детдома.

5. Плесенцов Валентин, 14 лет, бывший воспитанник одного из детских домов Смоленской области.

6. Ананьев Михаил, 15–16 лет, уроженец г. Могилева.

7. Коржиков Юрий, 13 лет, уроженец г. Минска.

8. Ленский Шура, 13 лет.

В районе железнодорожной станции Осиповичи были выброшены:

1. Мазайка Георгий, 12 лет, бывший воспитанник детдома в г. Минске.

2. Кузьмичев Михаил, 13 лет, бывший воспитанник детдома.

В районе железнодорожной станции Столбцы выброшены:

1. Карсаков Иван, 14 лет, воспитанник детдома.

2. Прохин Александр, 12 лет, воспитанник детдома.

Вместе с Градовичем и Семеновым были направлены диверсанты:

Акимов, 12 лет, уроженец с. Глинки, близ г. Смоленска.

Андреев Виктор или Виталий, 11 лет, уроженец г. Москвы.

Николаев Леонид, 12 лет.

Александренко Михаил, 12 лет.

Тавохин, имя и отчество неизвестны, 11 лет.

Щерба Владимир, 11 лет.

Все 8 человек были разделены на 4 группы, две из которых — Акимов, Андреев, Тавохин и Щерба были выброшены первыми. Места их выброски Градович и Семенов не знают.

После этого в районе станции Коростень были выброшены Градович и Семенов. Оставшиеся Николаев и Александренко направились дальше к месту намеченной высадки. Где именно они должны быть выброшены, Градович и Семенов не знают.

Кроме того, Градович и Семенов назвали преподавателей и руководителей названной школы и дали подробные показания о личном составе слушателей школы и методах обучения.

Будучи задержанными, они указали место оставления ими парашютов, взрывчатых веществ и другого имущества, полученного ими в момент вылета».

Докладная записка из Управления НКГБ Минской области

«29 августа с. г. на территории Минской области явились с повинной и задержаны подростки-парашютисты, заброшенные немцами в наш тыл с диверсионными заданиями:

1. Шпаков Анатолий Иванович, 1931 г. рождения, уроженец дер. Преселье, Ярцевского района, Смоленской области, из крестьян, русский; отец его Шпаков Иван Осипович и братья — Егор и Гавриил — находятся в Красной Армии.

2. Борисенко Николай Данилович, 1932 г. рождения, уроженец Ельненского района, Смоленской области, русский, из семьи служащего, отец в Красной Армии.

3. Стапстон Владимир Сидорович, 1931 г. рождения, уроженец г. Шклов, Могилевской области, из рабочих, белорус, до 1941 г. проживал в Шклове, ул. Луначарского, 18. Отец находится в Красной Армии.

4. Борисенков Василий Данилович, 1931 г. рождения, уроженец д. Ярославль, Ельненского района, Смоленской области, русский, из крестьян. Отец Борисенков Даниил в Красной Армии, мать — Дмитраченко-Борисенкова Елена проживает в д. Глинки этого же района, Смоленской области.

5. Пименов Евгений Иванович, 1931 г. рождения, уроженец г. Смоленска, русский, отец Пименов Иван — в Красной Армии.

6. Шпаков Василий Иванович, 1933 г. рождения, уроженец д. Преселье, Ярцевского района, Смоленской области, русский.

Эти подростки были выброшены немцами со специальными заданиями по совершению диверсий на железнодорожном транспорте. В этих целях они были снабжены и имели у себя по 4 шашки взрывчатых веществ, похожих на куски каменного угля весом 600–700 грамм, которые должны были подбрасывать в тендеры паровозов.

Допросом задержанных в НКГБ БССР установлено, что немцы за последние два-три дня намечали к выброске на территорию Белоруссии таких парашютистов-подростков до 60 человек, закончивших специальную разведывательную школу в Германии».

Сообщение отдела НКВД г. Красный

«Агурецкий Гриша и Плеснецов Виктор приземлились на территории Краснинского района. Утром, найдя друг друга, отправились в г. Красный. Встретив по пути красноармейца, рассказали ему, что сброшены немцами на парашютах с самолета и хотели бы заявить об этом, но не знают кому. Красноармеец привел их в город и передал в городской отдел НКВД».

Сообщения из Волковыска и Холма

«Подростки Ленский Саша и Коржиков Юра были выброшены на парашюте и приземлились в 30 километрах от города Волковыска. Добравшись пешком до города, они разыскали милицию, заявили о себе и сдали взрывчатку.

Беляев Рудольф и Пилецкий Жорж приземлились районе города Холма и явились в местный орган НКВД».

Пятнадцатилетний сирота Строганов Саша, уроженец деревни Осиновки, Ярцевского района, Смоленской области, после приземления на парашюте, не найдя своего напарника Третьякова Николая, добрался до Бреста. А оттуда попутным эшелоном до Ярцево и, взяв справку на родине в сельсовете о рождении, поступил в Ярцевское ФЗО, о чем по телефону сообщили из Ярцева.

В связи с подготовкой Висло-Одерской операции 1-м Белорусским и 1-м Украинским фронтами с магнушевского, пулавского и сандомирского плацдармов значительно увеличилось движение поездов к фронту с грузами и живой силой. Все это невозможно было скрыть от разведки противника. Поэтому абвер и его фронтовые органы — абверкоманды и абвергруппы продолжали наращивать заброску диверсантов в тылы нашего фронта. Для пресечения этой подрывной деятельности командованием фронта и контрразведкой «Смерш» были приняты меры по усилению бдительности всеми военнослужащими, охране военных объектов, железнодорожных путей и станций. Был введен строгий пропускной режим и патрулирование на дорогах и в населенных пунктах.

Поэтому когда «Буссард» в декабре забросил самолетами в тыл фронта 20 диверсантов-подростков, все они, приземлившись и не желая выполнять задание немцев, побросали взрывчатку и отправились одни к себе на родину, а другие — в органы госбезопасности с повинной. В населенных пунктах их всех удалось задержать, и после проверки как несовершеннолетних их направили в детскую колонию НКВД закрытого типа.

Обобщив и проанализировав показания подростков и взрослых агентов, завербованных из числа советских военнопленных, о структуре, составе сотрудников и методах их работы в абвере, управление контрразведки «Смерш» фронта наметило новые активные меры по нейтрализации и пресечению подрывной деятельности абвергруппы 209 («Буссард»). В основу этих мер был положен план операции «Буревестник» по перевербовке агента «Буссарда» Скоробогатова, явившегося с повинной, и направлении его с заданием к немцам.

Характерны в этом смысле показания самого Алексея Стратоновича Скоробогатова, 1923 г. рождения, уроженца деревни Костина Быстрянка, Морозовского района, Ростовской области, образование 7 классов, член ВЛКСМ, бывшего сержанта 647-го стрелкового полка 216-й стрелковой дивизии».

Показания Скоробогатова

«Вопрос: Расскажите свою биографию и при каких обстоятельствах вы попали в плен?

Ответ: Родился я в семье колхозника-хлебороба. Отец Стратон Андреевич умер от голода в 1933 году. До сентября 1941 года я жил с матерью Устиньей Ефремовной и младшим братом Илларионом, летом после школы работал трактористом. В сентябре был призван в Красную Армию и после трех месяцев учебы в полковой школе направлен сержантом отделения в 216-ю стрелковую дивизию на Южный фронт. В боях ранен в бедро и после излечения в госпитале зачислен на курсы младших лейтенантов при штабе Южного фронта. Но курсы не закончил, так как в связи с наступлением немцев курсанты были отправлены в действующую армию.

В июне 1942 года в районе горы Горячий Ключ на Кавказе контужен и засыпан песком. Придя в сознание и выбравшись из окопа, увидел догорающий немецкий танк, в который я успел бросить фанату, и вокруг него немцев. Так я оказался в плену и был направлен в лагерь военнопленных в станицу Тихорецкую. Дважды пытался бежать из лагеря, но неудачно, был пойман и помещен в штрафной концлагерь в Ростове, затем в Таганроге, Мелитополе и Запорожье.

Вопрос: Почему вас так часто перемещали из лагеря в лагерь?

Ответ: В тех невыносимых условиях, стараясь выжить, я сам старался попасть в перемещаемую партию, чтобы по дороге попытаться бежать из плена. Уже на территории Польши нам, пятерым пленным, удалось выбраться через окно вагона, но я прыгнул неудачно и сломал ногу. Меня подобрал охраняющий железную дорогу патруль из власовской армии РОА и поместил в военно-неполноценный лагерь инвалидов на лечение, а оттуда отправили в Лодзь, на завод «Оскар-Дизель», где я и был завербован немецкой разведкой.

Вопрос: При каких обстоятельствах вы были завербованы и кто вас вербовал?

Ответ: Работая на заводе слесарем, я в числе других пленных был вызван на беседу к начальнику чертежного бюро белоэмигранту Ростову Юрию Васильевичу. Он попросил рассказать автобиографию и спросил, пытался ли я бежать, а потом задал неожиданный вопрос, хотел бы я побывать дома, на Родине. «Конечно, хотелось бы», — ответил я.

Тогда он рассказал, что для этого надо выполнить задание немецкой разведки, вернуться назад и доложить. Объяснил, каков характер задания, как его следует выполнить. Вообще он говорил, как мне казалось, иносказательно, с какими-то намеками. Например, говоря о том, как вести себя и что делать после приземления на парашюте в тылу Красной Армии, он с намеком советовал думать головой.

В заключение спросил: согласен ли я поработать на абвер? Я задумался, а потом попросил дать время подумать. «Надумаешь, тогда приходи», — сказал на прощание он.

Думал я всю ночь и наконец решил, что надо соглашаться, потому как другой возможности оказаться у своих и воевать против немцев у меня нет и не будет. Тем более что к ним у меня накопилось столько ненависти, что я себя еле-еле сдерживал.

После того как я дал согласие, меня перевезли в деревню Любано, в 30 километрах от Лодзи. Там располагалась диверсионная школа «Буссарда». Меня поместили в отдельный дом, где уже находился ранее завербованный Ростовым военнопленный Антонов — будущий мой напарник. В течение трех недель нас обучали подрывному делу, отрабатывали легенду поведения и готовили документы. С нами занимался сам Ростов, начальник «Буссарда» Больц и зондерфюрер Вальтер — специалист по изготовлению документов. Через три недели нас переодели в красноармейскую форму, снабдили документами, взрывчаткой и в ночь на 1 ноября самолетом забросили в район железной дороги Брест — Ковель с заданием по диверсии.

Приземлился я в лесу, напарника не нашел, а утром отправился на станцию. Там разгружались танкисты. Я обратился к офицеру и попросил направить меня в особый отдел. Он отвез меня к особисту бригады, а от него к вам.

Вопрос: Какое впечатление у вас осталось от общения с Ростовым?

Ответ: В отличие от грубого горлохвата Больца, Ростов вежлив, тактичен и добрый. Он профессионально самый грамотный в «Буссарде», и к нему все сотрудники, включая Больца, обращались за помощью и советами.

Я заметил, что Ростов тяготится своей службой в «Буссарде» и в его словах и поведении со мной проскальзывала какая-то раздвоенность.

Вопрос: Как вам представляется дальнейшая ваша судьба?

Ответ: Я хотел бы попасть на фронт, в действующую армию и воевать с врагом, тем более что фронтовой опыт у меня есть. Так что, если сможете, то посодействуйте.

Вопрос: А если мы попросим вас вернуться назад в «Буссард» как агента, выполнившего задание, с целью помочь Ростову перебраться к нам? Мы его уже больше года ждем. Дважды пытались его вызволить, но не получилось.

Ответ: Я готов выполнить вашу просьбу, любое задание. Но я сейчас не представляю, как я смогу помочь Ростову.

Вопрос: А вы подумайте, как можно помочь, ведь обстановку там вы знаете не хуже нас. Мы тоже будем думать, но важно ваше добровольное согласие.

Ответ: Я согласен.

Допрос вел пом. нач-ка отдела Управления «Смерш» 1-го Белорусского фронта капитан Белоглазкин».

Сразу же после допроса капитан Белоглазкин доложил своему начальнику отдела результаты изучения Скоробогатова, предложение о перевербовке, переброске его за линию фронта, в «Буссард».

Из доклада Белоглазкина

«Скоробогатов — патриот, волевой, энергичный и находчивый, интеллектуально развит хорошо. Умысла на измену Родине в его действиях нет, согласие немцам быть агентом и выполнить их задание он дал с одной целью — оказаться у своих и воевать в рядах Красной Армии. Кроме того, он хорошо знает Ростова и Больца. Что облегчает его поведение в «Буссарде». Поэтому из всех агентов, явившихся с повинной, Скоробогатов наиболее подходящая кандидатура для заброски в «Буссард».

Руководство Управления согласилось с моим предложением, и началась подготовка Скоробогатова к операции «Буревестник».

В первой беседе я ознакомил Алексея с легендой, которую необходимо усвоить и четко придерживаться ей на допросах, которым его будут подвергать на всех стадиях проверки: от роты, батальона, полка до штаба армии.

— Вы должны, — говорил я, — учесть, что вернувшийся к немцам их агент представляет для них ценность. Во-первых, для штабов вермахта — как источник информации о войсках Красной Армии. И в этом случае вами займется офицер разведывательно-оперативного отдела. Во-вторых, ценность вернувшегося агента для абвера — это показатель его успешной работы, если, конечно, агент не перевербован русской разведкой. А чтобы это узнать, немцы подключают свою военную контрразведку в лице опытных офицеров, знающих русский язык. Такой офицер будет дотошно допрашивать вас по несколько раз, путать, задавать хитрые, неожиданные и провокационные вопросы, выявлять противоречия в ваших показаниях, проверять их. С целью проверки офицер может строить разные провокации: спаивать вином, подсылать провокатора и даже имитировать расстрел вас как предателя.

А теперь, — продолжал я, — после этого общего представления я ознакомлю вас с легендой, которую вы должны твердо знать и рассказывать немцам. Вот основная: «Приземлившись в лесу, в районе станицы Выжва, и не найдя напарника Антонова, утром я вышел на перегон железной дороги на разведку. По дороге со стороны Бреста к фронту интенсивно проходили поезда. Дождавшись в лесу ночи, вышел на железную дорогу, заложил мину под рельс в шпальный ящик и, отойдя в лес, замаскировался, стал ждать. Минут через 20 раздался взрыв под проходящим воинским эшелоном. Я углубился в лес, а утром отправился на станцию Моцеюв, где был задержан патрулем и направлен на сборно-пересылочный пункт 69-й армии, а оттуда на пополнение саперной роты 236-го стрелкового полка.

Через три дня в составе шести саперов во главе с лейтенантом командирован на склад трофейных противотанковых мин в Брестской крепости для их обезвреживания. Несколько мин я не обезвредил, а умышленно положил их в кучу обезвреженных, вставив взрыватель с замедлением до ночи. В результате ночью более 800 мин были взорваны, а на окраине Бреста разрушены здания, погибло несколько десятков военнослужащих, которые ночевали в них. А когда через неделю меня с тремя саперами направили ночью минировать передний край обороны 117-й стрелковой дивизии в районе города Пулавы, я уединился, перешел линию фронта и оказался у вас, на немецкой стороне».

Вот такая ваша легенда прикрытия. Вы продумайте ее, а если у вас есть вопросы, то можете задавать сейчас, а можете и завтра. Мы их обсудим и продолжим инструктаж: как вы будете переходить линию фронта, что вас ожидает на той стороне, поговорим о задании и как его выполнить.

— Товарищ капитан, — я хотел бы узнать, как немцы могут проверить мои показания о том, что я выполнил их задание, подорвал воинский эшелон и склад трофейных мин в Бресте? — спросил меня Скоробогатов.

— Законный вопрос! — ответил я. — Во-первых, твердо и уверенно говорите, что задание выполнили. А ваша задача, господа, хотите верьте, хотите проверьте. Приписываемые вам эти два взрыва в действительности имели место, но как ЧП, которые мы расследовали. На перегоне сработала старая мина, заложенная еще белорусскими партизанами. А в Бресте взрыв — результат неосторожного обращения с минами саперов. Как немцы могут проверить? Только одним реальным способом — путем радиоразведки, которая у немцев налажена очень хорошо. Они перехватывают и тщательно прослушивают специальным подразделением все наши радиопереговоры. Мы специально дадим по рации в эфир дезинформацию-сообщение, доклад в вышестоящую инстанцию о том, что эти взрывы устроили диверсанты. Когда контрразведка запросит у этих слухачей, есть ли у них такой перехват, они ответят: да, есть. Этот способ дезинформирования немцев нами проверен.

На следующий день я продолжил инструктаж:

— Мы переправим вас через линию фронта на относительно спокойном участке, в районе г. Пулавы, где наши войска и противник находятся в обороне и пока не ведут активных боевых действий. Я с вами и разведчики дивизии подойдем к передовой и после тщательного изучения обстановки на переднем крае ночью вы перейдете на сторону немцев, углубитесь метров на 200–300 и, если никого не встретите, затаитесь в окопе и дождетесь рассвета. Утром продвигайтесь дальше, пока не увидите кого-то из немцев, с поднятыми руками подойдете к немцу и заявите, что вы «дойче агент». Он отведет вас на командный пункт роты. Там наверняка будет кто-то из офицеров, который спросит у вас пароль и в сопровождении солдат направит в штаб батальона, оттуда в штаб полка, корпуса и армии. Везде вас будут допрашивать о составе и количестве войск Красной Армии. Вы должны отвечать то, что лично видели и наблюдали, ничего не утаивая и не прибавляя. Немцы отлично понимают, что мы концентрируем войска на плацдарме для наступления. И они его ждут и готовятся к обороне.

Учтите, на стадии пребывания в корпусе и армии вас будут проверять повторными допросами. Более того, они могут пойти на провокации и даже имитировать ваш расстрел. К этой острой проверке абвер стал особенно часто прибегать после включения военной разведки вермахта в вотчину Гиммлера, откуда в абвер стали внедряться и гестаповские методы.

После проверки вас должны отправить в «Буссард» с отчетом контрразведки о результатах вашей проверки и с заключением о вашей надежности. Первым человеком в «Буссарде», с которым вы встретитесь, будет новый начальник «Буссарда» капитан Дрегер, потом капитан Больц, опытный офицер и свирепый нацист. Он получил повышение и возглавил отдел диверсии в штабе 203-й абверкоманды. Будьте с ними осторожны, так как они тоже будут вас проверять. Затем вас представят Ростову, который вас вербовал. Он вас хорошо знает, но вопросы тоже будет задавать.

В зависимости от результатов проверки вас могут встретить благожелательно и даже поощрить, поскольку сам факт возвращения агента, выполнившего задание, — редкий успех «Буссарда». Но вас могут встретить и с недоверием, подозревая в двойной игре. Но это субъективно. А объективно вас будут ценить за ваш опыт и считаться с вами. Вы это сами почувствуете.

Где вас будут использовать? Вас могут оставить при диверсионной школе «Буссарда», где обучаются взрослые агенты, но более вероятно, что вас с учетом вашего возраста направят в школу подростков, к Ростову. При всех возможных вариантах ваша задача состоит в том, чтобы, изучив обучаемых агентов, выбрать надежного и завербовать или склонить к явке с повинной. Постарайтесь, чтобы в каждой группе, забрасываемой в тыл Красной Армии, был хоть один такой человек. Вооружите его нашим паролем: «Харьков — Берлин». Этот пароль можно будет давать и надежным лицам из местного населения, когда при передислокации и с приходом войск Красной Армии вам понадобится сообщить нам или в штаб войск какие-либо сведения.

Вторая ваша задача не менее важная. Это если вы попадете в детскую школу к Ростову. Вы должны помочь ему перейти на нашу сторону вместе с подростками. Мы его уже год ждем. И его любимая женщина ожидает. Нам известны его взгляды и настроения. Он давно готов перейти к нам. И мы дважды пытались ему помочь, но неудачно. А как сейчас провести эту операцию? Это зависит от вас, вашей находчивости и, конечно, обстановки, ее учета и выбора момента.

У нас на этот счет разработан реальный план. Он сводится к следующему. Ростов и его школа подростков располагаются в польском местечке Гжув, недалеко от большого города Лодзь. При наступлении Красной Армии — а оно не за горами — ее удар будет нацеливаться на Лодзь и далее — на форсирование реки Одер. Немцы начнут отступать поспешно, потому что они будут стремиться быстрее переправиться за Одер и там закрепиться. Абвер, его фронтовые команды и группы по заведенному порядку первыми начнут драпать, опасаясь попасть в плен со своими секретами и награбленным барахлом. Будет дана команда эвакуироваться за Одер и «Буссарду» с его штабом и школами. Учитывая, что у немцев с автотранспортом и бензином дефицит, мы не исключаем, что Ростову и его школе автомашин не достанется, а выделят конные повозки. Значит, двигаться с имуществом и детьми он быстро не сможет. В суматохе отступления вы должны уловить момент и заявить Ростову, что вы разведчик и специально вернулись с заданием советской разведки помочь ему перейти на сторону Красной Армии и работать в ее пользу, став гражданином и защитником России. Скажите ему, что о нем и его работе с подростками мы знаем, что его любимая женщина уже год ждет его. Ростов должен согласиться — у него нет никаких оснований отказаться, потому что душой и головой он давно созрел. При его согласии вам придется действовать с ним сообща, по обстановке. Постарайтесь без лишнего шума избавиться от сопровождающих вас немцев. И ради бога, не выезжайте на шоссе, оно будет запружено войсками вермахта, которые наверняка подвергнутся бомбардировке нашими самолетами. Поэтому передвигайтесь сельскими дорогами.

В заключение, согласно правилам конспирации, мы с вами должны выбрать ваш псевдоним и название нашей операции. Какие у вас предложения?

— Мне все равно. Я любой псевдоним приму, да и название операции, какое вы посоветуете, — ответил Алексей.

— Я предлагаю, — инструктировал я, — псевдоним Ткач, который соткет полотно, соединяющее судьбу Ростова с Родиной, а название операции — «Буревестник». Пусть эта отважная птица вдохновляет всех нас на успех. Вы не возражаете?

— Нет, не возражаю. Вполне удачные названия, — согласился Алексей.

— Вот, пожалуй, все, что я хотел вам сообщить. С Ростовым говорите твердо, уверенно, действуйте совместно и поберегите, успокойте детей. Есть у вас вопросы или просьбы?

— Вопросов у меня нет, — ответил Алексей, — мне все ясно. А вот просьба есть: могу я написать письмо матери, а то она уже два года не знает ничего обо мне.

— А вы что, — спросил я, — до сих пор ей не написали, что вы живы и здоровы? Сегодня непременно напишите. А вернетесь с задания, тоже сообщите.

Отчет Ткача — агента Управления контрразведки «Смерш» 1-го Белорусского фронта:

«В ночь на 17 ноября 1944 года на участке обороны 117-й стрелковой дивизии, в районе города Пулавы, я в сопровождении капитана Белоглазкина и трех полковых разведчиков после изучения обстановки на передовой перешел линию фронта. Распрощавшись с капитаном и разведчиками примерно в 70 метрах от немецкой обороны, я дальше пошел один. Пройдя метров 200 в глубь немецкой обороны и никого не встретив, я залег в окопе и дождался рассвета.

Утром, следуя дальше, я увидел немецкого солдата. Подойдя к нему с поднятыми руками, заявил, что являюсь «дойче агентом». Немец, отобрав у меня автомат, отвел на КП роты, где немец в чине лейтенанта спросил у меня пароль, затем угостил кофе и в сопровождении двух солдат направил в штаб батальона. Здесь со мной беседовал капитан, который спросил, кто я и пароль. Пробыв в штабе батальона около часа, я был сопровожден в штаб полка, находившийся в лесу, примерно в 7 км от передовой. В штабе полка офицер задал вопросы: много ли русских на участке, где я переходил фронт, их возрастной состав, сколько имеется артиллерии и танков. На все вопросы я ответил согласно полученным указаниям.

В штабе полка я пробыл около двух часов, потом меня в сопровождении двух кавалеристов направили в штаб корпуса, находящийся также в лесу, примерно в 15 км от передовой. В штабе корпуса, куда мы прибыли вечером, меня допрашивал немец в чине лейтенанта из отдела «I-ц», владеющий русским языком. Его вопросы:

1. Где и как перешел линию обороны?

2. Крепкая ли оборона у русских, есть ли артиллерия и танки?

3. Как питание и настроение русской армии?

4. Собираются ли русские наступать?

5. Есть ли на фронте польская армия и каково настроение поляков, кто для них лучше — русские или немцы?

На все вопросы я ему отвечал согласно полученному инструктажу.

После допроса меня накормили ужином и отправили в землянку. Наутро я был подвергнут вторичному, тяжелому допросу тем же лейтенантом и свирепым офицером СС в черном мундире. Хорошо говоривший по-русски эсэсовский офицер грубым голосом раздраженно спросил:

— Значит, задание ты наше выполнил?

— Да, выполнил, — ответил я.

— А с каким заданием русских ты вернулся назад, к нам? — продолжал с напором офицер.

— Я вас не понимаю, господин офицер. Не хотите верить — проверьте, — возразил я.

— Прикидываешься, темнишь! — рявкнул офицер. — Мы знаем, что русские тебя задержали и под угрозой расстрела ты согласился работать на них, поэтому и переправили тебя через линию фронта к нам. А вот какое задание они тебе дали, ты не хочешь говорить. Не скажешь — расстреляем!

— Что ж, если я вам не угоден, то вы можете сделать со мной все, что захотите, — как можно спокойнее среагировал я на его угрозу. — И потом, господин офицер, если вы думаете, что я перевербован русской разведкой и направлен к вам, то по логике ваших мыслей они должны были снабдить меня чем-то, например, важными для вас секретами с целью ввести ваше командование в заблуждение. А в действительности я такими сведениями не располагаю и сообщил вам только то, что лично видел и узнал у русских. И потом, представьте себе и задумайтесь: какое задание я могу у вас выполнить, какой вред я могу вам причинить? Ни оружия, ни взрывчатки, ни рации у меня нет и не было. Автомат и тот отобрал ваш солдат, которого я встретил после перехода линии фронта. У русских, как вам известно, хватает сил и возможностей чего-то добиться и без моей помощи, не связываться и не возиться с моей персоной.

После моих слов офицер задумался, а потом спросил:

— Тогда скажи, что тебя заставило вернуться к нам, рискуя жизнью, какими мотивами ты руководствовался?

Я ответил:

— До вербовки меня абвером я, как знающий дизельные моторы, работал на заводе «Оскар-Дизель» в Лодзи, работа была интересная и нравилась мне. Капитан Больц и Ростов, которые вербовали и обучали меня, обещали после выполнения задания и возвращения назад предоставить мне более выгодную работу, хороший заработок и отдельную квартиру. Я им поверил и верю сейчас и надеюсь, что они выполнят эти обещания. А для меня любимая работа и нормальные бытовые условия — это главные стимулы и мотивы в моей жизни.

— И все-таки мы тебе не верим, — продолжал настаивать офицер. — Как ты мог без содействия русской разведки пересечь линию фронта и не подорваться на мине? Ведь весь передний край нашей обороны, все подходы к немецким окопам заминированы. А ты легко преодолел минное поле. Без посторонней помощи ты бы не смог это сделать.

— Господин офицер, я ведь сапер и знаю, где ставят и где не ставят мины. Я выбрал для перехода к вам ручей, протекающий от вашей обороны к русским окопам. Зная, что мин в воде нет, я по ручью свободно прошел передовую и вышел ко второй линии немецких окопов, уже в глубину обороны, где нет мин, и на рассвете встретил первого немецкого солдата.

— И все-таки я должен тебя расстрелять. Мы не можем допустить к нам даже нашего агента, побывавшего у русских и неискреннего перед нами.

Офицер вызвал солдата и приказал ему взять лопату. И меня вывели из бункера в лес, офицер вручил мне лопату и сказал:

— Ну что ж, рой себе могилу, если не хочешь признаваться!

Я ответил, что кроме того, что я сообщил, мне нечего утаивать.

Когда могила была готова, офицер бросил мне черную тряпку и велел завязать глаза. Тут я окончательно понял, что весь этот спектакль — последняя проверка. Я знал, что по заведенному немцами порядку вернувшегося с задания агента, кто бы его не задержал, должны доставить в тот орган абвера, который его вербовал и посылал на задание. Меня этот офицер обязан был отправить в «Буссард». А пока он решил проявить усердие. Подняв тряпку и скомкав ее, я бросил офицеру под ноги.

— Стреляйте без этой тряпки, я хочу видеть лицо офицера немецкой армии, расстреливающего безоружного солдата, своего союзника, — произнес я со злостью.

Офицер велел мне стать на краю могилы, вытащил из кобуры парабеллум и приказал солдату завязать мне глаза. Я стоял с завязанными глазами и спокойно думал: скорее бы кончалась эта инсценировка расстрела. Раздались два выстрела, и спектакль был закончен. Офицер зло выругался по-немецки и ушел.

После этого спектакля меня посадили на машину и доставили в штаб армии, дислоцировавшейся в небольшом городе (название которого не помню). Здесь переводчик отдела «I-ц» спросил меня, кто мой начальник, — я назвал капитана Больца и Ростова. Часа через три на машине приехал зондерфюрер и доставил меня в гор. Томашув, где поместил на квартиру к одному поляку. Здесь я прожил неделю. Поляк пытался споить меня и задавал провокационные вопросы, стремясь разоблачить. Через неделю за мной приехал зондерфюрер и отвез на окраину города, где в отдельном двухэтажном доме помещался новый начальник «Буссарда» капитан Дрегер со своим штабом. При встрече он поприветствовал меня, похлопал по плечу, сказал: «Молодец, комрад». После этого приказал накормить, дать водки и переодеть. В течение пяти дней я жил у них, никуда не ходил и ничего не делал.

Вскоре приехал Больц и зашел ко мне. Спросив у меня фамилию, сказал, чтобы я вечером посетил его. Во время ужина мы сильно выпили, и он стал расспрашивать: кто мне больше нравится — русские или немцы и как я хочу жить после войны. На это я ему ответил, что люблю свободу, покушать и работать, а остальное для меня безразлично. На ужине присутствовал еще один немец — лейтенант, владеющий русским языком. Больц больше беседовал с ним, а на меня смотрел и улыбался. В его взглядах и улыбке чувствовалось, что он мне не доверяет. О задании и его выполнении ни капитан Дрегер, ни Больц со мной не говорили. Ужин продолжался около часа, после чего я пошел отдыхать.

На другой день, утром, были выстроены все немцы и русские агенты «Буссарда», которых насчитывалось 30 человек. Дрегер вызвал меня из строя, объявил, что за выполнение задания немецкого командования я награждаюсь серебряной медалью, которую он мне и повесил на грудь.

После этого мне выписали солдатскую книжку, проездной билет и предоставили семидневный отпуск к Ростову и Больцу. Я выехал поездом в тот же день в город Лодзь, где Больц жил с тремя ефрейторами и одной русской девушкой по имени Дуся, которая за ним ухаживала.

В Лодзь я и Больц приехали под вечер, и Больц сказал, что я поеду к нему в Гжув (14 км от Лодзи, где в здании кинотеатра размещалась школа Ростова). В Гжув я приехал часов в 10 вечера, оставил в комнате Ростова свои вещи, и он повел меня в ресторан ужинать. После ужина возвратились обратно, где Ростов завел разговор о том, как я выполнил задание, где остался мой напарник, все ли было в порядке с документами, которые он мне изготовил и вручил перед отправкой. Он интересовался, часто ли проверяют документы и как обстоит дело с охраной дорог, а также бытовыми сторонами жизни Красной Армии и гражданского населения.

На все интересующие его вопросы я отвечал согласно легенде и устным указаниям, полученным перед переброской в немецкий тыл.

На следующий день Ростов стал заниматься строевой подготовкой, гимнастикой и подрывным делом с группой подростков от 10 до 16 лет. Их было 36 человек — 24 мальчика и 12 девочек.

Первые три дня я ничего не делал, только присутствовал на занятиях, которые проводил Ростов. Он объявил мне, что я от него никуда не поеду, а буду ему помогать готовить группу подростков для диверсионной работы в тылу Красной Армии.

На четвертый день я уже самостоятельно начал заниматься в отведенные мне по расписанию часы строевой подготовкой и стрелковой подготовкой, гимнастикой. На это ежедневно уходило 2–3 часа. Ростов обучал будущих диверсантов подрывному делу, работе с картами, компасом, знакомил их с парашютом и проводил беседы на политические темы.

На все это уходило 1–2 часа ежедневно. Кроме нас, с группой не занимался никто. Остальное время было отведено на обед, отдых и прогулки с группой подростков-диверсантов.

15 января в Гжув прибыл со всем своим хозяйством капитан Дрегер, который собирался здесь жить и работать. Но в ту же ночь Лодзь бомбили советские самолеты, и Дрегер на следующий же день, рано утром, выехал со своими людьми в неизвестном направлении. Когда они уходили, мы еще спали.

Еще утром 16 января Ростов говорил, что теперь мы будем находиться в Гжуве, а уже перед обедом от него поступило распоряжение собираться, и мы тут же, даже не пообедав, начали отходить пешим порядком в направлении местечка Побянице. Здесь мы попали под бомбежку и потеряли десять девушек, пять мальчиков и двух женщин, работавших в качестве обслуживающих. Одна — Дуся, другая — пожилая женщина (имени ее не знаю), работавшая поваром. Все они разбежались в лесу.

С оставшимися 14 ребятами и 6 девушками мы продолжали двигаться сначала на г. Ласк, а затем на г. Варта. Здесь мы вторично попали под бомбежку, в результате которой у нас была убита лошадь и мы потеряли двух немцев: одного зондерфюрера (фамилию его не знаю) и ефрейтора.

Оставшиеся два зондерфюрера и солдат перегрузили имущество на одну парную повозку, и мы двинулись дальше в направлении города Калиш. Так мы отходили трое суток, а 19 января я, выбрав удобный момент, когда немцев около нас не было, заявил Ростову, что дальше идти нет никакого смысла — все равно нас Красная Армия догонит, и тогда нам будет хуже, и что я дальше не пойду.

После этого я ему рассказал о своем пребывании у вас и о том, с каким заданием вернулся к немцам. При этом я его предупредил, что о его взглядах, настроении и практической работе у немцев и так все известно советской разведке, которая предлагает ему начать работать в ее пользу. «Тебя там давно ждут, в том числе и любимая женщина», — объявил я. «А ты ее видел?» — спросил он неожиданно. «Нет, не видел. Но мне сказали», — ответил я. Здесь же я ему изложил все, что от него требуется, чтобы снова стать советским гражданином.

Подумав, Ростов сказал: «Хорошо. Я согласен, что будет, то будет». При этом он сообщил, что Больц мне не доверял, хотел арестовать, а потом списать в расход, а он, Ростов, якобы сказал: «Дайте его мне, я за ним сам буду наблюдать». Затем он спросил у меня, куда деть ребят. Я сказал, что ребят всех надо взять с собой. После этого мы собрали всю группу, и Ростов объявил, что мы остаемся и будем дожидаться прихода русских. Ребята были обрадованы и все в один голос заявили, что они с немцами отходить не хотят и пойдут туда же, куда пойдем и мы.

Чтобы отделаться от следовавших с нами трех немцев, мы договорились с Ростовым, что скажем им, чтобы они ехали по шоссе, а мы во избежание бомбежки будем двигаться в двухстах метрах правее дороги в направлении г. Калиш.

Немцы согласились и уехали, а мы, свернув с дороги, добрались до деревни, названия которой не знаю, так как из нее все население ушло, и заночевали там.

Утром в деревню приехали два немецких офицера. Узнав, кто мы такие, предупредили, что фронт уже близко и нам надо спешить, так как русские будут скоро здесь. Мы перешли в соседнюю деревню Филипьяк, где и остались, спрятавшись в подвале.

20 января я послал хозяина дома — поляка — в соседнее село узнать, кто там есть, а когда он возвратился и сообщил, что там русские, мы с Ростовым написали записку на имя офицера Красной Армии, в которой сообщили, кто мы такие, сколько нас, где находимся, и просили освободить нас. Эту записку послали с тем же поляком.

Примерно через час он возвратился на бронетранспортере в сопровождении лейтенанта и трех бойцов, которые отобрали у нас оружие (три пистолета и три автомата) и доставили в воинскую часть к старшему лейтенанту.

В воинской части мы пробыли около полутора часов, затем пришла машина. Нас четверых — меня, Ростова, Замотаева и Гуринову — отправили в штаб какой-то танковой бригады, откуда мы попали в отдел контрразведки. Куда отправили группу ребят и девушек, я не знаю.

За период пребывания в тылу противника мною согласно полученному заданию проведена следующая работа:

1. Завербована для работы в пользу советской разведки Гуринова Александра Федоровна, 1924 года рождения, уроженка Сталинской области, русская, образование 8 классов, в 1942 году была вывезена немцами на работу в Германию. До 1944 года работала прислугой у немца, проживающего в Берлине. За кражу продуктов у хозяина ее направили в штрафной лагерь, откуда она вышла через 2 месяца, поступила работать к другому хозяину, от которого сбежала и добралась до Лодзи, где поступила работать на фабрику «Оскар-Дизель», откуда и была взята Больцем в диверсионную школу, где работала поваром.

Примерно 10 января, беседуя с Гуриновой в своей комнате, я спросил, где ей больше нравится жить — у немцев или дома у родителей. Она ответила, что конечно дома было лучше. Тогда я задал ей вопрос: а если бы сейчас началось наступление Красной Армии, ждала бы она ее прихода вместе со мной? Гуринова ответила: «С большим удовольствием это бы сделала». Тогда я ей сказал, что являюсь советским разведчиком, возвратился к немцам по заданию советской разведки и добавил: «Раз ты хочешь возвратиться на родину, то должна мне помочь в работе».

Получив ее согласие, я поставил перед Гуриновой задачу: в случае отправки немцами в тыл Красной Армии групп с диверсионными заданиями она должна предупредить меня, если же меня не будет, то действовать самой, завербовав кого-либо из группы, сообщить ему данные о школе и снабдить паролем «Харьков — Берлин», по которому он должен явиться в штаб части Красной Армии.

Вербовкой Гуриновой я преследовал еще и ту цель, что если Ростов не пойдет на вербовку и выдаст меня немцам, то она будет в курсе дела и сообщит обо всем. На этот случай я проинструктировал ее, как действовать, если она окажется на территории, освобожденной Красной Армией.

2. Вторым человеком, которого я завербовал, является Ростов-Беломорин Юрий Васильевич. Подробности его вербовки немецкой разведкой мне не известны. Знаю его с 1943 года, когда он еще был адъютантом полковника Сергеева, а затем начальником охраны лагеря в г. Ласке (до начала 1944 года). Потом он работал с нашей группой, состоявшей из 30 человек и работавшей на фабрике «Оскар-Дизель» в Лодзи. Здесь он уже действовал как вербовщик немецкой разведки. Всего им было завербовано, подготовлено и переброшено в тыл Красной Армии с диверсионными заданиями около 30 человек — никто из них, кроме меня, не возвратился.

Последнюю группу подростков в количестве 42 человек, набранных Ростовым в лагерях, он не успел подготовить, учеба этой группы была рассчитана на два месяца, и выброска предполагалась в конце зимы.

Необходимо отметить, что Ростов работал официальным сотрудником диверсионной школы немецкой разведки, пользовался там большим авторитетом и доверием, жил он у немцев неплохо, все имел в достатке.

Другими данными о деятельности диверсионной школы я не располагаю, так как из группы Ростова никуда не выезжал. По этим вопросам более подробные данные может дать Ростов».

Допрос Ростова-Беломорина

Вопрос: Юрий Васильевич, в своих собственноручных показаниях вы остановились на том, что занятия в школе были приостановлены в связи с началом наступления Красной Армии. Расскажите, какие планы имелись в абвере в этой обстановке и какие приказы получили «Буссард» и ваша школа?

Ответ: О наступлении советских войск мне стало ясно 14 января, когда началась массовая бомбежка тыловых объектов немецких войск. 15 января в Гжув на машинах приехал новый начальник «Буссарда» капитан Дрегер со своим штабом и диверсионной школой взрослых агентов. Он сообщил, что 203-я абверкоманда и ее 209-я абвергруппа по приказу должны передислоцироваться за Одер, в Лукенвальд, что южнее Берлина. Туда же двинулись и тылы 9-й армии. «Завтра и мы выезжаем, — сказал Дрегер. — Вам выделено три пароконные фуры с ездовыми. Когда они приедут, погрузите все имущество школы на повозки и вместе с подростками двигайтесь через Варту на Калиш, а там я укажу ваш дальнейший маршрут».

На рассвете следующего дня Дрегер со своей школой и штабом уехал.

Относительно дальнейших планов абвера, его команд и групп я могу сообщить, что они со своим наиболее реакционным кадровым составом будут биться до конца, продолжая свою тайную подрывную деятельность против Красной Армии.

Так, со слов Больца и Дрегера я знаю, что они намерены создать партизанские отряды на территории Германии и Польши с включением в них проверенных русских и польских агентов. Такие отряды Больц планировал организовать у себя на родине, в районе города Касселя, где у него большие возможности и куда на свою охотничью усадьбу в Гемфурте он направил награбленные ценности и преданного ему человека — денщика и карателя белорусских партизан Мельникова.

Перед обедом 16 января приехали три подводы, на которые мы погрузили имущество школы, продукты и по шоссе выехали в сторону местечка Побоянице.

Шоссе было забито войсками, они не просто отступали, они спасались, и мы двигались медленно. На Побоянице налетели советские штурмовики, начали бомбить и расстреливать колонну машин с солдатами, превращая все в кровавое месиво. Нас спасло то, что мы ехали по обочине, вдоль опушки леса. Дети разбежались, укрывшись в лесу. После бомбежки мы с Алексеем и Ваней стали собирать детей. Из 42 человек нашли только 14 ребят и 6 девочек. Искали, ждали остальных часа три, потом поехали дальше.

Я был огорчен и подавлен. Меня сверлила неотвязная мысль о том, что колесо моей жизни повторяет кровавую трагедию зимнего отступления под Москвой в декабре 1941 года. Немного утешил неунывающий Замотаев. Он подошел ко мне, заговорил: «Юрий Васильевич, не печальтесь! Ребята и девочки не пропадут, с ними наши повара Дуся и Зина. А завтра и Красная Армия здесь будет. Нам тоже нет смысла двигаться дальше, надо ждать своих».

Я в растерянности не мог ничего ответить Ване. И даже позже, когда с подобным предложением ко мне со слезами обратились Тамара Кобзун и Нина Подгол, я не смог реально воспринять желания девочек. И только, когда я узнал, что Лодзь уже захвачена русскими войсками, я задумался о том, что надо что-то предпринимать. Мы снова попали под бомбежку, потеряли двух немцев, была убита одна лошадь, повреждена повозка и вещи на ней, в том числе моя давняя спутница — гитара. Оставшиеся в живых немцы перегружали сохранившееся имущество на другую повозку, а мы с Алексеем зашли в дом погреться.

И тут неожиданно передо мной открылся Алексей. Твердо и решительно он сказал: «Юрий Васильевич, дальше бессмысленно драпать, все равно войска Красной Армии нас догонят, и тогда нам будет хуже. Я дальше не пойду!» Алексей, глядя мне в глаза, заявил: «Я — советский разведчик, знаю пароль, я послан военной контрразведкой персонально к тебе. О тебе у нас все знают, всю твою биографию, твои взгляды, настроение и отношение к немцам. И уже два года ждут. И Наталья Васильевна ждет. Дважды пытались вызволить тебя, но неудачно».

Откровения Алексея ошеломили меня, а при упоминании Натальи Васильевны я вздрогнул, сердце учащенно забилось и, задыхаясь от волнения, я спросил: «Ты встречался с ней?» — «Нет, я ее не видел, но о ваших взаимных чувствах мне сказали. Мне поручили передать тебе: пусть Ростов не боится переходить к нам, лучше будет, если он придет сам, добровольно. Тогда ему будет предоставлена возможность вместе с нами бороться против немцев и возвратить право гражданина своей Родины».

Зная хорошо Скоробогатова больше полугода, я поверил ему и с радостью согласился явиться с повинной. «А детей куда?» — спросил я. «Возьмем с собой», — ответил Алексей. Затем он позвал в дом Гуринову, Замотаева и остальных детей, объявив им, что мы решили перейти на сторону Красной Армии. Все они единодушно и радостно ответили, что пойдут с нами. А я чувствовал себя как во сне и не знал, что делать дальше, поэтому полностью доверился Алексею. «Чтобы избавиться от оставшихся в живых немцев, — посоветовал мне Алексей, — прикажи им ехать по шоссе, а мы во избежание бомбежки будем двигаться на Калиш стороной, в двухстах метрах от дороги».

Немцы согласились и уехали. А мы, свернув с шоссе, добрались до деревни, из которой немцы эвакуировали всех жителей. Здесь мы остановились, накормили детей и заночевали. Алексей предупредил всех: если появятся немцы — помалкивайте, будут расспрашивать, отвечайте, что наш капитан болен, а без него мы никуда не пойдем.

Утром в деревню на мотоцикле заехали два эсэсовских офицера и, узнав от меня, кто мы, предупредили, что фронт уже близко, надо спешить — русские скоро будут здесь. Офицеры уехали. А мы — следом за ними, но перебрались в деревню Филипьяк, где нас встретила одинокая польская семья. Я рассказал о наших намерениях, жена пожилого поляка Ядвига посоветовала спрятать детей в подвале, что мы и сделали.

Прислушиваясь к гулу моторов из соседней деревни, Алексей, размышляя, сказал: «Интересно, кто там — немцы или наши? Надо разведать!» И он обратился к хозяину дома: «Анджей, сходи узнай: в той деревне наши, русские, или немцы?» Анджей, раскуривая свою трубку, нахмурился и пробурчал: «Не можу, пан, боюсь!» И тут нас выручила жена поляка Ядвига. Она встала перед мужем, властно, настойчиво и с искренним состраданием заговорила: «О, Господи Иисусе! Анджей, ты поляк или тряпка? Разве ты не видишь, что наши братья-славяне в опасности и детки-заморыши в страхе? Сходи, проберись незаметно ольшаником, посмотри, кто там: наши освободители или колбасники?» Анджей молчал, потом сердито сказал: «Немчура забрала у нас коня, корову с теленком, выгребла закрома, сына увели, и ты хочешь, чтобы они лишили теперь и меня жизни?» Но Ядвига не отступила: «О, пресвятая дева Мария! Дражайший Анджей, — проникновенно проговорила она, — перед алтарем со мной венчанный, ты люб и дорог мне! Но вспомни, что золотыми буквами написано про польский народ. Богом тебя прошу, сходи, ты же храбрый католик!»

Алексей выпряг из повозки одну лошадь, подвел ее к Анджею и сказал: «Вот тебе подарок от Красной Армии. Коровы у нас нет, так возьми коня!» Ядвига не выдержала и проникновенно проговорила: «Господь Бог ведает, что творит и награждает верующих милосердно!» Ошеломленный Анджей, взяв уздечку, промолвил: «Добже, добже, пан, благодарствую!» Он увел коня в сарай, задал ему сена и, выйдя из сарая с уздечкой в руках, поправил свой капелюх с широкими полями и бодро сказал: «Ну, я пошел!» Ядвига перекрестила его и добавила: «Иди, иди с Богом. Да будет воля Божья, храни тебя Христос!»

Алексей подошел ко мне и сказал: «Юрий Васильевич, при нужде и на одной лошадке доедем!»

Пока мы ожидали возвращения Анджея, благодарная Ядвига успела накормить детей и даже попотчевала их сотовым медом.

Часа через два вернулся Анджей. Он не шел, а бежал. Запыхавшимся голосом сообщил: «Там Красная Армия, все в погонах, у них танки, машины».

«Ну что, надо ехать?» — предложил я радостно. «Опасно, вдруг нарвемся на отступающих немцев, — резонно заметил Алексей. — Давай напишем записку с просьбой приехать и забрать нас. И попросим Анджея отнести записку». Я согласился с этим разумным решением, передал Алексею блокнот и ручку. В записке Алексей дословно писал: «Командиру войсковой части! Я — разведчик Управления контрразведки «Смерш» 1-го Белорусского фронта Ткач, возвращаюсь с задания. Со мной русский, он — капитан немецкой армии, и 20 русских подростков из его диверсионной школы. Во избежание опасной встречи с немцами прошу всех нас срочно забрать из деревни Филипьяк. Ткач».

Алексей вручил записку Анджею и попросил отнести ее в соседнюю деревню, передать первому встречному офицеру. Примерно через час во двор въехал трофейный бронетранспортер, в котором сидели Анджей, лейтенант и два красноармейца с автоматами. Ядвига со слезами на глазах бросилась обнимать приехавших, приговаривая слова благодарности. Из подвала вылезали дети и кидались в объятия бойцов и лейтенанта. Подсуетившись, Анджей притащил бутылку самогона и угощал освободителей. Мы перегрузили личные вещи, матрацами устелили кузов бронетранспортера, рассадили детей и, попрощавшись с хозяевами, уехали. Повозку и вторую лошадь оставили полякам. Когда мы приехали танкистам, детей отправили в медсанбат, а меня, Алексея, Замотаева и Гуринову отправили в штаб бригады, а оттуда — к вам.

Вопрос: Вы можете назвать фамилии и имена детей, которые вместе с вами перешли к нам?

Ответ: Да, могу. В группу подростков, перешедших со мной на сторону Красной Армии, входят:

1. Изотов Виктор — 13 лет, Витебской области

2. Балмосов Геннадий — 14 лет, Псковской области

3. Удовенко Тимофей — 13 лет, Харьковской области

4. Дорожкевич Леонид — 14 лет, Витебской области

5. Федоров Иван — 15 лет, Витебской области

6. Федоров Ляван — 14 лет, Витебской области

7. Федоров Петр — 16 лет, Витебской области

8. Андреев Петр — 14 лет, Витебской области

9. Хомич Александр — 10 лет, Витебской области

10. Хомич Федор — 12 лет, Витебской области

11. Симацкий Юрий — 15 лет, Витебской области

12. Скоробогатов Геннадий — 14 лет, Витебской области

13. Петров Иван — 12 лет, Витебской области

14. Чашницкий Владимир — 14 лет, Витебской области

15. Кобзун Тамара — 15 лет, из Белоруссии

16. Подгол Нина — 16 лет

17. Петрова Нина — 16 лет

18. Скрипка Тамара — 14 лет

19. Рыжкова Александра — 15 лет

20. Ковалева Женя — 15 лет

Кроме того, при отступлении в пути при бомбежке разбежались и отстали:

1. Петранцев Николай — 14 лет, Смоленской области

2. Максименко Николай — 13 лет, Витебской области

3. Моисеенко Иван — 13 лет, Витебской области

4. Полетаев Василий — 12 лет, Витебской области

5. Волков Ким — 15 лет, Ленинградской области

6. Полетаева Мария — 13 лет, из Белоруссии

7. Литвинова Зина — 16 лет

8. Спиридович Клавдия — 15 лет

9. Хроменок Анна — 14 лет

10. Хроменок Анета — 13 лет — «11. Черкас Глафира — 14 лет

12. Усовик Нина — 15 лет

13. Шульга Нина — 15 лет

14. Мехавова Татьяна — 14 лет

15. Григорьева Лина — 15 лет — «16. Кретова Анастасия — повар (сестра артиста Жадана)

17. Писаренко Евдокия — помощник повара

Данных по группе девочек не имею, так как регистрация их была проведена Рогге, а я копий не получил. Последняя группа девочек (6 человек) вообще не была зарегистрирована, имелся только список с фамилиями и именами.

Вопрос: Юрий Васильевич, раньше мы многое знали о вас, теперь же после ваших искренних душевных показаний нам известно все. Сейчас, когда война еще продолжается и враг не добит, хотелось бы услышать от вас о ваших дальнейших планах. Конкретно, где бы вы пожелали служить и чем заниматься?

Ответ: Сейчас мне трудно ответить на ваш вопрос, поскольку я не знаю ваших потребностей. Но, оценивая мой опыт разведчика, знание противника и желание содействовать победе над немцами, вы можете сами решить, где я могу быть полезен для Красной Армии, применить свой профессионализм. Я готов работать там, где могу принести пользу. Единственное адресное к вам пожелание и просьба: я очень хотел бы, если это возможно, встретиться с Натальей Васильевной, ведь я не видел ее больше года.

Вопрос: Видимо, за прошедшее время вы не остыли в своих чувствах к ней и сохраняете верность?

Ответ: Вы, наверное, поймете мое душевное состояние счастья, к которому я стремился. После разлуки с Натальей Васильевной я понимал и понимаю сейчас, что без нее для меня нет жизни. Я не переставал думать о ней, примеривая все, что делал в абвере, к ее лику, взглядам и мыслям.

Вопрос: Могу сказать, что если все сложится хорошо, то вы встретитесь с Натальей Васильевной. Но не сейчас, так как она не здесь, а на задании. Но об этом подробно вы узнаете от нашего начальника управления генерала Зеленина. Он хочет с вами встретиться и поговорить. Вы согласны?

Допрос вел начальник отделения Управления контрразведки «Смерш» 1-го Белорусского фронта майор Белоглазкин. 2 февраля 1945 г.»

Стенограмма беседы 12 февраля 1945 года начальника Управления контрразведки «Смерш» 1-го Белорусского фронта генерал-лейтенанта Зеленина; Ростова-Беломорина; полковника Колесова, представителя разведотдела штаба фронта; майора Белоглазкина.

Зеленин: Юрий Васильевич! Я рад с вами встретиться и поздравляю с возвращением на Родину!

Ростов: Я тоже рад, господин генерал. Без вашей помощи моя мечта не стала бы явью!

Зеленин: Давайте называть друг друга товарищ. Ведь мы с вами товарищи по совместной борьбе с фашизмом. И вы, как могли, внесли свою лепту в эту борьбу. Мы ценим и благодарим вас за усилия и помощь нам в схватке с хищной птицей — «Буссардом». Вам удалось настроить подростков так, что никто из них не стал выполнять диверсионное задание немцев.

Я с интересом ознакомился с вашими собственноручными показаниями и, признаюсь, как бы пережил историю превратностей вашей жизни. Ваша судьба, как мне кажется, отражает особенности сознания и представления той части царской армии, которая, горячо любя святую Русь и не обладая политическим опытом, не смогла разобраться в событиях 1917 года, не приняла революцию и новый уклад жизни. Поэтому и не нашла свое достойное место в жизни России.

Ростов: Товарищ генерал, я целиком согласен с вашим выводом. В своих исповедальных показаниях я искренне рассказал, как очищался от худших греховных заблуждений и как мне в этом помог такой святой и мудрый человек, как Наталья Васильевна Мезенцева.

Зеленин: Юрий Васильевич, вы по-прежнему ее любите?

Ростов: Да, она вся моя жизнь, мой идеал и мечта. Я до сих пор пребываю в душевной гармонии к ней моего сердца, разума и тела. При одной мысли о ней меня охватывает подъем и я ощущаю радость жизни. Я могу ее видеть или что-то узнать о ней?

Зеленин: Думаю, что такая встреча вполне возможна, но не сейчас. В связи с вашим вопросом я хотел бы выяснить дальнейшие ваши планы, конкретно, где бы вы пожелали служить?

Ростов: Не зная ваших запросов и потребностей, мне трудно что-либо желать. Тем не менее полагаю, что война еще не закончилась и хоть победа близка, но работы для всей Красной Армии хватит. В этой работе и я мог бы быть востребован. Зная мою жизнь, опыт работы в разведке и взгляды патриота, вы, товарищ генерал, можете располагать мною на пользу Красной Армии так, как сочтете нужным и целесообразным. Я готов выполнять все ваши задания и приказы.

Зеленин: А теперь, зная вашу готовность, я хотел бы сориентировать вас о наших заботах. Обстановка на участке нашего фронта благоприятная. Войска вышли на Одер, форсировали его и захватили плацдарм на западном берегу с городом Кюстрин. До Берлина осталось всего 60–70 километров. Немцы сейчас поспешно строят оборонительные сооружения на пути к Берлину. Из трех линий обороны, по сведениям авиационной разведки, самая мощная на пути к Берлину — это средний рубеж. Он проходит в 16 километрах от Кюстрина по гряде Зееловских высот и на протяжении 20 километров господствует над окружающей местностью, запирая пути на Берлин. Крутые скаты труднодоступны не только для танков, но и для пехоты. Сейчас немцы оборудуют эти высоты инженерными сооружениями, дотами, дзотами, завалами, подтягивают резервы для 9-й армии во главе с новым командующим — генералом Буссе, которая занимает там оборону. Немцы рассчитывают остановить здесь наши войска, понимая, что это ключ к Берлину, и, конечно, будут драться остервенело.

Достоверно полной информацией о характере обороны, силах и средствах на этих высотах мы не располагаем. В отличие от Белорусской операции, когда мы имели исчерпывающие сведения о немцах от агентуры, партизан и подпольщиков, здесь этого ничего нет. А возможности авиаразведки ограничены.

Поэтому перед началом Висло-Одерской операции разведотдел фронта и наше управление подготовили и забросили за Одер разведывательную группу из пяти человек с двумя радиостанциями. В эту группу включили и Наталью Васильевну. Вся группа сработала эффективно. Она своевременно сообщила в штаб фронта об отсутствии войск на западном берегу Одера и резервов в городе Кюстрин. Это позволило нашим войскам стремительно форсировать Одер, захватить плацдарм и город Кюстрин, где по улицам еще гуляли солдаты, а в ресторанах развлекались офицеры.

Сейчас группа перебазировалась в центр Зееловских высот, в городок Зеелов, и просит прислать подмогу, так как, передвигаясь с отступающими немецкими войсками из Кюстрина, они попали под бомбежку наших самолетов и потеряли одного разведчика. Юрий Васильевич, зная вас, ваш профессиональный опыт военного разведчика, осведомленность в порядках служб вермахта и абвера, не согласились бы вы помочь этой группе более глубоко разведать оборону, силы и средства немцев на Зееловских высотах? При вашем согласии мы смогли бы вы переправить вас туда, где вы встретились бы с Натальей Васильевной. Думаю, что и она обрадовалась бы, поскольку питает такие же чувства к вам.

Конечно, наше предложение к вам, Юрий Васильевич, связано с большим риском, поэтому вы вправе отказаться. Работу мы вам и здесь найдем, например, разведотдел штаба фронта уже сейчас готов принять вас к себе. Я прошу вас подумать, взвесить все за и против, и если решитесь, то начнем подготовку к этой операции совместно со штабом фронта и с учетом мнения и советов зафронтовой группы.

Ростов: Товарищ генерал, дорогие коллеги! Спасибо за доверие, которое почитаю за честь, оказанную мне. Я согласен и готов сделать все, что в моих силах, тем более душа моя в радостях от предстоящей встречи с любимой!

Зеленин: Тогда я прошу втроем, сохраняя секретность, продумать все детали, составить проект совместного плана операции и показать мне. Срок — неделя…

Шифротелеграмма и прощальное письмо

Через два дня после утверждения плана операции и начала подготовки к ней Зеленину из радиоцентра принесли шифротелеграмму, переданную разведгруппой.

«Разведотделу штаба 1-го Белорусского фронта

Докладываю: Вчера похоронили Анку. Вдвоем с радистом она попала в засаду. Отстреливаясь, Анка была тяжело ранена и скончалась на руках радиста, который тоже ранен. Ее тело, рацию и шифры ему удалось сохранить и вынести из боя. Анка похоронена в лесу, на западной окраине Зеелова. Орел».

Познакомившись с шифротелеграммой, Зеленин тяжело вздохнул и задумался, а затем с горечью сказал:

— Какая тяжелая утрата, какого человека потеряли! Проклятая война, каких людей пожирает!.. Надо познакомить Юрия Васильевича, скрывать мы не имеем права.

— Он поручил это сделать майору Белоглазкину. — Вы его хорошо изучили, постарайтесь хоть немного утешить, а я зайду позже, — добавил генерал.

Войдя в комнату к Ростову, Белоглазкин застал его играющим в шахматы с Ваней Замотаевым.

— Извините, Юрий Васильевич, генерал просил вас познакомиться с шифротелеграммой, — сказал Белоглазкин и передал ее в руки Ростова.

Майор заметил, как у Ростова затряслись руки, а в глазах заблестели слезы. Говорить он не мог и только тихо прошептал:

— Прощай, любимая, не удалось нам встретиться!

Майор из деликатности, немного посидев, решил оставить Ростова:

— Крепитесь, Юрий Васильевич, война без жертв не бывает!

На другой день, рано утром, к Белоглазкину прибежал Ваня.

Весь в слезах, дрожащим голосом он прокричал:

— Юрий Васильевич сидит за столом и не дышит. Пойдемте, он не дышит!

Войдя в комнату, Белоглазкин увидел склонившегося на письменный стол Ростова. Он был мертв. Голова его закрывала исписанный лист бумаги. Майор извлек лист и начал читать:

«Товарищ генерал!

Я не могу пережить гибель Натальи Васильевны и нахожусь в состоянии паралича воли и мужества. Обретя Родину, я потерял любовь, а без любви к Наталье Васильевне я жить и дышать воздухом обретенной Родины не смогу и не хочу. Поэтому добровольно ухожу к любимой.

Спасибо за доверие и простите за мою слабость. Прошу позаботиться о сыне. Прощайте!

Ю. В. Ростов-Беломорин. 18.02.45».

— Как это произошло? — спросил у Вани Белоглазкин, прочитав посмертную записку.

— Я лег спать и уже начал засыпать. А Юрий Васильевич сидел за столом и, как всегда, что-то писал. Потом он встал, подошел ко мне, поцеловал, чего никогда не делал, и сказал: «Будь счастлив, малыш! Спокойной ночи!» И снова сел за стол, а я уснул. Утром я проснулся. Юрий Васильевич сидит, облокотившись на стол. Я сказал: «Доброе утро!» А он молчит. Я подошел ближе и чувствую, что он не дышит. Тогда я побежал к вам. Вот и все…

Вскоре после доклада Белоглазкина начальнику пришел Зеленин и врач, который, обследовав Ростова, констатировал смерть от цианистого калия, раздавленную ампулу которого он обнаружил во рту покойного.

Зеленин, прочитав предсмертную записку, с сожалением сказал:

— Жалко! Смерть победила любовь!

* * *

С чувством исполненного долга и печалью я завершил рассказ о мужественных подростках и бойцах незримого фронта Великой Отечественной войны. Не все из них дожили до светлого дня Победы. Их имена затерялись в архивах, а жаль. Они достойны того, чтобы их помнили поименно. Архивные документы могут поведать о многом, в том числе и о том, как любили Родину наши дети. Без пристального внимания и заботы о семье и детях ни одно общество не может иметь будущего!

Как жаль, что у меня не осталось сил проследить дальнейшую судьбу близких моему сердцу подростков-патриотов с их неподкупными сердцами! Может быть, это сделает кто-нибудь другой…

Узнал я только, что Алексей Скоробогатов был награжден орденом, демобилизовался после войны и уехал на родину, где и умер в 1949 году от туберкулеза.

Разыскивая по всей стране талантливого сказочника и гармониста Пашу Романовича, я обнаружил его адрес в Москве, но, к сожалению, не застал в живых. Даровитый Ваня Замотаев после смерти приемного отца был определен в Суворовское училище, нашел я его в Орле, но потом из-за болезни потерял след.

Больше повезло моему другу, журналисту из Курска Владимиру Прусакову. Ему удалось разыскать некоторых ребят из первой заброски — 1943 года. Из его публикаций я узнал, что Володя Пучков вернулся домой, в Москву, где и проживает с семьей. Дмитрий Репухов после войны окончил институт и руководил в Свердловске строительным трестом. А Петя Фролов, получив в детской колонии специальность столяра, работал на заводе в Смоленске. Я надеюсь, что если кто-то из этих ребят здравствует, то, возможно, прочтет эту публикацию и отзовется…

Москва, 2002 год

Л. Н. Аветисян (Сладкова)

Из детства — в войну

Любовь Николаевна Аветисян (Сладкова) родилась в Сталинграде в 1928 году, находилась в городе во время битвы на Волге, в 1943 году в 14 лет стала дочерью полка и в составе 27-й отдельной роты связи при 8-й воздушной армии прошла по дорогам войны до Восточной Пруссии. Демобилизовалась в 1946 году. Окончила университет и более 30 лет преподает русский язык и литературу, сейчас работает в средней школе № 153 Москвы. Имеет сына и дочь, внука и трех внучек.

В публикуемых воспоминаниях она рассказывает о своей фронтовой юности.

Сталинград

Утверждают, что некоторые люди помнят себя еще до своего рождения. К таким, пожалуй, отношусь и я. Едва научившись говорить, я вспоминала такое, на что родители в недоумении, а то и в ужасе раскрывали глаза, а бабушка крестила меня: «Свят, свят!» Я помнила людей, которых не могла видеть, события, которые происходили до моего рождения. Например, точно описывала сарай и указывала место, где он стоял. В нем хранились инструменты отца. Сарай сгорел незадолго до моего рождения. Следовательно, видеть его я не могла…

А самое яркое воспоминание: я до сих пор ясно вижу огромных крыс у нас в подвале недостроенного дома. Их было там видимо-невидимо. Откуда они появились — никто не знал. После внезапного нашествия этих препротивных существ достраивать дом никто не решался. Страшно было подойти к дому: их возня и визг пугали далеко не робких. Мой отец принес откуда-то огромного кота. Двое мужчин чуть-чуть приоткрыли доску в подвал. Отец с трудом сунул туда упирающегося и орущего кота. Закрыли доску, и трое мужчин встали на нее.

Через минуту-другую доска стала подпрыгивать под ногами, сдвинулась слегка и оттуда выскочил окровавленный кот. С диким визгом ринулся он в неизвестном направлении мимо шарахающихся от него людей. Я все это почему-то запомнила, а меня, оказывается, и на свете-то еще не было…

Дом достроили, когда исчезли крысы, а исчезли они так же внезапно, как и появились. Дом стоял в глубине двора и утопал в зелени — нежная, мягкая трава, цветы, два деревца вишни и кусты сирени. Густая, махровая, белая и темно-вишневая, темная-темная с фиолетовым отливом. И с таким сладким запахом, который можно было, я уверена, увидеть и потрогать. Весной пушистые кисти ее заглядывали в открытые окна, и наши маленькие комнатки пропитывались этим родным до сих пор запахом. Коротенькое детство мое ассоциируется с сиренью, освещенной солнцем по утрам…

Жили мы очень бедно. Мебели никакой не было, если не считать железной кровати с никелированными ободками, небольшого столика, двух венских стульев и этажерки с книгами. В комнате огромные цветы — фикусы. У них очень крупные листья. Мама мыла их водой и тряпкой, как тарелки. Потом они лакированно блестели.

Постель наша — это стеганые одеяла на вате, тяжелая и огромная перина. Наволочки, простыни сшивались из разноцветных лоскутков, нарезанных из старых платьев. Посуда — алюминиевые тарелки и деревянные ложки. Одна ложка была железная и на ней выгравировано: «Дети — цветы жизни». И когда эта ложка доставалась мне по очереди, я всегда перечитывала и старалась понять смысл этого словосочетания. И напрасно. Никакого смысла в этих словах не было…

Мои деды и прадеды были коренными волжанами. Многочисленные родственники отца и матери жили в деревушках, утопавших в садах на берегу Волги. За деревнями — бахчи. Кому посчастливилось есть волжские арбузы и дыни, тот подтвердит, что они — лучшие на земле! Громадные арбузы трещали и раскалывались на кусочки от прикосновения ножа. Дыни! Мед, а не дыни! А фруктов и овощей было столько, по воспоминаниям моей бабушки, что они просто не знали, что с ними делать! Их сушили в огромном количестве, из арбузного сока варили мед. Куда это все делось в годы моего детства, я не знаю. Говорили, что во время раскулачивания сады повырубали, а бахчи и огороды уничтожили. Многие деревни тогда обнищали и опустели.

Раскулачили и моего деда. Нет, кулаком он не был. Всю жизнь горбатился — и зимой, и летом. У него были две лошади и корова. Деревянный небольшой дом — вот и все его богатство. Причиной же для раскулачивания явилось его заявление об отказе вступить в колхоз.

Ночью мой дед погрузил на телегу свой скудный скарб, запряг лошадей, привязал к телеге корову с теленком, посадил на телегу троих малолетних детей и жену и потихоньку выехал из деревни. Но не проехал и 5–7 километров, как его догнали на конях свои же односельчане. Отобрали лошадей, корову и телегу с добром, сбросили бабушку с детьми ночью на пустыре и, забрав деда, уехали.

Бабушка всю жизнь скиталась по чужим углам, а дед пропал.

Моя бабушка, Матрена Яковлевна Андрианова, — верующий человек и добрейшее существо: любила и прощала всем всё. «Господи! Прости им прегрешения, не ведают, что творят», — часто повторяла она. Вечерами, бывало, терпеливо ждала, когда все угомонятся и улягутся, и приступала к молитвам и разговору с Богом. Становилась на колени, долго молилась. Прошептав две-три молитвы, начинала каяться.

Рассказывала Богу подробно обо всем, что происходило днем и кто, по ее понятиям, согрешил: «Прости, Господи, дочку мою, Анну. Она стирала в воскресенье. Прости ее, Матушка-Заступница, прости ее».

Далее шли прочие прегрешения, совершенные другими членами семьи, включая и нас, детей. Бабушка, думая, что мы спим, жаловалась на свою горькую долю, но я никогда не слышала, чтобы она просила о какой-то помощи. Только просила здоровья. Молитвы всегда заканчивались: «Дай, Бог, им всем здоровья». «Бабушка, попроси у Боженьки денежек», — говорили мы ей утром. Она очень сердилась и прогоняла нас от себя.

Моя бабушка оставила неизгладимый след в моей памяти, в моей жизни и в душе. Она своей любовью к ближнему, своим умением прощать, своей заботой, мудростью, никого не поучая, не осуждая, прививала нам трудолюбие и доброту. Была она неграмотная, но своей житейской мудростью, чистотой помыслов, терпением, любовью к людям, всепрощением и бескорыстностью стала для меня примером и настоящим учителем.

Жили мы недалеко от Волги и, конечно, пропадали там целыми днями. Мальчики ныряли, плавали, короче, не вылезали из воды «до посинения». Я же так и не научилась плавать. У меня была какая-то непонятная боязнь воды. Сидела я на берегу, наблюдала за ними, загорала, играла в песке. Волжские берега — песчаные, золотые! Помню, строили мы из мокрого песка дороги, туннели, дома! Сколько наказывала нас мама, чтобы мы не задерживались, — ничего не помогало! Обо всем забывали. Очень хорошо помню бабушкино «напутствие»: «Утонете — домой не приходите!»

Перед войной мы стали жить чуть-чуть получше. Папа устроился работать в каком-то гараже. Ему дали машину — трехтонку. Работникам гаража разрешалось в выходные дни ездить на заработки (сбор фруктов и овощей). Шоферы, объединившись по трое-четверо, уезжали на три — пять дней и привозили полный грузовик яблок, груш, арбузов и дынь.

Все привезенное делили поровну. Мама кормила всех соседей и нищих. У нас постоянно жили многочисленные родственники: то мамины сестры, то папины, то какие-то бабушки из деревни.

Так я и запомнила наш многолюдный, хотя и тесный, но веселый дом… Перед бедой. Перед страшной бедой.

Полгода со дня смерти матери (мама умерла в ноябре 1940-го) и до начала войны слились в моей памяти в один черный день.

Когда началась война, город стали заполнять беженцы. Их эшелонами привозили с запада. В таких вагонах раньше перевозили скот и стройматериалы. Перед войной в них возили оружие. Теперь они были битком набиты людьми.

В сентябре 41-го мы пошли в новую школу, которую построили перед самой войной. Построили сами, своими силами. Но учиться в ней нам не пришлось. Школу отдали под госпиталь. Так рушилось наше детство.

За неделю до этого приходим мы утром в школу, входим в класс, садимся, звенит звонок — и что видим? Почти половина класса отсутствует. Входит учительница, не улыбается, как прежде. Молча садимся. Она будто ничего не замечает. Мы сразу почувствовали что-то неладное. Дома узнали ошеломляющую новость. Всех местных немцев за одну ночь выслали из города за Урал, в Сибирь, позволив взять с собой только самое необходимое, что могут унести. Дома их заколотили, заперли и строго наказали соседям не подходить к ним. Потом, чуть спустя, приехали какие-то люди в военной форме, забрали скотину со дворов, погрузили в машины мебель и оставшееся добро, а дома сломали.

Итак, школу отдали под госпиталь. Мы опять учимся в старом сарае. Хотя это так говорится: учимся! Какая там учеба! Столько всего вокруг! Воды в городе нет. Бегаем на Волгу за водой, благо что недалеко. Помогаем госпиталю, чем можем. Понимаем, что делаем очень нужное дело. Мы — и няньки, и санитарки, и даже артисты, когда выступаем перед ранеными.

Однажды вечером сидели мы во дворе, в темноте (электричества в городе давно нет) и вдруг увидели, как со стороны центра города высоко в небо взметнулся дым, потом столб пламени, и небо с той стороны стало темно-красным. Все вокруг окрасилось зловещим светом. Деревья, трава, дома осветились переливающимися бликами пылающего неба.

С Волги доносился какой-то гул и треск, словно там свирепствовал ураган. Мы страшно испугались, подумали, что загорелся весь город и огонь вот-вот переметнется сюда и накроет нас.

Но пока горит только небо. Языки пламени то высоко поднимались, то исчезали. Зрелище завораживало и пугало. Картина менялась каждую секунду. Дым разрывали стрелы огня, летящие ввысь, и там, высоко, они рассыпались, разлетались мелкими искорками и гасли, растворяясь в дыму. Но постепенно языки пламени стали опускаться и вскоре исчезли совсем, а небо окрасилось розовым ровным цветом.

Мы не могли оторвать глаз от такого не виданного никогда неба. Позже узнали, что это загорелись нефтяные баки, стоящие на берегу Волги. Горючее вылилось в реку, и она покрылась пламенем. Волга горела несколько дней, ярко освещая все вокруг по ночам.

Как-то в конце августа 1942 года мы, детвора, как всегда, побежали на Волгу за водой и, уже возвращаясь с полными ведрами, увидели в небе огромное количество самолетов. Они летели довольно низко, и мы видели, как серебрились на солнце их крылья. Летели неторопливо, тяжело. Гул их звучал грозно, басовито, будто громы небесные перед грозой. Самолетов было столько, что издали их можно принять за большую черную тучу.

И тут я увидела, как из этой тучи посыпались на землю большие продолговатые снаряды (я еще не знала, что это бомбы). Они отрывались от самолетов и падали на землю не прямо, а летели в воздухе по ходу самолета, будто сопровождая его или не желая с ним расставаться. И на наших глазах вздыбилась земля, ухнула, вздрогнула, полетели вверх и в разные стороны камни, осколки.

Мы закричали, побросали ведра, побежали домой. Падали, вскакивали и опять бежали. Ужас сковал нас, и было только одно желание: поскорее добежать до своего дома.

Как ни странно, никто из нас, детей, в тот день не получил даже царапины! Когда стемнело, самолеты исчезли. Наутро они опять появились и бомбили до позднего вечера. И этот ужас продолжался целую неделю.

Мы были уверены, что немцы решили уничтожить весь город за несколько дней. Почти все дома на нашей улице за эту неделю были разрушены, а некоторые горели, покрывая смрадом все вокруг.

Моего отца на фронт не взяли. У него была броня, так как он работал на заводе «Баррикады», где делалось оружие для фронта. Завод находился от нас довольно далеко. (Мы жили у подножия Мамаева кургана). Иногда отец поздно ночью приходил к нам и сразу же уходил назад. Удивляюсь, как это ему удавалось под обстрелом!

Отец не раз пытался вывезти нас на другой берег Волги, переправить к родственникам, но после одного страшного случая ни у него, ни у нас такого желания больше не было.

Сама переправа — настоящий ад. Огонь немецкой артиллерии не прекращался ни на минуту. Хотя из-за темноты немцы не могли видеть цели, но снаряды падали рядом, чуть левее или правее. В воздухе разрывались шрапнели — они очень опасны. Осколки летят во все стороны. Но нам не до них.

Я, брат и моя маленькая сестричка почти протиснулись в толпе на баржу. Все лезли, кричали, толкались. Я потеряла в толчее сестричку, кинулись мы с братом искать ее на берегу, а баржа тем временем отплыла от берега.

Стоим мы на берегу и видим, как снаряд, низко пролетев над нами, прямым попаданием как-то спокойно перевернул баржу, и все люди поплыли по воде. Мы даже криков не слышали в грохоте разрывов. Удалось ли спастись кому-либо из них, не знаю…

Сообщение по радио: «От Советского информбюро (август 42-го). Немцы ожесточенно рвутся к Волге, к Кавказу. Войска под командованием генерала Чуйкова проявляют невиданное мужество и героизм в боях за Сталинград, не прекращающихся ни днем, ни ночью. «За Волгой для нас земли нет» — таков лозунг защитников города».

За короткий срок наша улица стала неузнаваемой, вернее, никакой улицы уже не было. Поваленные деревья, полуразрушенные дома, вздыбленная земля, горящие и тлеющие обломки домов, заборов и трава. Горящая трава. Людей не видно. Некоторым удалось переправиться на левый берег (переправились ли, кто знает?), а те, что остались, попрятались, как и мы, в свои «щели». Приближалась осень, вечерами было очень холодно, быстро темнеет. Но ночью все освещалось красным, оранжевым, желтым светом. Все оттенки пламени пылали над нами. Фантастически-зловещий свет напоминал бабушкино пророчество: «Скоро конец света!» Очень похоже.

Потом небо и днем стало темным от дыма. Сотни самолетов без перерыва кружили над нами и сбрасывали свой страшный груз. Мы видели, как бомбы, отрываясь, черными стрелками летели за самолетами и, падая, ухали, поднимая столбы дыма, земли и осколков. Фугасные и зажигательные бомбы уничтожали все живое на земле. Рев пикирующих бомбардировщиков, свист летящих бомб, оглушающие разрывы — так целыми днями. Мы потеряли им счет. Передышек не было. Тучи самолетов в небе, а на земле гул, свист, взрывы и опять — гул, свист, взрывы…

Наше убежище, что мы вырыли летом еще до бомбежек во дворе около дома, стало спасительным уголком в земле. Мы бегали смотреть воронку от первой бомбы на нашей улице. Она была такая глубокая, что в нее легко мог поместиться наш небольшой домик.

Но мы с надеждой сиживали в своем «убежище» на корточках, тесно прижавшись друг к другу, задыхаясь при каждом взрыве, облегченно вздыхая от минутной передышки и замирая от свиста очередной летящей бомбы: «Наша!», «Нет! Мимо! Слава Богу!».

Скоро привыкли. Того первоначального ужаса уже не испытывали. Различали, куда упадет бомба. Если она отрывалась прямо над нами, то бояться нечего — она полетит дальше. А если сброшена самолетом над Мамаевым курганом — это точно наша. Тогда прятались.

А иногда и не прятались. Наблюдали как бы со стороны: что будет? Ничуть не страшно, какое-то отупение, полное равнодушие ко всему происходящему.

Как-то волной разорвавшейся рядом бомбы сорвало крышу нашего убежища. Ветки деревьев и доски разлетелись в разные стороны, а несколько досок упали на нас. Посыпался песок. Земля и обломки веток наполовину засыпали нас. А мы сидели, еще теснее прижавшись друг к другу, прикрывали головы руками. Потом упали друг на друга, кричали, плакали и не знали, что делать. Выскочить? Но куда? Кругом рвутся, рвутся снаряды, бомбы. От пыли и дыма ничего не видно. Горели трава и деревья. Так мы и лежали, присыпанные землей, до самой темноты.

Когда падают бомбы, земля сначала дрожит, потом из глубины ее слышится зловещий гул — и сразу оглушительный взрыв! Вверх летят: столб огня, осколки, комья земли, обломки деревьев и домов. И разорванные в клочья люди. Потом все это падает как-то медленно на землю и вслед за этим опять поднимается в воздух от следующей бомбы или снаряда. Земля смешивается с небом.

Кажется, все — ничего уже не осталось живого!

Вечерами бомбежки прекращались, и мы вылазили из своих нор, несмотря на обстрелы. Снаряды пролетали низко, даже видны были их раскаленные, а иногда и черные тела. Шрапнели разрывались в воздухе, и осколки дождем рассыпались повсюду. Они очень опасны, но мы не обращали внимания на такие для нас уже пустяки. Разводили костерок и готовили какую-то еду. Помню, однажды осколком перевернуло наш чугунок с кашей.

На нашей улице не осталось ни одного целого дома. Некоторые дома вообще снесло, как и не было, а несколько домиков еще стояли полуразрушенные и сгоревшие. Вместо домов — ямы, горы обломков, искореженного железа и горящих бревен. Но наш домик был еще цел. На фоне этого разрушения он казался очень маленьким и беззащитным.

Но однажды после очередного налета вылезла я из «щели» и ничего не узнаю… Где я? Дым застилает глаза, рядом какие-то горящие осколки, обломки. С трудом побежала туда, где должен быть мой дом. Вместо него — куча серо-черных камней, дымящиеся рамы, обугленные балки, поваленные на землю деревья. Я стала руками разгребать эти руины, что-то искать.

После смерти моей мамочки я часто сидела под вишней во дворе дома, там, где любила отдыхать она, любила кустик роз, за которым так ухаживала мама, садилась на лавочку у дома, где моя мамочка разговаривала вечерами с соседками и откуда слышался ее голос и смех. Нет мамочки, а теперь уничтожена и память о ней! За что мне такое?

Была я слишком мала, чтобы как-то осмыслить, задуматься: зачем, для чего, кому нужны эти смерти и разрушения? И всему происходящему безумию находилось одно объяснение — это тяжелый сон! Такого в жизни не бывает — стоит только проснуться, все будет хорошо. Но этот кошмарный сон был слишком реальным и умопомрачительно затяжным.

Тогда на смену приходило забвение как защита: все происходящее надо воспринимать как нереальность…

А реальность — страшная, жуткая — давала о себе знать ежеминутно. Помню, кто-то крикнул: «Ковалевых задавило!» Все побежали их откапывать. Отбросили доски, ветки и в глубине убежища увидели нашу соседку, тетю Уляшу, прижимавшую к себе своих детей: Ксению, красивую девушку, и моего ровесника Витьку, засыпанных красной пылью…

Память цепко хранит еще один жуткий момент. В один из вечеров сидим мы у своих костров. Через бывшую шоссейную дорогу (именно бывшую, так как от нее и намека не осталось: вся изрытая, искореженная) моя подружка-одноклассница Валя, ее мама и два маленьких братика, тоже у костра. Что-то кричим друг другу и смеемся. Вдруг черный столб дыма и огня накрыл всех их страшным покрывалом, потом выбросил наверх и как-то тяжело рассыпал все это по земле.

Через минуту дым и пыль рассеялись — ни костра, ни людей не было… Как во сне: только что тут сидели живые люди, смеялись и… Где они? Никого!..

Несколько дней не вылазим из убежища. Дрожит земля. Наверху грохот, вой, визг, свист. От дыма, пыли, вздыбленной земли ничего не видно. Стоит чуть приоткрыть крышку люка-двери, как сразу же наш узенький окопчик наполняется дымом и пылью. Трудно понять, что там, наверху: день или ночь? Мы лежим в темноте, на сырой холодной земле, плотно прижавшись друг к другу, вздрагиваем от каждого взрыва, уверены: он для нас последний. От голода приходит отупение. Желудок уже не болит, а мучит тошнота и болит голова. Моя сестричка лежит рядом, крепко вцепившись в меня ручонками и стонет, просит кусочек хлебца. Я тоже плачу и, крепче прижимая ее к себе, как могу, успокаиваю: «Потерпи, потерпи».

Скудные запасы продуктов мы хранили недалеко от нашей щели. В соседнем сарае в мирное время был большой подвал. Сарай сгорел, а подвал почти весь завалило землей и осколками, но мы нашли там укромное местечко, где в железной бочке спрятали немного картошки и моркови.

Не помню, сколько суток мы не могли, несмотря на невыносимый голод, пробежать несколько метров до подвала. Нельзя было даже хоть чуть-чуть приоткрыть люк. Сверху, снизу и со всех сторон — дождь из осколков и пыли.

Такого за все время, как мне помнится, еще не было. Видели-перевидели, но такое! Пик! Пик кошмара и ужаса! Торжество смерти! «Давайте прощаться, люди!» — послышалось из уголка нашего убежища.

Под дикий вой пикировщиков ухнуло, вздрогнуло рядом. Оглушило и засыпало землей так, что мы, уже привыкшие к бомбежкам, дико закричали и кинулись друг к другу, сбились, сгрудились в кучу и повалились на пол. Страшно закричала моя сестричка Ниночка и всем своим маленьким дрожащим тельцем прижалась ко мне. Я закрыла глаза и в подсознании промелькнуло: все, конец!

Перехватило горло, дышать стало нечем, сердце больно застучало, железным обручем страха стиснуло тело. Я прижимала, укрывала руками и телом свою перепуганную насмерть сестричку.

Бомба упала совсем рядом. Край нашего окопчика осел под тяжестью досок и земли. Сквозь дым в эту пробоину мы увидели… нет, не небо. Его не было! Мы увидели дождь из железа и огня, сопровождаемый скрежетом и воем пикировщиков. Эти огромные, черные, ревущие птицы пролетали очень низко, чуть-чуть на касаясь земли.

Мы, несчастная горстка беззащитных людей, полузасыпанных землей, задыхаясь в дыму и пыли, сгрудились в уголочке. С ужасом и безнадежностью смотрели в никуда, вздрагивали и ждали, бессознательно-обреченно ждали последней минуты.

Наша старенькая соседка упала на колени прямо у развалин нашего убежища и стала громко молиться: «Господи! Защити, помилуй нас, грешных! Убей меня! Меня! Но защити невинных детей! Возьми, возьми меня, грешную!» Под свист, рев, вой самолетов ее слова то тонули, то заглушали на миг то, что творилось наверху, над нами.

Когда я вспоминаю те дни, то не перестаю удивляться как мы тогда выжили, уцелели? Ведь каждый сантиметр земли у Мамаева кургана был вздыблен снарядами и бомбами. А наша маленькая, беззащитная «щелочка» уцелела. А ведь мы переживали (как говорили об этом тогда) самые страшные дни бомбежек и сражений именно там, у подножия Мамаева кургана. Как это объяснить? Кто хранил нас? Бог? Судьба?

Застонала моя сестричка Ниночка. Она давно уже перестала хныкать от голода. Два дня лежала как мертвая. А тут открыла глазки и прошептала: «Пии-ить». Вода у нас еще оставалась в бочке. Она покрылась ряской пыли и отдавала ржавчиной. Выдавала нам по глотку этой воды наша старенькая соседка Дарья — добрейшее существо. Страдая сама от голода и жажды, еще более страдала, глядя на нас. Молилась и день и ночь: «Спаси нас, Боже! Святы Боже, святы крепки, святы бессмертны, помилуй нас». И все мы машинально повторяли эти коротенькие молитвы. Может, это-то и спасло нас? Как знать?!

Мой брат Коля не выдержал. Как-то отчаянно-протяжно застонав, он решительно открыл люк. Посыпалась земля, но он вылез наверх и, прикрыв с трудом крышку, исчез. Мы даже не попытались его остановить, хотя были уверены, что он погибнет моментально. Какая разница, где умирать! Лучше уж сразу!

А наверху постоянный гул, дрожит земля. Сквозь щели нам видны вспышки, разрывающие тьму. Потолок нашего убежища постепенно рассыпается, он трясется, вот-вот обвалится и засыплет нас.

Надежды остаться в живых уже нет. Равнодушно ждем исхода. Только губы шепчут: «Святы Боже…» Мыслей нет, испуга тоже. Полудремотное состояние. Иногда, как лучик, мелькает: «Это сон! Так плохо в жизни не бывает! Это страшный сон! Не бывает! Не должно быть!»

А было! Было! Было! И я это видела! И не во сне!

Не помню, сколько так продолжалось. Тогда казалось, что этому не будет конца. Но всему бывает конец.

Началом тому было возвращение моего брата Коли. Когда стала сдвигаться в сторону наша круглая тяжелая дверца и вниз, весь закопченный, спрыгнул Коля с мешочком в руках и сияющим лицом, мы закричали и бросились к нему. Он, торжествуя, развязал мешок и вынул несколько буханок черного от копоти хлеба. Это было спасение.

Постепенно над нами бой прекратился, но отголоски его теперь слышались где-то у самой Волги. Когда мы с трудом вылезли из-под земли и нас увидели солдаты, они страшно удивились, что мы остались живы. Они смотрели на нас, как на выходцев с того света. Именно такими мы и предстали перед ними.

Солдаты нас накормили. Куски хлеба мы глотали, не прожевывая, чем вызывали дикую боль в горле. Помню, как кто-то из них побежал и скоро вернулся с большой флягой, наполненной теплым подслащенным чаем.

Солдаты приказали нам уходить отсюда как можно скорее, так как затишье здесь временное. Они обещали вывести нас ночью к оврагу, по которому мы должны выйти до утра из этого ада.

С наступлением ночи в сопровождении двоих бойцов мы подошли к оврагу и то, что увидели там, повергло нас в такой ужас, что мы готовы были немедленно повернуть назад: овраг почти доверху был завален искореженным железом и трупами.

Не могу без содрогания вспоминать подробности этой ночи. Нам пришлось буквально по трупам пройти по оврагу на другую сторону Мамаева кургана. Утром, когда мы наконец вышли на равнину, то будто попали сразу из ада в рай. Тихо-тихо. Контраст потрясающий! Мы упали на землю отдохнуть.

Но увы… отдохнуть нам не пришлось.

Из-за полуразрушенного дома, что через дорогу, вышло несколько вооруженных людей, в темных рубашках, в беретах, на рукавах какие-то светлые повязки. Мы удивились, не понимая, кто они, но, услышав русскую речь, обрадовались. И, как оказалось, напрасно.

Они остановились у дома, внимательно разглядывая нас и улыбаясь. Нас — человек десять — пятнадцать, в основном женщины и дети. Мы поднялись и, не предвидя ничего опасного, направились к ним. Они же спокойно сняли с плеч ружья и направили на нас. Мы остановились и закричали: «Мы — свои, свои, не стреляйте!» Хотя они и сами видели, что «свои». Откуда же тут, в этом аду, будут женщины и дети чужие, но в ответ на наш крик просвистели пули.

Страшно закричала и упала моя сестричка Ниночка. Я бросилась к ней. Она ухватилась ручонками за животик, из которого показались капли крови. Я ничего не поняла. Сначала подумала, что она ударилась о камень, но люди побежали куда-то, а Коля с криком «Нас расстреливают!» подхватил на руки Ниночку, и мы под свист пуль бросились догонять наших попутчиков. Забежали за какое-то разрушенное строение. Запыхавшись, упали на камни, поползли по ним, нашли какой-то уголок и притаились. Мы были уверены, что полицаи (об этом мы узнали позже) бегут за нами.

Но произошло непредвиденное. Из того же оврага, по которому мы вышли сюда ночью, выскочили наши бойцы с автоматами и гранатами в руках. Сразу же откуда-то показались немцы. Начался бой. Застрочили автоматы, раздались взрывы гранат, потом все смешалось. Бой перешел в рукопашную схватку.

Нам все это хорошо было видно. Вспомнилось, как наши мальчишки устраивали драки. «Куча-мала» назывались тогда детские разборки. Но как все это было давно и как не похоже на то, что происходило здесь сейчас! Та же «куча-мала», но били друг друга прикладами, падали, опрокидывали друг друга, душили, вскакивали, убегали, догоняли, опять падали и били, били куда попало и чем попало.

Фронтовичка-поэтесса Юлия Друнина писала об этом:

Я только раз видала рукопашный,

Раз — наяву, а тысячу — во сне.

Кто говорит, что на войне не страшно,

Тот ничего не знает о войне!..

Ох, как это верно!

Постепенно стрельба стала реже, а потом все стихло. Оставаться в развалинах было опасно, да еще с раненой сестричкой. Оказывается, пуля прошла через живот навылет. Ниночка была без сознания. Выбравшись из своего временного убежища, я и Коля с раненой Ниночкой на руках побежали по местности, где только что было сражение. Мы увидели много наших убитых солдат, некоторые из них еще стонали, приподнимались, а мы в ужасе бежали мимо. Бежали потому, что из-за поворота, прямо на нас двигалась колонна машин с какими-то прицепами, а наверху сидели немецкие солдаты. Со стороны Мамаева кургана выползли танки и, громыхая, направились к нам. Начался знакомый кошмар: взрывы, стрельба, свист пуль. Мы бежим, не зная куда. Смотрим, перед нами какое-то углубление, а далее ступеньки вниз. Оказалось, что это подвал. Огромный и глубокий. Как мы не упали на ступеньках, не помню, а только помню темноту и сырость, пахнувшую на нас снизу. Там, в глубине, было уже много людей. За нами прибежали еще несколько человек. Потом кто-то закрыл нас огромной, тяжелой дверью. Когда она захлопнулась, я подумала: «Никто не откроет, не сможет!»

В этом темном, холодном, сыром цементном склепе мы просидели двое суток без воды и куска хлеба. По гулу сверху можно было догадаться, что там происходит что-то страшное.

Спасло нас то, что подвал был очень глубокий и хорошо забетонированный. Сидели мы на холодном полу, плотно прижавшись друг к другу, скорчившись. Места было так мало, что нельзя даже вытянуть ноги.

Ниночка беспрерывно протяжно кричала, иногда шептала: «Пи-иить». Но ни глоточка ни у кого не было… Мы прижимали ее к себе, говорили ласковые слова и плакали, плакали. Она часто теряла сознание. На третью ночь она умерла. Помню, за минуту до кончины она что-то шептала мне, но я не поняла. Мучаюсь этим до сих пор. Может, она спросила: «За что мне такое?» Может, кто-то ответит?! Эти тяжелые минуты я несу в себе страшным грузом всю жизнь.

Утром открылась дверь и кто-то закричал: «Выходите!» Мы вылезли наверх и увидели дымящуюся воронками землю, усыпанную трупами и острыми осколками, торчащими из-под обугленной земли. И услышали мертвую тишину. Показалось: все на земле сгорело, никого и ничего не осталось.

Наши бойцы, открывшие подвал, показали нам дорогу, по которой мы должны поскорее убраться отсюда. Они предупредили, что там территория, занятая немцами. Но выбора у нас не было. Мы пошли.

За Мамаевым курганом шла неширокая шоссейная дорога, по которой мы в мирное время ходили в гости к бабушке. Бабушка жила близ аэродрома (теперь его там нет). Мы с Колей и мертвой Ниночкой решили добираться до бабушки.

Вышли на дорогу, а там полно немецких солдат. Целая армия. Идут навстречу нам, в сторону Мамаева кургана.

Помню, мы даже не испугались, только отошли в сторонку от дороги, встали и смотрели на них. Они шли весело, бодро, кричали, смеялись. Вдруг один из них выбежал из колонны и направился к нам. Подбежал, взглянул на сестричку, покачал головою: «О, капут!» Вытащил из кармана плитку шоколада и положил ее на грудь мертвой Ниночки. И побежал догонять своих…

К вечеру мы еле-еле добрались до аэродрома и без особого труда нашли бабушку, которая со своими двумя детьми, моим дядей Петей и тетей Марией, жила в подвале полуразрушенного двухэтажного дома.

Увидев нас, бабушка с криком упала без сознания, а когда очнулась, то не могла долго поверить, что это мы. Они и надеяться не могли, что на Мамаевом кургане кто-то мог остаться в живых.

А что было с бабушкой, когда она увидела мертвую Ниночку, об этом лучше не вспоминать…

Ниночку ранило утром 5 ноября 1942 года, умерла она 8-го. Похоронили мы Ниночку 9 ноября в неглубоком окопчике около дома. Ей было всего шесть лет.

Чем мы питались

В стране ввели карточную систему с первых дней войны. На одного человека полагалось от 500 до 300 граммов хлеба, крупы и других продуктов. Для взрослых работающих — одна норма, для неработающих — другая, а для детей совсем мизерная. Причем купить эти граммы было не так-то легко. Огромные очереди, нехватка продуктов стали постоянными спутниками и заботой наших тревожных и голодных дней. Никаких запасов продуктов у нас, конечно, не было. Но осенью выручали огороды и бахчи. Когда начались обстрелы, а потом бомбежки, люди в панике бросились спасать свой еще недозрелый урожай на дворовых огородах и загородных бахчах. Складывали все в бочки и зарывали в землю. Потом стали грабить магазины и склады. Вернее, не грабить, а вытаскивать из-под обломков то, что там могло остаться.

Однажды рано утром прибегает моя подружка Оля и кричит: «Скорей бери ведро, бежим!» Долго не раздумываю, хватаю ведро и на бегу узнаю, куда и зачем. Горит сахарный завод. От нас не близко, но какая разница — может, хоть что-то принесем. Где-то в центре города рвутся снаряды. В небе виден дым, разрываемый огоньками, но нам не страшно. Бежим мы не одни. Голодные люди быстро узнают, где и что делается. Подбегаем к развалинам завода, а там полно народу. Кричат, толкаются, сердятся, и мы сразу поняли, что делать тут нам нечего. Протиснуться не сможем. Отошли в сторонку.

Вдруг увидели черную от копоти девчонку с полным ведром густой темной жидкости. С сияющим лицом кричит нам: «Бегите вон туда (показывает в сторону Волги). Там патока льется прямо из трубы». Долго нас уговаривать не надо — моментально повернули в ту сторону. Помчались, не чуя под собою ног.

Позади вздрогнула земля, ухнуло, нас отбросило воздушной волной, мы упали, на голову посыпались земля и камни. Все закрылось дымом и пылью. Опомнились в какой-то яме, оглушенные взрывом, давясь кашлем и слезами, но целые и невредимые, если не считать ушибов и царапин. Кое-как выбрались, выкарабкались из ямы (она-то нас и спасла) и, оглянувшись вокруг, с ужасом поняли, что снаряд упал туда, откуда мы только что убежали.

Я с трудом переползла через острые камни, споткнулась, порезала ногу, упала. Подружка перевязала мне рану какой-то тряпкой, которая моментально пропиталась кровью. Но надо идти. Перешагиваем, перелезаем через искореженные и почерневшие развалины и вдруг видим: у разрушенной стены труба, а из нее льется темная жидкость, похожая на мед и на деготь. И никого вокруг. Видим, торчат чьи-то ноги, странно поднятые вверх среди щебня и железа. Вздрогнули, отшатнулись и — к трубе, к трубе. Наполнили ведра и растрепанные, в пыли и патоке, но счастливые выбрались из обломков. Попробовали добычу: сладкая!

До дома довольно далеко, но мы не чувствуем усталости. Надо спешить, пока затишье, но нога! Горит, боль режет, как ножом. Правда, кровь на тряпке ссохлась и от грязи, прилипшей к ней, стала черной. Хромая и охая, стараюсь не отстать от своей подружки.

Куда мы прибежали, ничего не сообразим. Может, это и не наша улица? Вот тут стоял домик Оли. Деревья согнутые и наполовину срезанные. Олин дом, вернее, то, что от него осталось, стоит без крыши и окон. К нему нельзя подойти: он дымит, а рядом глубокая яма. Огромная воронка от бомбы. «Мамочка!» — кричит Оля. Мамы нет, и братика тоже. Прямое попадание.

Но мы не верим. Бросились искать. Может, их засыпало? Острые, еще теплые осколки валяются вокруг.

Накануне прошел сильный дождь. Мы вязнем в грязи, падаем, поднимаемся, цепляясь за колючие ветки. Исцарапанные, грязные ползаем, стараясь найти хоть кого-нибудь. Коля, брат мой, тоже бегает, ищет в траве. Вдруг он наклонился над каким-то камнем — странным, черно-красным, дико закричал и опрометью кинулся прочь. Что он там увидел? Сначала мы подумали, что там неразорвавшаяся бомба (бывало и такое). Мы тоже в испуге кинулись за братом, но увидели, что сюда бегут соседи. Я удивленно остановилась. Зачем они спешат сюда? Ведь бомба может разорваться в любую минуту. Но соседи подбежали, подняли этот страшный камень, и я увидела, что это человеческая голова! Оторванная, с широко раскрытыми глазами.

Собирали всех по кусочкам. Я убежала от страха домой. Это — первая потеря близких людей. Потом их было много…

До наступления холодов и бомбежек мы собирали, что могли, на огородах. Находили морковь, зеленые помидоры, картофель. Один раз в яме нашли большую тыкву. Все складывали в ведра и прятали в подвал. Но воспользоваться нашими запасами нам не удалось и наполовину. Подвал засыпало землей во время очередной бомбежки так, что добраться до нашего богатства мы так и не смогли.

Ночами бегали на Волгу за водой. Жили мы недалеко от реки, ее берега были нам родными и любимыми. Мягкий, теплый песок и вода, неслышно плескавшаяся, — все это такое родное и знакомое сейчас кем-то зловещим было смято, исковеркано, усыпано обломками железа, камнями и трупами людей. Их здесь было очень много. Солдаты, женщины, дети валялись на земле и в воде.

Мы уже привыкли к трупам. Тащили свои ведра, стараясь не расплескать. Воду приходилось кипятить.

Приближалась зима. Волга покрылась тоненьким ледком у берега. Кто-то сказал, что на реке затонула баржа с пшеницей. Сгорела и затонула. Мы, конечно, схватили ведра и ринулись туда. На берегу люди, кто с ведрами, кто с тазами, а кто с кружками. Шрапнели, наши верные спутники, разрываются то вдали, то совсем рядом. Но нам не до них. Нам нужна пшеница. Лезем в гущу людей. Солдат опускает ведро по веревке в прорубь и тянет его наверх. В ведре вместе с водой немного зерна. Он вытряхивает его прямо на лед или в чью-то посудину. Зерно — черное, обгорелое, но все-таки зерно! Нас, детей, жалеют, пропускают вперед; а солдат кричит: «А ну, детвора, подставляй карманы!» Кричит весело, если вытащит ведро не пустое.

Начались самые страшные дни. Оставаться на Мамаевом кургане — значит погибнуть в любую минуту. При помощи наших солдат по оврагу через линию фронта мы добрались до старого аэродрома, где жила до войны наша бабушка. (Об этом я уже писала.)

Спасались они в переполненном подвале, спали все вповалку на полу. Но после того, что нам пришлось пережить на Мамаевом кургане, все эти неудобства казались пустяками. Главное — не было бомбежек, не летали снаряды. Правда, есть было нечего, но к этому мы тоже привыкли. Голод стал естественным или, скорее, привычным состоянием тела и души. Старались не думать об этом.

Немцев в этом районе было немного, и располагались они в большом доме недалеко от нас. При случайных встречах они не обращали на нас никакого внимания, и мы их не боялись. Им, видимо, не до нас. Иногда мимо проезжали машины с вооруженными немцами. Двигались они всегда к Мамаеву кургану, там по-прежнему шли бои. Оттуда те же машины вывозили раненых и убитых.

Зима 1942/43 года выдалась очень суровой. Морозы стояли под 30 градусов, да еще с ветрами. Мы, конечно, не знали положения дел на фронте, но были уверены, что скоро все здесь кончится для немцев. Они к такой зиме, к таким морозам были явно не готовы. Шинели из тонкого сукна, на голове маленькие шапочки. Они обматывали себя одеялами, платками и передвигались согнувшись. Слезящиеся глаза, отмороженные щеки и носы, обмотанные с головы до ног — такими и запомнились. Нас мирила общая беда. Мне иногда казалось, что они нас даже стесняются.

Прекратились бомбежки над Мамаевым курганом. Немцы в окружении. Кто-то сказал об этом, но мы и сами догадываемся — не бомбят, даже уже и снарядов не слышно. Бои продолжаются у Волги. Немцы стремятся выйти из окружения. А для этого один выход: прорваться к Волге. Но наши там стоят насмерть.

Впоследствии на гранитной набережной Волги будут высечены слова:

«Здесь стояли насмерть гвардейцы генерала Родимцева.

Выстояв, они победили смерть».

А на Мамаевом кургане — золотом: «Железный ветер бил им в лицо, а они все шли вперед, и снова чувство суеверного страха охватывало противника: люди ли шли в атаку, смертны ли они?»

Но это мы прочтем потом, после войны. А пока кольцо сужается.

Мы же, чтобы не умереть от голода, делаем вылазки по разрушенным домам, землянкам, окопам, видим там мертвых женщин и детей. Они в землянках и вдоль дорог. Их никто не хоронит. Мороз зафиксировал последний взмах, взгляд, выражение лица.

Мы ищем все, что может спасти нас: остатки еды или теплые вещи.

Однажды после неудачного похода идем домой измученные и голодные и видим, как четверо немецких солдат что-то везут на санках. Они весело гогочут между собой — довольные. Мы потихоньку за ними, чтобы разглядеть, что же это такое темное у них на санках. Боже! Мясо! Целая туша! Откуда, интересно, такое богатство? Спрашивать, естественно, никто из нас не осмелился, хотя они нас заметили, но, видимо, радость от находки совершила чудо. Немцы рукой указали назад: там, там — поняли мы. Уже вечерело, но мы, не раздумывая, кинулись туда, куда они показали. Этот необдуманный шаг едва не стоил нам жизни, так как бежать нам пришлось по сплошь заминированному полю (зато так короче). По пути увидели, как несколько человек, уже местных жителей, тоже тащат за спиной в мешках что-то тяжелое.

И вот на бугорочке мы увидели то, что искали. Лошади! Убитые, крепко схваченные морозом, лежали они на снегу вверх ногами. Их было там штук пять или больше. Около них орудовали трое немцев. В руках у одного какой-то длинный нож или лом. Бьют, режут, ломают мясо и кричат нам, остановившимся поодаль, мол, идите, берите. И смеются, глядя на нас, беспомощных при виде такого богатства. «Близко, да не укусишь» — это про нас.

Так и стоим, опустив руки, глядим на них голодными глазами, но правильно всегда говорила наша бабушка: «Бог сирот любит». Немцы, отрубив большой кусок, положили его на доску, перевязали ремнем и со смехом потащили свою добычу по снегу. Однако бросили нам железку, вполне пригодную к использованию, чтобы чуть наломать, хоть несколько кусочков оторвать от окаменевшей туши.

Кое-как нам удалось-таки откромсать этой железкой несколько кусков мяса. Помню, сняли с меня длинное пальто, завернули туда все, что могли донести. Мы вернулись домой со своей добычей уже затемно.

Бабушка встретила нас со слезами и упреками. Она думала, что мы уже погибли, подорвавшись на мине.

Наварили мяса, наелись досыта, и заболели у нас животы. Выскакивали на мороз каждую минуту.

Через несколько дней побежали опять за мясом. Но его уже там не было.

И снова голод… голод… голод…

Конец января 1943-го. На аэродроме немцев скопилось так много, что уже спят у дорог, прямо на снегу. Все дома — и разрушенные и без окон и дверей — переполнены немцами. А они все подходят и подходят. Скопление жуткое. Хмурые, голодные, истощенные, укутанные в страшные лохмотья.

Бабушка строго запретила нам выходить из подвала. Наши самолеты сбрасывают листовки на немецком языке, в которых приказывают немцам сдаваться и идти в сторону Гумрака. Это небольшой городок, и идти туда немцам приходилось мимо нас. «Непобедимая» армия Паулюса производила удручающее впечатление. Уныло выстроившись в колонну, медленно шли они в сторону Гумрака. Шли они три дня и три ночи. Это очень хорошо запомнилось, потому что удивлялись мы, как их много.

Нарушая запрет бабушки, иногда все же мы выскакивали из подвала посмотреть, что вокруг делается. Шли немцы по дороге (потом ее назовут Историческим шоссе), вытянувшись в бесконечную линию. Шли медленно, укутанные в одеяла, платки, тряпками обмотаны ноги. Некоторые падали и оставались лежать вдоль дорог. Шли «завоеватели Европы» скукожившись. Интересно, о чем они думали? Мы не знали, но последнее время часто слышали фразу «Гитлер капут». Поздно поняли.

А потом наступила тишина. Вокруг никого и ничего…

Навсегда в памяти остался тот день, когда открылась дверь в наш переполненный темный подвал, и мы увидели в светлом проеме двери наших родных солдат с автоматами. Они остановились в дверях, вглядываясь в темноту: «Кто тут живой, выходите!» Бабушка к ним в ноги: «Родненькие вы мои сыночки! Спасители вы наши».

Мы завизжали и бросились к выходу.

Сиротство

В конце тридцатых годов нашим родным правительством во главе с отцом всех народов дорогим товарищем Сталиным был издан закон о запрещении абортов, вследствие чего появившиеся всевозможные лекари и знахари увеличили смертность среди женщин. В их числе была и моя мама — Сладкова Елена Анисимовна. Она умерла очень молодой, 32 лет, оставив нас, троих детей. Умирала на моих глазах. И я, еще ребенок, впервые увидела смерть человека. И кого?! Родной матери.

Отец от горя и слабости поддался уговорам соседушек и вскоре женился. Не уверена, что он надеялся на какого-то чужого человека, который мог бы заменить мать его детям. Сделал он это скорее от отчаяния.

В наш дом вошел очень злой человек. Мачеха — в полном отрицательном значении. Начались горькие и страшные для нас дни.

Нашим бедам зимой 1942/43 года не было конца. Ниночка, сестричка моя, погибла, как я уже писала.

В январе 43-го погиб отец — Сладков Николай Федорович. О его гибели мы узнали позже от одного из его друзей. Мой отец провалился под лед на Волге вместе с машиной, перевозя грузы с одного берега на другой. Его друг рассказывал, что машин было пять. Две или три сумели выбраться наверх, а отец не смог открыть дверцу. Узнать что-либо еще о нем нам не удалось.

Мой брат Николай добровольно ушел на фронт с одной из частей нашей армии.

Мачеха забрала меня к своим родственникам, так как я осталась совершенно одна. Бабушка голодала с двумя детьми. Идти мне было некуда, и я покорилась безысходности. Как выяснилось, забрала меня мачеха не из жалости, а как рабочую силу. Опять я носила воду, чистила посуду, выгребала золу из печей, таскала дрова, собирая их на дорогах и в разрушенных домах. Кормила она меня одним кусочком хлеба за целый день и чашкой похлебки.

Самое тяжелое — ходить за водой. Носить воду по ее приказу мне приходилось раз по десять в день. Маленький родничок находился в глубоком овраге. Даже спускаться в овраг с пустыми ведрами было рискованно: можно поскользнуться и кувырком лететь на самое дно, а подниматься с тяжелыми ведрами по той же скользкой тропинке было не под силу даже взрослым, не то что уж мне, всегда голодному подростку.

Моя внешняя покорность выводила мачеху из себя. Однажды, избив меня чуть не до смерти и не услышав и стона, она, огромная, тяжелая, упала в истерике, кляня свою судьбу. Где ей, большой и злой, было видеть, как ее жертва изливалась слезами и кровью!

Недолго прожила я у мачехи, терпеть больше не было сил. Решила уйти к бабушке. Как-то после очередного мачехиного взрыва ярости я сказала, что ухожу, и она в бессильной злобе, сорвав с меня всю одежду, совершенно голой выгнала в ночь и темень.

Та переломная ночь, когда я шла, закутавшись в какое-то одеяло, запомнилась до мельчайших подробностей.

Было начало февраля. Мороз и ветер, но меня ничего не пугало: ни холод, ни безлюдье, ни развалины, ни мертвые тела, валявшиеся у дорог и домов, ни воронки от бомб. Я шла легко, будто сбросила с себя огромный, тяжелый груз. Мачеха так и не узнала, что выгнала она меня в новую жизнь, где у меня будут и друзья, и семья, и любимая работа. И дети! Будет жизнь!

В феврале, уже после того, как я пришла к бабушке от мачехи, нас разыскала моя тетя — мамина сестра Андрианова Анна Анисимовна. Она была вольнонаемной при 8-й воздушной армии. Она ужаснулась, увидев нас, еле живых от голода и холода. Тетя не знала, как помочь нам. Она решила забрать с собой хоть кого-нибудь из нас, так как у бабушки было двое детей, да еще соседка — десятилетняя круглая сирота. Тетя Аня решила взять с собой меня, но я в то время сильно заболела. Лежала с высокой температурой и не могла подняться. Оказалось, что у меня тиф.

Тетя обещала, что заберет меня позже, после моего выздоровления.

Болезнь протекала очень тяжело. Надежды на мое выздоровление почти не было, но я осталась жива.

В марте мы получили от тети Ани письмо. Она просила меня срочно приехать к ней по указанному адресу. Выезд из города был запрещен, но я с большим трудом все же добилась разрешения на выезд в город Шахты.

Не без труда нашла дом, указанный тетей, но — увы… Ее воинская часть неделю назад покинула город, и она вместе с ней. Хозяйка дома, конечно, не знала пункта новой дислокации. Что делать? Ни денег, ни еды у меня с собой не было.

И оказалась я в чужом городе совершенно одна.

Правда, хозяйка (к сожалению, я не помню имени этой доброй женщины) предлагала мне остаться у нее, но я решила идти искать тетю.

— Куда ты пойдешь? Где ты ее найдешь? Ты — маленькая, без денег, без вещей… замерзнешь, — говорила хозяйка.

— Пойду на запад, — сказала я. — Ведь наши войска сейчас идут на запад. Я ее найду там…

Так рассуждала четырнадцатилетняя девочка, ранее ни разу без родителей не покидавшая даже своей улицы.

И я отправилась в путь. На мне тоненькое летнее платье, сверху вязаная старая кофточка, на голове темная косынка, на ногах тряпичные тапочки, пошитые бабушкой из старой шинели.

Иду по разбитой дороге, вдоль валяются обгоревшие машины, торчат сломанные деревья, кое-где трубы среди развалин и пепелищ. Хлеб, который мне дала в дорогу добрая женщина, я давно съела. Тряпичные тапочки изорвались, в них набивалась земля и камни, пришлось их выбросить. Идти босиком было больно, пальцы на ногах превратились в черные комочки от крови и грязи.

Последнюю ночь в пути ночевала я в каком-то сыром, очень холодном полуразрушенном сарае. От усталости упала на солому и сразу уснула. Сквозь сон чувствовала, что кто-то бегает по моим ногам, слышала шуршание и писк, но подняться не было сил.

Рано утром я с трудом поднялась и, дрожа от холода, опять отправилась на запад. Страшно болело все тело и особенно ноги. Не шла, а плелась как черепаха.

Уже к вечеру вдали на пригорке увидела домики. Это придало мне силы. Я подошла к первому домику и увидела солдата, который сидел ко мне спиной. Я что-то закричала ему, но не услышала своего голоса. В горле все пересохло, но вдруг он резко повернулся, увидал меня и подошел. Я тихо спросила:

— Здесь стоит воинская часть 26266?

Он удивленно ответил:

— Да. А ты кто?

Я заплакала и сказала, что в этой части моя тетя. Больше ничего сказать не могла. Силы оставили меня.

Боец взял у меня из рук письмо, прочел и побежал.

Через некоторое время вижу: бегут ко мне люди. Я сразу узнала мою тетю Аню. С криком радости, в слезах кинулась она ко мне. Меня подняли и понесли. Потом усадили за какой-то стол, принесли столько еды, что она не поместилась на столе. Сели напротив, молча смотрели на меня и плакали. Я жадно набросилась на еду. Двумя руками хватала все подряд и глотала. Глотала не прожевывая, не могла остановиться.

Моя тетя Аня сидела в стороне, окруженная подружками. Ей стало плохо с сердцем.

Потом тетя, взглянув на стол, отчаянно крикнула: «Уберите все, не давайте ей больше! Нельзя!» Меня насильно оттащили от стола, успокаивая, что это все мое и что мне не придется больше голодать.

Не только моя тетя, но и все, кто меня видел, плакали. Ведь у каждого из них были родные, о судьбе которых они ничего не знали.

Спустя несколько дней связисты 27-й отдельной роты связи 8-й воздушной армии зачислили меня в свою роту как дочь полка, а потом я стала полноправным солдатом. А девушки роты связи стали мне родными людьми.

У войны не женское лицо

Война и женщина. Это несовместимо. Но «слабым полом» на фронте нас не называли. Наравне с мужчинами мы переносили все, а по оптимизму превосходили «сильный пол». Мы умели создавать микроклимат — тепло, уют, радость и надежду. Как часто в самые тяжелые моменты лица бойцов преображались при виде какой-нибудь девчушки — пусть некрасивой, в нелепом полушубке, ватнике, огромных сапогах, — пробежавшей мимо и одарившей улыбкой или шуткой. Какая малость требуется человеку, особенно в напряженные, опасные моменты, чтобы отвлечь, внушить надежду, веру, что все пройдет, все будет хорошо!

Вспоминая далекое прошлое, не перестаю удивляться нашему умению всегда находить выход, казалось бы, из безвыходного положения, быть аккуратными, подтянутыми и никогда не унывающими! Мы умели радоваться как дети!

Нытиков среди нас просто не существовало. И болезней тоже. Я не помню, чтобы кто-нибудь из нас болел. Никаких простуд, никаких насморков! Будто война была не только с фашистами, но и с болезнями. Все это подтвердили после войны специалисты: люди во время войны не болели «мирными» болезнями. Все сказалось потом, после войны. Ничего не прошло даром и отозвалось в человеческом организме тяжелыми недугами.

Для женщины быт на фронте особенно тяжел. Например, как обходиться без самого необходимого для женщины? В такие «критические» дни у них не было и в помине никаких прокладок, даже без крылышек. Они о них и слыхом не слыхали.

Как только выпадала минутка, короткая остановка — бегали, искали, находили, мылись, стирались, и опять в поход!

Веселые, молодые и все подряд красивые!

Но главное для женщины на фронте — ее статус как женщины, находящейся постоянно в окружении мужчин, очень разных по воспитанию, образованию, убеждению и взглядам на назначение женщины. И во многом отношение к ней диктовалось поведением самой женщины. Какова она, что думает о себе, какой себя ощущает. Не обходилось и без посягательств, обид и оскорблений — все бывало…

Надо сказать, что опасность обостряет чувства человека. Дружба, любовь, преданность и ненависть — все в накале. Все предельно искренне и на высоте. Никакой лжи и притворства. Жизнь человека может оборваться в любую минуту, и потому цена ее очень велика.

«Темная ночь, только пули свистят по степи…» — в такой обстановке можно ли фальшивить, лгать? Тут допустимо, конечно, принять порыв, увлечение за большую, настоящую любовь, но порыв этот искренен до конца! Бывали и ошибки, и разлуки, но не было лжи или предательства.

И еще. На фронте не было некрасивых девчат. Абсолютно все — красавицы! Разве молодость бывает некрасивой? А мы все были очень и очень молоды и стало быть… Все ясно?

Вот бежит какая-нибудь маленькая, курносенькая, вроде бы и ничего особенного, а чуть приглядишься, то увидишь такую синь в глазах, такую нежность и загадку, от которой зашатается под тобой земля! А если эта девчонка еще и улыбнется тебе так, невзначай — пропал человек! А она промелькнула и исчезла! Спрашивается, зачем улыбалась? А она сама не знает, она сама для себя загадка, потому что ЖЕНЩИНА! А ты голову-то не теряй, не упускай момент, беги за ней! Может, за счастьем своим бежишь! Кто знает, ведь жизнь сама по себе загадка! Не знаешь, где найдешь, где потеряешь! Так и ищем друг друга. Иногда находим.

Несколько слов об обмундировании. Тут дело обстояло не легче, чем со злополучными портянками. Гимнастерки, как обычно, выдавались размера на два больше. Мы просто в них «тонули». С брюками вообще беда, но скоро их заменили юбками. Юбки мы подгоняли под свой размер, что не под силу было сделать с гимнастерками. Длинные, широкие, они делали нас уродливыми и неуклюжими.

Фигурки у всех были точеные. Мы стягивали подол гимнастерки так, что все излишки уходили на спину. Спереди получалась обтянутая фигурка, а сзади эти излишки торчали, стянутые ремнем, ниже бедер. Но никогда мы не комплексовали из-за каких-то там пустяков!

А вот с обувью была настоящая проблема! Маленьких размеров вообще не выдавалось. Приходилось носить номера на два-три больше, нога там болталась. Пеленали ноги портянками — не помогало! Во-первых, они там при ходьбе скручивались. Во-вторых, зимой они ничуть не спасали от холода, а летом ощущение: ноги в болоте! Но и такие сапожищи мы драили до блеска.

Сколько проблем у меня было с портянками! Я никак не могла научиться заворачивать их так, чтобы они плотно и красиво обтягивали ногу. И самое главное — чтобы не разворачивались при ходьбе. Так и не научилась, пока нам не заменили портянки носками.

Но мы старались, несмотря ни на что, изо всех сил всегда выглядеть на высоте. И нам это вполне удавалось.

Наша отдельная рота связи находилась не на передовой. Мы — вторая линия фронта. Но передовая недалеко, иногда совсем рядом. Взрывы, пулеметные очереди слышались и днем и ночью. А небо вдали почти всегда полыхало разноцветьем, перехваченным лучами. В каких только переделках мы не оказывались! Бесчисленные внезапные маневры, перебазировки днем и ночью, в тишине и при шквальном обстреле. Прятались несколько дней при сильном морозе в какой-то землянке в лесу, отстали от своих, с трудом добирались до своей части. Чего только не было! И все воспринималось как норма.

Для девушек-связисток я стала младшей сестренкой. У каждой из них семьи были или в оккупации, или в местах ожесточенных боев. Многие не имели от них никаких известий. Иногда вечерами они расспрашивали меня о моем горьком прошлом. Я рассказывала спокойно и равнодушно, будто и не о себе, а они, тоже не меньше пережившие, плакали и жалели меня. Как могли, они старались заботиться и оберегать меня, будто взамен тех, своих, о которых не знали и очень тосковали.

Они избаловали меня. Я была освобождена от уборки помещения, от мытья котелков. Сначала я пыталась сопротивляться, потом привыкла и принимала все как должное. Они искренне радовались, глядя, как я из прозрачной, бледной, голодной и очень-очень грустной превращаюсь в розовощекую, толстенькую хохотушку.

У наших девушек были постоянные друзья, любимые. За все годы, проведенные с ними, я не припомню, чтобы кто-то из них разлюбил или полюбил другого. Любовь была всерьез и надолго.

Среди нас была толстушка Дуся. Вот у нее отношения с ребятами складывались по-другому. Любила ли она кого, никто сказать не мог, но около нее всегда вертелось несколько «друзей». Свободных и, естественно, одиноких. Насколько близко она их допускала, можно было только догадываться, ибо всех «мужиков», как она говорила, «жалела и пригревала».

— А че, жалко, что ли? Убудет от меня, что ли?

— Ох, и дура ты, Дуська, — пеняли ей наши девчата.

А она:

— У нас в деревне нет ни одного мужика, так хоть вспомнить мне будет что.

Вот такое оправдание она себе нашла.

Но что удивительно: наши девушки, знающие себе цену и не позволяющие ничего унижающего их женскую гордость, ее не осуждали. Просто посмеивались и принимали ее такой, какой она была.

А эта самая «корова» (мы ее так называли в шутку) на самом деле не была уж совсем такой дурехой, как нам представлялось. После демобилизации она «прихватила» с собой одного из наших ребят — хорошего парня! И это еще не все. С ними вместе демобилизовался и уехал его товарищ, которого Дуся по письмам познакомила втайне от нас со своей сестрой. Так что и для себя, и для сестры увезла в свою деревню двух «мужиков».

Много можно рассказать о моих фронтовых подружках…

А вот если спросить, что запомнилось из фронтовой жизни как самое трудное, отвечу: холод, мороз! Жизнь наша чаще всего была на колесах. Так и видится до сих пор: колонны машин, трясущиеся по бездорожью, темная, прифронтовая ночь, небо, испещренное прожекторами, невыносимый, ледяной, пронизывающий насквозь ветер!

Сидим мы, бывало, в кузове грузовых машин, наполненных аппаратами, кабелем и прочим инвентарем, пристроимся где-нибудь между ящиками и трясемся в дождь, ветер, снег. От ветра и холода не спасают ни полушубки, ни ватники, ни теплая обувь, ни брезент.

После трудного и долгого пути приезжаем в пункты назначения, где нас, конечно, никто не ждет. Размещаемся, где придется. Хорошо, если приезжаем в село, где уцелели домики, а бывало, от села оставались одни развалины да кучи пепла. Размещаемся в нежилых помещениях, складах без окон и дверей, в полуподвальных строениях. Кое-как приспосабливаем их: утепляем, мастерим печки из искореженного металла. Рядом Филипп со своей кухней, а что нам еще надо?

Запомнилась длительная остановка в холодном полуразрушенном сарае в суровую зиму 1944/45 года в Восточной Пруссии. Длинный коридор, одна стена вся в снегу и инее, а другая — сплошь из разбитых окон. Кое-как забили окна фанерой и досками. Соорудили печки, но тепла не прибавилось, даже на улице было гораздо теплее. Спали в этом холодильнике не раздеваясь. Естественно, условий для того, чтобы помыться, постираться, не было. А «стоять» нам пришлось довольно долго.

Нам так надоел холод, что мы решили объявить ему войну. Как? Очень просто — методом самовнушения. Долго не решались на героический поступок. Но как-то утром самая храбрая из нас, моя подружка Оленька, вылезла из-под горы полушубков и крикнула своим пронзительным голосом: «Подъем!» И стала раздеваться. Решительно сбросила с себя все, кроме трусиков и майки, на босые ноги надела сапоги и выскочила на снег. Мы еще не успели опомниться, как она там, на морозе, запрыгала, завизжала, зарылась в снег, вскочила, закружилась, падая и поднимаясь. Делала она все это так заразительно, что мы все до одной последовали ее примеру. Выскочили, визжа, как дикари, кидались снежками, растирали друг друга снегом. Потом так же гурьбой вбежали в свой холодильник. И он нам показался очень даже теплым и уютным.

После мы устраивали такие «банные дни» не раз. Самое трудное — решиться, а потом — невыразимое удовольствие!

Оля-Оленька

Оля — моя самая любимая подружка. Полюбить ее было за что. Высокая, стройная, гордо носившая голову. Глаза у нее темные, рот выпуклый, большой. И необычайный цвет волос — светлый-светлый. Не сказать, чтобы красавица, а влюбиться можно запросто. Сила, уверенность, решимость, но не мужская, а женская. Она знала себе цену и умела за себя постоять. Она как-то сразу, по-матерински, взяла опеку надо мной. И я оказалась под ее надежной защитой. Все ее уважали, а обидеть или не подчиниться (по званию она была сержант) никому и в голову не приходило. Она могла дать отпор любому так, что тот потом всегда стороной ее обходил.

Вот такой была моя Оля. А еще она отличалась красивым сильным голосом — она могла запросто перекричать толпу.

Всем нам хотелось дежурить с Ольгой, потому что она вносила радость. Без Оли становилось сразу как-то скучно, холодно и уныло. Обыденно. А когда она входила, вернее, влетала в общежитие вся такая светлая, яркая, шумная, то ее настроение передавалось нам, хотя возрастом она была младше многих других девушек. Все считали ее старшей и починялись ей с удовольствием. Ее бесконечные замечания не были обидными, хотя и отчитывала она каждую из нас в своей резкой манере: «Что вы тут бардак устроили?», «Ты чего такая взлохмаченная?», «А ты чего сидишь бездельничаешь?», «Что за уродливый куст у тебя на голове?». А потом сразу без передышки: «Ох, и надоели вы мне все!» Таким образом она как бы сбрасывала с себя усталость, излишки эмоций, накопившихся за время дежурства.

Она была прекрасной рассказчицей, обладала талантом рассказывать о самом обыкновенном так, что это обыкновенное превращалось в необыкновенное. И умела в каждом человеке разглядеть особую черточку, изюминку, о которой мы и не догадывались. Возможно, Оля располагала к себе, и наши ребята с удовольствием раскрывались перед ней и поверяли свои тайны. На нее можно было положиться как на надежного друга.

Мы с Олей были участниками художественной самодеятельности. Пели частушки про Гитлера, в то время очень злободневные, пели разные хорошие песни, которых тогда было много. Пели мы так весело и заразительно, что восполняли тем отсутствие голосовых данных. Тем более Ольга. Она брала силой голоса. Я рядом с ней себя не слышала, и мне казалось, что я просто открываю рот. Слушатели, наши ребята и девушки, поклонники, поощряли нас. «Во девчата дают! Это — наши девчата!» — кричали они из зала. Они часто подпевали нам, и потом все это молодое племя плясало и прыгало от избытка чувств.

У Оли был друг Володька. Очень красивый: высокий, широкоплечий, сильный и очень надежный. Отношения свои они не скрывали, но и не выпячивали. Они были так близки, будто знали друг друга всю жизнь и созданы друг для друга. Он был радистом и нечасто появлялся в нашей роте, но связь с ним была постоянная. «Володька сказал, Володька принес», — то и дело слышала я от Оли, и мне казалось, что он всегда рядом.

Я полюбила его, потому что он был «Олин» и именно такой должен быть рядом с ней.

Иногда я приставала к ней: «Оль, расскажи, о чем вы с ним говорите?» «Обо всем», — отвечала она. А я хотела конкретного. Она не могла, а я не понимала, что невозможно передать словами любовь. Однажды Оля пояснила: «Когда полюбишь — узнаешь».

Демобилизовавшись, Оля и Володька уехали вместе на Украину.

Верочка

Хохлушка-хохотушка, заводила, непоседа, девчонка-озорница. Она очень смешно выглядела в военной форме — маленькая и толстенькая, как колобок. Стараясь скрыть свою полноту, она туго перетягивала ремнем талию, чем еще больше подчеркивала свои формы.

Вера совсем не умела «соблюдать дисциплину». Не задумываясь о последствиях, она «откалывала номера» в самых неподходящих для шуток ситуациях. Например, при построениях и команде «Смирно» могла прыснуть от смеха, ущипнуть или пощекотать рядом стоящего. Никакие дисциплинарные взыскания не могли надолго вразумить ее. Она не умела ходить в строю — «путала ноги», тем сбивая и других, делала неправильные повороты, короче, вела себя как озорная девчонка, а не солдат.

Конечно, Верочка не совершала никаких проступков, за которые могла понести строгое наказание, она просто развлекала себя и других. И ей это вполне удавалось.

Особенно часто она развлекала нас таким образом. У нее была уникальная способность — влюбляться. Сразу, «с разбегу», как говорила сама, и так же сразу разлюбить. Помню, как вбегала она в общежитие и кричала нам в восторге: «Ой, девчонки! Какого парня я встретила!» И начиналось перечисление его достоинств. Конечно, он был необычайно красив, умен, талантлив, добр, храбр и прочее. Узнала она обо всем этом буквально за какой-нибудь час. Заверяла, что не может без него жить. Любовь, так сказать, с первого взгляда, с первого вздоха. И совсем неважно, что этот необыкновенный красавец даже не догадывался о ее чувствах и, бывало, не знал о ее существовании. Но проходила эта эйфория чувств на второй или третий день. С таким же пылом наша Верочка развенчивала своего кумира, начинала приписывать ему грехи всего мужского населения Земли. Клялась и заверяла нас: «Да чтоб я еще раз на кого-нибудь посмотрела…» Но этой клятвы хватало на очень короткий срок. И повторялось все сначала, только с еще более горячими заверениями в том, что «это совсем, совсем другое…».

Мы не принимали всерьез ни одно из многочисленных ее увлечений, да и она сама к ним относилась скорее как к незначительным эпизодам. Словом, увлекающаяся, ищущая приключений натура.

С Верочкой случались невероятные истории. Как-то раз довелось ей дежурить часовым у какого-то объекта — «стоять на посту». Ночь была темная, хоть глаз выколи. Такие ночи часто бывают на Украине. И вот охраняет она этот объект и слышит шаги. «Стой, кто идет?» — окликает она. В ответ — молчание. А шаги, медленные и тяжелые, все ближе и ближе. Она опять: «Стой! Стрелять буду!» Темнота, молчание, а шаги совсем рядом. Что делать? «Я от страха присела, — рассказывала потом Верочка, — и на фоне неба вдруг увидела прямо перед собой корову!»

Шуток по этому поводу было предостаточно. Сначала она сердилась, а потом выбрала правильную тактику — смеялась вместе со всеми.

Но однажды Верочка чуть не доигралась. Слава Богу, обошлось, а могло бы трагически окончиться для кого-то из нас.

Охраняла она на сей раз наш узел связи. Естественно, ночью. Дело было летом. Окна домика, где располагался узел связи, были распахнуты, и Верочка с винтовкой вертелась около открытых окон. Стоять спокойно она вообще не умела, а тут свои девчата, начальство далеко — все условия для приятного времяпровождения. Хохочет, прыгает, вертится. Мы — зрители, наблюдающие из окон.

И вот она, вытянув руки, начинает жонглировать-манипулировать тяжелой винтовкой. Она, естественно, по законам физики вырвалась из рук, отскочила, ударилась обо что-то и — прозвучал выстрел! Конечно, никто такого не ожидал, оттого испуг наш был во много раз сильнее, чем от обычного выстрела.

Выстрел в военное время, да еще ночью — сигнал тревоги. А что за этим следует, можно представить. Немедленно появился отряд, поднятый по тревоге. Перепуганную насмерть часовую увезли куда-то. Но и на сей раз обошлось. Тому способствовали обстоятельства. Наутро наша часть срочно снялась с места, и мы уехали на другой участок. Обстановка на фронте осложнилась, и Верочкина шалость отошла на задний план.

Ох, Верочка-хохлушка! Я уже говорила, что она вообще ничего не боялась. Мы заражались ее оптимизмом. Помню, как-то шли на дежурство лесной опушкой в соседнее село, и обстреляли нас из лесу бандеровцы. В таких случаях мы, естественно, падали на землю, искали какое-то укрытие — бугорок или ямку. А Верочке хоть бы что! Она прыгала, кривлялась, кричала бандеровцам в лес проклятия, ругала их на чем свет стоит! И это ей сходило!

Она твердо заявляла нам, что знает свою судьбу: ей в этой жизни предстоит нарожать штук пять-шесть деток! Так что умирать она не собирается. Всегда любила петь: «Помирать нам рановато, есть у нас еще дома дела…»

И в самом деле, демобилизовавшись после войны, уехала она в свою родную Украину и нарожала деток. Таких же, наверное, веселеньких.

Наш старшина и повар Филипп

Нам очень повезло со старшиной. Этот добрейший человек прошагал и проехал с нами от Сталинграда до Восточной Пруссии.

Среднего роста, плотный, крепкий, подтянутый и очень подвижный. Нос — пуговка, глаза — щелочки, а вот голос! О! Настоящий командирский голос! Команды отдавал он четкие, ясные, уверенные. И мы их выполняли четко и беспрекословно.

До сих пор слышу его голос по утрам, особенно когда не хочется вставать: «Подъем!» — и сразу вскакиваю.

Старшиной он был по призванию. В чем заключались его обязанности по уставу как старшины роты — я не знала. Но делал он абсолютно все, как хороший хозяин в большой семье. Обустраивал наше временное жилье, обеспечивал самым необходимым, заботился о тепле, относительном уюте, обмундировании. Следил за выполнением распорядка дня, проводил утренние и вечерние построения. Он вникал во все наши проблемы, интересовался здоровьем, питанием, хотя для этого у нас были и врачи и интенданты. Никому не доверял нас, особенно девушек.

При постоянных перебазировках он следил за погрузкой и разгрузкой вещевого имущества. А в первую очередь старался поудобнее разместить нас на машинах. А о каких удобствах можно говорить, если грузовые машины заполнялись доверху, накрывались брезентом, а сверху — мы, укутанные в тот же брезент.

А в дороге чего только не случалось с нами!

Помню, как-то ночью трясемся по разбитой дороге, и вдруг я слышу глухой стук, падаю, стараясь при этом уцепиться за что-нибудь. Под руки попадается не то провод, не то веревка. Опомнилась и не соображу, где я. А лежу я на кабине грузовика, но кабина почти у земли, в яме. А кузов где? Кузов наверху, надо мной.

Где же девчата? Нас наверху было трое. А, вот они где! Барахтаются в грязи, встают, слава Богу, живые.

Шофер, слышим, кричит из кабины: «Девчата, вы живы? Где вы?» Отвечаем: «Здесь мы, здесь!» Открыть дверцу кабины он не может, заклинило. Через разбитое стекло кое-как вылазит. С ним в кабине сидел наш офицер-интендант. Спросонья и от страха он слова сказать не может, но тоже цел. Обошлось.

Колонна, следовавшая за нами, остановилась. Помогли вытащить машину, и опять дороги… дороги… дороги… Впереди бой. Видны вспышки на небе, слышатся глухо отголоски канонады и отдельные взрывы. Все обычно. Мы на фронте.

Вспоминается многое. Случилось опять же в дороге и еще одно событие, которое едва не окончилось для нас трагически.

Ехали вроде мы по нормальной дороге, даже почему-то не разбитой. Опять же ночью. Не помню, то ли луна освещала, то ли снег дорогу подсвечивал. А что для шофера может быть лучше: дорога просматривается хорошо, ни ям, ни ухабов.

Ехали на довольно большой скорости. Наша машина возглавляла колонну. Мы, девчата, как всегда, наверху. И вдруг я почувствовала какую-то тревогу, ничем пока не обоснованную. Вглядываюсь вперед, в дорогу, и она мне показалась какой-то странной, нежизненной, что ли. Совсем ненаезженной. На ней не видно ни одного следа. Стало жутко, как-то нехорошо на душе. Почудилось, будто едем в какой-то неизведанный край, таящий опасности. Девчата тоже почувствовали неладное, стали оглядываться по сторонам. От страха я нервно забарабанила по крыше кабины. Шофер резко затормозил, так что мы чуть не вывалились из машины, высоко подпрыгнули и попадали друг на друга.

Наш шофер выскочил, побежал назад навстречу идущим за нами машинам, замахал руками, чтобы остановились. Колонна затормозила. Мы сидим, ничего не понимая. Ребята побежали куда-то вперед, мы тоже выскочили и побежали за ними. И что же видим? Впереди, метрах в 30, глубокий овраг, а на дне его рухнувший мост.

Эта опасность была реальной еще и потому, что дорога шла на подъем и никакого оврага шофер не увидел бы, пока вплотную не подъехал к пропасти. Так что мы были, так сказать, на волосок от смерти.

После тяжелых, длительных переездов хотелось подольше остаться в каком-нибудь населенном пункте — отдохнуть. Удавалось такое не часто. Война подходила к концу, и продвижение наших войск было стремительное.

На отдыхе старшина нас жалел и никаких строевых занятий не устраивал. Мы, девчата, были освобождены от этого, но ребят наших он гонял по всем правилам. Мы же, пользуясь его поблажками, часто нарушали «уставные отношения» и шутили с ним при каждом удобном случае.

Самый любимый человек у нас в роте — повар Филипп. Балагур и весельчак. Шутки и прибаутки сыпались из него, как из рога изобилия. Был толстенький, маленький, быстрый и проворный.

Надо сказать, что повар в воинской части, почти на передовой, это совсем не то что повар, допустим, в заводской столовой. Тут умением сварить борщ или кашу не обойдешься. Требуются другие качества. У нашего Филиппа они были. Он умел все.

При артобстреле, при сильном проливном дожде, в пустом поле или в лесу наш Филипп, быстро сориентировавшись на местности, находил для своего «орудия»-кухни удобное местечко, и, несмотря ни на какие трудности, она вовремя распространяла аппетитные запахи и поднимала настроение. Мы были уверены: если Филипп с нами, то, что бы ни случилось, что бы ни происходило вокруг, с голоду не помрем.

Кухня — это огромный котел, вмонтированный в печку. Это сооружение прицеплялось к грузовику. Котел укреплялся на довольно высокой подставке. Филипп с огромным половником-черпаком взбирался к котлу по лесенке несколько раз в день. И по строгому распорядку дня он изо всех сил бил по котлу этим железным пудовым половником. Мы говорили: «Колокол звонит!» — и, хватая котелки, бежали к котлу. Один за другим подходили к Филиппу, протягивая вверх свои котелки. Он их брал, наливал борщ или накладывал кашу. Еда была однообразной, но готовил он очень вкусно! Борщ по красоте своей и по вкусу мог вполне претендовать на первое место в любом ресторане. А каша! Кусочки сала или мяса, поджаренные с луком, издавали такой аромат, что не захочешь, а съешь. Никогда после я не могла приготовить так вкусно! А может, в то трудное время мы умели ценить и самую малость, отпущенную нам судьбой?

Прежде чем наполнить котелок, Филипп обязательно хохмил, как мы тогда говорили; что-то веселое, доброе, остроумное находил для каждого из нас. Смотреть на него надо было, высоко задрав голову. Его почетное место возвышалось над нами метра на полтора, и ему приходилось наклоняться, чтобы взять протянутый котелок, потом опять опуститься, чтобы отдать его уже наполненным.

— Слышишь, сержант, — кричит он, — передай Сашке, чтоб не приходил. Обед ему сегодня не полагается: вчера съел две порции.

Этот Сашка — близкий друг Филиппа — всегда ворчал, что тот ему не доливает, что он скоро «ноги протянет» с голодухи.

— Эй, рыжий-конопатый! Ты обещал мне дров наколоть. Что? Завтра? Ну вот завтра и приходи, а сегодня давай бери ноги в руки и тикай отсюда.

Рыжий в очереди — последний, и у Фильки есть время потрепаться на его счет. Мы, конечно, тоже принимаем участие. Каждый подшучивает над нашим рыжим и друг над другом. Отключаемся, так сказать.

Никто не видел Филиппа спящим. Он всегда возился около своего котла. Постоянных помощников у него не было, а временные были. Как правило, к нему посылали в помощь так называемых штрафников, получивших наряд вне очереди за мелкие нарушения дисциплины. (За крупные были другие взыскания, но я таких не помню.)

О, надо было видеть, как он ими командовал! И надо было слышать, как он блистал остроумием и вволю наслаждался хоть и временной, но властью! Гонял своих помощников за дровами и продуктами, заставлял колоть дрова, распекал за малейшее опоздание, за плохо почищенную картошку, за плохо начищенный котел. За день здоровые ребята-бойцы так уставали, что шутили: «Лучше на передовую, чем к Фильке».

Моя первая с ним встреча состоялась, конечно, около котла. Он всех знал по имени, по отчеству, а тут оторопел, замер. Было от чего. Пришла я к ним в роту такой худой, просто прозрачной, как говорили про меня, «без слез смотреть нельзя». И вот я протягиваю ему свой котелок, очень смущаясь, а он не может оторвать от меня взгляда. Потом молча, медленно наполнил до краев протянутый ему котелок, рассчитанный на две порции, и бережно протянул его мне. И продолжал давать мне двойную порцию до самого конца войны. А я, в свою очередь, все содержимое этого довольно объемного котелка съедала, не оставляя ни капельки и ни крошечки.

Впоследствии я узнала, что семья Филиппа была в оккупации на Украине. Долгое время он мучился гнетущей неизвестностью. И как-то на дороге войны встретил своего земляка (мир на фронте тесен). Тот сообщил Филиппу о гибели его троих дочерей и жены. Их всех после издевательств расстреляли во дворе дома, а дом сожгли.

Говорят, сначала он запил, но потом надел на себя маску шута-весельчака и убивал себя на работе.

Много лет прошло, а я не могу забыть этого удивительного человека и преклоняюсь перед его мудростью, добротой и лаской к людям!

Золотые люди были на фронте! Уж я-то хорошо это знаю!

Друзья-однополчане

«Цыганы шумною толпой по Бессарабии кочуют…» Это и о нас. Только не по Бессарабии, а от Сталинграда — в Донбасс, потом на Украину, с Украины — в Крым. Летом 44-го нас перебросили с 4-го Украинского фронта на 3-й Белорусский фронт, в Белоруссию. Из Белоруссии — в Литву, из Литвы — в Восточную Пруссию.

Так что наша жизнь — постоянные переезды.

Мы так привыкли к перебазировкам, что если вдруг приходилось стоять в каком-либо населенном пункте больше 2–3 недель, то не терпелось поскорее опять трястись пусть по изрытой дороге, мерзнуть, мокнуть под дождем, уставать, но знать, что мы движемся вперед. А значит — к Победе. Сидеть и ждать — это не для нас.

Часто шутили: «Вот кончится война, как жить-то будем на одном месте?» «Уйду к цыганам», — находил кто-то выход. «А тебя они не примут — рыжие и курносые им не нужны».

У нас в роте связи был один цыган. Рапота Николай. Жгуче-черные глаза — озорные, хитрые, умные! Кудрявые густые волосы, быстрая походка, легкие, свободные движения — все это выдавало в нем человека вольного как ветер.

Он очень хорошо знал свое дело. Обрыв связи в любой точке находил быстро и безошибочно. Посылали его в самые опасные места, и он всегда возвращался жив и здоров. Ходил он обычно с напарником. У того была очень смешная фамилия — предлог для всяческих шуток — Бут. Маленький, сухонький, и, когда они шли радом, это выгодно подчеркивало красоту одного и незаметность другого. Но Рапота именно Бута всегда брал своим помощником.

Рапота одно время был личным шофером командира полка. Случилось так, что довольно долгое время связистам не удавалось восстановить повреждение на линии. Командир полка, взбешенный, вышел из штаба, сел в машину и крикнул: «Гони скорей!» Естественно, шофер спросил: «Куда?» «В бардак», — был приказ. Рапота не осмелился переспросить и молча погнал машину. Через некоторое время остановился. «Приехали, товарищ полковник!» — доложил Рапота. «Куда приехали?» — «В роту связи, товарищ полковник!» — отрапортовал Рапота. «Молодец! — засмеялся полковник. — Благодарность тебе за сообразительность!»

Вскоре Рапота погиб при артобстреле. Мы не видели, как это произошло, потому что он был откомандирован в один из авиабатальонов. Очевидцы рассказывали, что Рапота сгорел в машине, которая взорвалась от снаряда.

Накануне нам всем объявили благодарность командующего 3-м Белорусским фронтом за успешное проведение операции. Конечно, мы в этой операции непосредственного участия не принимали. Мы «осуществляли бесперебойную связь» — так было отмечено в приказе. А связь на фронте играла далеко не последнюю роль.

1944 год. Идет наступление на всех фронтах. Настроение прекрасное, так сказать, победное. Мы уже на подступах к Восточной Пруссии. Днем и ночью слышна канонада, взрывы. На горизонте — зарево.

В армии в распорядке дня есть так называемый «свободный час». На фронте, конечно, распорядок часто нарушался. Можно сказать, что его вообще не существовало. Ну а если выпадал такой, то мы старались его использовать как можно интереснее. Быстро переделав свои «домашние» дела, бежим на спевку. Находим удобное местечко: летом — на траве под деревьями, зимой — тоже нет проблем. К бытовым удобствам мы непривычны, главное — общение. Усаживаемся в кружочек. Откуда-то появляются ящики, доски, с успехом заменяющие кресла и стулья. Со смехом и шутками стараемся занять местечко поудобнее. И начинаются байки, подшучивания, анекдоты, интересные случаи, а потом — обязательно песни! И патриотические, и строевые, и лирические, и народные — все вперемежку со смехом, перебивая друг друга, искажая и текст, и мелодию.

Радуемся, что удалось собраться вместе, и очень ценим этот коротенький отдых, будто он — последний.

На наших сходках мы избегали говорить о грустном. И если как-то непроизвольно разговор переходил на тему печальных или трагических событий, то говорилось это легко, с юмором, с шутками. Трудно было поверить, что эти бойцы попадали в такие ситуации, из которых, казалось, не было выхода.

Помню грустно-веселый рассказ об одном далеко не веселом случае, который едва не стоил жизни рассказчикам.

Однажды троим связистам пришлось пробираться через болота — немцы прорвали оборону, а наши попали в окружение. Машина их подорвалась на мине, двое погибли, а трое скрылись в лесу. Казалось, что ж тут веселого-то? А они так хохотали, подшучивали друг над другом! И я поняла, что именно это им и придавало силы! Вера в себя, поддержка и полное игнорирование страха.

Запомнился и другой случай, рассказанный самими участниками происшедшего.

Двое связистов — наш «медведь» Саша и маленький, тщедушный Бут пошли исправлять повреждение на линии. Дело было слякотной осенью. Линия связи проходила, как правило, в низинах, зарослях, кустарниках. Связистам приходилось не один километр чавкать по колено в грязи, с тяжелым деревянным ящиком, наполненным аппаратами и кабелем. Ящик больно бил по спине, ногам и бокам.

И вот эти двое, уже найдя порыв и исправив линию связи, возвращались назад. И вдруг нос к носу столкнулись с четырьмя немецкими солдатами. Фронт проходил сравнительно далеко, и было непонятно, как они оказались здесь. Возможно, попали в окружение, но, как бы то ни было, подобная встреча явилась неожиданной для обеих сторон. После секундного замешательства началась потасовка. И хотя и у тех и у других имелось оружие, но воспользоваться им они забыли именно из-за неожиданности.

Наш «медведь» Саша со знанием дела сразу схватил двоих, стукнул их друг о друга лбами так, что они, отключившись, упали поодаль. Осталось немцев двое. Но к этому времени нашего заморыша Бута первым ударом нокаутировал один из четверых немцев, значит, Саша остался один против двоих. И если ему повезло с первой парой, то с этими пришлось изрядно повозиться. Ему удалось зажать одного между ног, а с другим действовать руками. К тому же надо учесть, что этот другой был под стать силачу Саше. Но нет таких силачей на свете (мы были уверены в этом), кого не смог бы победить наш.

Саша своей ручищей, как клешней, сдавил горло уже пытавшемуся вытащить оружие фашисту, а потом очень легко справился и с последним, что мешал ему между ногами. Все произошло без единого выстрела. Но этим не закончилось. Самое тяжелое было впереди.

Один из поверженных, чуть придя в себя, ползком-ползком скрылся с места схватки. Следовательно, мог вызвать подкрепление. Саша, изрядно помятый, подхватил, подбросил на плечо своего друга и поспешил убраться подальше как можно скорее. Но легко сказать — поспешил. С ящиком на спине и с раненым дружком, хотя и малюсеньким, по канавам, вязкой глине да через заросли не побежишь.

А тут дружок своими стонами и просьбами бросить его спокойно умирать и спасаться самому действовал на нервы так, что и впрямь хотелось бросить «этого дурня».

«Мне больно, ты меня трясешь! — возмущался Бут. — Ты делаешь это нарочно, брось меня!» «Будешь злить, так действительно брошу, вот только найду кустарник поколючее, чтобы тебе, паразиту, там подохнуть побыстрее», — угрожал Саша. Казалось, это не два друга, один из которых спасал от смерти другого, а два врага, один их которых тащит другого на заклание.

Возвратились ночью. Как выяснилось, наш «медведь» шел без передышки часов пять. Маленький Бут своей жизнью был обязан другу. У него оказались сломанными рука и нога, а на голове кровоточила рана.

После госпиталя Бут вернулся опять к нам и стал тенью своего спасителя. Тот же относился к нему как к приблудному щенку. Но всегда брал в напарники только Бута. «Легче тащить в случае чего», — шутил он.

Да, чуть не забыла. Наш Саша за спасение друга был награжден медалью «За отвагу». Хотя, по нашему мнению, он вполне заслуживал ордена. Но кто в те годы задумывался или обижался! Все выполняли свой долг. И приказы.

По этому поводу вспоминается коротенький, но яркий эпизод из нашей жизни.

Появился у нас лейтенантик, который был о себе высокого мнения. И мстил он всем, кому не глянулся. Этот лейтенант просто возненавидел одного нашего радиста — сержанта Андрея, который, видимо, дал лейтенанту понять, кто есть кто. Андрей спокойно сносил его выходки, исполнял даже глупые приказы, был вежлив, подчеркнуто корректен. Но и его терпению пришел конец.

Приблудилась к нам собака. Овчарка. Все ее любили, но больше всего привязалась она к Андрею. Ни на шаг не отставала от него и спала около его машины-рации.

Лейтенанту взбрело в голову развлечься. Однажды вечером, после ужина, он, бросив кость, скомандовал: «Сержант, наперегонки с Бобом бегом марш за костью!» Стоявшие рядом ребята знали о причудах этого офицера, но сразу поняли, что сейчас что-то произойдет. Однако увидели, что подчиненный боец, не задумываясь, поспешил выполнять приказ.

И вдруг на финише прозвучала другая команда: «Боб, ату! Взять его!» Боб, как ошпаренный, кинулся прямо, но не на Андрея, а на лейтенанта, сбил его с ног и впился ему в руку. Крики, визги лейтенанта — все смешалось. Боб вполне мог нанести серьезное ранение, но Андрей бросился к разъяренному псу и увел его от перепуганного любителя шуток.

Сержанту грозило серьезное наказание. Но у нас было умное начальство. И все обошлось, правда, не без нашего участия и помощи в оценке всего происходящего.

Не могу не рассказать о том, как складывались отношения с этим офицером у нас, девушек. Он был послан в нашу роту уже после окончания войны, чтобы проводить с нами занятия по уставам и строевой подготовке. Нашей строевой подготовкой до него занимался старшина. А с появлением этого лейтенанта произошли существенные изменения.

Он изощрялся в придумывании разных спортивных упражнений, как-то: прыжки и бег с препятствиями, ползание по-пластунски и др.

Более того, он стал намекать то одной, то другой на интимные встречи. Заранее уверенный в победе, позволял себе вольности. Но, естественно, каждый раз получал резкий отказ. Он не понял и оскорбился. Придирки к нам участились, незаслуженные наказания следовали одно за другим.

Как-то на занятиях по уставам он стал нас оскорблять, называя тупицами, даже проститутками. И вот наша Оля, самая отчаянная среди нас, молча встала и медленно подошла к нему. Засунув руки за ремень, вразвалочку подошла к нему близко-близко и, глядя ему в глаза, медленно, тихо-тихо зловеще прошептала: «А ну-ка повтори, гад, что ты сказал? Что ты сейчас, тыловая крыса, пропищал? Повтори!» Он сначала растерялся, а потом свое привычное: «Встать! Смирно!» Но никто не услышал его команды. Оля, а вслед за ней все мы выдали такое, что ему, уверена, никогда еще не приходилось слышать в его тыловой благоустроенной жизни.

Это «бабий бунт», спровоцированный им же, испугал его. Ничего подобного от нас он не ожидал.

Мы же, в свою очередь, сами от себя такого не ожидали. Может, потому, что на фронте уставы не были законом общения и нормой поведения. На фронте существовал другой, человеческий закон, основанный на высокой себестоимости человеческих чувств, на уважении, что и являлось залогом соблюдения всех уставных отношений. Потому, видимо, на фронте не было «внеуставных» отношений. Все очень хорошо знали цену человеческой жизни.

А наши друзья-ребята по-настоящему любили и глубоко уважали нас.

А этому? Откуда ему знать, какой ценой достается жизнь, любовь, счастье и потери?

Война — это проверка человека на ВСЕ.

Несколько слов о нашем весельчаке-балагуре. Звали его Вася-трепач. Это имя он воспринимал как почетный титул. Без него не обходилась ни одна сходка. Он вносил заряд веселья и бодрости даже своим присутствием. Аура у него, видимо, была такая положительная для окружающих. Стоило только взглянуть на него — невольно улыбнешься.

Смешная такая внешность. Очень маленький, веснушчатый, носик-пуговка, глаза-искорки. Вертелся, крутился, как юла. Ни минуты не мог стоять или посидеть спокойно.

Наряды вне очереди дождем сыпались на него почти каждый день. У него их было столько, что, можно считать, он постоянно был в «наряде вне очереди».

Трудно сказать, какую же основную нагрузку он нес в нашей роте. Его всегда видели колющим дрова, чистящим котел, таскающим мешки на кухне. Постоянный работник при Филиппе.

Взыскания он получал за свои бесконечные шуточки. Вот, допустим, стоим мы все в строю по стойке «смирно». Вася обязательно что-нибудь выкинет. То чихнет так, что все вздрогнут, то рожу состроит, то толкнет «невзначай», то повернется не по команде.

Любили его за искрометную радость, а еще за выдумки, побасенки и бесконечное хвастовство. Его послушать, так он был первым парнем на деревне по красоте и силе: «Все девки бегали за мной!»

«Если ты был первым, то представляем, кто у вас там, в деревне, был последним. Наверняка леший или кикимора лесная», — хохотали ребята.

Он не только не обижался, а, наоборот, это его еще больше подзадоривало, подталкивало. Травил, что ходил один на медведя, укрощал взглядом волков, а однажды оседлал огромного лося. Надо было видеть его при этом. Для убедительности Вася-трепач руками дополнял картину происходящего. Руки его что-то давят, бросают на землю или подбрасывают в небо, глаза горят, чуть не выпрыгивают из орбит, сверкают, изображая то ненависть, то испуг, то торжество победы!

Мы же от нечего делать притворялись, что верим в эти байки, чем еще более вдохновляли его.

Когда его взяли в штаб писарем, мы сразу догадались, что наши командиры решили заиметь своего штабного шута. Видимо, позавидовали нам — в штабе ведь скука. Но мы не унывали, днем он «работал» там, при штабе, а вечерами — опять при нас.

А изо всех наших ребят самым любимым был наш Иванушка. Волосы у него светлые-светлые, глаза голубые-голубые, чистое лицо и белое, как у девушки. Вылитый Иван-царевич. И очень добрый. Ну, полное соответствие формы и содержания. Мы его страшно ревновали друг к другу, хвастались его вниманием, а любил он нас всех одинаково, как родных сестер.

Бывало, приедем в какое-нибудь село, отведут нам домик для ночлега. Иванушка тут как тут. Тащит нам ящики, доски, ведра. Сразу соорудит нары. Зимой притащит откуда-то дрова, даже если кругом чистое поле. Он все делал как что-то само собой разумеющееся. А уж если нам что-нибудь нужно, стоит только сказать, Иван из-под земли достанет. «Счастливая будет с ним жена», — говорили мы. Но не сбылось…

Как-то в очередной раз собрались мы на крылечке. Помню, был необыкновенно спокойный вечер. Будто все куда-то отодвинулось, заполнилось тишиной — непривычной, оттого и тревожной. Чистое небо все в звездах, сумерки, прохлада, пьянящий запах сена. Такая вокруг благодать.

Сидим напротив друг друга. Всегда шумные, а в тот вечер притихшие от таинственности и очарования окружающего покоя.

Но покой ох как обманчив, особенно на фронте! Мы это хорошо усвоили. А тогда мы тихо напевали: «Ты ждешь, Лизавета, от друга привета…» и потом «На солнечной поляночке…», «Кто сказал, что надо бросить песню на войне…». Тут кто-то со смехом вносит свое: «…водку на войне…» И еще любимая и сердечная: «Темная ночь. Только пули свистят по степи…» И вдруг…

Вдруг что-то прошелестело, просвистело, послышался звук, не знакомый ранее — как удар по дереву или камню.

Сначала никто ничего не понял. Но через миг все вскочили, закричали, побежали, ужаснулись. Это была шальная пуля. Сказать, неизвестно откуда взявшаяся — глупо, ибо эти «шальные» оттого так и прозваны, что прилетают неизвестно откуда и неизвестно для кого. На этот раз она попала в голову нашему Иванушке.

Страх пришел ко мне тогда, когда опасность уже миновала. Страх не потому, что на моих глазах произошло все это, а потому, что я об этом ЗНАЛА! Я предчувствовала!

Иванушка сидел чуть левее меня и напротив. Я случайно взглянула на него, и меня просто прожег, пронзил какой-то испуг, причину которого я не могла осознать. Меня поразили его глаза. Они были мертвы: глубокие, темные и будто глядели откуда-то «оттуда». И лицо — чужое, неживое. Помню, мелькнуло: «Что это?» — и стало как-то не по себе. Я отвела взгляд, но помимо воли опять мельком взглянула на него. Он был, но его будто и не было. Его уже не было среди нас. И все это произошло за несколько мгновений до трагедии.

Мы все были в шоке. Безумно жалея его, мы были в шоке и оттого, что эта пуля могла убить любого из нас. Много смертей видели, но такая — ни с чем не сравнимая.

Меня же угнетало, что я ЭТО знала заранее. О своих ужасных подозрениях и предчувствиях я позже рассказала девчатам. Они хоть и внимательно слушали, но, я думаю, не поверили мне.

Уже по истечении многих лет я где-то прочла о таких явлениях. Да. Такое бывает. Человек умирает раньше, предчувствуя свою насильственную смерть. Неожиданную смерть.

И мне, к сожалению, пришлось увидеть это.

Шифровальщики

Этот отдел был самый секретный (после «Смерша»). Там расшифровывались многочисленные телеграммы, которые я им носила целыми пачками днем и ночью. К кодировщикам (так их называли) носила телеграммы шифрованные, а раскодированные я не видела никогда. И что там сообщалось, я не знаю. Так что до сих пор не могу выдать никаких тайн.

Мы — рота связи. Работы хватало. Мне в обязанность вменялось разносить телеграммы по разным отделам. И вот ночью, в темень, в незнакомых населенных пунктах приходилось разыскивать нужные отделы и вручать срочные телеграммы. Несрочных вообще не было. Опасно и очень страшно. Бандеровцы рядом, в лесах, а впереди — фронт.

Сразу же по приезде в назначенный пункт приходилось часто не выспавшейся и очень усталой дежурить в ночь. Невыносимо хотелось спать. Шла, засыпая на ходу. Однажды упала и заснула прямо на дороге. Чуть помню, как подняли меня, но никакого взыскания я не получила. Все понимали, что такие перегрузки и для взрослых тяжелы, а где уж мне, подростку, переносить такое!

Запомнилось одно село, в которое мы въехали ночью. Оно было все окутано дымом, гарью. Отступая, немцы подожгли дома. Прямо на улицах горела пшеница, сваленная в кучи. Немцы намеревались вывезти пшеницу из села, но не успели. Машины взорвали партизаны, и мы увидели страшную картину — горели машины, рядом валялись трупы немцев.

Чего только мне не довелось видеть в своей коротенькой жизни в то время! А вот горящую пшеницу увидела впервые!

Она горела не пламенем, а тлела, как уголь, изнутри и очень чадила! Черный, едкий, очень горький дым пропитывал все вокруг, вызывал сильный кашель и лез в глаза.

В этом селе стояли мы несколько дней. Трупы убрали, машины сгорели, а пшеница так и чадила, распространяя зловещий дым. Ночью эти насыпи зерна светились изнутри темно-красными огнями-угольками. Слышался треск, будто кто-то внутри разбрасывал камешки…

Так вот о кодировщиках. Их было двое. Лиц их я не видела никогда, хотя больше всего телеграмм приносила именно к ним. Они, как призраки, появлялись откуда-то из-за занавески в полутемной комнате. Молча, быстро расписывались в получении телеграмм и моментально исчезали в темноте. У меня сложилось убеждение, что расшифровывать телеграммы нужно только в темноте, загородившись ото всех.

С ними никто не общался, вернее, они не общались. Редко кто их видел на полевой кухне. Обычно приходил всегда кто-то один из них, брал обед или ужин на двоих. Другой оставался караулить секреты. В лицо их никто не видел. Может, лиц у них и не было…

Наши ребята — общительные, весельчаки и балагуры — никогда не проходили мимо, чтобы что-то не сказать, пошутить или просто попытаться схватить в охапку одну из нас. Но кодировщики в разговор ни с кем не вступали, мне кажется, даже и не здоровались ни с кем никогда. Их никто не замечал, а может, и побаивались. А скорее они всего боялись. И есть от чего! Посидишь в темноте со своими секретами всю войну, так весь мир подозревать будешь: а вдруг подкрадутся да расшифруют?

Когда кончилась война, все плакали от радости. Все, кроме них. Они исчезли, как провалились!

Политотдел

Чем конкретно занимался этот отдел, я не знала, а просто догадывалась: воспитанием в духе социализма, патриотизма и прочего «изма». И агитацией. Только вот кого воспитывать и агитировать? Мы на фронте, бьем врага, любим Родину. «Беспредельно преданны делу Ленина-Сталина, морально устойчивы, идеологически выдержаны. Пользуемся авторитетом среди товарищей. Беспрекословно выполняем все приказы командиров. И все, как один, готовы умереть за своего вождя, друга и отца товарища Сталина». Эта характеристика не мною придумана.

Подобные словосочетания как шаблон, как штампы присутствовали в обязательном порядке в характеристиках почти каждого советского человека. Ну, с некоторыми несущественными дополнениями и изменениями в ту или иную сторону.

Нас всех роднит то, что мы с детства своего сагитированы. Были октябрятами, пионерами. Все, как один, «были готовы» ко всему и во всем. Потом вступали в комсомол — чистилище в преддверии высшего назначения человека — быть членом нашей Коммунистической партии.

Зубрили уставы партии, доклады бесчисленных пленумов, съездов, в которых огромной красной строкой проходила одна и та же заповедь: беспрекословное выполнение самых невероятных решений и указов. Безоговорочное подчинение «меньшинства большинству».

Вспоминается забавный (интересный) случай. Уже после войны я — студентка Государственного университета. Готовлюсь к экзаменам по истории КПСС. В экзаменационных билетах был вопрос о постановлениях этих злополучных, времен Хрущева, бесчисленных пленумов. Пришла я в Дом офицеров. Там — огромная библиотека и огромные подшивки газет. Сижу в зале, утонувшая в газетах и журналах. Их около меня целые горы. И я, как прилежная студентка, выписываю, списываю, читаю и читаю. А на лице — такая безнадега: не запомню! Сидит напротив меня офицер, кажется, полковник, и так внимательно изредка посматривает на меня. Потом подходит, извиняется и спрашивает, что это я делаю.

Объясняю. Он смеется, садится рядом: «Хотите, облегчу вам вашу непосильную задачу?» Ну, кто ж не хочет? Конечно, хочу! Коротко, ясно дал мне такой совет, за которым следовала на экзамене пятерка.

Суть совета: взять одну газету с любым пленумом. Выписать самые основные вопросы и решения. И так как они все — штампы, вот их и запомнить. Остальное варьировать по названию оных и просто изменять (подставлять) тематику. Суть их всех одинакова: усилить, преодолеть, добиться, расширить, пересмотреть, перевыполнить и т. д.

Урок, который я извлекла из совета того умного человека, выходил далеко за рамки поставленной задачи.

Но вернемся в прошлое. Я пока еще несмышленыш. Кем я была-то? Никем. А меня приняли в комсомол! И в партию нашу Коммунистическую моих друзей принимали там же. Но не всех. Только тех, кто шел на смертный бой и писал: «Если погибну, прошу считать меня коммунистом!» Тут не было никаких сомнений: считать! А при жизни принимали только тех, кто был «морально чист, предан, идейно устойчив и готов в любой момент за Родину и за Сталина…». Я не такова. Я и понятия не имела об идейной устойчивости и какой-то там готовности. Носила себе телеграммы, шифровки и днем и ночью, ничего и никого не боясь. Потом стала телеграфисткой. А за Сталина была готова отдать свою молодую жизнь всю без остатка. Немедленно, не раздумывая. К счастью, такой возможности не представилось.

Но этого было недостаточно. Надо было меня идейно воспитывать. Это делалось на политинформациях (которых я терпеть не могла всю жизнь), собраниях и политчасах. Проводились они, по моему убеждению, в самый неподходящий момент: когда хочется после ночного дежурства спать, когда необходимо помыться, что-то постирать или просто поболтать с девчонками. Но дисциплина — прежде всего, и мы, как стадо, безропотно подвергались этой идейной муштровке. Надо признаться, что политически грамотной на фронте я так и не стала. Да что там говорить, не стала я такой никогда, ибо самый убедительный довод — наглядность нашей насквозь лживой действительности была явным доказательством противоречия слов и фактов.

Я опять отвлеклась. Хочется сказать о начальнике этого отдела. Маленький, толстенький, кругленький — колобок с ножками. И в высоту и в ширину почти одинаков. И при погонах полковника. Но, несмотря на свой довольно забавный вид, держался он солидно, важно. Сразу скажешь: человек знает себе цену.

И его уважали. Сколько ему было лет, трудно определить при такой комплекции. Для нас он был вне возраста, короче — стариком.

Но у него была очень красивая и очень молодая жена, ровесница его дочери Майи, которая служила вместе с нами в роте связи.

Женился он перед окончанием войны. Мы были уже на подступах к Восточной Пруссии. Прежде она была вольнонаемной официанткой в офицерской столовой. Понятно, почему он женился на ней: молода и красива. А вот она? Хотя тоже вполне понятно почему. Что ж тут непонятного? Больше не официантка, а жена начальника политотдела. Вскоре она родила ему дочку. И хотя беременных наших девчат (было и такое) демобилизовывали и отправляли в тыл, а она родила, так сказать, под пулями. Правда, пули уже не свистели над нами: мы уверенно продвигались вперед, и немцам было уже не до нас. Они спасали свои жизни.

Утверждение «любви все возрасты покорны» очень верно. Я знаю со слов его дочери, которая была моей подругой (мы долго после войны переписывались): они прожили долгие годы в мире и согласии.

Так вот, наш политотдел в моей памяти остался в образе влюбленного начальника — нашего идейного наставника. Но ему некогда было нас идейно воспитывать, он слишком был занят своей молодой женой — не отходил от нее ни на шаг. И правильно. Вокруг слишком много увивалось молодых отчаянных ребят. Могли, ох как могли лишить его последнего в жизни счастья.

И от политотдела лично у меня осталась ценная память в виде фотографий, сделанных фотографом вышеупомянутого отдела. Вот так. Из последнего факта сделала для себя вывод: политотделы нужны!

«А на войне как на войне»

Поздно вечером я заступила на дежурство. Ночные дежурства — самое тяжелое для меня. И не потому, что не спать ночью — уже мучение. Самое невыносимое — ходить темными холодными вечерами и ночами по незнакомому населенному пункту, разносить срочные телеграммы по разным отделам, которые всегда располагались далеко друг от друга. Иногда приходилось разыскивать их целый час, а то и более. И только успею их разнести, прихожу на узел связи — а там опять огромная пачка новых срочных телеграмм. И, не присев ни на минутку, снова ухожу в ночь.

Через прожитые годы вижу себя как бы со стороны. Маленькая девочка, согнувшись, бежит, не оглядываясь, через кусты, завалы, ямы, мимо заброшенных, разрушенных строений, тем сокращая дорогу. Она часто сбивается с пути, возвращается и опять испуганно бежит, бежит. Снег, дождь, вьюга — ничего не принимается во внимание. Телеграмма должна быть доставлена как можно скорее. На фронте — молниеносная связь. Это закон, нарушение которого дорого обходится и строго наказуемо. Чувство ответственности за порученное задание и боязнь не успеть донести до адресата телеграмму полностью заглушает страх. Бомбежек и обстрелов я перестала бояться еще там, в Сталинграде. Здесь их, слава Богу, пока не было. Здесь я очень боялась темноты и тишины. Непривычной, настораживающей и пугающей. Вздрагивала от каждого шороха.

Темноты я боялась с детства. Помню, если мне приходилось ночью вставать по нужде, я поднималась с постели, протягивала перед собой руки, закрывала глаза и ощупью находила в комнате или коридоре то, что мне нужно. Но там был родной дом.

Тут, в этом огромном чужом пространстве, не закроешь глаза. И все же я прикрывала их руками. Мне все время казалось, что опасность подкрадется именно к глазам. Сколько раз я падала в ямы, припорошенные снегом или скрытые сухими ветками, спотыкалась, набивала шишки и синяки. А один раз, помню, упала и заснула прямо на дороге. Жалели меня, но война не жалела никого. Служба есть служба. И я это твердо усвоила.

Перебазировка, о которой я хочу рассказать, была очень необычной с самого начала. Во-первых, стояли мы в небольшой и очень неуютной деревне с неделю, не больше. Во-вторых, поступил приказ: срочно сняться, погрузиться и в путь. Нам и раньше никогда не сообщали о дне отъезда, но времени для сборов всегда хватало. Спешки не помню. А тут часа два на сборы — и в дорогу.

Была суровая зима, морозы стояли за 30, да еще с ветром. Сыплет сверху и снизу — не видать ничего даже рядом. Недавно в этих местах мы заблудились во время вьюги.

Как всегда, тепло укутанные в ватники, закрытые брезентом, улеглись мы в кузовах своих родных машин. Медленно, с трудом выехали машины на дорогу, если так можно назвать узкую тропинку, огороженную по сторонам высокими сугробами. Машины скользили, буксовали, ревели моторами.

Начинаем замерзать. Сначала пальцы ног и рук коченеют, становятся как деревянные, затем холод охватывает спину и будто раздевает догола и пронизывает насквозь. Прижимаемся друг к дружке, стараясь согреться.

Обычно мы шутим, поем, теперь лежим и молчим. На сей раз мы едем большой колонной. Машин пятнадцать. Это я заметила, когда дорога круто повернула вправо. Таким составом мы редко передвигались.

Едем целый день, нигде не останавливаясь. Начинает смеркаться. На горизонте иногда вспыхивают яркие полоски ракет. Доносятся слабые звуки канонады. Мороз крепчает.

Я лежу, прижавшись к Оле, стараюсь отключиться, уснуть. То ли во сне, то ли наяву уловила звук, от которого сразу сжалась, заколотилось сердце: почудилось? Но нет. Грозный, прерывистый, тяжелый, очень знакомый — звук бомбардировщика.

Затаилась, молчу, боюсь пошевелиться. «Нет, не может быть, это не к нам», — утешаю я себя. И правда, звук постепенно затих, и опять наступила тишина. Но тишина эта стала опасной, предгрозовой.

Над нами просвистело и грохнуло. Рядом взметнулся огромный сноп снега, потом рассыпался вокруг метелью. За ним такой же столб с огнем взвился впереди нас.

Наша машина, как споткнувшись, стала медленно наклоняться набок и застряла в сугробе. Нас выкинуло из машины, и мы провалились в мягкий, рыхлый снег. Из машины попадали ящики, мешки, бухты кабеля. Рядом взрывы, вспышки, свист осколков и образовавшаяся черная яма.

От неожиданности мы не успели даже испугаться. Оля крикнула: «Бежим!» Легко сказать: бежим! Машина лежит на боку, нас придавило огромным мотком кабеля. Но чувствую, что ноги-руки целы. Кое-как выбралась и упала в снег, в сугроб. Ольга тянет меня за руку и кричит: «Бежим!» «Куда?» — кричу я ей. Кругом белый снег, спрятаться негде. Видно вокруг все как днем. Оглядываюсь: вижу лежит рядом большой ящик. Я протиснулась под него и кричу Оле: «Скорей сюда!» Мы залезли под ящик, прижались друг к другу и замерли.

Самолет пролетел прямо над нами, бомба взорвалась у дороги. Взрывы, вспышки, крики. Из своего укрытия нам видна только обочина дороги, на которой дымится впереди нас шедшая машина.

Только я собралась что-то сказать Оле, как нас обдало дымом, оглушило и засыпало снегом. Позже мы узнали, что это взорвался бензобак у той машины, что стояла впереди.

Мы с Олей оказались в темноте. Но нет, мы не хотели сдаваться, стали разгребать снег. Вылезти из своей норы мы не могли: нас прижимал ящик, но руками кое-как прорыли лазейку и пытались выбраться наверх. Я уже почти вылезла из-под ящика, как что-то ударило меня по голове и, как молотком, вбило в снежную глубину. Все куда-то провалилось. Сколько времени прошло — не знаю. Потом почувствовала, как меня трясет Оля. Открыв глаза, я увидела лицо моей дорогой подружки, залитое не то слезами, не то оттаявшим на лице снегом. «Ты ранена? Держись!» У меня ничего не болит, но тела своего я не ощущаю. Меня просто нет. Есть безразличие и страшная усталость. И еще, нереальность всего происходящего. Ясно представилось, что я опять в Сталинграде: тот же грохот, дым, дрожащая земля. Только не могу сообразить: как попала сюда моя Оля?

«Не спи, проснись, не спи», — глухо, будто из-под земли, слышится ее голос. «А, так это только сон», — облегченно кто-то думает за меня. А я проваливаюсь в небытие.

Открыла глаза, чувствую, что лежу на чем-то мягком, а надо мною холодное небо с недобро сверкающими далекими огоньками. Они, как безмолвные свидетели, бесстрастно наблюдали с высоты за происходящим на земле безумием.

Смутно помню, как несли меня в какую-то закрытую машину, стали растирать снегом. Потом укутали, дали выпить целую кружку чего-то обжигающего. Больше ничего не помню. Очнулась в какой-то теплой комнате — жива-здорова. Но долго еще болели пальцы ног и рук.

У Оли был перелом ноги. Из госпиталя она убежала, вернее, ее унес друг Володька. На дежурство и обратно он носил ее на руках.

Спасением своим мы были обязаны нашим ребятам-связистам. Когда они стали поднимать ящик, никто и не догадывался, что под ним увидят нас, запорошенных снегом.

Потеряли мы много своих людей. Погибли две девушки из нашей роты. Даша-Дашенька, которую мы любили за ее голосок. Как она пела! Все, кому довелось слышать ее пение, были уверены, что она станет певицей. Не успела…

И Ирочка, недавно прикомандированная к нам. На Урале ее ждала мама и маленький сын. Не дождались…

Воздушный бой

Однажды утром моя подружка Оля говорит: «Вставай, быстро одевайся, едем!» Меня не надо уговаривать и тем более объяснять куда и зачем. С Олей хоть на край света. Я мигом собралась. Сели в машину и поехали. «К Володьке!» — услышала я. Вот это да!

Володька — ее любимый, верный друг. Он — радист. Место работы — с виду обыкновенная крытая машина с зарешеченными окнами и дверью. У нас в роте их несколько. Обычно они располагались не в населенных пунктах, а где-то поблизости от села. Я так и не узнала почему. То ли слышимость там лучше, то ли подальше от любопытных. У них там особая атмосфера, они напрямую связаны с небом. Радисты — особый народ. Они пользовались большим уважением.

Мне было приказано сидеть на лужайке, дышать свежим воздухом. Оля по лесенке взобралась внутрь машины к Володьке. Послышался смех, шушуканье, потом все стихло. Изнутри долетали приглушенные голоса, прерываемые свистом и шумом.

Я удобно устроилась на большом стоге сена, глядя в небо. «На небе ни облачка», — всплыла знакомая с детства фраза. Небо чистое, светлое, с легкой голубизной. Хорошо, спокойно, мирно!

Вдруг мое внимание привлекли откуда-то появившиеся в небе две маленькие звездочки. Я сначала не поняла, что это самолеты. Серебристые птички беззвучно и беззаботно порхали в небесном голубом море. Они гонялись друг за другом, делая виражи, падая вниз и тотчас взмывая вверх.

Сначала я не обратила внимания на огоньки, мелькавшие между ними. А огоньки то исчезали, то опять появлялись. Зрелище это было необыкновенное и интересное, но вместе с тем какое-то тревожное и настораживающее. Я уже поняла, что это самолеты. В их кружении чувствовалась исступленность, опасность и враждебность.

Выпрыгнула из машины Ольга и остановилась рядом, запрокинув голову.

— Воздушный бой, — тихо сказала она.

— Оля, а что это за золотые точечки между ними? — прошептала я. И, не услышав ответа, догадалась! Стало так страшно, будто и я там, рядом с ними, эти точки прямо сейчас прожгут и меня. Теперь с неба стали доноситься слабые, легкие щелчки и прерывистый звук моторов.

Слышала не раз, как погибали летчики в воздушных боях, но видеть это никогда не приходилось. И, естественно, представлялось такое далеко не так. Сердце сжалось от наблюдаемого.

Из машины-рации доносились скрежещущие звуки, визг и свист. На фоне этого гула и свиста вдруг послышались голоса: «А… гад… не уйдешь… я тебя… ну мать твою… я сейчас! Сашка, Сашка!» И другой голос: «Держись, друг, я…»

И вдруг в небе одна точка оторвалась в сторону. Другая сразу последовала за ней. И голос из машины-рации: «Сашка, друг, прощай! Иду на та-ра-н…»

Последнее растянулось отчаянно-дрожащим, победным, как «ура-а…». Несколько мгновений они летели друг за другом. Но вдруг точки соединились, появился огненный шар и, оставляя за собой черный хвост, стал опускаться вниз. Послышался взрыв — глухой, далекий.

А где же вторая звездочка? Ее я не увидела, а увидела стремительно падающую черную точку. Потом и она пропала…

Рядом стояли наши ребята, бледные, с поднятыми вверх головами, со стиснутыми губами. Смотрели долго. Но того, что хотели увидеть, не увидели. Парашюта.

Но наблюдали за всем этим не мы одни. Слева показался самолет того самого друга Сашки. Летел он на помощь другу, но не успел и долго-долго кружил в том месте, где только что была смертельная схватка.

Вот так однажды мне довелось увидеть, как совершают подвиги…

Лето 44-го в Белоруссии

Перебазировка была трудной и долгой. Ехали мы почти сутки по бездорожью. Накануне в этих местах шли ожесточенные бои — все изрыто, искорежено.

Машины шли медленно, бесконечно маневрируя. Приходилось объезжать воронки от бомб, сворачивать то вправо, то влево, возвращаться назад, петлять. Проваливались в ямы, взбирались на холмы, буксовали, завязнув в рытвинах. Моторы ревели и глохли. Нас трясло и мотало, выворачивая внутренности.

Несколько раз приходилось спешиваться, чтобы не вывалиться из машины. Наблюдая со стороны за опасными маневрами вконец измученных шоферов, мы замирали от страха за их жизнь.

Наконец мучения закончились. К утру добрались до назначенного пункта и сразу забыли об усталости. Разбежались по селу в поисках своих, приехавших сюда за день до нас. Нашли Филиппа с его кухней, и он накормил нас.

Недалеко небольшая речка, значит, можно организовать и баню и прачечную. Разделись — и наперегонки в воду, визжим, плещемся. Сразу превратились в девчонок из пионерского лагеря… Мы — молоды, счастье и радость выплескиваем, как излишки.

Речка неглубокая, на дне песок и тина, и от нашей беготни вода стала мутной. Вылезли из воды, легли на теплый песок, оглянулись… Боже! Какая красота вокруг! Море цветов и зелени! Сразу за речкой — лес! Густой, пышный, загадочный!

Лежали, угревшись, на песочке, едва прикрывшись — кто майкой, кто полотенцем. Вдруг в кустах послышался шорох.

— А ну, брысь отсюда, — крикнул кто-то из девушек.

— Пусть посмотрит. Жалко, что ли? — лениво протянула другая.

— Еще чего! — возмутилась Ольга. — Мой Володька меня никогда раздетой не видел.

— Да где ж ему видеть тебя, прижметесь где-нибудь в укромном уголке, пообнимаетесь — и все.

И тут начались откровения, и я навострила уши, сгорая от любопытства. Но тут моя любимая Оля отправила меня к Филиппу узнать, готов ли обед. Прогнала меня в самый интересный момент! Сколько полезного для себя могла бы я почерпнуть!

Узнав о нашей водной процедуре, начальство возмутилось, поступил строгий приказ: «Ни шагу в лес! Можно напороться на бандеровцев!» Бандеровцы недалеко от нас напали на соседнюю воинскую часть, погибли люди. Они подожгли дома и скрылись в лесах.

Нам же приходилось ходить на дежурство в соседнее село, где располагался узел связи. Тропинка петляла по опушке леса, иногда шедшего обстреливали оттуда. Но обходилось: стреляют — упадем, потом встанем и опять идем или бежим. Бог хранил.

И вот однажды, несмотря на строгий приказ, мы решили сбегать в лес, хоть разок полакомиться ягодами: земляникой, ежевикой, черникой — там было полно всего. Отошли мы совсем недалеко. Вышли на полянку, залитую солнцем. Кругом кузнечики, стрекозы, птицы! Такая красота, будто природа взбунтовалась: нет войне!

Выпачкали черникой и руки, и лицо, хохочем, глядя друг на друга. И вдруг услышали выстрелы. Испугались и замерли. Потом перестрелка, поняли — из нашего села!

Выбежали на опушку и видим страшную картину. Дым, вспышки от взрывов, крики. Стало ясно: в селе бандеровцы! Что делать? Бежать? Куда? В село — опасно, и тут оставаться нельзя. Решили переждать. Свалились в какую-то яму, заросшую кустарниками и травой, лежим.

Бой продолжался приблизительно с полчаса. Видим, несколько человек бегут прямо на нас. Мы замерли. Они нас не заметили, наверно, потому, что волокли двух раненых. Мы видели бандеровцев близко, и я, помню, удивилась: обыкновенные ребята, только вооруженные.

Чуть подождав, мы выбрались из ямы и вернулись в село. А там суматоха: бегают, кричат, несут раненых и заворачивают в плащ-палатки убитых. Спрашивать, что произошло, не у кого и бесполезно. Спустя некоторое время подсчитали потери: двое убитых и трое ранены. Бандеровцев полегло в два раза больше.

К счастью, из девушек никто не пострадал: одни были на дежурстве в соседнем селе, а остальные — в лесу. Потом, когда все утряслось, начальство ломало голову: как поступить с нами? Ведь мы нарушили приказ — ушли в лес. А с другой стороны — это нас и спасло! Решили оргвыводов не делать.

Первая любовь

Это был настоящий бал в настоящем дворце, с прекрасным оркестром.

Осенью 44-го нам, участникам армейской самодеятельности, посчастливилось выступать в оперном театре в одном из городов Белоруссии. Мы дали один-единственный концерт для высокого командования и бойцов, отличившихся на фронте.

После концерта состоялся большой банкет, который тем и запомнился, что мы объелись всевозможных деликатесов. Потом спустились вниз, в фойе театра. Такую красоту я видела всего один раз, и то в кино. Стены — в позолоте и бархате, зеркалах, отражающих великолепие потолка, и огромные люстры. Все это ослепляло, ошеломляло. Это была сказка.

В зале — шум голосов, шагов, приветствий и улыбок. Со сцены своих зрителей я видеть не могла, а тут, при ярком свете, они предстали во всем своем великолепии: в орденах, молодые и не очень, подтянутые, стройные, сильные, уверенные и бесстрашные. И все, как на подбор, красивые. Это были в основном летчики из эскадрилий, обслуживаемых нами. Раньше их видеть приходилось лишь изредка, а общаться — почти никогда. А тут они рядом. От этого можно потерять голову!

Послышались звуки медленного, немного грустного танго. Никто пока не решался танцевать, хотя публика собралась далеко не робкого десятка. А мы, артисты, особенно девушки, были очень хороши в этот вечер. Для нас по такому случаю специально пошили новенькие гимнастерки, которые сидели на нас как влитые; коротенькие, обтягивающие юбочки, а главное — сапожки! По размеру, на небольшом каблучке, начищенные так, что в голенищах отражался паркет!

Стоим мы у стеночки, робко озираемся, будто ищем кого-то. Но… вот и вальс! И какой вальс! Самый прекрасный на свете — вальс Штрауса! (Перед войной на экраны вышел фильм «Большой вальс», чудные вальсы из него знали и любили все.)

И как-то все сразу, закружившись парами, устремились на середину. Я оказалась на виду, но одна. Хочу отойти в сторонку, чтобы не мешать танцующим, как вдруг кто-то подхватывает меня и уносит на середину. Танцевать я умела — у нас в роте не упускали случая повальсировать до головокружения. И вот я, забыв обо всем, закрыв глаза, кружусь в чьих-то сильных руках. И только на миг открыла глаза, как сразу же зажмурилась от испуга.

Лицо партнера я не успела разглядеть, а увидела одни глаза. И они прожгли меня насквозь. Темные, слегка прищуренные, искристые от веселья и снисходительно-насмешливые. Вел он уверенно, легко кружил, меняя направления и делая всевозможные пируэты. Мои ноги лишь слегка касались пола. Партнер словно приподнимал меня и изредка опускал, чтобы поднять еще выше. Ноги мои независимо от меня делали то, что хотел мой партнер.

Мы сразу поняли друг друга, будто танцевали не раз, а чарующая мелодия вальса кружила голову и уносила куда-то. Я могла танцевать бесконечно. Скользила плавно и уверенно, замирая от удовольствия.

Музыка сделала свое дело: я перестала бояться, лицо раскраснелось, губы растянулись в счастливую улыбку. Он не спускал с меня глаз и, угадывая мое состояние, еще крепче прижимал к себе. Мы кружили, кружили, не замечая никого вокруг, и растворялись в музыке.

— Тебе хорошо? — услышала я.

— Ага, — только и смогла выдохнуть я.

Он засмеялся, а чуть позже:

— Ты не устала?

Я с испугом:

— Ой, нет, я могу танцевать без конца. Я очень люблю вальс!

— Очень? А меня — хоть чуть-чуть, а? — насмешливо прошелестело и обожгло.

— О, да!

— Давно?

— Давно. С начала танца! — не я, а мои глаза говорили все это.

Он понял, прижал меня с такой силой, что перехватило дыхание, приподнял высоко, громко засмеялся, и вихрь вальса с новой силой захлестнул нас.

Все вокруг куда-то уплыло, исчезло, осталась только музыка, яркий свет и плывущий под ногами пол.

Сколько это продолжалось? Миг? Жизнь? Время остановилось. Звучала волшебная, чарующая мелодия, бережно и уверенно держали меня руки, а взгляд обжигал и горел во всем теле пламенем. Он улыбался, иногда улыбка исчезала, и я видела крепко сжатые губы, а взгляд пугал и притягивал одновременно.

— Сколько тебе лет? — услышала я.

— Семнадцать! — быстро, чтобы не сомневался, отчеканила я уверенно.

— Семнадцать? — как мне показалось, с сомнением посмотрел он внимательно и как бы со стороны.

В то время я очень комплексовала из-за младости лет, еще не догадываясь, как легко от этого избавиться, не прилагая усилий, и как я буду страдать, увы, от быстротечности времени…

Когда окончилась музыка, мы сделали еще несколько кругов, чем привлекли внимание, потом он, взяв меня под руку, отвел в сторону, слегка наклонился и, глядя мне в глаза, улыбнувшись, бросил:

— Мерси, пташка, мы еще встретимся! — и исчез в толпе.

Танцы продолжались, я танцевала еще и еще, но, увы, не с ним.

Я искала глазами его, но не находила.

Погрузили нас на машины. Именно погрузили. Набросали в кузов соломы, накрыли брезентом, и мы повалились в эту мягкую постель, прижались друг к другу, укрылись опять же брезентом и провалились в сон. Ни тряска, ни шум — ничто не могло разбудить нас. Утром мы были «дома».

И начались будни. Но для меня они теперь окрасились воспоминаниями и постоянно звучащей музыкой вальса. Я влюбилась. Бесконечно прокручивала в памяти все до мельчайших подробностей. Как сначала робела, как стала отвечать на его улыбку…

Воспоминания уносили меня на бал, и я умирала от счастья и от жалости к себе. Почему он так быстро ушел, да и было ли все это? Не привиделось ли?

Я и не догадывалась, что мои чувства написаны у меня на лице. Однажды Оля мимоходом, будто о чем-то обыденном, спокойно сказала мне:

— Брось дурить! Забудь! Не нужно тебе все это!

Я тоскливо и несчастно протянула:

— Ты о чем?

— О том. Ты знаешь, о чем. Говорю тебе, брось!

Потом она долго и неинтересно поучала меня, что он старше меня лет на пятнадцать, что летчики — очень ненадежный народ, им только небо, остальное так, для развлечения. И вообще мне об этом думать рано.

Но скажите, когда-нибудь кому-нибудь нравоучения помогли, чему-нибудь научили? Вот, вот. И я так думаю.

Оля осталась при своем мнении, а я — при своем. Очень больно было и оттого, что я даже не знала его имени.

Догадались о моей влюбленности и остальные девчата, разве от них скроешь что-нибудь? Ведь мы хорошо знали друг друга.

— Вот посмотрите на нашу тихоню. Маленькая, да удаленькая. Какого парня отхватила!

(Все, значит, заметили, как мы вальсировали. Завидовали!)

— Какого парня? — не сдавалась я.

— А то будто не знаешь? Это же Герой Советского Союза, его все в армии знают!

Была названа всем известная фамилия. Я похолодела. Боже! Неужели? К мукам прибавилось еще и восхищение. А вот надежд поубавилось…

Чуда не случилось, а встреча произошла.

Стояли мы в ухоженном немецком городе в Восточной Пруссии. Маленькие, уютные домики чуть просматривались сквозь высокие деревья и кусты сирени с махровыми гроздьями фантастических расцветок — от белого до вишнево-черного. Аромат сирени пропитал все вокруг.

Сиреневая весна, ожидание близкой Победы! А ожидание счастья прекраснее самого счастья. Когда его ждешь, предвкушаешь, замираешь, фантазируешь, приходишь в отчаяние от нетерпения — как это мучительно хорошо!

Как-то раз назначили меня дежурной при штабе. В мои обязанности входило одно — посторонних не пропускать. И вот сижу я себе у двери за столиком, улыбаюсь входящим и выходящим. Посторонних нет — откуда они возьмутся-то?

Вдруг быстро входит и, не глядя на меня, проходит высокий широкоплечий летчик. Я бегу за ним и кричу:

— Товарищ, остановитесь!

Решительно подбегаю к нему, он резко повернулся, почти столкнулся со мной. Слова застряли у меня в горле, когда, запрокинув голову, увидела его глаза. Я их узнала сразу.

— Вы? — выдохнула я.

Он от неожиданности замер на секунду, а потом каким-то радостно-озорным тоном:

— А! Вот ты где, пташечка! Как я тебя искал! Так вот ты где! — Он схватил, вернее, сгреб меня своими руками и поднял над собой и, как тогда, закружил. И меня опять, как и тогда, пронзило каким-то зарядом, захлестнуло, перехватило дыхание, опалило жаром.

И те же глаза, с прищуром и усмешкой, впитывали меня, разглядывали и словно втягивали в себя. Он заметил мое смущение и переполнявшие меня чувства.

— Так сколько же тебе лет сейчас? — со смехом спросил он. — Теперь тебе от меня не убежать. Ты будешь моя!

Он походил на человека, который наконец нашел то, что потерял и долго искал. Слова его до меня не доходили, я смотрела не отрываясь в его глаза и улыбалась.

Вдруг по лестнице застучали каблуки, и мы увидели внушительную фигуру командира одной из эскадрилий. Тот, увидев нас, сначала оторопел, но, узнав летчика, подошел, поздоровался, с интересом посмотрел на меня, улыбнулся, сказал:

— Машина ждет. — И они вышли.

Но секунду спустя он вернулся, вплотную подошел ко мне, обнял, наклонился и тихо-тихо, глядя в глаза, прошептал:

— Будешь моей женой! Я так решил. Жди. Я должен ехать. Скоро вернусь.

Не помню, сколько дней я в ожидании ходила как сомнамбула. «Я так решил!» — мне и в голову не приходило, что он даже не спросил о моем согласии! Само собою подразумевалось. Иначе быть не могло!

Он приехал через несколько дней с друзьями, какими-то свертками и пакетами. Был, видимо, крупный разговор в штабе, ибо они скоро уехали.

Я в это самое время спала в соседнем доме, вернувшись с ночного дежурства. Когда мне об этом сказали, я не поверила. Этого не может быть! Почему меня не разбудили, почему он не пришел хотя бы проститься со мной? Никто толком ничего не знал. Версий среди девчонок было предостаточно. Поговаривали, что наш командир роты и начальник политотдела не поверили в серьезность его намерений. Более того, они считали, что я по младости лет не вправе принимать решение о замужестве. Короче, кто-то взял на себя ответственность решить это за меня.

Мне оставалось только плакать ночами и страдать от горя. Хорошо помню, как я хотела умереть, считая свою жизнь теперь никому не нужной, пустой и очень-очень несчастной. Раньше я жила надеждой, сейчас у меня ее отняли.

Больше я его не видела.

Но долго не давало покоя и оставалось загадкой, почему же он даже не попытался встретиться со мной. Как он мог так легко отступиться от меня?

Все разъяснилось позже.

Был большой банкет в честь Победы. За праздничным столом сидели все рядом: офицеры и солдаты — победители! Речи, поздравления, слезы и смех, песни и танцы — мы праздновали свою Победу, долгожданную Победу.

Вдруг я почувствовала, что кто-то подошел ко мне сзади, обнял за плечи и тихо спросил:

— Что загрустила, дочка? Почему не танцуешь?

Я обернулась. Командир нашей роты связи присел рядом. Трудно удержать слезы, когда тебя жалеют. Я заплакала, прикрыв лицо рукой, тихо спросила:

— Что вы такое ему сказали тогда? Он даже не попрощался со мной!

— А, ты вот о чем? Я думал, что ты об этом уже давно забыла. Мы ничего такого не говорили ему. Он сам не захотел видеть тебя.

— Сам? Не захотел? — удивилась я.

— Да. Он был очень расстроен, что не мог увезти тебя и тем более жениться на тебе.

— Он женат?

— Нет, нет. У него были серьезные намерения. Но он не знал, что ты несовершеннолетняя. А мы не могли не сказать ему об этом. Ждать он не мог. Их эскадрилью перебрасывали на другой фронт.

Так вот в чем дело! Легче не стало, но хоть прояснилось. Вспомнилось его беспокойство насчет моего возраста.

— Не горюй, дочка. У тебя вся жизнь впереди, — обнял меня на прощание командир роты, все эти тяжелые годы относившийся ко мне, как отец.

Победа слегка отодвинула от меня мою тоску, я стала понемногу согреваться от внимания родных, друзей. Постепенно горечь растворилась во времени, и я вернулась к жизни. И в памяти сохранился лишь светлый миг.

День Победы

Мне выпало дежурить у радиоприемника в ночь на 9 мая. Этот радиоприемник связывал нас с миром. Отсюда мы получали сообщения о положении дел на фронте и в тылу.

Очень маленькая, низкая, с круглым окошечком комнатка находилась высоко над крышей здания, где располагался наш штаб. В этой радиорубке или, как мы говорили, «скворечнике» мне и предстояло дежурить. Взбираться туда приходилось по шаткой, узкой, неустойчивой деревянной лесенке с крутыми отвесными ступеньками, что требовало ловкости и смелости.

Я очень хорошо запомнила не только эту лестницу, но и количество ступенек. Их было 13. Мы шутили: «Не страшна нам и чертова дюжина!» Но это еще не все. Прежде чем подойти к этой злополучной лестнице, надо было через чердак вылезти на крышу здания, а с крыши уже по лестнице в «скворечник».

Заступила я на дежурство. Уже стемнело. Сижу у приемника и настраиваю, потом держу волну. Она куда-то убегает, уплывает, заглушается шумом, музыкой и опять приближается. И вдруг ясно, рядом: «Говорит Москва! Говорит Москва! Работают все радиостанции Советского Союза».

Я замерла. Волна убежала, потом вернулась: «В Берлине подписан акт о безоговорочной капитуляции Германии…»

Радость, тревога, волнение, торжество — все сразу захлестнуло, перепуталось во мне и рвалось наружу. Плачу и смеюсь одновременно, стараюсь записать все, что доносится из эфира.

Записываю: «Мы, нижеподписавшиеся, действуя от имени германского верховного командования, соглашаемся на безоговорочную капитуляцию всех наших вооруженных сил на суше, море и в воздухе, а также всех сил, находящихся в данное время под немецким командованием, Верховному Главнокомандованию Красной Армии и одновременно Верховному Командованию союзных экспедиционных сил…»

Слушаю, записываю, дрожа и плача. В комнате я одна, не могу отойти от приемника, чтобы кому-нибудь сообщить об услышанном. Никаких записывающих устройств в то время у нас не было.

Улучив момент, я высунулась в окошечко, кричу: «Победа!» Но никто меня не услышал. Опять записываю и плачу в одиночестве от радости и отчаяния, что никто, как мне кажется, пока не знает о случившемся.

За окном темная ночь и — тишина, тишина. Но вдруг на темном небе вспыхнула ракета, другая взметнулась вверх, за ней третья. Потом все небо осветили десятки ракет сразу, потом еще и еще! Послышались выстрелы. Сначала одиночные, а затем пальба и крики «Ура!».

Я, рыдая, продолжала записывать условия капитуляции, не вникая в смысл. Да это и неважно, главное — Победа. Закончилась война. Наступил мир.

Помню, машинально что-то пишу, а сама себе твержу: «Мир! Конец войне! Мир!» Но смысл этих слов я, конечно, осознала гораздо позже. Неужели произошло то, что мы так мучительно ждали четыре страшных года?!

Через какое-то время слышу внизу шаги, крики. Вбегают мои девчонки, обнимают меня, тоже плачут и смеются. Я прошу их замолчать, слушаем и ревем.

Сообщение закончилось, и мы услышали, как на московских площадях кричали и торжествовали люди, звучала победная музыка. Сквозь этот радостный шум прорывались взволнованные голоса дикторов, которые без конца повторяли: «Люди! Родные! Мир! Мир! Мир! Победа! Поздравляем всех!»

В «скворечник» набилось столько народу, что мы потом удивлялись, как там могло столько поместиться. Визжали, прыгали, не помня себя от радости, и вдруг почувствовали, что наш «скворечник»… шатается.

— Девчонки, спускайтесь, «скворечник» падает! — крикнул кто-то.

Все разом кинулись к лестнице.

Безусловно, такой нагрузки шаткая лестница не выдержала и упала на крышу вместе с девчонками. Благо, что крыша была плоская — никто не пострадал. Визги, крики, нет, не от испуга, а от избытка чувств. Мы, что остались наверху, тоже кричим, но не рискуем прыгать. Надо же — Победа, а мы наверху и слезть не можем! Ольга снизу кричит:

— Не смейте прыгать, расшибетесь!

А другие приказывают:

— Прыгайте, мы вас поймаем!

Прибежали ребята из штаба, засуетились, кричат нам:

— Потерпите! Сейчас мы вас оттуда снимем, не прыгайте!

Легко сказать «потерпите»! Ведь нам не терпится спуститься, чтобы там, внизу, со всеми вместе и смеяться и плакать!

Ребята быстро притащили огромный брезент, плотно натянули по краям и скомандовали: — Прыгайте по одной!

Когда я прыгнула, чьи-то руки подхватили меня. Таким же образом внизу оказались и остальные.

День 9 мая запомнился безумно суматошным. Смех, шутки, музыка, пляски и слезы! Стерлись все ранги, звания! Все смешалось: забыт распорядок дня, была только дикая радость и торжество!

Поздно вечером, донельзя измученные, упали мы на нары.

В счастливой суматохе пролетели и последующие дни.

Помню большой митинг, на котором присутствовал командующий 8-й воздушной армии генерал-полковник Т. Т. Хрюкин. Он поздравил всех с великим праздником, хвалил и нас, связистов, за бесперебойную связь. Мы все после митинга окружили его, и для каждого из нас он нашел ласковые, проникновенные слова. А девушек всех обнимал и целовал.

Помню, как мы готовились к банкету в честь Победы. Нам, девушкам, поручили сервировать стол. Мы сначала обрадовались: самое приятное и легкое поручили нам. Оказалось, что рано обрадовались, увидев, какое количество столов устанавливали ребята на открытой площадке за домом, в саду. Предполагалось, что на банкете будет более 300 человек. Но мы отлично справились со своей задачей.

На банкете столы ломились от изобилия. Офицеры и солдаты сидели рядом и праздновали свою Победу. Сколько добрых слов было сказано в тот незабываемый день! И опять слезы и смех. Счастье било через край! А песни! Сколько их было спето, наших любимых фронтовых! Тут уж нам, девушкам, не было равных, мы были запевалами и заводилами. Потом танцы под духовой оркестр. Вот где я натанцевалась! Бойцы и офицеры просто вырывали нас друг у друга. Помню, за один танец моими партнерами побывали человек десять. И вальсы, вальсы до головокружения и боли в ногах.

Продолжался тот банкет дня три с перерывами на короткий сон. Никак не могли угомониться, и никто не хотел, чтобы кончилось это торжество.

Постепенно угомонились. Наступило прозрение. Оно пришло к нам в виде вопроса: а дальше что? Что будем делать? Как жить? Будто холодный ветер подул… Рушилась наша совместная братская жизнь.

Куда мне было податься? Нет на свете моей родной мамочки, сестрички Ниночки, отца, брат неизвестно где. Ехать в Сталинград к бабушке не хотелось, я страшилась уже пережитого там. А куда? Больше нигде и никого.

Однажды мои девочки застали меня горько плачущей, стали утешать. Все подряд звали меня с собой, рисуя всевозможные радужные перспективы. Любимая моя Оля пресекла этот хор и решительно заявила, что они с Володькой давно решили забрать меня с собой. Это утешало, но не стирало боль и тоску. Их всех ждали родные, а у меня никого не было. Я не хотела, чтобы меня жалели. Я хотела, чтобы меня любили, а любить меня было некому…

Через некоторое время нас перебросили из Восточной Пруссии в Белоруссию и стали готовить к демобилизации.

В первую очередь демобилизовали нас, девушек. Прощались мы друг с другом навсегда. Впереди была жизнь. Совсем другая жизнь…

Все-таки одна из девушек, Катенька, такая же одинокая (ее родители погибли в оккупации), уговорила меня поехать с ней и ее мужем — нашим связистом — в Армению: «Поедем, погостишь у нас, понравится, останешься. Не понравится — уедешь, куда захочешь». Я согласилась, не предполагая, что останусь в том солнечном краю надолго, обрету там вторую родину.

В Армении в 1948 году я нашла своего суженого, ношу его фамилию. Мы жили счастливо, родился сын, потом дочка, сейчас уже есть внуки.

В 1958 году я закончила университет и 30 лет преподавала русский язык и литературу в ереванской школе № 122.

Мой брат Николай, который в феврале 1943 года добровольно ушел на фронт с одной из воинских частей, дошел до Берлина. Мы с ним встретились десять лет спустя после Победы, так как ничего не знали друг о друге. Умер он в 1998 году в Тюмени, где жил и работал.

Сейчас сын Эдуард живет на моей «исторической родине» — в Волгограде, имеет двоих детей. Дочка Татьяна окончила институт иностранных языков, вышла замуж, родила двух дочек.

Я живу в Москве, продолжаю работать в школе. Все сложилось хорошо. Жизнь прожита не зря…

В. Г. Пугаев (Искра-Гаевский)

Лишить всех наград

Виленин Григорьевич Пугаев (Искра-Гаевский) родился в 1926 году. Имя «Виленин» дано было сыну родителями в честь В. И. Ленина.

После ареста отца в 1937 году был исключен из пионеров за то, что отверг требование об отказе от отца.

Когда началась Великая Отечественная война, Виленин стал учеником 8-й спецшколы ВВС, потом воевал авиаштурманом и артиллеристом. В 1946–1949 годах проходил службу в польской армии, до 1951 года работал в Германии в оперативной разведке, в 1951–1954 годах служил в Московском военном округе, где был уволен в запас.

В 1960 году закончил исторический факультет Саратовского университета и работал заместителем, потом директором Саратовского художественного музея им. Радищева. С 1976 года жил в Ленинграде, был заведующим музея-усадьбы И. Е. Репина «Пенаты». Умер в 1996 году.

Публикацию воспоминаний В. Г. Пугаева подготовила О. И. Пугаева. Печатается по: Нева. 2000. № 5. С. 134–170.

У порогов военкоматов

Июнь — июль 1941 года

Организованная очередь людей с повестками о призыве в армию. Вклинивающиеся в эту очередь молодые парни-добровольцы, срок призыва которых должен был наступить осенью этого, 1941 года или в будущем году. А к будущему году и война-то уже закончится… победно, на земле, извергнувшей эту фашистскую орду захватчиков. Надо спешить, чтобы успеть самому «дать по кумполу» этим зарвавшимся гадам-фашистам.

Обрывки взметающихся песен: «Если завтра война, если завтра в поход…», «Мы готовы к бою, товарищ Ворошилов, мы готовы к бою, Сталин, наш отец…».

Мечутся стайки пацанов, подростков — то трудятся вместе, то шныряют среди взрослых парней, девушек. Подросткам, пацанам надо опередить всех. А то, чего доброго, займут все места в боевом строю, в расчетах, в экипажах, на кораблях…

А тут еще тени витают: Чапаев несется в развевающейся бурке… Анка косит каппелевцев из пулемета… Гаврош ползет под выстрелами добывать патроны для коммунаров…

А эти дядьки-военкоматчики с «кубарями» и «шпалами» в петлицах, как церберы, «бдят», чтобы всякая мелочь не просочилась к столам регистрации, гонят взашей, ругаются. Сами измотанные, бледные, зеленолицые, а ничего не желают понять! Не видят даже, что мальчишки такие все боевые и большие уже. В Волжском военкомате мне сказали: «Утри сопли!» В Кировском: «Иди, мальчик, к маме! Она, поди, уж обыскалась сыночка». В Октябрьском: «Подержись еще за мамину юбку!» В Сталинском, самом дальнем, окраинном, тоже сказали что-то такое совсем несерьезное.

Обидно до невозможности! И мыкаюсь я туда-сюда с документами, забранными из художественного училища. Какой рисунок?! Какая живопись?!

А толпы у военкоматов не редеют, несмотря на безрадостные сводки командования действующей армии. Не пробиться никак пацанам в добровольцы!

В этот переломный момент жизни — второй за пятнадцать прожитых лет, после ареста папы и моего исключения из пионеров, — еще острее почувствовал я необходимость в опоре, в совете. Папа, если он был еще жив, находился где-то… неведомо где. С мамой советоваться… опасался расстроить ее, опасался противодействия задуманному мною.

Все, с кем можно было бы посоветоваться, кто бывал в нашем доме до ноября 1937 года, либо исчезли, либо перестали узнавать нас при случайных встречах.

Одиноко, сиротливо было… Наконец, наконец-то на пороге облвоенкомата столкнулся я с полковником Дыбенко — однополчанином папы в годы Гражданской войны. Он узнал меня, обстоятельно, с участием — от которого я так отвык! — поговорил со мною. Так я попал в спецшколу ВВС.

Учимся летать

Август 1941 года — июль 1942-го

Синяя шинель, голубые петлицы с «крылышками», синяя буденновка… Моргал я теперь на возрастной потолок! Никто и не спросит: «А кой тебе годик?..» Теперь я, как все взрослые, восемнадцати — двадцатилетние мужики. Надо было спешить.

Авиационная униформа и позволила мне, не дожидаясь окончания двухлетнего обучения в спецшколе, прорваться в Чкаловское авиаучилище.

Самым трудным оказалось совсем не освоение техники и специальности штурмана бомбардировщика.

— Я тя научу родину любить! — говаривал командир отделения, жестко пресекая мои попытки высказать собственное мнение об армейских требованиях, ссылки на права гражданина по Конституции.

Наряды на кухню, на помывку полов в казарме, на уборку ротного сортира обильно сыпались на меня…

— Я сделаю из тебя, интеллигента, человека! — заключал процесс перевоспитания, перекатывая камни желваков, старшина роты Сураж.

Статный, высокий красавец парень был Сураж. Довоенной, тимошенковской выучки. Трусов среди моих однокурсников не видно было. Однако Суража боялись все. Двое курсантов покончили с жизнью: один застрелился в карауле, другого вынули из петли на чердаке казармы.

* * *

Боевая подготовка — теория полета, аэронавигация, учебные полеты, воздушная стрельба и т. п. — шла своим чередом, весьма интенсивно. Ввиду смены боевой техники, модернизации приходилось не только изучать ее, но и переучиваться на ходу: от самолетов У-2 (По-2) через СБ до Пе-2. Начались напряженные учебные и учебно-боевые полеты. На свежую молодую голову все усваивалось быстро, многое — навсегда (а к чему последнее?).

На стрельбах и из стрелкового, и из самолетного оружия (пулеметов, пушек) вдруг вырвался в число самых передовых. Чуть позже — и по бомбометанию. Горд этим был беспредельно. Уже никто не называл «салагой», «зеленым»…

Было короткое время переориентировки в боевой подготовке: резко сократили по матчасти бомбардировщика СБ, по навигации и воздушной стрельбе. Больше стало занятий по топографии, прыжкам с парашютом, стрельбе из стрелкового оружия, самбо и рукопашному бою. Прошел слух: готовят из нас диверсионные группы.

На занятиях по рукопашному бою одна из задач — пробежать с винтовкой, изготовленной к бою, через ряд чучел (или щитков), у каждого отразить удар, направляемый в любую часть твоего тела длинным шестом, самому поразить чучело штыком, и дальше…

Справа от чучела — Сураж с шестом: лицо бесстрастное, холодные глаза. При приближении курсанта оно мгновенно свирепеет, раздается рык:

— Яичницу сделаю!!! Башку размозжу!!!

Делает выпад, стараясь нанести удар торцом шеста в пах или лицо атакующего. Удар страшен. Укол в чучело. Штык выдернул и дальше, вперед…

* * *

Однажды стоял на ночном посту. У склада ОВС (вещевого), кажется. Лунная ночь. По дороге, пролегавшей по взгорку неподалеку, изредка проходили группками по 2–3 человека подгулявшие летчики из городка на аэродром. Тишина. Густая, высокая трава серебрится, облитая лунным светом, подступая почти к самому зданию склада.

Озираю округу. Прислушиваюсь. За полночь на дороге появилась одинокая фигура, неторопливо продвигающаяся вверх, к летному полю. Пока я шел от одного угла здания к противоположному, человек исчез. Я зашел за угол, просматриваю склон от дороги. Внезапно в пяти-шести шагах от меня из травы быстро встает человек атлетического сложения, стройный, подтянутый. Окрикивать, стрелять нет времени. В голове проносится: «Двойной прыжок вперед! Снизу прикладом бей!» — команда в рукопашном бою. Все делается заученно, автоматически. Мой удар поднимает, отрывает этого атлета от земли — рычаг-то (винтовка) длинный… Человек, странно вопя, рухнул оземь. Катается по земле. Вопит!..

Стреляю вверх, вызывая разводящего из караула (это в одном-полутора километрах от моего поста). Жду, отойдя от вопящего поверженного, направив на него винтовку. Чувствую в себе напряженность, предел напряженности и… никакого страха. Нарушителя задержал. Наверное, переодетый диверсант.

Прибегает разводящий с караульным курсантом. Докладываю. Сержант освещает фонариком вопящего (уж целую вечность вопит, гадина!). В луче фонарика проявляется летная форма, залитые кровью голова и гимнастерка.

— Сураж! Товарищ старшина, это вы?! — вскрикивает разводящий.

И тут мое оцепенение переходит в дрожь. «Все! Конец мне!» — проносится мысль.

Суража уносят — то вопящего, то мычащего что-то — в направлении караульного помещения.

Остаюсь на посту один. Совсем один. На всем белом свете. Да и свет уже не белый, и не мил он мне. Тоска…

Здесь надо сказать, что в училище все знали о манере проверки постов, применявшейся старшиной Суражем. Обычно он выходил к посту скрытно, нападал на часового, обезоруживал, пользуясь своей отличной довоенной выучкой, тренированностью. Часовой — «тюха», «салага», «недоделок» — отправлялся на гауптвахту на 15–20 суток ареста. После отбытия ареста над таким бедолагой оставались угроза отправки в штрафбат и… нескончаемые издевательства Суража.

* * *

Разговоры, пересуды в караульном помещении после моей смены с поста:

— Ну, Вилька! Ай да орел!..

— Да-а… влип ты, братушка! Сураж теперь тебя схарчит…

— Да бросьте вы! Все правильно, по уставу Пугаев сделал!..

— Не-е… сглотнет Сураж его, только пуговицы сплюнет.

— Ничего Профессору (это мне, значит) не будет! Действовал по уставу. А вот старшина нарушил устав, проверяя пост таким манером.

— Хотя он и молодец, и орел, и сталинский сокол, и за всех нас расквитался с этим гадом, все равно кранты Профессору.

Завершился «подвиг» неожиданно. Мне — благодарность за отличное несение службы. Сураж недели три провалялся в лазарете и в госпитале. Челюсть «волкодава» срослась, ее вправили. В роту старшина вернулся тихим службистом. Команды подавал ровным голосом… косноязычно. От измывательств былых следа не осталось. Только память о тех двоих, покончивших с собою.

Народ тыкал в меня пальцем: «Это тот самый, из первой роты, который народный мститель».

В небе над Волгой

Июль — октябрь 1942 года

Выпуск из училища был скоропалительным, досрочным. Вместо лейтенантских «кубарей» навесили нам в петлицы сержантские «секеля» (треугольники). Два или три треугольника в зависимости от успехов в боевой подготовке.

Направили меня штурманом на бомбардировщик Пе-2, один из новейших в то время.

Экипаж сложился славный. Командир экипажа — совсем старый вояка, уже горевший однажды в самолете — младший лейтенант Виктор Климов. Совсем старик. 22-й год ему шел. Стрелок-радист — тоже имевший боевые вылеты — сержант Василий Коновалов. Пожилой такой «сокол». Недавно исполнилось 18 лет. Я — штурман, старший сержант. Мне уже пошел 17-й год. В моем активе: отличные показатели по штурманской подготовке и бомбометанию, по прыжкам с парашютом, по стрельбе из авиационной пушки и пулемета и… четыре учебно-боевых вылета в район Сталинграда, когда немцы были уже в средней излучине Дона.

* * *

В одном из учебно-боевых вылетов (кажется, во втором) наше учебное звено атаковал истребитель «мессершмитт», один из сопровождавших немецкие бомбардировщики, летевшие на Сталинград. Мы летели на У-2 («кукурузниками» их называли за небольшой летный потолок, малую скорость и тактику ухода на бреющем полете из-под атаки скоростных самолетов).

Me-109, атаковавший нас, — цельнометаллический, с пушками и двумя пулеметами, втрое превосходящий нас по скорости. Наши «этажерки», «кукурузники» несли на себе по одному пулемету «ШКАС», развивая «сумасшедшую» скорость до 150 км/ч. Корпус обшит перкалью — тканью, подобной линолеуму.

Звено наше вел опытный инструктор. По его команде мы «прыснули» в разные стороны, крутым виражом, ближе к матушке-земле, отчаянно отстреливаясь от этого шального метеора. Наш бреющий полет сковывал маневры немца: атакуя любого из нас на такой высоте (50–100 м), «мессершмитт» очень рисковал вмазаться в землю.

Помню молниеносное мелькание «мессера» в рамке прицела, когда едва успевал нажимать гашетку пулемета. Да, это было совсем не то что учебная стрельба по воздушному конусу…

На разборе результатов вылета инструктор вопрошал, а мы объясняли свои действия в первом воздушном бою.

— Курсант Савельев, ты куда делся из кабины со второго захода фрица в атаку?!

— Я… не помню… В кабине был, товарищ старший лейтенант.

— Да не было тебя видно, Савельев! И не стрелял ты, так-разэтак!

— Я… согнулся, кажется.

— Покажи, трам-тарарам, как и куда ты мог согнуться?!

Савельев — Юрик, Жак Паганель, ростом 180–182 см — плетется к самолету. Залезает в кабину. Пытается согнуться, пригнуться — так и этак. Не получается. Торчит из кабины то горб спины, то плечо.

— Ну? Как же ты сумел пригнуться? — вопрошает рассвирепевший старший лейтенант.

— Не знаю, товарищ старший лейтенант, — уныло говорит Юрочка.

— Ну-с… А ты, курсант Пугаев, куда стрелял, когда фриц заходил уже на меня?

— Во фрица, товарищ старший лейтенант.

— В ж… ты стрелял, так-разэтак!

— Никак нет, товарищ старший лейтенант, я его видел…

— Хрен ты его видел! Он уже раз повисал на хвосте у Крымова, а ты все лупил туда, где он был у тебя. Два раза заходил на меня, а ты старался… в белый свет как в копеечку, трам-тарарам!.. А вообще-то, ты его вроде бы отпугнул — каждый раз встречал огнем… И Крымов — молодец. Молодцы… что дошли в порядке, живые.

* * *

Но то были учебно-боевые вылеты… Первые восприятия.

Впервые я участвовал в бомбардировке скопления войск фашистов в районе между Ростовом и Таганрогом. Затем — бомбовые удары по переправам немцев через Дон у станиц Багаевская и Константиновская. Бомбили железнодорожные станции Морозовская и Суровикино.

Непередаваемо напряжение от частоты, интенсивности вылетов, смены аэродромов базирования. Часто, вылетая с одной площадки, возвращаемся на другое летное поле. Аэродромы по мере продвижения немцев переносились восточнее, северо-восточнее.

Чувствовал себя все время в состоянии сжатой пружины. Механически прокладывал очередной маршрут, следил по карте и наземным ориентирам за выполнением его пилотом. Максимальная, какая-то… лазерная концентрация мысли, внимания при подходе, при выходе на цель. И как разрядка — бомбометание. При выходе из пике уже механически фиксировал попадания или промахи.

На пути от цели, уже освободив машину от бомбового груза, нередко впадал в состояние полусна. Спать очень хотелось. И поесть.

Командир и стрелок бдили за воздухом.

— Эй, малыш, очнись! — раздавался в мегафоне голос Виктора. — Дети, в школу собирайтесь, петушок пропел давно.

— Слушай, штурманок, — включался Вася-стрелок, — я тебе песенку спою. Хошь «Мурку», хошь «Все выше и выше» или «Бежали два уркана».

— Васек, ты лучше вперед зырь! — подавал голос пилот. — Лем-мешев… Лещенко…

— А у меня, командир, перед-то в заде.

— Вот и смотри в зад! Ша! Разговорчики!.. Ну как, Виля, порядок?

— Порядок, командир! Как в авиации.

Моторы урчат… Под нами Волга серебрится. Окунуться бы… на песке полежать. Фрицы уже Саратов, Куйбышев бомбили… А в Саратове мама, братик, бабушка…

Все-таки необыкновенное удовлетворение от того, что видел сам, минут 15–20 назад, как от моих бомб дыбились понтоны на Дону, исчезали в воде танки, машины, барахтались эти нелюди, уносимые и заглатываемые течением!..

Если бы можно было сейчас долететь на нашей «пешке» до… Берлина и спикировать со всем грузом на рейхсканцелярию, на Гитлера!..

* * *

Тут же всплывает в памяти другое. Весь Сталинград пылает, дымится на всем протяжении вдоль берега… Даже Волга будто дымится. С левого берега на правый и обратно ползут — как видится сверху — суда, суденышки, баржи. Над городом и рекой адская карусель из «юнкерсов», «хенкелей» и «мессеров».

На барже битком — плечо к плечу стоят солдаты. Фашист пикирует на баржу и буксирный пароходишко. Столб пламени выплеснулся точно по центру баржи. Она переламывается пополам и мгновенно уходит под воду. Каждая половина отдельно, одновременно. Пароходик встает на дыбки, задирая носовую часть, затонувшая баржа тянет его буксирным канатом за собою…

* * *

По ночной Волге, среди черных берегов спускается по течению огромный факел подожженного фрицами нефтетанкера. Полыхнул взрыв.

Когда возвращаемся обратно, нагруженные бомбами, видим плывущее гораздо ниже по течению огненное пятно.

Отбомбившись, разворачиваемся над Сарептой, ложась на обратный курс. Машину так тряхнуло, что я думал, пробью головою фонарь кабины. Грохнуло где-то справа и ниже самолета.

В голове гул, перезвоны. Моторов не слышно совсем. Но… летим. Или нет?.. Да, летим. Без моторного рокота. Только в кабине кислая гарь. Командир на месте, за штурвалом. Сгорбился. Быстро оглядывается на меня. Белый-белый овал лица, а вполлица не глаза, а огромные черные… фары. Ну да, соображаю… очки.

Самолет рыскает из стороны в сторону, то выше, то ниже. Сквозь перезвоны в голове и проявившийся шум моторов слышу, как Витя запрашивает у командира эскадрильи разрешение на вынужденную посадку.

Приземлились севернее Дубовки, прямо на дорогу, ведущую к Камышину. Взрывом зенитного снаряда повредило тяги управления и бензопровод. Еще теряя высоту, командир вызвал техпомощь.

Пока ожидали прибытия технарей, случился любопытный эпизод. Зоркий Вася заметил, что по дороге, направляясь на север, пылят две машины — легковая и грузовая, полуторка.

По команде Виктора мы встали поперек дороги, изготовив пистолеты. В легковушке оказался какой-то представитель местной власти с семьей, в полуторке набит скарб, включавший два платяных шкафа. Основательно сматывал удочки чинуша! Пропуска, разрешения на эвакуацию у него не было. Явный признак паники. Пытался было начальственно рыкнуть на нас. Но Витя так вмазал ему, что он скис совсем. Жену с ребенком пересадили в кабину полуторки и разрешили ехать дальше на Камышин. А этого — в легковушке — развернули назад, восстанавливать советскую власть на местах.

Когда прибыли технари во главе с грузным воентехником 3-го ранга, мы, поспав всласть… играли в горелки, бегая вокруг нашей «пешки».

Воентех, добродушно понаблюдав за «экипажем машины боевой» и выслушав доклад Виктора, изрек:

— И-ех, вам бы, детки, к мамам надо поближе. За подол бы мамкин подержаться, а не за штурвал или пулеметы…

— Ну, ты, дед, не очень, — взъерепенился Вася, — к вашему сведению, товарищ воентех, вот этот парень, указал он на меня, — лучший бомбардир нашей эскадрильи, а наша эскадрилья — лучшая в ВВС!..

— Трепачи и игруны вы лучшие в ВВС! — улыбнулся «дед» (лет сорока) и, махнув рукой, начал распоряжаться ремонтом.

Закончив восстановление нашей «птицы», техник хлопнул по плоскости.

— Если вы, орлы, дотянули сюда на этом решете, то долго летать будете, — сплюнул трижды через плечо. — Машина в порядке. Летите, орлята, сталинские соколы! Побивайте рекорды и бейте гадов фашистов! Будь жив, мальчик! — И он сдвинул мне шлем на нос. — Бом-бар-дир!..

И уехали наши спасатели. А мы полетели дальше и выше — заштопанные.

Доброму, душевному пожеланию того авиатехника не суждено было сбыться. При возвращении с задания наш полк был атакован «мессершмиттами», сопровождавшими большую группу «юнкерсов», шедших то ли на Саратов, то ли на Куйбышев. А мы шли пустые, сбросив бомбовый груз и изрядно поистратив пулеметные боеприпасы в районе между Волгой и Доном.

Сколько помню, Вася поджег первого из атаковавших нас «мессеров». Во всяком случае, хорошо помню, что тот, выходя из атаки, поволок за собою шлейф. А вот второй, третий или четвертый (не разобрать было в этой непрерывной карусели) что-то нарушил в тягах управления. Руль высоты заклинило, вероятно. И «пешка» наша пошла по наклонной к Волге. Помню команду Вити: «Покинуть машину!»

Справа внизу, над самой рекой, купол парашюта — Вася выбросился. Мне, чтобы выброситься, надо было либо дождаться, когда командир покинет машину, либо перелезать через него.

Фонарь над кабиной был полуоткрыт… Стремительно надвигался берег реки… Высота «200» на высотомере — последнее, что помню.

Приземление

Ноябрь 1942 года — март 1943-го

Ослепительно белое небо. Душная тишина. Все болит. Шлем, комбинезон, унты, перчатки — чугунные. Давят — не пошевельнуться. И пресс на груди, на ногах и руках. Скосил глаза направо — белая степь. Налево мужик какой-то сидит… на кровати. Голова, рука забинтованы. На коленях раскрытая книга. Читает… Это не наш мужик… Где я?.. А Витя, Вася — где?..

Курить хочу. Никогда не хотел. Мальчишеские забавы с курением были очень краткими и неприятными. В училище и в части вместо курева брал добавку сахара. Так, изредка, за компанию брал в зубы папиросу, чтобы взрослым казаться. А сейчас хочу курить.

— Закурить… дай, — говорю мужику.

И ухом не повел. Читает. Музыка тоненько, издалека.

— Дай закурить! — говорю громко.

Мужик шевельнулся, огляделся. Смотрит на меня задумчиво. О, в глазах мысль появилась. Заискрились. Заулыбался:

— Эй, корешок! Никак, опять очнулся? — Голос бархатистый, низкий. — Ты чего?..

«Опять»… При чем здесь «опять»? А что было до «опять»?.. «Мессер» на хвосте… Берег реки запрокидывается… Число «200»… Бело-зеленое число на черном. Не число, а деление, деленьице…

Мужчина наклоняется надо мною:

— Ты чего, парень?

— Курить хочу! Дай закурить! — кричу.

Много дней спустя Борис (так звали однопалатника) рассказал, что «крик» мой он едва разобрал, вплотную приложив ухо к моим губам.

— Эт-то можно! Это пожалте! — обрадовался Борис, подавая мне папиросу.

Или потому, что это была первая затяжка дымом или, скорее, протест организма, папиросу вышибло приступом кашля с кровью.

Папироса лежала на полу, а по мундштуку ее, как в трубочке термометра, поднималось красное.

Боря быстро заковылял из палаты.

* * *

Уж такая тягомотина — дни, ночи, месяцы в госпитале. Все это страшно усугублялось вестями с фронта, сообщениями о тяжелых боях на Волге, под Сталинградом, в самом городе.

По крохам, по отдельным деталям, сообщенным однополчанами, навещавшими меня, восстановил картину катастрофы нашего славного экипажа.

Наша «пешка», потерявшая управление, по довольно отлогой нисходящей грохнулась на левом берегу Волги в районе Быково. Значит, перетянул ее Витя через реку. Стрелок наш, Вася, успел покинуть самолет. Однако погиб парень — то ли расстрелянный на парашюте, то ли неудачно приводнившийся, запутавшийся в стропах. Командира нашли в 50 м слева впереди от самолета, всего изломанного, окровавленного. Меня не нашли сразу, но, вернувшись, обнаружили… в самолете, на своем месте. Фонарь был сдвинут, кресло мое, сорванное с цапф, пробило днище кабины. Сидел я, запрокинувшись назад, вцепившись рукой в борт открытой кабины. Обе ноги сломаны, а в остальном — целехонький. Лицо — как гипсовая маска, и тонкая струйка крови из-под шлема по щеке. Кожа на голове лопнула немного.

Витя умер в госпитале через два месяца.

В начале и в конце зимы 1942/43 года две вести озарили мрак пребывания в «юдоли скорби».

Папа — мой папа, расстрелянный, по сведениям «доброхотов», в 1937 году, — воскрес, возник из небытия!!! И было материальное подтверждение этого дивного воскресения — треугольник письма на двойном листке ученической тетради в клеточку, отправленного им самим (!) из госпиталя перед возвращением (?!) на фронт.

Папа сообщал, что, «смыв свою вину кровью», направляется на передовую рядовым бойцом. Вырисовывалась схема его судьбы последних пяти лет: лагерь — штрафбат — госпиталь — опять фронт (который раз в его многострадальной жизни!).

Не описать горько-солнечной радости, пережитой мною с получением этой вести, пересланной мамой. Состояние мое начало круто улучшаться.

А тут — победа под Сталинградом! Раздробили, смяли группу Паулюса. Ну, так жить можно и даже нужно. Надо скорее выписываться, и в полк, к ребятам. Засуетился я, заковылял по кабинетам врачей, старался без костылей, с палочкой. Надоел им донельзя. Некоторые, не выдержав, орать начинали. Несколько раз меня посылали… не в полк.

— Не следует торопиться, мальчик, — увещевал меня седенький военврач, сухонький старичок, — вот подлечим вас, подправим, а там видно будет…

— Не мальчик я, товарищ военврач второго ранга! Я — старший сержант, штурман! Мне летать, воевать надо.

— Ну кто же спорит? Конечно, старший сержант… и этот… штурман. Даже сокол, я бы сказал. А относительно летать… там видно будет.

— Куды, торопыга, рвешьси? — причитала санитарка тетя Паша, присев у моей койки. — Тебя с тово свету достали. Лечут, стараютца доктора, а ты вспять лезешь!..

* * *

Из госпиталя наконец-то вырвался. Однако вторая комиссия (летная) не допустила меня к полетам. Приземлился я, очевидно, окончательно.

Встреча с однополчанами была теплой чрезвычайно. Правда, летный состав изрядно сменился: многие выбыли по ранению или… насовсем. На их место поступили новые.

До получения допуска к полетам определили меня в команду по снаряжению боеприпасов к авиационным пулеметам, по проверке авианавигационных приборов. В наряды ходил.

Надежда на допуск к полетам чахла — сами врачи считали это маловероятным. Наземное существование — вместо радости и благодарности судьбе, подарившей мне его, — угнетало меня. Особенно тяжко было переносить моменты взлета и посадки самолетов. Физическое ощущение обескрыленности. Все это усугублялось явно преувеличенным чувством неполноценности собственного вклада в общенародную борьбу с фашистами.

Размышления эти привели меня к решению «дезертировать»… на фронт. Схема была проста: оставив личные документы в части, «нарываюсь» на патрулей в гарнизоне — пересыльный пункт, где собирают всех «беспачпортных», — маршевая рота — фронт.

* * *

Все так и было. Заменив погоны (их только что ввели в армии) с сержантскими лычками на погоны рядового, оставив в казарменной тумбочке красноармейскую книжку, двинулся я на базар. Естественно, был задержан первым встречным патрулем и препровожден на пересыльный пункт. Представился там как солдат, под своей фамилией.

Пошли занятия по стрельбе, строевой подготовке, тактике стрелковых подразделений вперемежку с хозработами и нарядами.

На четвертом (!) ярусе нар в дощатой казарме впервые встретился с «автоматчиками» — так на солдатском жаргоне называли вшей.

Шло формирование маршевых рот. По достижении численности по штату рота отправлялась в действующую армию, на фронт.

Народ тут был собран самый пестрый: отставшие от своих частей на марше, эвакуируемые из оккупированных областей, базарные «барыги» без документов, вполне смахивающие на настоящих дезертиров. И по возрасту были очень различны.

Однако недолго музыка играла. Под вечер четвертого-пятого дня вызвали меня на выход. У тумбочки дежурного стоял… комиссар нашего полка. Выразительно, пристально глянув на меня, молча расписался в гроссбухе дежурного о «получении» меня в собственное распоряжение.

Зачеркнул в графе «звание» слово «рядовой», надписал сверху: «старший сержант».

— Марш за мной, старший сержант! — сказал и направился к выходу.

Вслед голоса из полутьмы барака:

— Вызволили парнишку-то…

— Шпиена, поди, словили…

— Хрена там! Поди, сынка нашел…

— Не-е… тут чо-то не то — скрывался, вишь: грит — рядовой, а всамдель — сержант старшой…

Переучиваюсь на «Бога войны»

Апрель 1943 года — июнь 1944-го

Обстоятельный разговор с комиссаром в машине по дороге в часть и с командиром полка по прибытии на место дислокации. Я проникновенно пытаюсь убедить их, что мое место не в БАО (батальон аэродромного обслуживания), куда меня хотят определить, а на передовой.

Они вдвоем — не менее проникновенно и задушевно — уговаривают остаться в полку, в БАО. Разговор заходит в тупик. Собственно, они имели право просто приказать, и все. Здесь сказалось их доброе отношение ко мне.

Через несколько дней меня опять вызвали в штаб полка. Собеседники те же.

— Мы тут посоветовались (впервые услышал эту сакраментальную фразу)… — сказал комиссар, — посоветовались и решили направить тебя в военное училище, старший сержант.

— Я уже учился в училище, товарищ комиссар!

— В училище другого профиля. Сейчас не 41-й год. Горячку пороть нечего! С твоим образованием (я к тому времени, еще обучаясь в авиаучилище, сдал экстерном за 9-й класс) надо поступать в офицерское училище. Фронту нужны офицеры! Кстати, и подрастешь немного, — высказался командир полка майор Эрлих, — это приказ. Выбирай: Горьковское зенитной артиллерии, Ульяновское танковое или Ленинградское артиллерийское.

Мне было все равно. Уже ни в какое училище я не хотел. Хотел на фронт, считая, что там я нужнее, и (святая наивность!) надеясь там — на многотысячекилометровой передовой! — попасть в часть, в которой воевал папа. Но приказ есть приказ. Последнее из предложенных училищ я выбрал только потому, что знал: оно — бывшее Константиновское юнкерское, в котором учился (еще до революции) папа и учился (или преподавал) дедушка. В какой-то мере сыграло роль в этом выборе и бытовавшее в армии мнение, что артиллерия — самый умный род войск.

И снова учеба…

* * *

Первое ленинградское ордена Ленина Краснознаменное училище имени Красного Октября — передохнешь не раз, бывало, рапортуя во время дежурства. Да если еще добавить к этому: «Дежурный по первой батарее первого дивизиона (далее название училища)… курсант первого курса имярек. За время дежурства никаких происшествий не произошло (или произошло то-то)» — в горле пересохнет!

И понеслось: теория артиллерийской стрельбы, внутренняя и внешняя баллистика, материальная часть артиллерии, артиллерийские приборы, топография, кавалерийская подготовка и многие другие предметы.

Курс обучения был сам по себе достаточно сложен. А порядок, дисциплина в училище, уровень боевой подготовки определялись особым положением этого училища в системе военно-учебных заведений страны. Это было старейшее из артиллерийских училищ русской армии. В свое время его оканчивали: маршал Говоров, главный маршал артиллерии Воронов, маршал артиллерии Казаков и многие другие русские военачальники. Наконец, все преподаватели и курсовые командиры были выпускниками этого училища — кто задолго до революции, кто уже после нее. И неукоснительное следование старым традициям училища.

Не пройди я первую «обтирку» в авиационном училище, туго бы мне пришлось.

— Курсанты! — рубил командир батареи майор Жабенко. — Помните: когда по коридору идет офицер, вы должны дать ему проход шире, чем ширина коридора!

На занятиях по кавалерийской подготовке начальник цикла полковник Кузякин — бывший кавалергард, бывший преподаватель Высшей кавалерийской школы царской армии — превращался в какой-то бездушный механизм по обучению. Ошибка всадника или коня (значит, всадника тоже) вызывала удар хлыста по бедру всадника!

— Выпускник Первого ЛАУ, — наставлял начальник училища генерал Матвеев, окончивший училище в 20-х годах вместе с Вороновым, — должен быть таким же отличным кавалеристом, как и артиллеристом.

— Допускается, — говаривал начальник цикла артиллерийской стрельбы полковник Бенуа, в прошлом граф, кавалергард, офицер Генерального штаба царской армии, — допускается, что в теории артиллерийской стрельбы юнкер… пардон-с… курсант нашего училища должен понимать чуть меньше, чем Господь Бог, Николай Николаевич (имея в виду главного маршала артиллерии Воронова) и один из присутствующих здесь военных (явно имея в виду себя).

И рядом с этим, составляя какое-то единое целое, продуманное, проверенное вековой практикой, присутствовали чрезвычайно высокие культура и уровень преподавания, уважительное отношение к достоинству каждого в отдельности. Правда, последнее больше проявлялось во внеслужебное время (которого было так мало!). Впервые после разлуки с папой я вновь познавал культуру общения.

Особое положение училища обусловливалось и тем, что оно все время находилось в поле зрения Н. Н. Воронова, главного маршала артиллерии, представителя Ставки Верховного Главнокомандующего. Воронов, как я уже упоминал, окончил наше училище в 20-х годах, был его начальником до своего отбытия в Испанию, где стал главным советником республиканской армии по артиллерии. Несмотря на колоссальную загруженность военного времени, Н.Н. практически присутствовал на всех выпускных экзаменах по артиллерийской стрельбе.

Курсантский состав был различным по возрасту — от 17 (таких было очень мало) до 30 лет. Общеобразовательный уровень курсантов для того времени был высок. С незаконченным средним образованием единицы. Большинство со средним и незаконченным высшим. Были и окончившие институты. Единственный человек с семилетним образованием — Герой Советского Союза Саша Иванов, старший сержант, фронтовик. Фронтовики, вообще, составляли большинство. Им тоже было очень нелегко привыкать к такой дисциплине.

Для большинства кавалерийская подготовка была одним из самых тяжелых предметов обучения. Как говорили, до училища видели строевого коня только под Чапаевым, в кино. А здесь… Потертости, ссадины, кровоподтеки на ягодицах, внутренних частях бедер (шлюзах) и голенях (шенкелях) освобождения от занятий не давали.

И вот таких «всадников», пропустив через школу манежной и полевой езды, через джигитовку и вольтижировку, выпускали из училища по конкур-иппику, то есть через такую сумму препятствий, на которых сломал шею своей лошадке господин Вронский.

Не выдержавших этого экзамена я не помню. Об экзамене по боевой артиллерийской стрельбе и говорить нечего.

Взаимная помощь, поддержка среди курсантов была совершенной. Это я испытал на себе в полной мере, когда включился в учебный процесс позже однокурсников на три месяца. Потом, догнав их в учебе, сам начал помогать Саше Иванову, Володе Поддубному (сыну знаменитого борца), Мише Абаеву. Миша — лихой донской казак, выросший на коне, очень помог мне в приобретении кавалерийской сноровки, в обращении с конем.

К учебе все, за редчайшим исключением, относились с редкостным прилежанием.

* * *

Был случай, когда курсант родом из Эстонии отказался продолжать учебу.

— Я — инженер-энергетик, прошу направить меня на работу по специальности, — решительно заявил он командиру дивизиона.

— Вы будете учиться! — ответил полковник Мартынов. — Сейчас нужнее артиллерийские командиры, нежели энергетики.

— Не буду учиться! — настаивал курсант. — Я застрелюсь!..

— Стреляйтесь. Здесь. При мне.

Комдив, вынув из кобуры свой пистолет, протянул его эстонцу, пристально глядя ему в глаза.

Курсант резко выбросил руку вперед и… не коснувшись пистолета, медленно опустил ее. Щелкнул каблуками. Опустил глаза, в которых закипали слезы. Резко повернулся и выбежал из канцелярии, не спросив разрешения у командира.

Учебу он закончил хорошо. Однако по окончании училища, направляясь с нами на фронт, погиб под колесами вагона. Несчастный случай?..

* * *

Чуть было не лишился я своего наставника по кавалерийской подготовке. Миша Абаев во время проведения конской бани побил своего коня. После помывки — с мылом, с мочалкой и скребницей — конь его с большим, видно, наслаждением повалялся в пыли. Миша еще раз помыл. Повторилось то же самое. Когда же это было проделано в третий раз, Абаев не выдержал и побил коня. За это начальник училища готов был отдать Мишу под суд. Мартынов едва отговорил. Провинившийся был подвергнут аресту и отправлен на гауптвахту «на всю катушку».

* * *

Уже на втором курсе, незадолго до выпуска (о точном сроке его мы и не ведали), чуть было не погорел и я.

Нас посылали теперь только в очень льготные наряды — дежурными по конюшням батареи или дивизиона. И то изредка. Приучали к положению командиров. Правда, и увольнительные были чрезвычайно редки. У отпущенного в город был верный признак законности увольнения — шашка у бедра.

Обычно патрули, встретив курсанта 1-го ЛАУ при шашке, даже не спрашивали увольнительного удостоверения. Мы пользовались этим. «Душевно попросив» старшину дивизиона, который на нас смотрел уже как на без пяти минут офицеров, получали шашку из пирамиды и погуливали.

Однажды, возвращаясь с такой прогулки, я форсировал пролом в каменном заборе училища, опутанный колючей проволокой. Попал на задний двор, куда своими задними фасадами выходили конюшни батарей. Передними фасадами помещения их смыкались с крытым манежем. Через одну из конюшен, пересекая поперек манеж, я должен был выйти на плац училища, где мог уже чувствовать себя в безопасности.

Решительно войдя в конюшню, минуя дневального — салагу-первокурсника, отдавшего мне честь, — строевым шагом дошел до середины помещения, как вдруг открылась калитка из манежа и появился командир дивизиона полковник Мартынов. Завал! Но… он один.

— Смирно! — подаю команду и, подхватив левой рукой шашку, бегу навстречу командиру.

Докладываю, что за время моего «дежурства» в конюшне дивизиона происшествий не произошло. Лицо командира непроницаемо. Принял рапорт. Поздоровался за руку. Бросил: «Вольно!» — и пошел дальше.

Теперь я должен его сопровождать по всем конюшням — шаг сзади, шаг левее. Идет, оглядывая станки в конюшнях, — направо, налево. У меня бьются мысли: «Вдруг он уже принял доклад настоящего дежурного? Еще хуже, если не принял. Сейчас войдем в очередную конюшню… выскочит с докладом дежурный…»

Проходим дневального. Вижу: вместо двух верхних пуговиц на гимнастерке, как положено во время работы, у него расстегнуто три. «Цепляюсь за пуговицу» — начинаю «внушать порядок». Краем глаза вижу: командир вышел через заднюю калитку. Оборвав свое внушение на полуслове, подхватываю шашку и вихрем пролетаю конюшню, манеж, вылетаю на плац. Перехожу на спокойный шаг. С достоинством. Все будто бы…

Несколько дней томительного ожидания: «Когда же вызовет?..» Не вызвал.

* * *

Самыми красочными, самыми праздничными, несравнимыми даже с официальными праздниками были дни конно-спортивных праздников. В эти дни отменялись все хозработы, все занятия в классах и в поле, наряды были только в караул, внутренние дежурства и дневальства. Даже с гауптвахты, помнится, всех освобождали. Все обряжались в парадное. Украшался манеж, где совершалось действо.

В программу праздника, сколько помню, включали: сменную езду, вольтижировку, джигитовку, конно-батарейный выезд, художественную езду и конкур-иппик.

Сменная езда — езда нескольких десятков всадников, отличающаяся полной синхронностью, согласованностью при перемене аллюра, при перестроениях и изменении направлений езды.

Вольтижировка — выполнение комплекса гимнастических упражнений в строевом седле: стойка в седле, ножницы, соскок с коня и посадка, подхват предметов с земли, рубка лозы — все на полном скаку.

Конно-батарейная игра — вихревой выезд артиллерийской батареи или нескольких батарей, перестроение из походного порядка в боевой, не снижая скорости движения, занятие огневых позиций, готовность к открытию огня, беглый огонь. В батарее четыре расчета с орудиями. Каждый расчет — орудие, зарядный ящик, три пары коней, ездовой и шесть человек на конях.

Художественная езда — исполнение танцев на конях: вальс, падекатр, падеспань — одной-двумя парами. О конкур-иппике я уже упоминал.

Зрелище красивое, захватывающее.

Случались и накладки в этом зрелище: падение всадника во время джигитовки или вольтижировки, падение всадника и коня при выполнении конкура, попадание под колеса зарядного ящика или орудия во время конно-батарейного выезда. Бывало это крайне редко. Так нас насобачивали.

Впоследствии эта выучка многих из нас и подчиненных нам спасала от гибели.

* * *

Сдали государственные экзамены. Получили офицерское обмундирование, снаряжение. Ждем судьбы — приказа.

Подъем по тревоге. Торжественное построение в конференц-зале. Зачитывается приказ главкома артиллерии Красной Армии о присвоении каждому из нас звания лейтенанта или младшего лейтенанта в зависимости от того, по какому разряду окончил курс обучения. Зачитывается и приказ о назначении каждого в распоряжение командующего артиллерией такого-то фронта.

Каждый из названных шагает строевым шагом через всю длину конференц-зала по ковровой дорожке — от ковра, на котором построены выпускники, до ковра в противоположном конце зала. Там за столом — госкомиссия. Маршал Воронов вручает погоны и удостоверение, поздравляет. Поздравляет и начальник училища. Возвращение в строй тем же путем — маленькая фигурка новорожденного вышагивает свою офицерскую судьбу, начиная с ковровой дорожки этого огромного зала.

Скромный банкет в том же зале. Столы поставлены буквой «Т». За главным столом — начальник училища, его заместители: Шрейбер (барон), Волынский (князь), начальники циклов, кафедр, командиры обоих дивизионов. Ближе к головному столу — наши курсовые командиры батарей, взводов. Далее — мы, новоиспеченные, чистенькие, аккуратненькие, как из инкубатора. Надолго ли такие?.. И вообще — надолго ли?..

Сидим сплоченно, а расселись… по интересам — видно, кто с кем сдружился.

Подходит ко мне — статный, подтянутый — бывший командир бывшего нашего учебного взвода старший лейтенант Кремнев.

— Лейтенант Пугаев, — таким игривым баритончиком говорит, — вас просит к себе полковник Мартынов. — Двигай, Виля, — это уже театральным шепотком.

С сожалением покидаю свою компашку. Подхожу к головному столу, представляюсь.

— Садитесь, лейтенант, — приглашает Мартынов, — ну-с, поздравляю лейтенантом! Молодцом! Так к кому назначен? Так-с. Прекрасно. Генерал Казаков — славный начальник… О-о, и в казачью часть… Прекрасно. Ну-с… давайте выпьем, лейтенант, за солдатскую находчивость. И за вашу счастливую боевую судьбу.

Посмотрел так знакомо, пристально. Все-то он, старик, помнит, ничего не забыл — никаких наших «антраша», никаких сцен в конюшне.

На передовой

Август 1944 года

Значительная часть моих однокашников была направлена в конно-механизированную армейскую группу генерала И. А. Плиева.

Группа формировалась в районе города Фалешты в Молдавии в составе двух кавалерийских и одного механизированного корпусов и должна была действовать в полосе наступления 2-го Украинского фронта.

Миша Абаев попал в 6-й кавалерийский корпус. Вася Дорошенко и я — в 4-й гвардейский кубаноказачий корпус, только что переброшенный из Польши. Остальные растворились в этой группе, кто куда — не помню.

Незадолго до завершения Ясско-Кишиневской наступательной операции принял я командование противотанковой батареей 36-го полка 10-й гвардейской Кубанской казачьей дивизии. Само это назначение меня изрядно ошеломило. Готовился принимать взвод управления батареи или огневой взвод, а тут выяснилось, что в батарее не оказалось ни одного офицера. В только что минувших боях на 2-м Белорусском в Польше дивизия, полк, батарея понесли большие потери.

* * *

Представившись командиру полка, приняв батарею, так сказать, «по наличию», тут же в штабе полка получил приказ поддерживать 2-й эскадрон, которым командовал старший лейтенант Карданов.

Нашел эскадрон, занимавший исходные позиции в первом эшелоне полка. КПП Карданов выбрал на верхнем этаже двухэтажного домика с разрушенной крышей, бывшей конторе бывшего совхоза (судя по карте).

Под остатком ската крыши расположился со стереотрубой наблюдатель. Сам командир эскадрона в кубанке, черкеске, сапогах, при маузере и сабле возлежал на никелированной кровати, покрытой двумя-тремя перинами. Над головой его к стене был подвешен… клистирный сосуд со шлангом. Щелкнув каблуками, вытянувшись «смирно», как учили в ЛАУ, я доложил ему, что прибыл для поддержки.

— А… новай антыллирист к нам прибыл… савсем новай! — чуть приподнявшись, сменив позу на «полулежа», зычно отреагировал Карданов. — Ахмэд! Карту мнэ! Иди ка мнэ, дарагой, смотри: ют так — он, а вот так — мы распалагаемся. Паласа наступления эскадрона — вот и вот, — указал спичкой разграничительные линии полосы, огневые средства немцев, танкоопасное направление. — Атака — четыре-нол-нол. Вапросы? Нэт? Добрэ. Будэм ваэват вмэстэ.

Вскочил с кровати, пружинисто прошелся. Сдвинул кубанку на затылок.

— Нэ ваивал эсчо?..

— Воевал. В воздухе, товарищ старший лейтенант.

— Вай! Лотшик бил?! Харашо. Тэпер литай — паспивай за эскадроном. Паспеишь, вавремя из пушек врэжышь — джыгыт будэш!.. Ахмэд, давай крэстыт будэм антыллириста. Парадык такой, — пояснил мне серьезно.

Ахмед — коновод, как я понял, — нацедил из краника клистирного прибора в три кружки.

— Миня звать Айзик. А тэбя?.. Ага… красивый имя. Будь здоров, Вы… Выля! Так? Будь здоров!

Чтоб показать, что я — бывалый, хлопнул всю кружку… этой гадости. Впервые в жизни. И… «аверкиль», как говорят флотские. Очень скоро меня сморило, развезло. Карданов дал мне поспать пару часов.

В полночь, сопровождаемый Ахмедом, я был на КПП батареи.

* * *

В первом бою батареи под моим командованием я изрядно оконфузился. Стыдно вспоминать.

Первая в моей жизни танковая атака…

Группа тяжелых «тигров», 8–9 машин, фронтально атаковала боевые порядки полка. Начало атаки воспринял я совершенно спокойно: ничего особенного — идут, грохочут, открыв огонь с ходу с большой дистанции. А пушки мои — в земле до стволов и замаскированы. Как на полигоне. А меня учили: подпускай на 500–600 м и открывай огонь. Хорошо учили: на полигоне я их щелкал как орехи, на «отлично». Правда, то были макеты из досок. И они, макеты, не стреляли.

Все в порядке. Подпустил, подал команду отработанным голосом, мужественно. Трассирующий след первого снаряда прочертился прямо к ведущему «тигру». Взрыв почти закрыл лобовую часть танка.

А он… продолжает идти. Второй снаряд — прямо в лобовую броню! Тут же третий и четвертый с интервалами в секунды — прямые попадания еще в две машины. И донеслись какие-то завывающие звуки… трассы показали рикошетирование вверх вбок.

А танки, набирая скорость, с грохотом приближались. Срывая голос, в отчаянии подаю очередную команду… Когда вижу очередные рикошеты, отчаяние, животный ужас охватывает меня! Я же бессилен против этих чудовищ!!! Приткнулся головой к брустверу, обхватил каску руками… Что-то вопил… Кажется: «Мама!.. Мама!» и «Боже ж ты мой!», наверное.

Атака была отбита. И батарейцы мои вели себя молодцом, и, главное, сосед слева (такая же батарея иптаб) сумел поджечь два или три танка, прошив им бортовую броню, перебив ходовую часть. Остальные развернулись вспять.

Эта атака снилась мне потом долгие годы.

* * *

Батарея, на мое счастье, понесла минимальные потери: четверо получили легкие ранения, у одного орудия было повреждено колесо. Сержанту и троим солдатам оказали помощь в санэскадроне.

Командиры взводов и орудийных расчетов, пушкари вели себя достойно. И здесь я впервые познал, насколько добра, широка душа русского солдата. Сколько природного такта в характере простого человека от сохи, от станка. Никто никогда впоследствии не упрекнул меня, даже намеком, моим позорищем! Даже зэки из 2-го огневого взвода.

Весьма поучителен был этот жестокий урок.

* * *

Августовским вечером 1944 года первым в полку эскадрон Карданова, который моя батарея должна была поддерживать, сопровождая огнем и колесами, вплавь форсировал Прут. Батарее надо было разведать берега, крутизну, грунт, скорость течения, подготовить плавсредства для переправы людей и техники. Худо-бедно, но к рассвету батарея, форсировав Прут, заняла огневые позиции. Тут я лишний раз убедился, что казачки — бо-о-льшие «мастера» окапываться: главное, чтобы кубанку не было видно, а зад — наружу. Кони в лесочке с коноводами, а кубанцы харчатся уже раздобытой бараниной и виноградом.

— Айзик, нас же фриц сразу сбросит в Прут с такой обороны! — заметил я.

— Ва-первых, фрыца нет, а мамалыжныки драпанулы. Ва-втарых, ты с пушками здэс, пулемэты со мной — хрэн нас и фрыц вазмот. Я сыдэть здэс нэ сабираюс. Мне нада в Яссу или в это… Букарэст! — заявил Карданов.

В этом случае Айзик оказался прав: засиживаться дело не давало. Надо было закрепить освобождение Бессарабии. Из района форсирования, юго-западнее Фалешт, казаки рванулись рейдом по тылам 4-й румынской армии.

* * *

А перед этим рейдом я успел получить хороший втык от командира полка. Оказывается, в то время, когда я разведывал переправу, он вызывал к себе всех командиров подразделений для отдачи приказа на форсирование… Переправившись с 3-м эскадроном на правый берег, Хабишвили затребовал меня к себе. Похлопывая по голенищу сапога плетью, вперил в меня «пламенный взор».

— Гдэ был в 23-нол-нол?!

— Разведывал берега и реку для переправы, товарищ подполковник!

— Анархыст! Пачиму не явылся на КП?! Пачиму сам разведку делал?! Я тебя арэстую, анархыста! Пад арэст его… на 10… нэт, на 15 суток!

Изобразили арест: отобрали пистолет, саблю, приказали сидеть в румынском блиндаже. Часа 3–4 посидел, поел (старшина принес обильную пищу) и поспал хорошо. Еще можно было бы кемарнуть, однако ворвался Лукша, волоча мое снаряжение.

— Приказано выступать на город Роман, комбат! Батя вызывает к себе, приказ будет отдавать на марш…

Рысь, галоп, рысь, галоп — рвем коммуникации фрицев и мамалыжников, не успевших убраться от Прута за Сирет. Крошим отдельные разрозненные подразделения и части, драпающие из Бессарабии. Между Яссами и Романом — незабываемая картина побоища. На слегка всхолмленной равнине массы мечущихся румын. Казачьи атакующие лавы рассекают их на части, группы, группки. И рубят, рубят, рубят…

Батарея мчит с одного участка на другой без всякого кавалерийского прикрытия — вопреки всем уставам. То и дело лихо разворачиваемся и, не подкапывая сошников у орудий, открываем ураганный огонь по механизированным и пехотным группам, прорывающимся из-под кавалерийской мясорубки, прямой наводкой.

Кровь стынет, как вспомнишь…

Кровь стынет сейчас. Тогда не было продыха для раздумий. Задача подавить врага. И все.

Ко времени истечения срока моего ареста, определенного командиром полка, и река Прут, и река Сирет остались позади. Форсировали мы их с ходу. «Даешь Бухарест!» — взвихрялись кличем казачьи лавы.

За бои по завершению разгрома частей 4-й румынский армии многие батарейцы были награждены орденами и медалями. Мне был вручен орден Отечественной войны I степени и присвоено звание старшего лейтенанта.

Из фронтового фольклора тех дней: «Русские за Прут, немец за Серет!» — «стилизация», так сказать.

* * *

Путь на Бухарест — отдельные, скоротечные бои — молниеносен. Передовые части нашей армии влетели на освещенные улицы столицы Траяску Марэ Романиа (Великой Румынии). Бухарест уже контролировался рабочими отрядами. Так мы стали участниками «народно-демократической революции румынского народа» против фашистской диктатуры Антонеску. Революционерами стали.

Король Михай заявил о выходе Румынии из войны немногим раньше, а потом объявил войну Германии. «Молодец! Хотя и король! — отреагировали казачки. — Только на кой хрен нам такие союзники?! Играли, плясали бы себе…»

Довольно скоро сомнения эти подтвердились. Немцы, быстро установив участок фронта, на котором занимали боевые порядки румынские части, наносили удар именно по ним. И не ошиблись.

Впечатления от румын того времени: народ донельзя бедный, забитый, добродушный и… чрезвычайно музыкальный.

* * *

Петр Лещенко — знаменитый Лещенко, пластинками которого заслушивались до войны, — давал концерт в своей ресторации для армии-освободительницы (так значилось на афишах) в Бухаресте. Он и его Верочка исполняли песни и собственные, и из репертуара Вертинского. Славный был концерт!

— «Я тоскую по Родине, по родной стороне своей!..» — с душою пел Лещенко.

— По какой Родине вы тоскуете, господин Лещенко?! — раздался ехидный голос чумазого воина-танкиста, поднявшегося из публики.

Лещенко чуточку замялся, но… продолжил.

Это ему припомнили, видимо, ресторацию, которую он завел в Одессе на территории Транснистрии (так назвали Одесскую и часть Николаевской области, подаренную Гитлером генералу Антонеску) во время оккупации.

Из румынских же впечатлений. Где-то западнее города Бакэу в предгорье Восточных Карпат в чашеобразной долинке между холмами немцы согнали несколько цыганских таборов и расстреляли всех, от мала до велика, из пулеметов, установленных на окружающих холмах.

— Зачем было нужно это бессмысленное убийство? — едва сдерживаясь, чтобы не «распатронить» гладкого бугая — пленного унтер-офицера СС, спросил я.

— Это было необходимо, господин обер-лейтенант, и для нас… и для вас! — отчеканил гад. — Потому как цыгане — Untermenschen (недочеловеки) и шпионы. Бродя через линию фронта туда-сюда, они вам рассказывают о том, что делаем мы, а нам — о вас…

Обращение с военнопленными у нас было нормальным, как и требовалось. В этом же случае я сомневаюсь, что та группа эсэсовцев была доставлена казачьим конвоем до сборного пункта.

Сентябрь 1944 года

Молниеносен был наш бросок через Румынию — недель за пять вдоль и поперек. Даже на карте маршрут смотрится как зигзаг молнии: с севера на юг, с юга на северо-запад.

Быстрота продвижения частей привела к резкому отставанию тыловых подразделений, призванных кормить-поить нас и снабжать боеприпасами. Боеприпасы приходилось экономить, а солдатам переходить на подножный корм — питаться тем, что бог послал, что добыл расторопный старшина. Позже в Венгрии это называлось «перейти на аттестат Хорти» (был такой адмирал-правитель Венгрии того времени). Дорошенко наш проявил себя тогда как блестящий фуражир, снабженец. Умудрялся как-то заготавливать даже «консервы» в бочках впрок. Огневики же, экономя боеприпасы, прихватили пару трофейных «гертруд» — немецких противотанковых пушек с зарядными ящиками. Пустили в ход запасную упряжь (опять Дорошенко!), использовали трофейных и реквизированных коней.

Начальник штаба полка, майор Цимбалист, недолюбливавший меня и мало смысливший в наших артиллерийских заботах, как-то на ходу бросил неодобрительно:

— Ты что это, старший лейтенант, дивизион формируешь на базе своей батареи?

— Хотелось бы… полк сформировать, товарищ майор. Очень хочется командиром полка побыть!

— Так за чем же дело, нахаленок?..

— Людей и коней не хватает.

Тяжко было преодолевать Южные Карпаты. Туго пришлось. И тут, когда уже скатывались мы по северным склонам этих гор, готовясь форсировать реку Олта, я выбыл из строя.

Полк был на марше. Батарея шла за 4-м эскадроном. Ходко шли. И тут на повороте дороги, оглянувшись, я заметил отставание четвертого, пятого и шестого орудий. Покинув голову батарейной колонны, попятил коня на обочину дороги, привстал в стременах и подал команду: «Че-ет-вертое орудие! Ши-и-ре шаг!..»

И все. Под Арлекином грохнуло. Пламя из-под коня… Гул… Перезвоны… Мрак.

Арлекин спас мне жизнь ценою своей. Не забуду этого золотистого красавца, доставшегося мне в бою…

А было это так.

В Трансильвании — между Восточными и Южными Карпатами — череда скоротечных встречных боев. Во время одной из таких перипетий наш полк был атакован на марше венгерскими гусарами. Левый фланг 3-го эскадрона, развертывавшегося в контратакующую лаву, был смят гусарами. Батарея успела развернуться в боевой порядок, но орудия были направлены на основную массу атакующих. Левый фланг батареи, ввиду быстрого отхода 3-го эскадрона, оказался открытым. Большая группа гусар прорвалась к нашим орудиям, открывшим огонь по основной массе атакующих, гораздо правее этой прорвавшейся группы. Вынужденные прекратить огонь из орудий, мы стали отбиваться гранатами, огнем из автоматов и карабинов.

Ротмистр на рыжем рослом коне, рубанув одного из моих солдат, маневрируя между орудиями — артиллеристы увертывались, отстреливаясь и прячась то за щитами, то между станин пушек, — устремился ко мне, подняв палаш…

И тут я его из «шмайссера»… Он хрипло позвал коня: «Арлекино!.. Арлекино!..» — и сник.

Раненых — своих и чужих — и ротмистра этого, отбив атаку, отправили в санэскадрон. Коня — теперь я знал его кличку — в ветэскадрон.

Майор Цимбалист пытался присвоить Арлекина, увидав его в ветэскадроне. Потом старался совратить меня на обмен, когда ветеринары вернули коня в строй, подлечив. Я не уступил, поддержанный всеми офицерами и командиром полка.

Славный был конь — послушен поводу, шенкелю, шлюзам и все понимал, чувствовал обстановку, применяясь к ней. Умница и красавец!

…И вот Арлекина нет. Изуродовало его страшно, как мне потом рассказали. Все осколки мины, кроме тех трех-четырех, которые попали мне в голени и срезали каблук правого сапога, принял конь в свой живот и ноги.

Очнулся в фурманке, набитой сеном. Лежу на бурке, расстеленной на сене: под левой полусогнутой ногой — седло. Ноги болят, особенно левая. Голова шумит, болит. Тошнота.

Слева, вдоль тела — сабля. Справа — автомат. На животе в кобуре пистолет. Такой вот весь снаряженный и вооруженный.

Впереди — спина ездового. Справа рядом с повозкой едет коновод мой (ординарец) Петро Власенко. Повод бросил на переднюю луку. Левая нога в стремени, правую перекинул, согнув в колене, вперед луки седла. Кубанка сдвинута почти на нос. Руки накрест лежат на луке. Усы опустились. Взгляд задумчив. Смотрит… в Европу.

Я повернул голову к нему, легонько свистнул. Петро дернулся в седле, качнулся. Перебросил правую ногу на место, в стремя. Воззрился. Улыбка — от уха до уха.

— Гей! — заорал оглушительно. — Хлопцы! Комбат в соби прийшов! — И — наметом — вперед, крича на ходу: — Комбат! Комбат тама… прийшов в соби! Комбат тама… живий! Лукша! Эта… к комбату давайть!

Ездовой, обернувшись, улыбается во весь рот. Михай Радулеску. Славный парень. Тезка короля. Молдаванин.

В колонне батареи шум, выкрики. Несколько человек, «верхи», сгрудились около фурманки. Толкутся, улыбаются, смеются.

Пробивается через эту толчею Лукша, взмахивая плетью для острастки. Смеется заливисто:

— Геть по местам, славяне! Геть, вам говорят! По ме-е-стам! — Пристраивает коня слева от повозки. Гарцуя, смотрит на меня лучисто: — Жив, Виля?! Во, молодцом! — и докладывает: — Товарищ гвардии старший лейтенант, батарею пока что принял! Батарея находится на марше. Все в порядке.

* * *

Хабишвили приказал разведать местонахождение санбата и под охраной отправить меня туда. Мы с санинструктором пытались его убедить, что это ни к чему: ранения-то легкие.

Обстановка внесла поправку в приказ «бати». Когда колонна полка стекалась по склону в чашеобразную низину (там виднелась какая-то деревня), с противоположного края чаши, из кукурузы, грохнуло несколько орудийных выстрелов. Колонна, рассыпаясь, рванулась вперед. Послышались протяжные команды, развертывающие походный порядок в боевой. И мы помчались вскачь. Влетев в деревню, повозка вдруг остановилась. Послышались какие-то хлесткие удары у передка фурманки. Впереди, удаляясь, затихал топот копыт, слышались редкие выстрелы, грохнули две-три очереди беглого огня моих пушек. Тишина.

Превозмогая боль в колене, приподнялся, огляделся. Окраина деревни. Справа, поближе, и слева — порядок домов, уходящий вперед, вдоль дороги. Вокруг ни души. Значит, Радулеску обрубил постромки и… ускакал на паре гнедых. Да… тоскливо.

Перевернулся на живот. Когда нога немного поутихла, развернулся головой к фронту. На седло положил автомат. Рядом — пистолет и две обнаруженные в сене фанаты. Занял круговую оборону. Ох, как нелепо… тоскливо. Часа полтора-два держал так оборону…

Наконец-то, наконец прискакал Коротыцин с несколькими батарейцами. Чуть было не встретил я их автоматными очередями. Хорошо, что вовремя рассмотрел кубанки, черкески.

Узнал от них, что обстреляли нашу колонну артиллерийские самоходки «пантеры» и «фердинанды», блокировавшие дорогу с небольшой группой автоматчиков. Наша батарея сожгла две самоходки, остальные ретировались по неубранному кукурузному полю. Тяжело ранен мой Власенко. Вместе с лошадьми исчез Радулеску.

Утром следующего дня меня и Власенко отвезли в санбат.

* * *

Петю — славного малого, верного моего ординарца, — не задерживая, переправили из медсанбата в госпиталь. У него разворочено правое плечо, оторвана кисть правой руки. У меня — пустяки: три осколочка вынули еще в санэскадроне. Только колено было деформировано: опрокинутый взрывом мины Арлекин придавил крупом.

Через несколько дней, воспользовавшись отводом дивизии на отдых, батарейцы навестили меня, приволокли тьму копченой колбасы и вина. Все это разложили по всей койке. Славян моих турнули силами комендантского взвода, охраняющего медсанбат. Продукты реквизировали. Но — главное — мы договорились, как меня… выкрасть из этого заведения.

Через неделю явился мой старшина, весь из себя представительный: крупный, осанистый, на голове кубанка, более смахивающая на генеральскую папаху, под буркой старшинских погон не видно. Небрежно представившись дежурному:

— Дорошенко (не упомянув звания)! Я — к своему раненому офицеру. — Властно глянув, не спрашивая разрешения, прошел ко мне в палату. — Собирайсь, комбат! 3 палочкую дойдэшь? По коридору до лисницы, наливо на балкон, там вожжи навязаны. У конце парковой дорози стоит тачанка, там хлопцы ждуть. А я тут побалакаю, отхид прикрою.

Сценка из водевиля разыгралась. Пока Дорошенко распинался, туманил голову дежурному, я спустился с балкона, зажав подбородком палочку, заимствованную у соседа (костыли оставил у койки). Доковылял уже до тачанки, укрытой в кустах, у выхода из парка, когда услышал крики и, оглянувшись, увидел погоню. Двое в белых халатах, махая руками и крича, бежали ко мне. За ними — несколько солдат.

Трое батарейцев подхватили, ввалили меня в тачанку, и… дай бог ноги… рванули мы на оперативный простор. Вскоре, идя хорошим карьером, нас догнал Дорошенко.

Начало октября 1944 года

Вот я и в родной батарее! Так боялся отстать от нее, залежавшись в санбате. Старшина обмундировал. Оружие — здесь. Только документы личные в медсанбате. На второй-третий день вызвали комбата в штаб полка.

Поехал… и. о. комбата Лукша. Очень скоро возвратился.

— Тебя вызывают, — доложил сокрушенно.

— Что, разнюхали, засекли?

— Ну-у! И «батя», и Цимбалист, и «Смерш» знают. Давай, с Богом! Ты там скажи…

— А-а… Бог не выдаст, свинья не съест!

Шел к штабу на галопе (оказалось, так даже легче, чем на рыси). Больше всего беспокоило, как встретит начальство: на коне или спешенным. Если спешенным, то мне самому придется спешиваться, да на виду… Это хуже.

Слава Богу, Хабишвили, Цимбалист и командир эскадрона Филонов были в седлах. Филонов, козырнув, уже было отъезжал, но, заметив меня, задержался.

Лихо оседлав коня, нарочно картинно, доложил командиру полка о прибытии в часть. Цимбалист смотрел ехидно. Филонов широко улыбался. «Батя», выслушав доклад, взъярился:

— Вах! «Прибыл для прахажденья…» Когда прибыл?! Пачиму прибыл?! Нэ прибыл, а быжал, панымаешь… 3 госпытал быжал! Нэ спрасыл, быжал…

— Товарищ полковник, — вступился Филонов, — он же нормально на коне сидит…

— Нормально? — чуть остывая, оглядывая меня, спросил Хабишвили. — А эта што (указал плеткой на притороченную палочку)?

— У него и документы остались в санбате! — поспешно доложил начальник штаба. — «Смерш» говорит…

— «Смэрш» гаварит, «Смэрш» гаварит!.. — раздраженно бросил «батя». — Иму не гаварить, а шпыонов лавит нада. А этат — шпыон?! Этат — антыллирист. Хароший антыллирист! Я правильно гаварю, Филона-Милона? — обратился он к командиру эскадрона.

— Так точно, товарищ полковник! — радостно подтвердил Филонов.

— А ты, начштаб, пашли за дакументам в санбат. Пусть атдадут. Прыбыл чалавэк в част — значит, парадык. Паэхаль, антыллирист, в твой батарэй. Филона-Милона, паэхалы вмэсте — пасмотрим парадык в батарэй.

Все. Пронесло. Пошли на рысях в расположение батареи. По дороге шел разговор деловой — о прибытии нового пополнения.

Очень ко времени удрал я из медсанбата — прямо к пополнению.

Пробуравив строй новичков, набрали людей для огневых взводов, взводов управления и боепитания. Дорошенко, построив их, чтобы вести в батарею, вдруг вспомнил: коновода-то мне не подобрали. Я вернулся к строю пополнения.

Направился прямо к человеку, которого заметил еще раньше. Колоритная внешность: загорелое, продубленное лицо, нос с легкой горбинкой, резкие складки от крыльев носа, черные усы, агатовые угрюмые глаза под густыми бровями. Высокий, слегка сутулится. Только вот погоны с пехотной окантовкой и… старый уже — далеко за 30, поди. Пока я шерстил новичков, он все время смотрел на меня. Если же я взглядывал на него, глаза его приобретали выражение безразличия.

Подошел к этому «Челкашу».

— Какой ВУС?

— Черный, гражданин начальник.

— Я вас спрашиваю не об усах, а о военно-учебной специальности. И, пожалуйста, не гражданин начальник, а товарищ старший лейтенант.

— Урка. «Медвежатник» я. Это значит…

— Знаю. Спец по сейфам, значит.

— Ага… извиняюсь, спец.

— Не ага, а так точно. Ваша фамилия, имя, отчество?

— Гвоздь.

— Не понял. Гвоздев, Гвозденко, что ли?

— Не-е… никак нет. Гвоздь, извиняюсь. Александр Сергеевич. Как Пушкин.

— С лошадьми дело имели, Александр Сергеевич?

— Я, товарищ старший лейтенант, со всем дело имел.

— В каких частях воевали?

— На лесоповале, за Уралом и… в штрафбате.

— Ранения?

— В ляжку. Осколком.

— Коноводом при мне будете.

— А коновод — это что, товарищ старший лейтенант?

— Ординарцем. И за конями — своим и моим — ухаживать…

— Это значит — «шестеркой»?..

— Нет. Рядом со мною воевать.

Так появился у меня Саша Гвоздь — верный товарищ, помощник и… опекун, хранитель.

Ко времени нашей встречи, тридцати двух лет от роду (я значительно ошибся в оценке его возраста), Гвоздь был высококвалифицированным «медвежатником», имел ряд отсидок. А сумма сроков с добавками составляла, по его словам, на пять лет больше, чем он прожил на земле.

При сугубо материалистическом восприятии жизни Саша таскал в сидоре Бабеля, Багрицкого, Пушкина. Утверждал, что Пушкин — «наш, одессит, наездами бывавший в Ленинграде. И то зря — там его застрелил один французский фраер. Из-за бабы все».

Забота его о моем фронтовом быте была безгранична. Хавиры при занятии деревень, городов он засталбливал лучшие, опережая полковых квартирьеров. Мастерски добывал харч даже при боях в окружении. Быстро заметив мое равнодушие к трофейным шмоткам, добывал для меня книги (без особого отбора) и… пистолеты разных систем. Спать устраивался всегда при входе в помещение, будь то блиндаж или шикарная квартира.

* * *

Одно время поварил в батарее однофамилец великого кобзаря — бывший шеф-повар одного из киевских ресторанов. Миколу сослал для исправления на передний край командир дивизии полковник Рева.

Харчиться на нашу полевую кухню заглядывали часто: и «батя», и офицеры штаба полка. Один из них — явный стукач, как установил наблюдательный Гвоздь, — доставил мне своими доносами немало неприятностей.

Отвадил этого типа от нашей кухни Саша.

— А что, кухмистер, — равнодушно, но достаточно громко, чтобы слышал нежеланный гость, вопросил Саша, — водицу-то для кухни брав опьять у том ставке, идэ дохлые фрицы плавають?..

— А идэ ж що? — бодро подтвердил Шевченко. — До Дунаю далэко, до Днипра еще дальще…

Тут же гостя вывернуло наизнанку. Только мы его и видели.

Действительно, несколько дней, что мы были в короткой обороне, единственным источником воды служил небольшой пруд у фольварка в тылу батареи. В первый же день, продвинувшись за фольварк, мы убрали с береговой кромки труп немца, голова и рука которого находились в воде.

Батарея, как правило, придавалась эскадрону, выполнявшему основную задачу в наступательном бою. Чаще всего эта задача ставилась перед вторым эскадроном Карданова или первым Филонова.

Филонов и Карданов были противоположны друг другу, но оба чрезвычайно храбры. Это свойство доминировало в характере многих казачьих офицеров. Однако тактическим умом отличались далеко не все.

Выполняя поставленную боевую задачу, Айзик ломил вперед, не оглядываясь на фланги, не щадя жизни своей и… казачков своих. Сгусток безумной отваги. Джигит! Стройный, с осиной талией осетин. Огневой танцор. Ростом выше большинства казаков эскадрона. В атаке — всегда впереди всех. Из атаки часто выносили его на бурке. К концу войны имел четырнадцать ранений. С 1942-го до мая 1945 года через его эскадрон прошло личного состава столько же, сколько через полк (четыре эскадрона)!

Ваня Филонов — спокойный. Этот не ломил, не обдумав своих действий. Умел беречь жизнь людей. И ростом, и возрастом (около 30 лет) — под стать Айзику. Только русоволосый, с рыжинкой, и не такой фигуристый.

Первое время я был безмерно увлечен Кардановым. Заметив это, командир полка бросал батарею на поддержку его эскадрона, в самое пекло. Отсюда — ордена, медали за подвиги конников и артиллеристов. Отсюда же — большие потери людей. Где — по советам Филонова и Дорошенко, а где — и своей головой, начал я постигать науку умного ведения боя, рационального расходования сил и средств, достижения цели с наименьшими потерями.

Перекресток в Ньиредьхазе

Октябрь 1944 года

После штурма и взятия города Орадя на румыно-венгерской границе наш корпус развернули фронтом на север и двинули на Дебрецен. Здесь, в боях за юго-западную окраину города, я впервые увидел схватку наших казаков с немецким кавалерийским полком СС. «И быть сеча велика…» Эсэсовцев раскрошили.

Взяв Дебрецен, кубаноказачий и танковый корпуса штурмовали город Ньиредьхазу.

Уличные бои… не приведи, Господь! Один из перекрестков улиц был надежно перекрыт самоходными артиллерийскими установками немцев. И никак было не достать их моим пушкам. Я их просто не видел! Бьют по нашим конникам, пытающимся проскочить этот чертов перекресток, жгут наши танки, а откуда — не вижу, хотя сменил уже два-три наблюдательных пункта. Наконец уже с четвертого или пятого НП через оконный проем третьего этажа полуразрушенного дома увидел: на перекресток, обходя наши горящие танки, вышел наш очередной «Т-34», тут же ударили по нему две самоходки. Дульный тормоз одной выглядывал из тоннельного входа под домом напротив, ствол другой пыхнул в полумраке первого этажа полуразрушенного дома по диагонали слева за перекрестком.

Одна из САУ промахнулась, другая врезала по тракам гусеницы. «Тридцатьчетверка» крутанулась на выезде на перекресток, подставив корму. Тут же в моторную группу ее вошел третий снаряд. Как огромный спичечный коробок вспыхнул! Тут же откинулась крышка люка башни. Появился командир машины, выскочил почти по пояс… И задергался, заметался, что-то его удерживало там, в люке… А, черт возьми — провод ларингофонного переговорного устройства держал его, как на привязи! А он не догадался сбросить с головы танкошлем. Неопытный, видно. Двое из экипажа, вынырнув из-под машины, уже заскочили в дверной проем близстоящего дома, а этот… дернулся еще пару раз и скрылся в пламени и дыму. Грохнул взрыв (боезапас рванул в танке), и башню подбросило на высоту третьего этажа, на котором я находился.

— Ну, я вам сейчас! — вырвалось у меня.

Вызвав по телефону Дрозда (его взвод был расположен ближе к моему НП и более удобно для задуманного маневра), приказал переместить орудия к дому, в котором я находился. По дворам через проломы пушки вкатили во двор дома. Через окна первого этажа не видно было первую самоходку. Из окна второго — плохо видно правую. Решил: по правой бить с первого этажа, по левой — со второго.

Разместив пушку на первом этаже, почти напротив тоннельного укрытия немцев, второе орудие чуть не на руках с помощью пехотинцев затащили на второй этаж. Дрозд остался при первом орудии, я — при втором.

Договорились: с первого этажа открывают огонь тут же после выстрела со второго.

Если бы фрицы заметили наши приготовления, то описывать это не пришлось бы. Калибр орудий их «фердинандов» был куда как крупнее.

Наводчик второго орудия занял свое место, закрутил маховички поворотно-подъемного механизма. Бить надо было точно, очень точно — чтобы с первого раза…

— Дай я! — не выдержав, оттеснил я наводчика от панорамы (прицела).

Повел перекрестием панорамы по широкому темному проему на первом этаже того дома… Едва угадывался срез дульного тормоза… Значит, чуть левее и чуть-чуть выше… чтобы по более слабой броне, прикрывающей верх самоходки.

— Кумулятивный! — тихо скомандовал я. — Дзынь! — звякнул замок пушки. Нащупал рычаг спуска. — Огонь! — скомандовал сам себе и нажал спуск.

Панорама — не спас и резиновый наглазник — резко ударила меня в глаз, так что я шмякнулся на пол. Левое колесо пушки едва не накатилось на ногу, радужные круги в глазах… Вскочив, рванулся к окну. Ни черта не вижу! Круги расплываются…

— Кранты «фердинанду»! — кричит кто-то.

— Накрылся!..

Внизу под нами — выстрел… два… три. Поднырнув под ствол своей откатившейся пушки, зажав ладонью подбитый глаз, я подбежал к правому окну. Ай молодец наводчик Серега («в миру» — Артист)! Он не только врезал в другую самоходку, но для верности и завалил ее той частью дома, что возвышалась над «Фердинандом». Грохнули подряд два мощных взрыва. Из окон посыпались остатки стекол, разлетелась рама, выбитая кирпичом. Из-под руин тех двух домов валил черный дым, вырывались языки пламени: рванули боекомплекты самоходок.

— Что же ты, скокарь, м…, сошники не закрепил? Гуляет у тебя орудие по всему дому! Без глаза мог меня оставить! — обрушился я на командира орудия, зажимая саднящий глаз.

— Виноват, старший лейтенант. Да мы вот балки под сошники подсували…

— Под задницу себе подсувай такие балки! — сказал я, отпихивая ногой небольшой обломок балки. — А вы, хлопцы, хорошо сработали! Молодцы, гвардейцы! Приготовиться к смене позиции.

На улице лязгали гусеницы, изредка били танковые пушки. Подошел к окну. Через перекресток к центру города проходили танки. По обеим сторонам улицы цепочками шли на рыси казаки.

Сбежал на первый этаж. Пушкари перекуривали. Артист лежал между станинами орудия, положив голову на снарядный ящик, и уже чего-то травил под хохот расчета. Дрозд сидел на подоконнике спиной к улице, снисходительно слушая «баланду».

— Выходит, Артист, ты в Ростове и на Кавказе всех баб…

— Виктор! — обратился я к нему. — Слезай с окна, нечего подставляться. Быстренько готовь взвод к смене огневых — вперед по этой улице. Здесь дело сделано. Сергей, снайпер, молодец! Все — молодцы! Отлично действовали! Vorwarts! (Вперед!)

— Сделаем, товарищ старший лейтенант. А чего это с глазом?.. Эк, разнесло…

— Для симметрии, Виктор. Второе орудие плохо закрепили в сошниках, откатилось…

— Ну, я этому скокарю…

— Хватит, Витя. Я ему уже… За двух «фердинандов» и глаза не жалко. Вперед!

За бои в Ньиредьхазе, за сожженные самоходки всех «солистов» — к наградам! Меня — к ордену Красного Знамени.

В разгар столь удачных для нас боев конно-механизированная группа была рассечена контрударами немцев на две.

Оставив Ньиредьхазу, наш и танковый корпуса втянулись в тяжелые бои за выход из окружения. Спустя неделю прорвались к своим.

После частичной переформировки, получения пополнения нашу военно-механизированную группу, преобразованную в 1-ю Гвардейскую (кмг), перебросили на юго-запад, в район города Сольнок.

«Даешь Будапешт!»

Ноябрь 1944 года

Вблизи понтонной переправы через реку Кёрёш на взгорке всадник в белой черкеске на белом коне. Встав в стременах, бросив повод на луку седла, потрясая кулаком вскинутой правой руки, плетью, зажатой в левой, показывает на тот берег. Зычно призывает:

— Казачки! Вперед! Вперед! Немец уходит! Немец уходит!

То был генерал Исса Плиев, командующий армейской группой.

Форсировав реку, удачно избежав при этом потерь от бомбовых ударов, мы пошли в рейд, рассекая коммуникации немецких и венгерских войск, отходящих на запад из Трансильвании.

Казаки изрядно покромсали пехоту и кавалерию противника, а мы пожгли много боевой техники: танков, бронетранспортеров. Батарее часто приходилось действовать без кавалерийского или пехотного прикрытия. За отвагу в этих боях Карданова и моего командира первого орудия Хамдамова представили к званию Героя. Многих батарейцев наградили орденами и медалями. Меня — третьим орденом Красного Знамени и званием капитана.

Вышли из рейда удачно, с минимальными потерями. Убитых в батарее не было, раненых — несколько человек.

Отвели нас в ближайшие тылы 2-го Украинского фронта на пополнение и отдых.

Казачки расслабились: отъедались, отсыпались, гуляли. Тут (как и потом западнее) все чаще начали встречаться хранилища венгерских вин, окороков и колбас.

В складах, где винные бочки были уложены в четыре-пять рядов, казаки бродили чуть не по колено в вине. Считалось негигиеничным утолять жажду из уже пробитого отверстия. Посему каждый жаждущий пробивал из пистолета или карабина свою, индивидуальную дырку.

Однако никаких ЧП в подразделениях не наблюдалось. В общем-то славяне вели себя пристойно. И отдыха того выпало нам совсем-то немного. Дней через пять ночная тревога! Построение в походную колонну, и — «Ма-а-рш! Ма-а-рш!»

Возвращались форсированным маршем в Сольнок. Часа два под утро артиллерия, танки, авиация наши долбили оборону немцев. Нас пока держали в резерве.

Спозаранку наша конно-механизированная группа была брошена в созданный прорыв. Немцы попытались прикрыть брешь, нанося контрудар с северо-запада. И здесь батарейцы проявили себя молодцом — прямой наводкой расстреляли атакующую группу танков и мотопехоты. Нам объявили, что многих представили к наградам. Меня — к ордену Красного Знамени.

Далее все разыгрывалось не по обычному сценарию. Вместо того чтобы, развернув наши атакующие дивизии на глубине обороны немцев в 30–50 км для удара по тылам на юг и на север, мы… пошли, пошли и пошли, все более удаляясь от линии фронта на северо-запад.

Впервые, намного опережая ход событий на 2-м Украинском фронте, прозвучал призыв «Даешь Будапешт!».

Севернее города Сольнок удачно форсировали реки Тису и Задьва. Взяли городок Абонь западнее Сольнока и — дальше на северо-запад к Будапешту. При форсировании Тисы и Задьвы нам повезло: долговременные оборонительные сооружения врага еще не были завершены. Куда как труднее пришлось частям, двинувшимся по нашей стезе через две-три недели. Им пришлось взламывать эти укрепления.

Брали еще городишки, местечки, по пути к основной цели сметая гарнизоны и части резерва группы армий «Юг». Сообщений Совинформбюро об этом не было. О занятых нами городах не сообщалось по очевидной причине: мы их проскакивали, не задерживаясь. Рвались к Будапешту. В нашу задачу не входило закрепление в этих населенных пунктах. Закрепляться должны были части, которые, как мы полагали, будут продвигаться за нами вслед.

Однако… однако… дверка прорыва за нами давно уже захлопнулась. С питанием людей и коней мы еще обходились сносно, перейдя на упоминавшийся «аттестат Хорти». Со снабжением боеприпасами было гораздо хуже. Приходилось экономить. Помогала наша транспортная авиация, сбрасывая на парашютах боеприпасы и немного питания. Кукурузы на полях еще хватало.

Наконец через станцию Дьёмре вышли к Уйпешту — северо-восточному пригороду Будапешта.

Все. А силы группы уже на исходе. До фронта далеко, далеко…

Между двух огней

Ноябрь 1944 года

Ко времени нашего выхода к Уйпешту немцы успели оправиться от шока, вызванного нашим стремительным глубоким рейдом. Здесь, на ближних подступах к Будапешту, мы столкнулись уже с организованным, сильным отпором. Нарастающий с каждым днем натиск все прибывающих частей резерва немцев создал реальную угрозу плотного окружения нашей группы.

Был отдан приказ по группе пробиваться на восток корпусными колоннами. Через два дня боев новый приказ по корпусу: «Выходить дивизионными колоннами». Сутки спустя: «Рассредоточиться на полковые колонны».

В эти дни, недели зародился горько-шутливый призыв: «Славяне! Вперед, на запад, где солнце всходит».

Больше приказов не поступало.

* * *

Северо-восточнее города Монор по колонне полка был нанесен массированный удар механизированными частями и с воздуха.

Эскадроны рванули врассыпную. Было разбито одно из орудий моей батареи. При батарее оказался взвод казаков из 1-го эскадрона. Применяясь к местности и обстановке, двинулись на восток самостоятельно. Теперь судьба двухсот человек зависела во многом от того, насколько правильно я буду ориентироваться в обстановке, от моих решений. Неимоверный груз. Особенно в восемнадцать лет.

Продвигались с предельной предосторожностью. Сам назначал людей в дозоры, призванные охранять людей от внезапных столкновений с врагом. Многожильному Дорошенко приходилось изворачиваться по обеспечению людей и коней питанием. С этим было то густо, то пусто. Гораздо чаще — последнее. Кукуруза — слава ей! — выручала: и пища, и фураж, и укрытие.

* * *

К исходу четвертых суток нашего самостоятельного марша передовой дозор обнаружил группу мотопехоты из четырехсот человек. Подполковник Потапов вел эту группу, отколовшуюся от механизированного корпуса. Слава Богу, не пустили друг другу кровушки в сумерках!

Пережили большую радость встречи, объединения! Всех нас повел теперь Павел Дмитриевич. Спокойный, решительный, отважный командир оказался.

Двойственное чувство появилось. С одной стороны, нас стало гораздо больше, сильнее стали. С другой — стало сложнее скрытно продвигаться, труднее с питанием. В каждом населенном пункте могла быть западня; старались обходить деревни стороною.

Как-то сумели вдрызг разбить батальон мадьярских гонведов, поспешавших в ту же сторону — к линии фронта. Разжились продуктами, боеприпасами. Их раненых оставили в ближайшей деревне на попечение фельдшера и аборигенов. Своих, естественно, взяли с собою.

* * *

Зигзаг судьбы вывел нас на этот проклятый фольварк при подходе к речушке, название которой запамятовал.

Надо было бы в обход двинуть!.. А тут — с боеприпасами, питанием худо, да и фольварк прикрывал дорогу к мостам через реку.

Передовое боевое охранение выслало дозор. Разведали, доложили: «На фольварке немцы, и будто бы не так много».

Развернувшись в боевой порядок, попытались ворваться на фольварк, охватив его кольцом своих рот. Батарея поддержала атакующих огнем.

Фольварк оказался крепким орешком. Атака наша захлебнулась. По униформе контратакующих мы установили, что в четырех строениях фольварка — крепких, основательных, сложенных из камня — засели эсэсовцы, числом более роты. Позже внесли поправку: их было не менее трехсот.

Потапов решил: блокировать фольварк, ликвидировать эту группу эсэсовцев, а затем уже продолжать движение на восток, к фронту.

Четыре роты начали окапываться. Кавалерийский взвод поставили в засаду, в саду у реки. Огневые позиции батареи расположили так, чтобы удобнее было вести огонь по фольварку и по дороге, ведущей на восток.

* * *

В первый же день немцы сделали попытку вырваться из осады. Проломив калитку, выходящую на дорогу к мосту через реку, на большой скорости выскочил танк, за ним — два бронетранспортера.

На участке от изгороди до сада батарея подбила танк и бронетранспортер. Вторая машина быстро развернулась и укрылась за изгородью фольварка. Десантников с танка и выскочивших из бронетранспортера перебили.

* * *

Перестрелка между нами и осажденными велась беспрерывно. На второй день 3-я и 4-я роты с севера и запада несколько продвинулись вперед, сужая кольцо осады.

Часа в три пополудни немцы выслали на переговоры парламентеров — штурмбанфюрера (майора) и штурмфюрера (лейтенанта). С нашей стороны вели переговоры Потапов и я. Немцы предложили разойтись по-хорошему: мы снимаем осаду фольварка, а они гарантируют нам спокойный отход за речку и наше движение на 10 км к реке Задьве. Сказали, что у них есть радиосвязь с их командованием.

К этому времени от одного из их раненых, подобранных по дороге к мосту, мы знали, что в фольварке находится бригаденфюрер (генерал-майор) с группой своих офицеров. Потапов сказал немцам, что мы обдумаем их предложение. Ответ дадим утром следующего дня в 7 часов. Сверив часы, разошлись.

А под вечер этого же дня, не дожидаясь наступления следующего, проломив ворота, на дорогу, ведущую на северо-запад, вырвались два танка и четыре бронетранспортера, набитые солдатами.

С пригорка у фруктового сада, где находился наш с Потаповым КНП, было видно, как танки шли по полю вдоль дороги, ведя огонь с хода. Два бронетранспортера пристроились вслед танкам, два — устремились прямо по дороге.

Отчаянный это был бросок. Быстро подцепив орудия к поданным из сада передкам, батарея помчала по дороге, пролегающей между позициями 2-й и 3-й рот и фольварком, по нейтральной полосе наперерез немцам.

Мысль одна: опередить немцев, перехватить их у развилки дорог. Идя на карьере впереди батареи, я вопил надрывно:

— Вперед! Вперед! За Родину! За Сталина!

Такого нахальства фрицы не ждали. Это было не «по правилам».

Вырвались к развилке дорог, когда немцы уже смяли левый фланг 3-й роты и правый фланг 4-й. Быстренько развернули орудия, сразу же убрав передки с лошадьми в ложбину. Открыли шквальный огонь вперемешку с бронебойными снарядами и картечью. Оба танка вспыхнули почти одновременно. Задымил, взорвался один бронетранспортер на дороге. Другой, съезжая с дороги, опрокинулся на развороте. Запылал третий. Четвертый остановился, из него посыпались солдаты в черном и зеленом. Отдельные, разрозненные группки их пытались атаковать позиции батареи, но, сметаемые картечью, начали залегать. Большей частью — навсегда.

Оставив первый огневой взвод на позициях у развилки, я вернулся со вторым огневым на прежние позиции — у сада, юго-восточнее фольварка.

На душе было тревожно: разъединение батареи очень усложняло управление ее действиями. Телефонная связь была малонадежной. Изрядно поубавилось боеприпасов.

Очень радовало, что бросок удался, задачу выполнили, и, самое главное, с минимальными потерями в людях. И коней удалось сберечь на удивление: убило только двоих. В том числе и моего Лукавого — прямо подо мною.

Это произошло, когда мы вылетели на развилку дорог. Лукавый вздрогнул всем корпусом, как-то утробно выдохнул и начал заваливаться. Высвободив ноги из стремян, я кубарем скатился налево, за него. Кончился он без мучений, сразу.

* * *

Усталость адская. Да еще кружка вина под свежую конину… Ухнул в сон, как в глухой погреб. Кошмары какие-то… духота перехватывает дыхание. В этой яме, изображающей блиндаж (прикрытой тонкими бревешками в один накат, клинок некуда было воткнуть), — завал из тел.

Саша — как будто на стреме ждал — сел, повернулся ко мне:

— Пошли отсюда, комбат. Я там «ложу-бенуар» приготовил. Во садочке.

Едва продрались через этот клубок храпящих, стонущих…

А лежбище Гвоздь подготовил отменное — в копне из стеблей кукурузы. Запахнулись в бурки, накинули башлыки… и нырнули. Ах, благодать… И ночной морозец нипочем…

— Комбат! Комбат! Товарищ капитан, проснитесь! Полундра — генерал к себе требует…

Сашка вытянул меня из копешки прямо на бурке, как на волокуше. Трясет за плечи, необычайно возбужден.

— Там генерал какой-то большой требует!

— Какой генерал? Откуда взялся здесь генерал?

— Век воли не видать, товарищ капитан! Черный такой генерал… и весь в черном… там… в помещении… в блиндаже то есть.

Побежали. Благо рядом. Откинул плащ-палатку — дверь. Из блиндажа всех славян как сквозняком выдуло. Под «окном» — амбразурой, — занавешенным другой плащ-палаткой, за столиком сидел… генерал-лейтенант Плиев. «Явление Христа народу», — мелькнуло в хмурной голове.

В блиндажике — пять-шесть казачьих офицеров. Все в бурках, званий не видно. На столе развернута карта, по которой Потапов заканчивал доклад об обстановке. Я еще успел услышать концовку: как мы «заколотили» фрицев обратно, на фольварк.

Плиев остановил доклад жестом, пристально воззрился на меня, стоявшего у входа. Я доложил, что прибыл по приказанию.

— Так это ты нэ дал фрыцу драпануть, капитан?

— Так точно, товарищ командующий! Батарея не дала.

— Вай, молодцы! Вот, товарищи офыцеры, как надо ваивать в условиях акружения — в акружении акружать и бить фрыца!.. Прадалжайте, товарищ подполковник.

Генерал дослушал доклад, задал несколько вопросов по деталям обстановки. Все деловито, быстро. Спросил, кто наиболее отличился в этих боях. Тут же, как называлась фамилия человека и чем он отличился, Плиев говорил, к какому ордену будет представлен упомянутый. Адъютант (майор, как я понял) записывал все в блокнот.

— Подполковника Потапова и капитана Пугава… извини, дарагой, я правильно назвал? — к Герою представить.

По окончании доклада один из старших штабных офицеров быстро расспросил нас об обстановке за рекою, не простреливаются ли мосты. По требованию того же полковника я приказал Шатилову выделить провожатого казака до южного моста через реку.

Вышли из блиндажа. Едва-едва угадывалось наступление рассвета. Фольварк молчал. Плиев в уже накинутой бурке легко подпрыгнул в седло. У изгороди сада пофыркивали кони, слышно было, как переступали копыта по мерзлой земле (я никого не видел и не слышал, когда бежал к блиндажу по вызову).

Генерал, подбирая повод, полуобернулся к нам.

— Боевых успехов вам, гвардейцы! А вы, полковник, действуйте по обстановке! — обратился он к Павлу Дмитриевичу.

— Слушаюсь, товарищ командующий! Я — подполковник…

— Сказал: полковник, значит, полковник. Ну, — повернулся в полутьму, — ма-а-рш, ма-а-рш.

Пошли на рыси к саду. Там послышалась приглушенная команда:

— Справа по звеньям. Полкорпуса дистанция. За мной — ма-а-рш.

Судя по топоту, эскадрон пошел. Глухо стало. С фольварка взвилась одинокая ракета.

— Что делать будем, товарищ полковник? — обратился я к Павлу Дмитриевичу.

— Отставить: полковник… полковник!.. Дожить еще надо до приказа… как и до указа.

— Разрешите вопрос, товарищ подполковник?

— Ва-ляй… Мало у нас с тобой вопросов.

— Почему генерал не увел нас с собою?

— Потому, как я думаю, что мы сковали бы их маневр. Они идут своим маршрутом… Чего это они ракету дали?

* * *

С рассветом судьба на нас повалила… Проверил я связь со взводами. Порядок — работает связь. Отдернул с амбразуры штору, начал просматривать через стереотрубу фольварк и нейтральную полосу. Никакого движения. А время к семи-ноль-ноль приближается.

— Пойду посмотрю, каков дух у славян, — сказал подполковник, набросив плащ-накидку, — может, атаковать придется этот гадюшник. Подбодрить надо ребятушек.

Вышел по ходу сообщения к траншеям. Через несколько минут зазуммерил телефон. Из взвода боепитания, расположенного в саду, Гончаров, взводный, сообщил, что за южным мостом — у нас в тылу! — казаки Шатилова засекли приближающуюся группу мотоциклистов. Я приказал продолжать наблюдение. Дрозду — развернуть одно из орудий его взвода, выдвинуть на юго-восточную опушку сада, окопаться, быть в готовности к открытию огня.

Из фольварка ударил несколькими короткими очередями «MG-17» (тяжелый пулемет). Я засек место по трассам. Быстро начал готовить данные для стрельбы по этой точке. Через две минуты, когда начал уже передавать команду орудию, вбежал пехотинец. Заорал хрипло:

— Товарищ командир! Подполковника нашего убило! Несут сюды!..

Я метнулся к нему, опрокинув стереотрубу.

— Ты что хреновину порешь?! Паникер! Подполковник только что вышел отсюда и находится в боевых порядках…

Я еще тряс его за грудки (или сам мотался около него — здоровый, рослый был дядька!), когда внесли на плащ-палатке Павла Дмитриевича. Шинель и плащ-накидка наброшены сверху. Видна разорванная, окровавленная гимнастерка. Грудь перебинтована. Но… дышит. Тяжело дышит. Глаза полуприкрыты.

Санинструктор доложил, что два пулевых ранения в грудь. Саша побежал к командиру 1-й роты — старшему по званию среди пехотных командиров — с моим распоряжением, чтобы тот принял временное командование группой на себя.

А сам в это время «врезал» по чердаку дома, откуда стрелял пулемет.

* * *

Потапов, Слава Богу, оказался крепким мужиком. Когда собрались ротные командиры, он совсем пришел в себя. Все ротные доложили, что в их тылах замечено передвижение групп мотоциклистов.

В это же время Лукша, наблюдавший в стереотрубу, доложил, что у восточного выхода из фольварка появились двое с белым флагом.

— Вот что… офицеры… Командование группой… — трудно проговорил Павел Дмитриевич, — передаю старшему по званию — ему… (повел глазами в мою сторону). Поддерживайте его. А ты — их.

— Фрицы идут, те, с флагом. Фукают, а идут потихоньку, — проговорил Лукша.

— Давай, Григорьевич… иди переговори с гадами, — сказал подполковник, — иди… с Богом. Там видно будет… что к чему.

Захватил с собою взводного из 1-й роты и пошел. Время — восемь-пятнадцать. Неаккуратные фрицы стали — на час с четвертью припозднились.

* * *

До сих пор не ведаю, почему Потапов решил с самого начала вести переговоры с немцами с нашей стороны на высшем уровне. Немцы высылали парламентера — представителя своего командования, а мы выходим на них сами. Было это и рискованно, и не очень осмотрительно.

Учитывая последнее, я оставил за себя в боевых порядках командира 1-й роты старшего лейтенанта Осипова.

* * *

Встретились с парламентерами, как и в первый раз, у придорожного куста северо-западнее сада. У штурмбанфюрера голова забинтована, у штурмфюрера левая рука на перевязи. Так… подшибленные, значит.

Обменялись приветствиями. Переводил штурмфюрер. Пока он делал это — довольно коряво, — у меня были секунды на обдумывание ответов.

— А почему нет здесь господина полковника? — изобразил удивление старший немец.

Тут у меня промелькнул кадр из довоенного фильма «Тринадцать», и я ответил почти точно словами одного из действующих лиц:

— Полковник отдыхает. Но это к делу не относится. Учитывая безнадежность вашего положения — вчерашние потери в живой силе и технике, мы предлагаем вам сложить оружие.

У немца дернулась щека. Прищурив глаза, он скептически сказал:

— Ваше положение не легче нашего: вы окружены и по нашему сигналу будете атакованы и нами, и нашими частями извне. Наше предложение аналогично: сложите оружие, вам гарантируется жизнь, предлагается служба в РОА.

Пояснение: РОА — Русская освободительная армия — воинские формирования под командованием генерала Власова (бывшего командующего 2-й ударной армией), принимавшие участие в боях на завершающем этапе войны на стороне немцев.

— Если части извне атакуют нас, мы атакуем вас. Все силы приложим. Мы уничтожим вас… вместе с вашим генералом.

— Каким генералом?! — не сдержал удивления немец.

— Бригаденфюрером. Итак, решайте. Повторяю: при первом проявлении активности ваших частей мы атакуем и уничтожим вас.

— Решаю не я, господин капитан, решает командование. Вы не возражаете, если я доставлю вам ответ в пятнадцать-ноль-ноль.

— Нет, господин штурмбанфюрер. Через два часа, в одиннадцать-ноль-ноль. Или мы атакуем.

— Я доложу командованию. Одну минуту, пожалуйста. А что, господин полковник отдыхает… навсегда?

— Не будем терять времени. С полковником все в порядке. Как ваша голова? Болит? Может быть еще хуже.

Откозыряли, щелкнув каблуками. Разошлись.

* * *

Павел Дмитриевич чувствовал себя заметно лучше. Боль переносил стоически. Посему я решился поведать ему о ходе переговоров.

— Собери, Григорьевич, ротных. Посоветуемся, — сказал он.

Собрались. Обмен мнениями привел к единому выводу: переговоры велись в нужном ключе, но ближайшее грядущее расплывалось туманом. Уходить от фольварка было поздно, мы оказались прикованными к нему. Свертывать наше кольцо под огнем из фольварка и тех, кто обложил нас — это уже четко обозначилось, — означало верную гибель. Если те, в фольварке, примут наши условия, то мы, используя пленных в качестве заложников, продолжим свой путь к фронту.

И подтвердили мое решение: если атакуют нас извне, мы атакуем фольварк из последних сил — погибнем достойно.

С тем и разошлись.

* * *

В десять-пятьдесят из пролома на месте калитки появились те двое. Я сбросил бурку и, «сверкая регалиями», сопровождаемый тем же лейтенантом, пошел навстречу — принимать капитуляцию осажденных.

* * *

Немцы отказались сложить оружие. Внесли, однако, коррективы в свои предложения: если мы снимем осаду фольварка, они — под слово чести своего генерала — гарантируют выход нашей группы, создав проход в кольцо их частей, охвативших нас. Штурмбанфюрер подал мне карту с обозначением схемы нашего выхода.

Подумав, посоветовавшись с лейтенантом, я сказал, что считаю возможным доложить их предложения своему командованию (какому?)… при условии, что их генерал и сам штурмбанфюрер будут гарантировать наш выход из кольца своим личным присутствием до определенного нами рубежа. Показал, изобразил на карте свой вариант.

Немец подумал. Посмотрел на часы и… опять попросил время на ответ до пятнадцати-ноль-ноль. Надо было проявлять твердость, хотя бы внешне… и я чувствовал, что нельзя терять времени. Назначил встречу на тринадцать часов.

И снова разошлись по «домам».

* * *

Решение было единодушным: принять предложения противника на условиях, которые я изложил на переговорах. Время не терять, рассчитывая выйти на оговоренный рубеж с наступлением сумерек. При малейшем нарушении немцами условий нашего выхода генерала и сопровождающих его офицеров расстрелять. И в этом случае пробиваться к фронту если не всей группой (что было бы уже маловероятным), то мелкими группами — взводами, отделениями. Если немцы откажутся от нашего варианта, штурмуем фольварк.

Общее решение я изложил в форме своего приказа по группе. Потапов одобрил его. Попрощались на всякий случай друг с другом все.

* * *

В двенадцать-пятьдесят опять из фольварка появились две уже знакомые фигуры. Точны, сволочи!..

Передав по траншеям, чтобы были готовы ко всему, попрощавшись с Лукшой и стоявшими поблизости, мы с лейтенантом вспрыгнули на бруствер.

— Комбат, разреши — я с тобой?.. Очень прошу!.. Ради Бога… — это Саша подал голос, необычно просящий.

Коротко подумав, я сказал:

— Айда, Саня! Все равно уж… везде хорошо будет.

Смотрю: те двое притормозили немного. Коротко переговорили… и пошли навстречу. Оба парламентера на сей раз с автоматами на груди. Что бы это значило, господа офицеры?..

Штурмбанфюрер сообщил, что его командование принимает наши условия. Обернулся в сторону фольварка, подал знак движения по дороге. Я подал знак кдинком. Были такие условные знаки — клинком.

Из фольварка выкатили: мотоцикл, полевую легковую машину и еще один мотоцикл. С нашей стороны приближался на рыси взвод Шатилова. Медленно подъехали. В машине, кроме шофера: генерал, полковник и подполковник — все из СС. Отдали честь, не выходя из машины. Я приказал Шатилову перестроить взвод так, чтобы машина и мотоциклисты были окружены. Предложил одному из сидящих в машине пересесть в любой мотоцикл. Немцы переговорили. Полковник вышел из машины, пошел к переднему мотоциклу. Я сел на его место. Генерал обратился к штурмбанфюреру ворчливо:

— Почему их полковник не садится сюда?

Не дожидаясь перевода (чего уж теперь!), я сказал ему, что полковник находится там, где ему нужно.

В это время подъехал к машине Саша Гвоздь, держа в поводу коня для меня. Оценил обстановку. Перегнувшись с седла, подал мне автомат.

— Шабелюку-то дайте мне, неловко с ней в машине. А я буду тута, рядом. Послежу за этой шантрапой.

Встав в машине в рост, я наблюдал в бинокль окрест, как пехота свертывает свои боевые порядки. Организованно получалось: выскакивали из фланговых траншей, обрывающихся у дороги в полукилометре от нас, и бежали на построение за выступ сада.

Подскакал казак, доложил, что к маршу полк (!) готов.

Сев, я обнаружил, что на месте подполковника рядом со мною сидит майор (тот самый штурмбанфюрер). Перед ним на упаковочном ранце — рация. Оглядев компанию, увидел, что подполковник перешел во второй мотоцикл.

Даю команду: «Вперед! Не быстро». Тут же майор начал передавать по рации какую-то цифирь, а Саша доложил, что из фольварка выкатился на дорогу бронетранспортер с солдатами.

Резко повернувшись к майору, я скомандовал:

— Передайте, чтобы бронетранспортер немедленно вернулся назад! Второе: все переговоры ведите открытым текстом, без кода и… помедленнее говорите.

* * *

Пока все шло ладно. Мы выехали на мост. За нами вслед потянулась колонна: 1-й огневой взвод батареи, 1-я рота, повозка санвзвода, 2, 3 и 4-я роты. Замыкал колонну Лукша со взводом управления и 2-м огневым.

Впереди и по бокам колонны зарысили головной и боковой казачьи боевые охранения. За мостом немцев не было, но справа и слева, параллельно нам — где по дороге, а где по полю, то маяча вдали, то исчезая, — двигались бронетранспортеры.

Немцы молчали. Мы с майором поглядывали на свои карты, контролируя продвижение. Он время от времени передавал по рации о месте нахождения. Открытым текстом, разумеется. На востоке и юго-востоке стало слышно погромыхивание. Сближались с фронтом.

Над дорогой на восток пролетела «рама» (немецкий разведывательный самолет), сопровождаемая двумя «мессерами». Немного погодя, пересекая дорогу, направляясь на северо-запад, пролетел наш Р-5. Вернулся. Еще раз, уже на бреющем полете, прошел вдоль дороги над нами.

Что тут поднялось!.. Ему кричали, махали, кто чем — кто-то даже каким-то красным лоскутом. Самолет покачал крыльями и, набирая высоту, ушел на северо-запад.

Колонна пересекла железную дорогу и вскоре подошла к мосту через небольшую речушку.

— Предел, о котором мы договорились!.. — доложил майор генералу и повернувшись ко мне: — Вы все поняли, господин капитан?

— Да. Расстанемся на том берегу. Вон там, у лесочка.

Там, на перекрестке шоссе и полевой дороги, я потребовал, чтобы немцы повернули на север по полевой дороге и остановились в ста метрах от перекрестка. Встал в машине и подал знак колонне продолжать движение по шоссе на восток. Саша повторил сигнал клинком. «Насобачился», — подумал я.

Дождавшись, когда хвост колонны — 2-й огневой взвод — достиг опушки рощи, я с борта машины перескочил в седло поданного Сашей коня. Немцы послушно сидели затылками к шоссе. 2-й огневой остановился на дороге у среза опушки.

— Сейчас вы вернетесь на шоссе и поедете обратно, — обратился я к немцам. — Если нашу колонну атакуют, мы откроем огонь по вашей машине из орудий.

— Яволь, господин капитан, — мрачно ответил майор.

По моей команде взвод Шатилова пошел галопом к опушке напрямик, по полю. Я на ходу скомандовал рассредоточение. Рассыпались, держа направление к опушке, где виднелись орудия 2-го огневого.

Вообще-то, сзади нас могли бы расстрелять из тяжелых пулеметов, с мотоциклов… Но и фрицам было бы несдобровать: из пушек бы их накрыли. Так и было задумано.

Доскакав до огневиков, приказал Шатилову со взводом следовать в голову колонны и передать приказ: резко изменить курс движения, повернув строго на юг, через рощу.

Наконец сам развернулся в сторону оставленных немцев. Они, переехав мост, тоже свернули в рощу, на том берегу речушки. Мелькнуло: «Дистанция — 1800. Прицел — 36… А славяне?.. А слово офицера?..»

Распорядившись о возобновлении движения управленцев и огневиков, поскакали с Сашей в голову колонны.

* * *

Движением своей колонны мы изобразили несколько зигзагов, меняя направление с южного на восточное, с восточного на северо-восточное. Путали след.

В той роще — на втором, третьем километре после отрыва от немцев — нас пытались накрыть артиллерийским огнем. Били они наугад, вслепую — посему потери наши были минимальны. Погиб сержант-пехотинец, и двоих ранило.

Еще в течение пяти суток мы маневрировали, приближаясь к грохочущему фронту и стараясь не ввязываться в стычки с фрицами. Надо было беречь силы для обратного прорыва к своим.

Фильтр

Конец ноября 1944 года

Прорвались мы в районе города Ясберень, южнее его, на небольшой плацдарм, занятый нашими на западном берегу Задьвы.

Встреча со своими, несмотря на сложность обстановки, была неописуемо горячей. Нас по-братски бережно препровождали из батальона в полк, из полка в дивизию 53-й армии…

Но уже в штабе дивизии, точнее, в ОКР «Смерш» (отдел контрразведки «Смерть шпионам»), начались нелепости.

Офицеров отделили от солдат и сержантов. Потом — сержантов от рядовых. Отобрали трофейное, затем и личное оружие. Пошли допросы. Офицеров допрашивали каждого в отдельности и многократно.

К исходу первых суток нашего возвращения меня изолировали от всех, засадив в бывший немецкий бункер. Следуя под конвоем на допросы, мельком видел этими днями, как промаршировала одна из моих рот. Без оружия, под командой одного из взводных командиров. В другой раз прошел на рыси взвод Шатилова (эти — при шашках и карабинах) — значит, что-то стало проясняться в нашем положении.

Эти две встречи выглядели и трогательно, и трагикомично. В обоих случаях командиры подразделений, увидев меня, конвоируемого «цириками» из ОКР, отдали воинскую почесть, скомандовав зычно: «Смир-р-но! Рав-не-ние на-право!» А Шатилов отсалютовал шашками. Казаки даже рявкнули троекратное «ура!». Я, стараясь держаться браво, отдал честь братьям-славянам, благо хоть кубанку-то с меня не содрали.

Совсем тоскливо, пакостно на душе стало, когда узнал, что здесь, под Ясберенем, остался я один. Друзья, товарищи мои были уже в полках. Правда, затеплилась надежда, что по прибытии батареи и Шатилова в полк оттуда придет поддержка, выручка.

* * *

Несколько позже узнал, что Хабишвили ударил в колокола — стал добиваться моего возвращения в полк. Узнал также, что чуть раньше прибытия в часть торопыги-писаря отправили моим родным похоронку, где, как водится, сообщалось: «погиб смертью храбрых, защищая свободу и независимость…»

* * *

Из-под Ясбереня меня отправили — разумеется, под конвоем — в штаб нашего корпуса, подвергли новым допросам. Это уже называлось не дознанием, а следствием, как мне объявили. Разницы в подходе и методах ведения допросов я не заметил. Только развивалось все быстрее — под рукою у них скопилось много бумаг.

Содержали меня в каком-то старом тюремном здании. В одиночной камере. Допрашивали двое — майор и старший лейтенант — то вместе, то чередуясь.

Старший был умнее, младший — ретивее. Впервые замелькали выражения: «действия, граничащие с изменой Родине», «придется отвечать по всей строгости», «трибунал», «военно-полевой суд» и т. п.

Мною начало овладевать чувство безысходности, отчаяния.

* * *

Появление в моей камере Хабишвили было дивным озарением: свет… воздух… мессия!..

«Батя» обнял, расцеловал меня. А я… чуть было не разревелся, уткнувшись в его бурку.

— Ну, здрастуй, антыллирист! Здрастуй, сынок! Садысь. Рассказывай.

В дверном проеме, опершись о захлопнувшуюся решетку-дверь, застыл тот старший лейтенант.

— Послушай, дарагой, выхады, пажалуста! Дай пагаварыть с чэлавэкам! — повернулся к нему полковник.

— Не положено, полковник, — спокойно, с ленцой ответил тот, не меняя позы, — ваш «человек» под следствием находится. И время у вас на разговор — пятнадцать… ладно… двадцать минут.

Хабишвили как-то рыкнул, крутанулся на привинченном к полу табурете, вскочил, схватился за эфес сабли. Старший лейтенант побледнел, вдавился в проем, быстро выхватил пистолет из расстегнутой кобуры.

— Сейчас ваш разговор закончится! А ну тихо, полковник! Капитан, в угол, лицом к стене!

«Вот и все!..» — мелькнула мысль.

Хабишвили сел спиной к двери. Провел рукой по перекошенному лицу. Резко выдохнул. Это я увидел, уже отвернувшись от стены.

— Садысь, сынок, — показал на откинутый топчан, — рассказывай.

Очень сжато, стараясь не упустить главных, острых моментов, поведал я «бате» о нашей бедовой одиссее. Он внимательно, не спуская с меня глаз, выслушал. Задал два-три вопроса. Встал. Я тоже. Опять обнял меня. Отступив на шаг, хлопнул по плечу:

— Ни хрэна, прорвемся! Как говорит твой кунак Филона-Милона! — сказал бодро. — Скоро будыш в своей батареи. А эта что у тебья под глазым?

— Следы боев, товарищ полковник, — ответил я, трогая фингал и покосившись в сторону двери.

— Да-а… ну, будь здаров, антыллирист! Да скорава свыдания. Дэржы хвост трубой, дэржы повад и шэнкэля.

И пошел… прямо на старшего лейтенанта, как в пустоту. Опер шагнул в сторону.

— Лихой джигит твой командир, капитан, — не понять, с каким выражением, процедил старший лейтенант, — плохо может кончить… Ну, отдыхай покеда. Может, скоро и закончим… тебя.

* * *

Сработала какая-то пружина — маховичок судьбы повернулся.

Отконвоировали меня на какое-то совещание или совет в штаб корпуса. За круглым столом сидели: начальники политотделов корпуса и дивизии, какой-то полковник, тот майор из «Смерша». Вскоре пришел новый командир нашей дивизии полковник Никифоров.

Сначала задавались вопросы, уже изрядно надоевшие мне: «Что? Где? Когда? Кто?»

Первая неожиданность: доставили из госпиталя полковника Потапова. На носилках, в шапке, укрытого шинелью и одеялом. Когда он попытался встать, отвечая на вопросы начальства, оказалось, что он даже одет по форме, не в госпитальном облачении. Ему разрешили отвечать лежа. Павел Дмитриевич сел на носилки. Он подтвердил все рассказанное мною раньше, упирая на мои действия как командира батареи в боях и как командира группы на марше при выходе из окружения.

И тут — вторая неожиданность: стремительно, во всем генеральском кавалерийском великолепии появился… Плиев. Все встали. Кроме меня. Я и так стоял столбом.

Начальник политотдела корпуса доложил командующему, чем тут заняты, — решался вопрос, какой каре меня подвергнуть: военно-полевому суду, суду трибунала или суду офицерской чести.

Так и толковали при мне, как будто меня здесь и не было. Мнения разделились: один — за военно-полевой суд, трое — за трибунал, один — за суд чести.

Об этом и доложили командующему. Тут неожиданно «встрял» Потапов. Встал с носилок, попросил разрешения у Плиева обратиться к нему. Тот разрешил.

— Товарищ командующий! — сказал Павел Дмитриевич срывающимся голосом. — Это же тот капитан, которого вы представили к званию Героя Советского Союза! Он же…

— Помню, полковник! — остановил его генерал. — Бой под хутором, за Тисой…

Разрешил мне сесть и приказал рассказать о развитии событий. Я рассказал (в который раз!). Слушал он внимательно и, как Хабишвили, задал несколько уточняющих вопросов. Посидел задумавшись. Встал, медленно прошелся, заложив руки с зажатым стеком назад.

— Героев тоже судят… бываэт… — сказал раздумчиво. Подошел к столу, слегка стукнул стеком по краю его. Помедлил. — Какой трэбунал? Какой военно-полевой?! Но… наказат прыдется. Суд чэсты, — и, звеня шпорами, не глянув больше ни на Потапова, ни на меня, вышел, сопровождаемый адъютантом.

— Товарищ генерал! Товарищ командующий!.. — рванулся было с носилок Потапов.

— Сидите, полковник! Ложитесь! — резко сказал незнакомый мне полковник. — Распорядись, майор: полковника вернуть в госпиталь, капитана перевести на гауптвахту. Конвой снять. Выдайте капитану записку об аресте… на пять — семь суток. Пусть идет самостоятельно.

Душевно, но с осадком горечи попрощались мы с Павлом Дмитриевичем. Навсегда.

— Ты не тушуйся, Григорьевич, — напутствовал он меня, когда мы устанавливали носилки с ним в кузове машины, — я думаю, что все обойдется нормально. Судить-то будут свои хлопцы…

* * *

Судьба который раз крутанула меня не в ту сторону. По чьей-то злой воле решено было судить меня не судом чести офицеров нашего полка, как это полагалось, а судом чести при штабе дивизии. На таком уровне было заведено судить старших офицеров — от майора и выше.

Воздаяние

Сын за отца? Не отвечает!

Аминь! И как бы невдомек:

А вдруг тот сын (а не сынок!.),

Права такие получая,

И за отца ответить мог?..

А. Твардовский. По праву памяти

Декабрь 1944 года

Войдя в небольшой зал, окинув его взглядом, заметил: офицеров сидело человек пятьдесят… В первом ряду — Хабишвили, Цимбалист, Филонов. Во втором ряду мелькнуло лицо Коротыцина. Больше знакомых не заметил. В зале приглушенный говорок.

— Сюда, капитан, — показал сопровождавший меня комендант суда (как стало ясно позже) на табуретку, поставленную в промежутке между сидящими офицерами и столом, покрытым малиновым бархатом. Позади стола, на стене, портрет вождя в маршальской форме.

Сел. Еще раз окинул взглядом зал. Да, никого из знакомых, кроме этих четверых, родных. Говор совсем стих. Смотрят на меня: кто сочувственно, кто с любопытством, кто безучастно.

— Това-рищи офицеры! Суд идет! — рявкнул комендант суда.

Все встали «смирно». За стол зашли три старших офицера: полковник, подполковник, майор.

— Товарищи офицеры! — пробасил полковник, усаживаясь в центральное кресло.

— Товарищи офицеры! Прошу сесть, — эхом отозвался комендант.

Сели. Тишина. Полковник раскрыл папку, вынул лист. Встал. Начал размеренно читать, не повышая голоса.

— Суд чести офицеров дивизии под председательством полковника Васильева, при членах суда подполковнике Грищенко и майоре Лазаренко рассматривает дело командира истребительно-противотанковой батареи кавалерийского полка гвардии капитана Пугаева В. Г. (Я встал.) Капитан Пугаев обвиняется в принятии решений и действиях во время боев в окружении, порочащих честь советского офицера. Слово обвинителю, майору Лазаренко. Подсуди… капитан, можете сесть.

Обвинитель четко, рублеными фразами изложил суть предъявляемых мне обвинений.

— …рассмотрев и обсудив материалы следственного дознания, проведенного ОКР «Смерш» корпуса, мы считаем необходимым, первое: лишить Пугаева всех правительственных наград; второе: разжаловать в рядовые; третье: направить рядовым в одно из артиллерийских подразделений дивизии.

В зале нарастал шум. Несколько человек, в том числе мои однополчане с Хабишвили, вскочили с мест.

— Тихо, товарищи офицеры! — зарокотал председатель, встав с поднятой рукой. — Товарищ полковник (это к Хабишвили), прошу сесть. Слово Пугаеву. Только короче.

Говорить, вообще-то, было до невозможности тяжко. А вот короче после многократных повторов на допросах было совсем нетрудно. Рассказал предельно сжато все.

Слушали напряженно. Реагировали живо. По реакции довольно легко угадывалось отношение к тому, о чем говорилось.

Когда рассказывал о броске батареи к месту прорыва немцев у фольварка, последовали комментарии-выкрики: «В академии за такое тактическое решение вкатили бы двойку!», «А за решение боевой задачи — пятерку с плюсом!», «Ну, джигит, комбат!», «Вот отчаюга!», «Мол-лод-цы!..».

Упомянул о том, что командарм собирался представить Потапова к званию Героя Союза.

— И его, антыллириста, то-ж-жа! — это опять встал «батя», внушительно, замедленно (так не похоже на него!), указуя на меня перстом.

— Товарищи офицеры! Давайте, чтобы порядок был! — возвысился над столом председатель. — Мы рассматриваем не заслуги комбата, а нарушения его, граничащие…

— Слышали… от прокурора!

— Товарищи офицеры! — стараясь умерить свой бас и сохранить спокойствие, медленно проговорил полковник. — Про-ку-рора здесь нет. Есть обвинитель — начальник ОКР «Смерш» дивизии! И… к порядку!

В момент, когда я начал рассказывать о начале переговоров с немцами, явственно стал нарастать шум неодобрения. Выкрики:

— Нашли собеседников — «СС»!..

— Вот именно! Правильно понимаете, товарищи офицеры! — веско, одобрительно сказал майор-обвинитель.

По мере того как в моем повествовании вырисовывалась обстановка: появление кольца внешней осады вокруг нашей группы, состояние сил последней и наличие боеприпасов, — шум, стихая, сошел на нет. Послышались реплики иные:

— Да и хрен с ним, с этим генералом!..

— А что, полтысячи славян дешевле стоят, чем какой-то х… генерал?!

Майор побагровел, развернулся к полковнику:

— Товарищ председатель, призовите к порядку присутствующих!..

— Товарищи офицеры! Прекратить! Тихо! В противном случае мы продолжим работу при закрытых дверях! — заявил полковник.

Завершал я свое «слово» в тишине.

— Теперь, пожалуйста, желающие выступить. Только короче, — предложил полковник.

«Короче» не получилось. Высказалось человек пятнадцать — семнадцать. Особо рьяно выступали мои однополчане. «Батя» — дважды. Какой-то майор предлагал разделить наказание между мною и Потаповым. Одно из выступлений было в поддержку решения, принятого обвинителем.

— Суд удаляется на совещание! — пробасил председатель, вставая.

— Товарищи офицеры! — выкрикнул комендант. — Перекур, то есть перерыв.

Подошел ко мне, окруженному однополчанами и еще полудюжиной офицеров, осторожно раздвигая их, легонько хлопнул меня по плечу:

— Капитан, прошу за мной.

— Дарагой! Дай пагаварить с чэлавэкам! — полуобнял коменданта Хабишвили.

— Извините, товарищ полковник, — не могу. Не имею права. Капитан, пройдите за мной.

Зашли мы с ним в какую-то небольшую комнату с окном чуть ли не во всю стену, выходящим на площадку перед входом в здание. Сели. Закурили.

А за окном, на площадке, шум какой-то: выкрики, перебранка. Комендант встал из кресла, подошел к окну, я — за ним. На площадке, у входа в здание, толпились солдаты. Вдруг среди них я увидел… Сашу Гвоздя. Он говорил о чем-то, сдержанно жестикулируя.

Какая-то тревога ворохнулась во мне: творится что-то не то…

— Капитан, ты бы вышел узнать, что там делается, — нерешительно сказал я коменданту.

— Да. Пойду. А ты побудь здесь. Из комнаты не выходить! Меня подведешь, — и быстро вышел.

Слышал его голос на крыльце. О чем говорит — не разобрать.

Очень скоро вернулся возбужденным.

— Капитан, — это уже он мне, — пойдем вместе туда. Успокой эту братию, а то беде быть. Я уже вызвал комендантский взвод.

Вышли на крыльцо — я впереди, комендант за мною.

Слева от крыльца стояла группка офицеров. Курили, тихо переговариваясь, погладывая в сторону гомонящей толпы солдат. Когда мы вышли на крыльцо, гомон начал стихать. Почти все солдаты были при оружии. Мелькнуло спокойное лицо Гвоздя и еще два-три знакомых…

— Здорово, славяне! Что случилось? — обратился я к толпе («Господи, — подумалось, — тоже мне полководец…»).

— Здрав-желам, товарищ капитан! — неожиданно дружно рявкнули солдаты.

— Так что случилось? В чем дело, солдаты?

Легкое замешательство. Вперед протиснулся усатый пожилой (лет этак под сорок!) старшина (кажется, из 2-й или 3-й роты потаповской части):

— Мы, товарищ капитан, обеспокоились. Солдатско радиво собчило, что вас судют трибуналом. Так аль нет?.. Мы… эта… против!.. За што?!

Удивительно тепло на душе стало. А пересекая площадь, трусцой приближался взвод автоматчиков. («Этого мне еще не хватало — бунта на корабле!» — подумалось.)

— Спасибо, гвардейцы! — сказал я прочувствованно, едва сглотнув ком в горле. — Не тревожьтесь: это — товарищеский суд офицеров. Спокойно идите по подразделениям.

— А почему вы без оружия? — выкрикнул кто-то.

— За что же судят? — еще голос.

Взвод на бегу перестраивался в цепочку. Направляющий, лейтенант, уже подбегал слева к крыльцу с озабоченным лицом. Деловой, видно, мужик.

— Так полагается — без оружия. А судят за то, что проштрафился немного. Прошу, ребята (там добрая половина в отцы мне годилась), идите по подразделениям. Спасибо вам… Все!

Цепочка автоматчиков скоренько отделяла крыльцо от медленно расходившихся солдат — товарищей моих, братьев-окруженцев. Мелькнул Саша.

Опять прошли через зал в комнату. Комендант, задержавшись в дверях, озабоченно сказал:

— Ты посиди пока. Я пойду узнаю — что-то они долго там…

Я подошел к окну. Группками расходились солдаты. А направо уводил взвода два тот, пехотный старшина. Спиной к окну стояла, переминаясь, цепочка автоматчиков комендантского взвода. Почти напротив окна, разговаривая с одним из солдат оцепления, стоял мой Саня… Закурили…

— Пойдем, капитан. Пора, — раздался от двери голос коменданта.

В зале рассаживались офицеры. Я сел на свое место. Суждения большинства, выступивших по моему делу, успокоили меня. А моральная поддержка, проявленная солдатами-окруженцами — хотя она и не имела влияния на решение суда, — вдохновляла.

Из раздумий вывела меня команда коменданта. Повторился ритуал встречи членов суда. Начал председатель суда:

— Рассмотрев материалы дознания, проведенного ОКР «Смерш» корпуса, учитывая предложения о мерах наказания капитана Пугаева, высказанные вами, товарищи офицеры, члены суда чести предлагают вам определить одну из мер наказания: лишить правительственных наград и разжаловать в рядовые, направив в одну из артиллерийских частей дивизии; дать отсрочку в присвоении очередного воинского звания на год; разжаловать в звании до младшего лейтенанта; лишить правительственных наград.

Итак, четыре предложения… Голосуем в порядке поступления предложений…

— Минутку, товарищ полковник, — прервал его обвинитель, — я извиняюсь!.. Несколько слов, прежде чем будем голосовать… Товарищи офицеры! Прежде чем поднять руку за то или иное решение, каждый должен серьезно, оч-чень серьезно подумать: мы судим молодого, очень молодого офицера, который совершил преступление, граничащее… Да! Гра-ни-ча-щее с изменой!.. Такой молодой, а уже успел! Потом… кроме того, его отец в свое время был осужден по статье пять-де-сят вось-мой… Чувствуете?..

— А сын за отца не отвечает! — раздался звонкий выкрик.

— Ну, да… но яблоко от яблони… сами знаете! — веско ответил майор. — Так. Все. Решаем большинством голосов…

Отступление

О, годы юности немилой,

Ее жестоких передряг.

То был отец, — то вдруг он — враг.

А. Твардовский. По праву памяти

О «яблоне»

Папа — Григорий Георгиевич Искра-Гаевский — родился 30 января 1893 года в старинной дворянской семье. Пращурами рода были полтавский полковник Иван Искра (XVII — начало XVIII века) и польский шляхтич Станислав Гаевский (XVII век).

В отсутствие мужа, Георгия Дмитриевича, который проходил военную стажировку в Маньчжурии, бабушка Наталья Александровна проявила небывалую самостоятельность, определив сына не в лицей и не в Пажеский корпус, а в гимназию: матери и сыну виделся не традиционный фамильный путь — военная служба, а Санкт-Петербургский университет.

Однако по окончании гимназии вместо физико-математического факультета, выполняя волю своего отца — кадрового военного, папе пришлось учиться в Константиновском юнкерском училище артиллерии. Оттуда он вышел в Кавалерийский полк. Фамильная традиция восстанавливалась. Это не помешало ему, однако, окончить университет экстерном по физико-математическому факультету.

Еще в юношеские годы папа увлекся социал-демократической литературой. В 1912 году, влекомый убеждениями, он вступил в РСДРП(б). Вскоре по собственному настоянию (вероятно, по поручению партии) был переведен в гвардии Семеновский полк. В 1915 году по личному рапорту был направлен в действующую армию — на Юго-Западный фронт, командиром артиллерийской батареи в чине штабс-капитана. Воевал и на Румынском фронте. Был отмечен орденами и шашкой с георгиевским темляком. Германскую войну закончил осенью 1917 года в должности командира артиллерийского дивизиона в чине капитана (майор — по-современному).

Все эти годы активно работал по поручениям партии. Носил партийные клички: Гвардеец, Профессор, Ленский, Гаев, Пугаев.

В начале 1918 года по рекомендации командарма А. И. Егорова, занимавшегося кадрами военспецов, направлен в Красную Армию, на Восточный фронт, командиром артиллерийской батареи. Немного позже — на Южный фронт, в 1-ю Конармию на ту же должность. Затем переведен во 2-ю Конармию начальником артиллерии полка. В 1921 году выбран командиром и комиссаром кавалерийского полка. Участвовал в штурме Арабатской стрелки в Крыму, в Польском походе против белополяков. Награжден орденом Красного Знамени и именным оружием.

В 1918 году, узнав, что его отец, Георгий Дмитриевич Искра-Гаевский, и младший брат, Дмитрий, находятся в Добровольческой белой армии, отказался от фамилии, приняв новую — последнюю из партийных кличек — Пугаев.

По окончании Гражданской войны был направлен на партийную работу — секретарем волостного, а затем и уездного комитетов РКП(б). В 30-х годах: парторг ЦК на железной дороге, заведующий отделом и позже — секретарь Саратовского горкома ВКП(б).

Исключительное обаяние, культура, искусство сходиться с людьми, искрометный юмор влекли к нему людей, способствуя созданию самого разнообразного круга общения: от кузнеца Романа Рабиновича до секретаря губкома Криницкого. В доме часто гостили и соратники по боям, и коллеги по работе.

В редко выпадавшее свободное время папа устраивал чтения вслух: Пушкина, Бабеля, Ильфа и Петрова. Это запомнилось. Несколько раз, собрав компанию уличных пацанов, отправлялся с нами на Зеленый или Казачий острова — на рыбалку. Вся эта шантрапа была удивительно послушна ему. Ранним интересом к музеям и театрам я обязан дедушке и папе.

Неизбывным горем для нас, для всех, кто знал папу, стал совершенно неожиданный арест его 19 ноября 1937 года.

В «вину» папе вменялись: связь с «врагами народа» (А. Е. Криницким, А. И. Егоровым и другими), служба в Белой армии (!). Без суда — так как он отказался подписать обвинительное заключение — папа был сослан в Северное Зауралье. До нас же дошел слух, что он расстрелян вместе с Криницким и еще двумя товарищами по работе.

Мы очень тяжело переживали эту весть. В декабре того же, 1937 года меня исключили из пионеров за то, что я отверг требование отказаться от отца — «врага народа». Помню, как, давясь от обиды и слез, вызванный из строя пионерского отряда, я выдавил: «Мой папа — очень хороший человек!.. Был…» Пионервожатая сорвала с меня галстук. Объявила, что я исключен из рядов…

Летом 1942 года — о чем мы узнали только глубокой осенью — папе было разрешено, среди немногих, «искупить вину кровью». Отправку из лагеря в штрафной батальон папа воспринял как великую радость, как спасение от безвестной гибели.

В штрафбате на Западном фронте он провоевал недолго: получив ранение (что снимало с него «штраф»), попал в полевой госпиталь, откуда был направлен рядовым на фронт, где был принят (а не восстановлен) в партию. Вскоре, с присвоением воинского звания, был назначен замполитом батальона. Отечественную войну закончил подполковником в политуправлении одного из прибалтийских фронтов.

Такая вот была «яблоня».

* * *

Обвинитель сел, пристально глядя на собравшихся.

— Так. Приступаем. Кто за первое предложение: разжаловать в рядовые, лишить наград? — поднялся председатель.

Напористое выступление обвинителя ошеломило меня, сбросило на землю. Растерянно, не в силах сосредоточиться, наблюдал я за голосованием.

Что-то там — за пределами моих размышлений, моего состояния — не ладилось…

— Товарищи офицеры! — взывал председатель. — Надо голосовать всем. Не уклоняйтесь!

— Серьезнее, серьезнее надо! — поддерживал его обвинитель.

В общем, за первое — самое суровое — предложение голосовало человек восемь вместе с членами суда.

За второе — самое мягкое — человек пятнадцать.

— Итак, — объявил председатель, — мы решили объединить упомянутые предложения в одно: разжаловать Пугаева в звании до младшего лейтенанта и лишить правительственных наград.

— Решение принимаем большинством… относительным большинством голосов. Товарищ майор, вы считаете в рядах справа. Вы, товарищ подполковник, — слева. Голосуем, товарищи офицеры! Кто — за?

Я все-таки скосил глаза в сторону зала. Та же картина: медленно поднимающиеся «кобры»…

— У вас сколько, товарищ майор? Спасибо. А у вас, товарищ подполковник? Спасибо. Так. Товарищи офицеры! (Все встали.) Таким образом, суд чести решил: командира батареи бывшего капитана Пугаева разжаловать в звании до младшего лейтенанта, лишив его всех правительственных наград (перечислил все ордена и медали по номерам).

Хабишвили, Филонов, Цимбалист, Коротыцин, встав как по команде, направились к выходу, позвякивая шпорами в тишине.

— Товарищи офицеры, останьтесь на месте! — обратился к их спинам председатель.

— Да пусть идут! — сказал обвинитель.

Тишина. Пауза.

— Комендант! Снять с младшего лейтенанта знаки различия капитана, ордена и медали.

Комендант подошел, отстегнул один погон, снял три звездочки. Потом — другой. Снял с него звездочки. Сделал это быстро — благо они были не на винтах, а на «лапках»: отогнул — выдернул, отогнул — выдернул… С орденами было труднее — винтами крепились, за пазуху лезть надо, и… много их.

— Ты прости… брат… — служба… — тихо сказал мне комендант, свинчивая и снимая регалии.

Впервые с ноября тридцать седьмого, когда я скулил, как кутенок, забившись в дровяной сарай, чтоб никто не видел моих слез по папе, чувствовал я, как слезы катятся, катятся… Не остановить.

«Вы там были, майор?..»

Из дальних странствий возвратись…

Отвоевав свое, отслужив в Войске Польском, поработав в военной миссии на «Диком Западе» и на границе ГДР — ФРГ, в конце 1951 года я получил назначение на должность начальника штаба дивизиона артиллерийского полка РВК — резерва Верховного Главнокомандования — в Калинине.

Едва принял дела, путем и не освоился — направили на несколько месяцев в Высшую школу офицеров артиллерийских штабов.

Жизнь слушателя хороша беззаботностью: лекции, самоподготовка, личное время (театры, кинотеатры, библиотеки — Москва рядом). На государственном коште.

Циклы лекций — по специальности. Среди них — военное искусство. Ряд лекций этого цикла читал полковник, доктор военных наук из Академии Генерального штаба. Интересно читал, скрупулезно и блестяще делая анализ победных и некоторых неудачных стратегических операций в минувшей войне.

Среди неудачных разбирались: операция 2-й ударной армии на Северо-Западном фронте, операция 51-й армии в Крыму, Балатонская операция в Венгрии. После разбора причин последней неудачи я задал вопрос:

— Товарищ полковник, а каковы причины неудачи прорыва конно-механизированной армейской группы генерала Плиева на Будапешт осенью 1944 года?

Лектор опустил глаза на кафедру, задумчиво осмотрел аудиторию. Наконец остановил взгляд на мне, вставшем из-за стола.

— На этот вопрос, майор, я отвечу вам во время перерыва. Подойдите ко мне.

Подошел.

— Вы там были, майор, в период проведения упомянутой вами операции? — спросил он.

— Так точно. Участвовал, товарищ полковник.

— Зачем же вы задаете такой вопрос?..

— Затем, что я должен уяснить для себя наконец причины трагедии, постигшей нас тогда…

— Вы из пострадавших тогда?

— Пострадавшими были все, участвовавшие в той операции, — мы понесли большие потери… Судам: военно-полевым, трибуналам, судам офицерской чести — было предано одиннадцать офицеров только в нашем корпусе. Главным образом, из тех, кто командовал группами при боях в окружении, выводил группы из окружения.

— Извините, сколько вам лет, майор?

— Двадцать шесть.

— И уже — майор!..

— Еще только майор, товарищ полковник… Сейчас я был бы уже в вашем звании… Я представлен к очередному званию… Но сейчас самое главное не в этом, а в том, как я уже сказал, чтобы понять причины того, что произошло восемь лет назад. Кто виноват в этом? Около девяноста тысяч в окружении! В победном 1944-м!..

— Война, вообще, трагедия… Всеобщая трагедия. Не так ли? Давайте… простите, как вас величать?… Давайте, Виленин Григорьевич, встретимся у меня в гостинице и потолкуем. Мне тоже интересно будет услышать от очевидца… Перерыв заканчивается, извините.

Разговор с Сергеем Дмитриевичем состоялся вечером того же дня. Собеседником он был интересным — прекрасно информированным, профессионально эрудированным. Но… так получилось, что рассказывал больше я. Так он повернул беседу.

От него же я получил сведения о ряде моментов, о которых раньше просто не знал. О некоторых из них догадывался — не больше того. С.Д. поведал, что на начальном этапе — при прорыве в районе города Дьюка — операция замышлялась как частная, имеющая целью дезорганизовать, нарушить управление частями 3-й венгерской армии. Когда же нашу группу «постиг успех», превзошедший ожидания командования фронта, последнее решило развить этот успех. Однако сил и средств для осуществления этого оказалось недостаточно.

Ставка Верховного Главнокомандования основные резервы отряжала прежде всего 1-му Украинскому и 1-му Белорусскому фронтам, ведущим бои в Польше и готовящимся к ударам на краковском, катовицком, лодзинском и познанском направлениях — направлениях, угрожающих собственно Германии. Согласование замысла командующего фронтом со Ставкой ВК post factum ни к чему не привело: в дополнительных резервах было отказано, а своих не хватало. Так что после форсирования нами Тисы операция наша перешла в фазу авантюрную: «авось и выйдет», «смелость города берет» и т. п. На завершающем этапе — в период боев в окружении, обратного прорыва — наша группа, оказывается, вообще была уже «списана со счетов»…

Знать бы мне это тогда, в 44-м, порешил бы я того эсэсовского генерала, положил бы своих братьев-славян в братскую могилу и стал бы Героем…

Г. Т. Лобас

Солдатский дневник

Литературная запись Валерия Мясникова

Григорий Тимофеевич Лобас (1921–1997) — кубанский казак, фронтовой разведчик, воевал с первого дня до конца Великой Отечественной войны. На фронте вел дневник, хотя это было категорически запрещено. Часть дневников сохранилась и с комментариями автора публикуется в этой книге благодаря журналисту В. Ф. Мясникову.

После войны Г. Т. Лобас работал шофером в местном рыболовецком колхозе, имел большую дружную семью (две дочери, два зятя, трое внуков), умер в 1997 году.

Воскрешение правды

Две толстые тетради с остатками черного дерматинового переплета и пожелтевшими, рассыпающимися по углам листами… когда они впервые попали в мои руки, я долго привыкал к мысли, что на этих полуистлевших страницах химическим карандашом писал солдат в 1943–1945 годах.

Аккуратно переворачиваю листы, а с их краев, словно мишура, сыплются кусочки бумаги с фиолетовыми буквами и даже целыми словами, из которых сложились два труднопостижимых года между жизнью и смертью. Да, это — дневник рядового той войны. Казалось бы, какие причины для особых волнений? Солдатские письма военного времени можно увидеть под витринным стеклом многих краеведческих и школьных музеев. А уж боевых эпизодов, подробностей фронтового быта достает и в художественной, и в мемуарной литературе. Сейчас мы, люди послевоенных поколений, считаем, что о той войне знаем почти все…

И тем не менее и сегодня ни в каком музее не увидишь столь обнажающего фронтовую действительность документа. Потому что и сегодня еще никто из авторов мемуаров (а среди них, как правило, нет рядовых) не решился сказать то, что записано рукой разведчика Григория Лобаса шестьдесят лет назад. Уж слишком в необычном, точнее сказать, непривычном для нас свете предстает Великая Отечественная война с его слов. Принять такую войну сразу трудно. Трудно не только тем, кто, пройдя через нее, зная ее и такой, тем не менее в печати и на трибуне никогда не выходил за рамки «массового героизма», «беззаветной преданности» и «стойкости».

Трудно принять войну Григория Лобаса и нам, родившимся после нее и знавшим о ней только то, что освящало ее, только то, что порождало трепетное отношение к отцам-командирам всех рангов, к преимуществам и достоинствам Страны Советов.

Солдатский дневник разрушает многие святые для нас понятия. Воспроизведенная в нем война поражает цинизмом, обнаженностью страстей и нескрываемой болью. Я думаю, что солдатская правда поможет нашему современнику в трех значительных обретениях.

Первое. Нельзя идти к правде через фарисейство. Оно не может быть оправдано никакими высокими целями. Наш современник знает об одном из самых трагических периодов истории своей страны во многом из учебников и воспоминаний маршалов, генералов, командиров различных степеней, если не всегда конъюнктурно написанных, то практически всегда конъюнктурно отредактированных. И сегодня уже нельзя лишать права знать о войне из уст простого солдата. Правда, не приспособленная к официальным установкам и оценкам авторитетов, возвращает современнику утерянное доверие.

Второе. Мне кажется совершенно несостоятельным распространенное мнение, будто невозможно прийти к пониманию высоких целей и моральных ценностей через материал, воспроизведенный на уровне обыденного сознания. Вспомним об исторической онтологии — учении об основах бытия. Убежден, что страшные и безобразные натуралистические картины в восприятии рядового солдата, не имевшего понятия об онтологии, тем не менее стоящего к истине зачастую ближе, чем иные всеобъясняющие философы, помогут современнику сделать свой непредвзятый нравственный выбор. И выбор этот будет не в пользу войны, не в пользу насилия, не в пользу бездушия и бездуховности.

И, наконец, третье. В дневнике немало таких мест, которые истинному патриоту и просто совестливому человеку невозможно прочесть вслух. Но сколь бы однозначными ни показались суждения и поступки автора дневника, проницательный читатель увидит главное: нравственная позиция простого русского солдата, его отношение к Отечеству являют собой тот глубинный, неодолимый патриотизм, о котором русский писатель и мыслитель Василий Розанов сказал так: «До какого предела мы должны любить Россию?.. До истязания самой души своей. Мы должны любить ее до «наоборот нашему мнению», «убеждению», голове. Сердце, сердце — вот она любовь к родине — чревная».

Как же воскрес солдатский дневник из полувекового забвения?

Однажды, в 80-х годах, на пороге дома моих родителей в Севастополе появился пожилой человек. Он сказал, что знает их сына по двум книгам очерков и поэтому решил передать для него записки своего брата. Это был Павел Тимофеевич Лобас, который с 1945 года хранил тетради брата Григория у себя. Когда один раз в год — 9 мая — у него за столом собирались однополчане-фронтовики, они всегда просили Павла Тимофеевича почитать эти записки. Слушали, смеялись, горевали и вспоминали тот, другой лик войны, о котором сами они тоже никому и никогда не рассказывали. «Вот если бы все это опубликовать…» — неизменно говорили фронтовики, но никто из них даже мысли не допускал, что такое возможно.

Так дневники Григория Лобаса оказались у меня, корреспондента газеты Черноморского флота «Флаг Родины», где я проработал до 1985 года.

Ознакомившись с дневником, я поехал к его автору — Григорию Тимофеевичу Лобасу в приазовскую станицу Гривенскую. Честно говоря, очень опасался, что старый солдат испугается своих фронтовых откровений и не решится вместе со мной еще раз прочесть свои записи, но теперь уже — и между строк. К счастью, мои опасения оказались излишними. У бывшего разведчика сохранилась цепкая память, открытый взгляд, военная прямота. Очень часто, не стесняя себя в выражениях и сравнениях, он говорил так решительно и твердо, словно казацкой шашкой отсекал ложь от правды. Жизнь он прожил такую, в которой ему, кроме доброго имени, нечего терять. До войны рыбачил с отцом на Азове, после войны и до 19 апреля 1981 года, когда исполнилось шестьдесят, шоферил в местном рыбколхозе. В 1947 году у Григория Тимофеевича и Марии Ивановны здесь же, в Гривенской, родилась дочь Нина. Спустя шестнадцать лет в их семье появилась двухмесячная Наташа, которую они подобрали ночью на одной из станичных улиц и назвали своей дочерью. Потом дочки выросли, вышли замуж, родили внуков.

Однако с каждым днем, словно мартовский снег, таяло здоровье, напоминали о себе фронтовые раны. А ранен Григорий Тимофеевич трижды. Кстати, с ранениями совпадает и количество наград: два ордена Отечественной войны I и II степени и медаль «За отвагу».

Привез я с собой в Гривенскую не только полуистлевшие тетради, но и с большим трудом восстановленный и отпечатанный текст. Из-за утраченных уголков страниц и выцветших чернил (автор иногда изменял химическому карандашу) не все удалось разобрать дословно, многие места в записях были просто непонятны, требовали расшифровки. Поэтому решили так. При включенном диктофоне читаем восстановленный текст, и попутно Григорий Тимофеевич комментирует свои краткие записи и отвечает на мои вопросы о том, что осталось между строк. Именно в таком порядке я и воспроизвожу весь материал: текст дневника и комментарии к нему автора. Часто хронология событий нарушается. Дело в том, что сохранились записи только с 11 сентября 1943 года, а дневник был начат зимой 1942-го. Поэтому пришлось расспрашивать Григория Тимофеевича о том, что произошло до сентября 1943 года, об отношении автора к отдельным событиям военной поры в связи с упоминающимися в дневнике эпизодами. Иногда аналогии и воспоминания значительно отдаляются от основного повествования, но их кажущаяся фрагментарность в конечном счете служит воссозданию целостной картины жизни, быта, настроений рядовых солдат войны через восприятие одного из них.

Первые неизбежные вопросы:

— Как появилась идея вести дневник? Ведь, насколько известно, во время войны это было категорически запрещено. Где хранил тетради? Попадали они в руки командиров? Как к этому относились товарищи и как удавалось делать записи почти каждый день?

Рассказывает Григорий Тимофеевич Лобас:

— Зимой 42-го под Сталинградом взяли контрольного пленного. У ефрейтора никаких важных документов оказаться не могло, поэтому никто не обратил внимания на толстый блокнот, который я тут же конфисковал и показал переводчику. Это был дневник. И что меня поразило: бои почти не прекращались ни днем, ни ночью, а записи ефрейтор делал каждый день. Может быть, он меня и подтолкнул к этой идее… Хотя толком объяснить, почему я стал вести дневники, не смог бы тогда и не могу сейчас. Просто была тетрадь, была полевая сумка, где ее можно хранить, и был химический карандаш. Как в блиндаже согреюсь, так под видом письма домой начинаю писать. Чтобы тетради не попали в плохие руки или к командирам, я всегда носил их при себе — даже когда ходил в разведку, за «языком». Но разведчики в это время сами, случалось, становились «языками», и тетради, таким образом, могли оказаться у немцев. Поэтому я многие подробности в дневник не заносил. Писал намеками или условными сокращениями.

В моем отделении все следили за тем, как я делал записи, и к вечеру обязательно кто-то напоминал: ты не забыл записать? Во время сильных боев или длительных марш-бросков вести записи каждый день, конечно, не удавалось. При первой возможности мы с ребятами восстанавливали события всех предшествующих дней. Иногда записи делали самые близкие друзья из моего отделения разведки: Шитиков, Лозуков, Шуралев, Коба. Лозуков и Шуралев до Берлина не дошли, погибли. Шитиков погиб уже в Берлине. Следы Кобы после войны затерялись. Все вместе берегли тетради от командиров, а особенно от нашего особиста. Однажды командир взвода, которого все называли Ванька-взводный (фамилию его не помню, звали Иваном), углядел-таки. Подходит ко мне, когда рядом никого не было, и предупреждает: «А ты, Лобас, не боишься со своей тетрадкой попасть куда-нибудь далеко?» Нелюдимый был этот Ванька-взводный, все как-то сам по себе, молчал. Понадеялся я, что никому не скажет, и пообещал выбросить тетрадь. Не знаю, от него или от кого-то другого узнал-таки о моих тетрадках начальник особого отдела нашего полка. Можно только предполагать, что было бы со мной, а дневники, конечно, пропали бы навсегда. Но помогли обстоятельства.

Как раз в это время, летом 43-го, мы находились на отдыхе в одном украинском селе. Постирались и развесили мокрую одежду на плетень. А тут бомбежка. Хата горит, плетень тоже загорелся, и вся одежда наша, конечно, сгорела. Осталась у меня одна полевая сумка, с которой я даже голый не расставался. Пока старшина после бомбежки искал нам одежду, решил написать домой письмо. Ну и написал в письме: «Лежу голый…» На следующий день вызывает меня особист капитан Трусов: «Ты почему пишешь в тыл, что в армии ты служишь голый?» Я ему все объяснил. Тогда он говорит: «Мне стало известно, что ты ведешь какие-то записи. Где они?» Если, думаю, буду отпираться, все равно дознается и арестует меня. Решил сознаться, а потом «чистосердечно» сообщил, что тетрадь сгорела вместе с одеждой под тем плетнем. Особист поверил и больше не приставал. Не думал я тогда, что Трусов вспомнит о моем дневнике через два года, уже после войны.

В июне 45-го долечивался я в харьковском госпитале. Точнее, это был совсем не госпиталь, а какой-то техникум. Раненых и искалеченных тогда столько было, что нас размещали во всех школах, техникумах, институтах… Однажды во дворе встречаю капитана Трусова, на костылях, без ноги. Обрадовался он мне, как родному: «Гриша, мне с тобой поговорить надо. Нет ли тут укромного местечка? Выпивку беру на себя». Была у меня тогда кралюшка Маруся. Пошли к ней на квартиру. Выпили. И когда остались наедине, он мне предлагает:

— Посвидетельствуй в том, что во время боев ты видел, как я поднимал солдат в атаку… И вот, когда в очередной раз я поднимал роту или, нет, лучше батальон, меня ранило в ногу.

Я ему:

— Какая атака? Когда поднимал? Я ничего не видел. Тем более что меня ранило раньше, чем вас.

— Да кто будет разбираться, раньше или позже. Главное, что ты видел и можешь подтвердить…

Тогда я подумал, что Трусов говорит все это несерьезно, по пьянке. Он правда сильно пьяный был. Но через два дня снова нашел меня в техникуме: «Ну как, подтвердишь?» Как я мог подтверждать, если встречался с Трусовым только в штабе полка, а на переднем крае его ни разу не видел. Вот тогда Трусов и вспомнил про мои дневники. И так мне стало муторно на душе. Если бы ни рана в спине, брызнул бы я ему, чтобы костыли в разные стороны… У меня это не задерживалось. В общем, послал его — на том и расстались. Но, очевидно, Трусов никуда не докладывал о моих дневниках, потому что ни в госпитале, ни потом никто меня по этому поводу не вызывал.

Когда меня ранило в последний раз, под Берлином, тетради остались у Амоса Шитикова. После того, как погиб Шитиков, они оказались у Мишки Роговского — водителем у нас служил. Он-то мне и написал в госпиталь, что они у него. Я, как вылечился, сразу поехал к Роговскому в Донбасс, забрал тетради и переправил их брату Павлу, который в то время служил на флоте в Севастополе. О нашем разговоре с капитаном Трусовым в харьковском госпитале я не забыл…

Далее воспроизводится текст дневника с сохранением авторской орфографии и пунктуации. Встречающиеся в тексте многоточия — это не редакторские сокращения, а пропуск не восстановленного текста или ненормативной лексики.

Валерий Мясников

Учеба в тылу

«11 сентября 1943 г. Курская обл. с. Борысовка Сегодня я покидаю 549 осб в котором прослужил с 1941 г. 25 мая Жаль розтаваться с друзями с которыми прошол с Польши до Волгы А особенно жаль земляка Скицкого Мишку Все нас провожали со слезами на глазах хотя никто и не плакал С Мишкой я простился в санчасти так как он не смог выйти меня проводить он больной бледный как свеча Я пян ели на ногах держусь барахло гоню На сегодня все машына ожыдае»

Комментарий Г. Т. Лобаса:

— Чтобы объяснить, почему перед войной я попал в этот необычный 549-й отдельный саперный батальон, рассказ надо начинать с дедовских времен.

Отец мой Тимофей Павлович Лобас — из кубанских казаков. А мать Гликерия Алексеевна — из иногородних. Ее отец Алексей Алексеевич Беспалько был красным партизаном. Когда в 1920 году в станицу пришли десантировавшиеся в Приморско-Ахтарской улагаевцы, кто-то из местных казаков, которые не любили иногородних, выдал деда. Его повесили. Сейчас во дворе нашей гривенской школы стоит памятник, на котором высечены фамилии тринадцати партизан, казненных в 1920 году улагаевцами. Первая фамилия на памятнике «А. А. Беспалько». Мой отец часто жалел, что не успел спрятать тестя в плавнях.

А позже в нашу семью пришла еще не одна смерть. Из девятерых детей нас выжило четверо — только те, кто родился до 1928 года. Остальные померли в «изобильные» сталинские годы от голода. И когда в 37-м отца арестовали, никто не вспомнил, что он из семьи красного партизана, что у него — бригадира гривенского рыбколхоза — умерло пятеро детей. Какой же он враг народа? В ту ночь арестовали и его родного брата. Павло Павловича Лобаса, тоже бригадира рыболовецкой бригады. А наутро — еще троих их братьев. Вырубали род под корень. Всего за два дня из Гривенской забрали человек 200 — станица и тогда уже была большой. За что забрали и куда их увезли, никто не знал. Только перед самой войной в станицу приезжал представитель прокуратуры и сообщил матери: «Ваш муж осужден без права переписки». Мать спрашивает: «На сколько лет?» Ответ был такой: «На много, так на много, что можешь снова выходить замуж». И только в годы первой реабилитации, после смерти Сталина, мы получили официальное извещение о том, что «Тимофей Павлович Лобас умер в 1944 году в тюрьме от кровоизлияния в мозг». Какая же это реабилитация?..

После ареста отца мне было очень трудно. И не потому, что пришлось бросить школу и идти на Азов рыбачить. Я стал сыном «врага народа». Многие со мной не здоровались, не разговаривали. Затравили меня как волка. Вот тогда я и научился без спросу бить по морде. В армию со своими сверстниками не пошел. Как сына «врага народа» меня не брали до особого распоряжения. И взяли только в марте 41-го. Но таких, как я, в боевые части не направляли. В Новороссийске из нас сформировали особый 549-й саперный батальон. Процентов на тридцать батальон состоял из чеченцев. Было в нем много немцев, эстонцев, греков… В общем, все — «опальные стрельцы», батальон отступал из Польши до Волги….

— Почему «из Польши до Волги»?

— Западные области Украины, присоединенные в 40-м году, тогда называли Польшей. Местные жители так и говорили: «Наша Польша». 8 июня наш батальон выгрузился на станции Ожени — это километрах в 120 западнее Шепетовки. Жители встречали нас хорошо. Была как раз Троица. К нам подходили разнаряженные в национальные одежды украинцы, поздравляли с праздником, угощали. Но вскоре все резко изменилось. В то время ходили слухи, что ожидаются крупные маневры. Это чепуха, что мы не готовились к нападению немцев. В июне нагнали в Западную Украину тучи войск. В каждом селе стояла часть. Особенно много было кавалерии. В то же время призвали на службу мужчин из местных областей, что вызвало бурное недовольство местных жителей. Когда потом мы в беспорядке отступали и встречали группы этих мобилизованных западноукраинцев, они нам говорили, что своих комиссаров они уже «забили». Если же встречали русских — они их называли: «москаль, курва засрата», они их тут же убивали. А нас, кубанцев, спасал украинский диалект — «Польща» принимала нас за жителей Восточной Украины. С тех пор мы, кубанцы, старались держаться вместе. В этом же саперном батальоне провоевали два года, поэтому и расставались со слезами. Земляк на фронте был роднее родного брата.

— Почему пришлось расставаться? Куда вас провожали?

— Тогда приехали в наш батальон «покупатели», агитировали в разведку. Но не всех. Вызывали по одному, кого укажет командир роты. Я сразу согласился и мой друг Мишка Скицкий. Тогда в 234-й фронтовой запасной полк кубанцев попало немало. Однако впоследствии я остался только с одним земляком — Гришкой Ляхом из станицы Ивановской.

— Гришка Лях и Мишка Скицкий тоже были сыновьями «врагов народа»?

— Лях — нет, а Скицкий — да. С Мишкой мы выросли в одной станице. Он так и прошел всю войну в этом батальоне, который уже после первых потерь и пополнений перестал быть «особым». На фронте Скицкий стал коммунистом — ему удалось скрыть, что он сын «врага». О вступлении в партию мы с ним говорили не раз. Но я отказывался: «Знаешь, Мишка, скрывать что-нибудь — подлое дело. Как бы нам потом не было то же самое, что нашим батькам…» Закончил войну Скицкий на Японском фронте, имел много наград, даже такой редкий в военное время орден, как «Знак Почета». Вернулся в Гривенскую, был рыбинспектором, потом капитаном сейнера. А когда партийным властям стало известно о его «вражьем» прошлом, Мишку вызвали в райком. Приехал он туда выпивши и бросил партбилет на стол: «Раз мои боевые заслуги для вас ничего не значат, то и эта книжка для меня теперь тоже ничего не значит…» Спасло Мишку то, что времена уже были хрущевские, да старый его друг директор рыбзавода помог. Отделался он только исключением из партии. Но до пенсии доработал капитаном-бригадиром. Умер в 1986 году.

«12 сентября Прибыли в новую часть 234-й ФЗСП в село Красная Яруга и ночую здесь в одной вдовушки у которой вшей набрался столько что я за всю солдатскую жизнь не видел больше примерно 1 000 000 било 13 сентября Идем в село Святославку — 5 км от Красной Яруги Шли целый день Через каждые 200 метров привал и сплошная пянка Пришли к вечеру и меня направили в минбат з другом Лях сним же в эту ноч попали на губу»

— Почему так много пили?

— О, солдат не упускал ни одну возможность выпить. Какие еще радости ему на этом свете оставались? Тем более когда ушел с передовой. Все, что было на передке — грязь, холод, кровь, смерть, — все заливали водкой. Больше нечем душу согреть. А ведь от передка далеко не уйдешь. Может статься, что завтра уже не выпьешь — и твою долю разделят на других.

— Почему попали на «губу»? Что собой представляла фронтовая гауптвахта?

— В 234-м запасном полку нас с Ляхом направили в учебный минометный батальон. Мы, конечно, не думали начинать учебу здесь с гауптвахты. Но такая вышла история. Вечером этого дня надо было свое солдатское барахло сдавать в «вошебойку» — так мы называли дезинфекционные камеры. У Ляха новая шинель, которую из «вошебойки» уже не получишь, поэтому он отказался ее сдавать. А дезинфектор стал силой отнимать. Началась потасовка. У меня для хорошей драки все данные были: сила, рост, а главное, опыт — в станице с 37-го хорошую школу проходил. Тут я Ляха быстро отбил. Нас двоих посадили в курятник — это и была фронтовая гауптвахта. А на передке гауптвахт не было.

«14 сентября Жарю вшей которых набрался в Красной Яруге Жаричка проходит с успехом и я возращаюсь без автоматчиков»

— Ночь провели в курятнике на холоде и помете. Конечно, без сна. Теперь пришлось уничтожать вшей без «вошебойки», на костре, чем всегда занимались на передке. Выворачиваешь одежду наизнанку — и держишь над прогоревшим костром. Не над пламенем, чтобы не сжечь, а над жаркими углями. Главное, надо хорошо прожарить швы. И если слышишь потрескивание, значит, они, подлые, жарятся. Конечно, это дезинфекция примитивная, но в основном ей спасались. Летом клали одежду на муравейники. За несколько минут муравьи растаскивали всех вшей. На передке, если позволяли условия, этим занимались чуть ли не каждый день. Какая баня под пулями да под снарядами? Поэтому белье не снимаешь с себя, пока оно на тебе не порвется. Правда, старшина иногда привозил смену. Но менять никто не хотел, потому что перед отправкой на передовую всегда выдавали новое белье, а на смену привозили застиранное рванье. На вшивость проверяли регулярно. Рубаху на спине заворачиваешь, подходит санитарка и смотрит в основном швы под мышками. В затишье на передке, бывало, организованно варили вшей. Ставили на огонь бочку из-под бензина, кипятили в ней воду, а перед тем, как бросить в бочку белье, каждый связывал свое тугим узлом — чтобы не потерялось. У кого белье было подлое, тот бросал сразу. А потом, когда бочку с этим грязным, вонючим варевом опрокидывают на траву, все набрасываются, как озверевшие собаки, и каждый спешит палкой вытащить свое, чтобы кто-то не умыкнул. Случалось, эти палки и по головам ходили. Зато потом смеху было! Белье-то сварено грязным и после этого не постирано. Оно становилось пятнистым, как маскхалаты.

«15 сентября Хоздень строим нары а под вечер часть ребят отправляют на фронт»

— А каким был фронт в июне 1941-го? Первый бой? Первая кровь? Первая смерть?

— Первая смерть, которую я увидел, глупая. 22 июня или, может, днем позже был отдан приказ: из расположения части не отлучаться. А нашему военврачу зачем-то понадобилось в соседнее село. На улице встретил его патруль. Он через плетень — и убегать. Солдат выстрелил. Пуля попала в позвоночник, и сразу наповал. Не понимал я иных наших. В своего же, да в безоружного, пульнет, не задумываясь, как в мишень. А в немца долго целиться будет… Война началась для меня первым боем 27 июня. Ночью с 21 на 22 июня услышали в отдалении стрельбу, видно было зарево. Никакого значения этому не придали. Все думали, что начались маневры, о которых так много говорили накануне. В пять или в шесть часов утра 22 июня нашу роту построили и командир роты Кравченко объявил: началась война. Хотя от командования не поступало никакой информации. Наш ротный Кравченко к такому заключению пришел сам и сделал объявление о начале войны без чьего-либо позволения. Мы доверяли своему ротному. Он финскую прошел. Запомнились его слова: «Знаете, почему победили в этой войне? Да мы своих бойцов положили больше, чем в Финляндии жителей. Все огневые точки солдатскими телами закрыли». Какая была первая реакция? Я бы сказал, спокойная. Между собой говорили: «Ну что, хлопцы, воюем? Воюем…»

В тот день нам выдали по пятнадцать патронов к нашим трехлинейкам, еще и предупредили, чтобы все стреляные гильзы сдавали старшине. А когда стали отступать, уже многих потеряли убитыми и пленными, все смешалось, мы сутками оставались голодными. Однажды солдат наш, помню, Сашкой его звали, такой шустрый, пронырливый, решил зайти в село, выпросить хоть какой еды. А в селе его патруль поймал: «Откуда ты?» Сашка отвечает: «Немцы нас разбили, есть нечего…» В комендатуре, куда его отвел патруль, на Сашку набросился сам комендант: «Откуда немцы? Ты что, спятил? Паникер, трус!» Первое официальное объявление о войне мы услышали, когда вовсю уже бежали на восток. На одной танкетке была включена рация, танкисты выставили шлемофон с наушниками. По радио выступал Молотов. Если бы не Кравченко, первый бой пришлось бы принять, не зная о том, что началась война.

Не называя войну войной, а лишь «боевыми действиями», политруки в первые дни стремились поднять наш боевой дух. Часто собирали нас на беседы и выкрикивали, что на одном направлении наши войска продвинулись на 150 километров, на другом — еще больше. Но мы им не верили. Через нас шли в тыл раненые. Они говорили правду.

А первый бой случился около станции Ожени, рядом с аэродромом, строительство которого наш 549-й отдельный саперный батальон уже заканчивал. На него и приземлились с десантом большие немецкие самолеты. И кстати, весьма необычным способом. У каждого под крыльями были прицеплены маленькие танкетки на колесном ходу, которых я потом никогда не видел.

Вооружена такая танкетка одним станковым пулеметом, а броневым щитком прикрыт только механик-водитель. Самолеты садились на эти танкетки как на свои шасси, потом отцепляли их. Мы в лес побежали. А танкетки и пешие немцы — за нами. Как резанули из пулеметов и автоматов, мы сразу попадали. Немцы что-то орут, стреляют, а среди наших — тишина. Никто не крикнет, не ойкнет, как вроде бы никого еще не задело. Тут командир роты Кравченко кричит: «Хлопцы, не бойтесь, он разрывными стреляет». А разрывная пуля в лесу солдата редко доставала. Она как за первую веточку зацепится, так сразу разрывается. Поэтому нас только корой обсыпало.

В общем, прижали немцы нас огнем в этом лесу. И пошли на нас в полный рост. Мы лежим. Кто в ямке, кто за кустом. А стрелять боялись, да и винтовки не у всех были. Думали, если стрелять в них будем, они потом дознаются, кто стрелял, и тогда уж точно не пожалеют, убьют. Отбиться — и мысли не было. Мы видели, что пришла сила, против которой с трехлинейкой да саперной лопатой не попрешь. Заходят в лес, как к себе домой. Кричат: «Рус швайн!» — и пинками поднимают наших солдат. Их винтовки тут же об деревья разбивают. Собрали немцы наших по лесу человек триста. Остальным, в том числе и мне, удалось убежать в глубину леса. Построили пленных в колонну — впереди танкетка, сзади танкетка — и ходом погнали к станции. Кто падал раненый, обессилевший или просто споткнулся — подниматься уже не давали. Стреляли или давили танкеткой. В этой колонне бежал и мой земляк гривенский — Василь Махно. Рассказывал потом. Когда близко от опушки были, сосед толкнул его плечом и говорит: «Давай в лес!!!» — и побежал. А Махно не решился. По тому солдату застрочили немецкие автоматы. Он упал. Махно думал: все, убили парня. Вдруг он поднимается, весь окровавленный. Все видят, что у него перебито горло, оттуда фонтаном кровь хлещет, а он бежит назад, догоняет колонну. Жутко было смотреть. Казалось, мертвец за ними гонится… Эта колонна вскоре наткнулась на нашу засаду. Отбили всех пленных.

«16 сентября Меня направляют учиться в полковую школу где протекает остальное время до 27 сентября Подем в 5–00 занятия до 9–00 вечера отбой в 9–30 Я падаю как сноп и сплю до 5–00 не переворачиваясь с бока на бок Учения в меня идут с успехом»

— В полковой школе готовили младших командиров артиллерийских разведотделений. В мирное время такая учеба рассчитана на семь месяцев, а нас готовили за два. Учились засекать цели в дневное и ночное время, определять расстояния до цели без приборов, пристреливать цели, скрытно проникать в расположение противника, брать «языка». Учителями нашими были те, кто боялся попасть на передовую. Они насаждали строгость и муштру, чтобы оправдать свое место в тылу. Многое нам просто было непонятно. Например, зачем тренировать подход и отход к командиру, если на передке мы никогда и руки к пилотке не поднимали. Там если уж в голову не попали, то в поднятую руку попадут. Такие школы действовали всю войну. Воевали одни, а учили другие.

«28 сентября Получаю задачу достать лошадей во чтобы то ни стало гдеб не было ато иначе матчасть прыйдется на горбу таскать Я эту задачу выполнил с успехом в троем я Шаповалов и Чорный достали пару лошадей»

— Что означал странный приказ: «достать лошадей»?

— Только одно — украсть. Без лошадей минометчикам худо, ибо всю матчасть — тяжеленные стволы и станины, боеприпасы — все пришлось бы тащить на себе. И вот что мы сделали. Нашли конюшню. На дверях амбарный замок, а ворота, в которые выводят лошадей, заперты изнутри на засов. Ребята приподняли крышу, я пролез, открыл засов и вывел двух лошадей. Чьи они, мы тогда не разбирались. Таких приказаний «достать» было много.

«29 сентября Поход идем по 30 км в день это очень тяжело ночуем в открытом поле Я без шенели в одной гимнастерке и прыходится целую ноч не спать а днем идем без конца на Запад Я это вже второй раз иду в Польшу Поход продолжается до 8 октября идем через город Лебедин Ромны и останавливаемся в городе Прылуки где продолжаем учения»

— Почти всегда приходилось ночевать в поле, потому что деревни все были выжжены. Все, что не сгорело во время боев, пожгли немцы. А почему без шинели? В школу мы пришли в своих саперных бушлатах. Хорошие были бушлаты. В первый день нас построили, и раздается команда: «Снять бушлаты и положить на землю». Сняли, положили. Следующая команда: «Три шага вперед. Напра-во. Шагом марш!»… Так одевали тех, кто был на передовой. А в тылу оставались в одних гимнастерках. Поэтому в Прилуки мы шли раздетыми.

«10 октября Черниговская обл. г. Прылукы Попадаю в комендатуру в наряд патрулем и знакомлюсь с Верой артисткой прылуцкого Театра Конечно она себя назвала артисткой но она в том только артистка что может врать а работает контролером Но это меня не интересует А больше интересует ее водка которую она доставляет регулярно а курсанту нечего больше и ненадо ну и женскый футляр. Но увы не совсем мне повезло в этот день С пяных глаз я проявил себя патриотом за что попал на 10 суток губы. Я с автомата рострелял все немецкие картины которые были в Веры на квартире за что патрулю плюстителю порядка комендант и всучил 10 дней»

— В этом патруле мы были с Сидоренко и в той квартире застали пьяного летчика. Он на нас: «Пузолазы, пошли вон!» Я ему сразу по сопатке. Летчик за пистолет. Пистолет я у него отнял вместе с кобурой (потом сдал начальнику караула на гарнизонной гауптвахте), а самого выбросил за дверь. Потом уже дело и до картин дошло. Сидение на губе в общем-то никак не отражалось на службе солдата, потому что это нигде не фиксировалось. Наверное, на войне не было солдата, который бы не сидел на губе.

«До 20 октября сижу на губе Кормят хорошо ребята свои носять все что им подруку попадет Мне даже нехочется выходит с губы так как мне эти строевые занятия надоели 15 октября мне прынесли передачу хлеб сало табак и пол литры и писмо от Веры Она пишет что она очень безпокоится зато что я на губе мол я же виновата в этом и прошу простить Я правда и не накладывал на нее никаких взысканий но за водку просщаю все в конце писма пишет целую крепко после этого мне зделалось очень кисло во рту и я порвал писмо водку выпил за кубанских девушек 3 20 по 5 ноября Занимаюсь без всяких прыключений на отлично получил благодарность от командира полка Почти каждую ночь хожу к Вере она все прыбрала замазала те стены которые подверглись обстрелу во время моего знакомства с ней и забыла. И все хочет узнать мой домашний я ей дал адрес только какой то Севастопольскый где я сам никогда не был Водяга всегда в нее есть за что я ее и люблю 6 ноября Опять в комендатуре патрулем на Ленинской улице приказано всех пяных солдат водит в комендатуру работа мелиционерская которую я не люблю до гроба но всеже исполняю до конца своей смены а потом ушел к Вере в которой провожу остальную ноч и весь день 7 ноября с выпивкой и песнями Здесь я было подсыпался к ее подруге которая как бутто лутше но нечего не вышло Эта Вера начала ревновать скандал получился и эта подруга смылась мне правда сейчас безразлично но я делаю из за того что моя мужчынская обязаность такая Я же не монах Но после ее ревности я ушел пока не остынит и залег спать 22 ноября Прощай город Прылукы и Вера сегодня нам прочитали прыказ в поход и мы спешно собираемся в 8–00 выходим Прощаюсь с Верой Она плачет незнаю почему она замужем муж в армии и пишет ей писма правда она жыла с мужем всего 3 м. и выдать не поняла еще жызьни А меня она незнаю за кого посчитала ведь я не мог же на ней жениться потому что я курсант и влюбую минуту вира якори и был такой субект Грыша и ушел в не известном курсе 26 ноября идем повыженым деревням и ночевать негде немец все прывратил в пепел а жытелей угнал в рабство идем через Гоголевку Бравары в Дарнице ночуем Завтра пойдем в Киев через Днепр Я в 41 г. переправился через Днепр совершая драп марш а сейчас гоню фрицев со своей Отчизны Смерть гадам за кров и разрушения»

— Было это примерно в сорока километрах от Киева. Картины действительно жутковатые. Деревни — абсолютно пустые. Да и можно ли это назвать деревнями? Одни печные трубы торчат. Хотя бы какой-нибудь курятник был, и курятника не осталось. Как к деревне подходишь, ужасный запах гари. Иногда видели старух с детьми. Печь топят, и пока она топится, спят на ней. Питаются тем, что сохранилось в огородах. Стариков и женщин не видели. Всех, кто мог стрелять, немцы уничтожали. Считали, что они уйдут к партизанам. Иногда нигде никого не видно, одни дети на печи лежат под открытым небом. Смотреть на это страшно было.

— А мстили наши солдаты, когда оказались на немецкой земле?

— У большинства из нас такого желания не было. Не знаю, если бы сразу из-под Киева попали в Германию… Хотя встречались отдельные, такие, у кого немцы пожгли дома, уничтожили семьи. Бывало, боевых действий нет, но вдруг загорается дом. Оказывается, кто-то из наших солдат поджег. Спрашиваем: зачем ты это сделал? «Мою хату спалили, — говорит, — спалю и я его…» Но такое случалось редко. На своей территории немцы, в том числе и мужчины, чувствовали себя среди нас спокойно. Не прятались, ходили по расположению наших частей открыто. Если немец не одет в военную форму, то на него мы уже не обращали никакого внимания. А один подлый случай запомнился хорошо. Зимой 45-го мы разбили большую группировку и долго гонялись по лесу за ее остатками. Однажды днем издалека видим, как группа немцев, человек семьдесят, вышла из леса и направляется к одиноко стоящему на опушке сараю. Кто-то из наших разведчиков говорит: «Они, наверное, сдаваться идут. Надо бы как-то у них спросить…» А рядом в это время остановились на привал артиллеристы с 76-миллиметровкой. Их командир, сержант отвечает: «А вот сейчас мы спросим…» И как резанул по сараю. Один раз, другой. Только кирпичи летят в воздух. Раздолбали сарай и уехали. Мы сразу побежали туда. Человек десять насмерть положил сержант. Было много раненых, искалеченных. На остальных жалко смотреть: грязные, истощенные и почти все перебинтованные. Оказалось, они действительно шли сдаваться.

— Что такое «драп-марш» 1941 года?

— Мы уже не отступали, а бежали. Как вечер, так команда: окопаться и ни шагу назад! В течение дня выясняется, что немцы обошли нас и справа, и слева, что мы у них уже в тылу. Поэтому вечером команда: поднимайся!.. И так все дни. Командир 4-й роты, фамилию его не помню, всегда первый поднимал свою роту: «А ну, ребята, кто здоров ногами… Нам они еще пригодятся». За этой ротой поднимались и другие. Бежали в сторону Козятина. За ночь пробегали по 40–50 километров. Утром вошли в Козятин. На станции эшелонами все пути забиты. В основном с эвакуированными из западных областей евреями и семьями офицеров. Появляются немецкие двухмоторные «долбачи». Прилетали всегда почему-то по 33 самолета. На бомбежку заходили тройками.

Страшно, что творилось. Солдат знает, что при бомбежке надо упасть и лежать, а гражданские вскакивают и бегут. А их осколками сечет. Они в основном и гибли. Куда не посмотришь, везде трупы и кричащие раненые. От сильного запаха крови многих выворачивало. К запаху крови примешивалась вонь блевотины. Дороги были забиты беженцами. Люди шли со своим скарбом, гнали коров, свиней, даже гусей. Войска шли по обочинам. Урожай немцам, конечно, не достался — поля были вытоптаны. Уходили не каждый сам по себе, а колхозами. И распоряжения такие были: все, что можно забрать с собой, забрать, остальное уничтожить. Колхозные амбары и хлебные поля поджигались. А ведь не все могли уйти. Те, кто оставался, в том числе и партизаны, были обречены на голод.

Через Днепр переправлялись в районе Ржищева. Катер буксировал паром. Когда подошла очередь нашего батальона, заходят немецкие самолеты. Бомба попала в катер, и он затонул. Мы загрузились на паром и веслами перегребли на левый берег. Я потом нашел лодку, с которой, как рыбак, управляться умел, и сделал еще два рейса на правый берег, переправил наших ребят, кто не попал на паром. Мы тогда часто спрашивали у командиров: почему так далеко отступаем, зачем уходим за Днепр? Они не знали, что ответить. А потом политруки получили циркуляр объяснять так: надо выровнять линию фронта. Любой малограмотный солдат понимал, что это чушь. Если будем так выравнивать фронт, как от границы выравниваем, до Урала без остановки добежим.

«27 ноября вот и столица Украины гордость Украины и Музей предков вот на горе стоит разрушеная Лавра которая стояла около двух тысяч лет Пираты немцы уничтожылы все. Здесь я встречаю знакомых ребят 549-го саперного с которымы столько прослужыл Только жаль что не увидел своего земляка Мишку С. Видел медсестру Надю с которой много время провел в скучные отступательные бои. Сейчас мы идем по Киеву и снег з дождем не дает ходу все мокрые уставшые ногы не подымет Переходим Подолье и идем на Куринавку где и розквартировалис Сейчас сушим портянкы Хозяйка молодая но сейчас не до нее посмотрю дальше»

— Интересно, как в нашем батальоне появилась Надя. Перед самым началом войны она приехала в Ожени к своему мужу, который командовал у нас саперным взводом. Его убило в первом же бою, и Надя пожелала остаться в нашем батальоне медсестрой. Потом таких, как она, стало появляться много. Добровольно оставались жены погибших командиров, к ним присоединялись другие женщины, кто потерял своих близких, не успел эвакуироваться… Набралось столько, что была сформирована отдельная женская саперная рота. Так же, как и мы, они работали кирками и лопатами.

«28, 29, 30 ноября Ходим строим нары Заделываем окна в казарме где должны скоро перейти Немцы когда отступали все изгадили и нам прыходится все налажывать С хозяйкой отношения наладил и стараюсь в свободное время прорватся на квартиру Жыву не плохо»

— Немцы умели не только жечь и взрывать, но и просто гадить, как паршивые котята. В казармах, построенных еще в николаевские времена, они повыбивали все окна, переломали мебель, в комнатах и коридорах все загажено.

«2 декабря Переходим в казармы и прощай теплая ласка хозяйки Зои Под боками опять скрепять нары А утром подем физзарядка и становись на занятия А вечером поверка прогулка и отбой 10–30 Один раз был у Зои но за это прышлось мыть полы целую ноч»

— О том, как проходили занятия, скажем, по тактике, можно рассказать на примере одного эпизода. Занимались мы на брюквенном поле. Кстати, немцы сажали брюкву для того, чтобы кормить наших военнопленных. Команда руководителя занятий по тактике: «А ну, хлопцы, бегом на ту гору и обратно!» А все остальное, мол, сами постигните на фронте. И постигали. Только дорогой ценой. Своими жизнями за эту науку платили. Если пуля засвистела, значит, ее не бойся, не кланяйся ей, она уже пролетела. И снаряд так же. Когда далеко летит, звук похожий на клокотание. А как «ти-у-у-у», то сразу пластайся, он упадет где-то тут. Это много значило. Если вовремя не упал на пузо — не убьет, так ранит.

«9 декабря Зачеты и выпуск. Мне прысвоили звания сержанта Ребят всех забрали на передовую а меня и моего друга Ляха оставили учить молодые кадры Простились с ребятами грустный день был хотя и был полковой оркестр ребята все танцевали а я и Лях были не в себе что остаемся с далдоном старшыной Кабыкой»

— Кабыка — не единственный в своем роде зверь-старшина. Это был тип тылового старшины. Причем среди них почему-то чаще всего встречались украинцы. Если в роте старшина украинец, то там всегда устанавливалась жестокая дисциплина. Я таких встречал много. Они всегда лезут не в свое дело, считая себя первыми наставниками и учителями. Стремились доказать свою незаменимость на этом месте. Кабыка готов был на любую жестокость по отношению к солдату, лишь бы его на передовую не послали. Такие были патриоты… Провести ночь с половой тряпкой за какую-нибудь чепуховую провинность — это у Кабыки было самое мягкое наказание. А так запросто по морде можно было получить.

Били солдат тогда часто. Особенно на передке. Там другого наказания не могли придумать. Видел однажды, как командир танкового полка так залепил одному танкисту, что тот потерял сознание. Зачем, спрашивается, командиру танкового полка носить за голенищем сапога казацкую нагайку? Били арапником. Помню, был такой случай. Разведчики бросили на перекрестке без присмотра свою машину, а в это время туда выскакивает на танке командир нашей 1-й танковой бригады Горелов: «Чья машина? Кто старший?» Нашли младшего лейтенанта. Он, как положено по уставу, стал докладывать комбригу, а Горелов, не слушая его, достает нагайку и давай хлестать младшего лейтенанта. Тут бегут разведчики: «Хлопцы, нашего командира бьют». Тр-р-р… Короткая очередь из автомата — и нет Горелова. Разведчиков было человек тридцать… Тогда так и не дознались, кто стрелял. Младшего лейтенанта и нескольких человек из этой группы расстреляли. Это было на 1-м Белорусском фронте, в Германии.

Да, когда старший бил младшего, тот не всегда подставлял другую щеку. Дождался своего и Кабыка. Однажды мы с Ляхом спустили его со ступенек второго этажа. За это старшина пообещал нам штрафную роту. И когда после выпуска все ребята уходили на фронт, а нас с Ляхом оставили в полковой школе, ясно было: Кабыка хочет с нами разделаться. А тут узнаем, что немцы где-то прорвали фронт. В таких случаях обычно многие тыловые части срочно бросали на передовую. Ну мы с Ляхом подходим к Кабыке и говорим: «Скоро мы с тобой, собака, по-другому поговорим». После этого Кабыку словно подменили. Мне кажется, я бы его все-таки не тронул. А Лях, наверно, свое обещание выполнил бы. Отчаянная голова. А таких отчаянных на фронте много было.

«24 декабря Кантуемось. Ходим по городу ничего ны делаем. Ночую каждую ноч в Зои правда немного мешает ее сестра которая прыехала с Харькова»

— К безделью относились так: случай тебе сегодня выпал — живи на полную катушку. Потому что завтра ты можешь быть мертвым. Хотя долгое и вынужденное безделье сильно угнетало. А в целом на фронте напряжение накапливалось. Иногда ни с того ни с сего начинало вдруг трясти, как в лихорадке. К концу войны я стал совершенно невыдержанным. Еще долго и после войны, бывало, кто накриво мне скажет, без всяких разговоров сразу по сопатке. Особенно если похваляется: мол, я тебе сейчас дам. Так я не ждал, когда мне ударят, а бил первым. Потом говорю: не обижайся, сам же похвалялся.

«25 декабря Меня и Ляха переводят в маршевую роту Дали нам оделения по 25 чел. молодых ребят 25 года все почти землякы с Кубани но з далекых р-нов прыбыли 105 фзсп Занимаемось тактикой строевыми. Песни поют хорошо и это мне напоминает родную Кубань»

— Маршевые роты формировались из тех, кого скоро должны отправлять на фронт. Так что Кабыка отступился… А пели часто. И не только для себя. Если во время занятий строевые песни не поешь, гонять тебя будут дольше. Когда строй проходит мимо дома или мимо казармы, где живет командир роты, должны обязательно проходить с песней. А после поверки, во время вечерней прогулки, старшина всегда ведет туда, где живет командир роты. Иногда такое паршивое настроение и так не хотелось петь. Хоть сквозь слезы, а все равно запевали.

«Вечер перед Новым годом все собираются встретить Новый год с новыми успехами и в 44 г. окончательно разгромить врага и вернутся домой с полной победой»

— Действительно верили, что в 1944 году должна закончиться война?

— Да, верили. Если бы покушение на Гитлера удалось, так бы и было. В это верили все солдаты. Как себе победу представляли? Конечно, должны дойти до Берлина. И нам это всячески внушали. На самом деле, мы с разгону не только до Берлина, а черт его знает куда добежали бы. Если за сутки от Берлина до Праги добрались, то можно представить, куда бы могли махнуть.

«Мое отделение работает на кухне а я думаю уйти на квартиру к Зои время выходное Я в наряде и могу отлучится часика на два пропустить грам 500 для пробы в честь нового года Но получилось совсем не так В время бомбежкы одна бомба упала возле кухни и убила з моего отделения 3 чел. 5 ранено А мне всю грудь шенель и гимнастерку сорвало осколком и стеклом руки и лицо побило Котлы все перевернуло вверх дном А повара ошпарило кипятком Я остался жыв и думаю что это мне сюрпрыз перед Новым годом Кончился 1943 год — 1944 год»

— Случилось это перед вечерней поверкой. На кухне как раз начинали готовить завтрак. Солдаты из моего дежурного отделения подвозили на санках воду и тут же, рядом с кухней, рубили дрова. Слышим, высоко летят немецкие самолеты. Мы знали, что они идут бомбить мост между Дарницей и Киевом. А над нами немцы сбросили всего одну бомбу. Упала она между нашим строем (уже началась вечерняя поверка) и кухней. Когда после взрыва мы увидели, что кухня разрушена, Лях сказал мне: хоть каши достанется, и тут же скрылся в клубах пара. Набрать кашу не во что было, так он в вещмешок ее наложил. Во время взрыва меня вроде бы кто-то за грудки схватил. Я даже хотел крикнуть: «Куда ты меня тянешь?» Разбросало всех. Казарму нашу не разрушило, но стекла вместе с рамами повылетали. Всех нас засыпало стеклом. И та каша, которую Лях под сурдинку успел набрать в вещмешок, оказалась тоже со стеклом. Но он нас успокоил. Это, говорит, только сверху. Верхний слой выбросил, остальное мы съели.

В этом был весь Лях. О таких говорят: пройдоха. Если в окружности 20 километров есть корова, за ночь Лях молока принесет. Молоко очень любил. И когда шел искать корову, направление всегда выбирал безошибочно. Ляху везло. За всю войну ни разу ранен не был. Служил он командиром 120-миллиметрового миномета. Однажды его миномет «тигр» раздавил. Я уже попрощался с другом, хотел письмо его матери в станицу Ивановскую писать, когда Роговский мне говорит: «Твой земляк живой, только что видел его…» Тогда минометную батарею, в которой служил Лях, немцы проутюжили всю. Почти никого в живых не осталось. А Ляху удалось убежать от «тигров» и спрятаться под снесенной с церкви крышей. Там он и переждал весь бой. Неправду говорят, что если солдат на фронте ранен не был, то так, мол, он и воевал. Лях был отчаянный хлопец. Да и многих таких, кто за всю войну ранен не был, я лично знал.

1944 год

«1 января Хоронем своих товарищей и клянемся за все отомстить проклятым пиратам И они это почувствуют когда эти молодые кубанские казаки дорвутся до него Они еще помнят как их Кириченко с Кубанскими дивизиями отюжыл под Таганрогом Будет ему то самое до самого Берлина»

— Хоронили товарищей по-фронтовому, без гробов. Правда, каждому вырыли отдельную могилу. Заворачивали в плащ-палатку и опускали в могилу. Когда в 44-м я лежал в госпитале в Ландсберге, то видел такую картину. Умерших хоронили прямо в парке, в котором находится госпиталь. Столько было захоронений, что в парке перерыли все аллеи. Сейчас, наверное, там уже и следов от этих могил не осталось. А тогда стоял лес деревянных пирамидок со звездочками. Окно из нашей палаты выходило на столярную мастерскую, где делали гробы и эти надгробия со звездочками. Каждого умершего вывозили в гробу. А потом мы видели, как эти же гробы заносили опять в столярную мастерскую. Значит, в гробу только отвозили трупы. Я хлопцам говорю: «Нет, тут умирать нельзя. Иначе тебя, как собаку, зароют в землю, да еще в чужую». В 41-м, когда отступали, зачастую вообще не хоронили. А как было хоронить, если мы бежали с винтовками образца 1897 года, а немцы гнались за нами на танках и поливали из пулеметов. Так трупы и оставались там, где людей настигали пули.

«2 января Киев Сегодня меня назначили в комендатуру г. Киева розводящым и мы направились на ул. Короленко 24 По дороге когда шли видели как НКВД вешали прыдателей родины которые работали в немцев и выдавали комунистов Выновники 1000-чам смертей которые продали весь украинский народ Собакам собачя смерть»

— В комендатуре мы охраняли гауптвахту. А на гауптвахте, как нас предупредили, тогда сидели в основном бывшие полицаи, выловленные шпионы, изменники. Каждый день мы выводили их пачками, сажали на машину, которая ехала к разрушенной мебельной фабрике. Перед фабрикой были построены виселицы, а под ними стояли два грузовика с откинутыми бортами. Тех, кого привозили с гауптвахты, по два человека выводили на кузова машин с фанерками на груди: «Изменник Родины». Солдаты НКВД набрасывали каждому на шею петлю, машины разъезжались в разные стороны и подъезжали к другим виселицам. Каждая машина обслуживала по десять виселиц. Никто не кричал, не просил о пощаде. Все происходило в полной тишине. Слышался только шелест, пока повешенные трепыхались в судорогах. Минуты через две-три они затихали. Вначале много людей собиралось. Потом уже никого не было. Трупы с табличками на груди висели по нескольку дней. Мы с Ляхом видели, как через день или два они были уже без обуви, а некоторым развязывали руки и стаскивали с них даже верхнюю одежду.

«3 января Прыступили к своим обязаностям по охране комендатуры Сюда много попадае немецких шпионов которых мы хорошо прочесываем Я занимаю должность розводящего работа мне не нравится не знаю почему Моя стихия воевать в бою я безжалостный но здесь я мягко характерный это я сам по себе замечаю Буду просится на фронт»

— Что это были за шпионы, мы не знали. По крайней мере, никто из них по-немецки не говорил, все балакали по-украински. Привозили их энкэвэдэшники и предупреждали, что за ними надо смотреть особо. Хотя у НКВД была своя тюрьма. И почему этих шпионов привозили в комендатуру, а не в тюрьму НКВД, я не знаю. Из тех солдат, кто назначался их охранять, были такие, кто искал причину, иногда провоцировал на то, чтобы избивать их. Как правило, это были те, кто еще не воевал. Вот они и «резвились».

«7 января Трамваи стали ходит с Подола на Куриневку и я ездил до Зои где и ночевал Утром 8/1 получил продукты думал ехать на Короленкову до своих ребят но трамваи не ходят Энергии нет а пешком идти км 8 но Зоя просить чтобы я остался ещо на ноч Но теплым приглашениям прыйдется возпользоваться и остатся ещо на ноч К ней у меня как то жалость является Чорт и знает почему сам себе не могу представить. Я розулся и залез на печку на день

10 января Пяные матросы попали ко мне на губу их патрули прывели Я с ними напился за это мне не поздоровится Нач. гаубвахты доложыл полковнику коменданту и я уверен что он мне отвесит за это на всю катушку. А я все же этих матросов отпустил потому что я же тоже моряк Чорт с ним «Полундра» 20 января вышел из гаубвахты в которой просидел 10 суток за матросов Эх «полундра» Но все же сидел за своих друзей по класу И занимаю старую должность Противная мне эта милиционерская обязаность Я подал со своим другом Ляхом рапорт о переводе на фронт Лутше буду воевать Я к войне прывык по пластунски выучился ещо лазить с 41 г. 27 июня».

Дорога на фронт

«23 января наш рапорт утвержден и мы обратно по старой прывычке с Ляхом чапаем в Куриневку на пересыльный пунт и отправляемось на фронт.

24 января Ночевал у Зои а сейчас меня направляют в Жытомыр старшым команды сопровождать союзников А их мне дали 137 человек а в Ляха 85 едем эшелоном а он везде бомбить сегодня Я в… и он здесь сильно бомбыл»

(«Союзники» — это мобилизованные полевыми военкоматами жители западных областей Украины.)

«Моих 20 чел. удрало и тепер я буду за них отвечать Как дальше будет так продолжатся мы с Ляхом бросим этих союзников и смоимось Эти союзники большие трусы как я вижу

26 января в Жытомыри у меня нихватало 26 чел. а в Ляха 17 чел. Мы сдали их а сами идем в Бургудию где стоит наш полк Хорошо выпивши»

(Бургундия — городок под Житомиром. Рядом с ним находился немецкий концлагерь.)

«27 января Мы с другом проснулись в комендатуре в отрезвиловке куда нас затащыли патрули. Просидели мы до 12 ч. а потом нас отпустили и мы прышли в свою часть 234-й полк где начали свою службу дежурными по роте нач-караула все ходили по нарядам к девкам нельзя было и думать А жыли мы в военгородку где немцы устроили лагеря военнопленных все окутано колючей проволокой

29 января Ходили розсматривали могилы где было замучено и похоронено 75 тыс. пленых и стариков женщын и детей Даже некоторых могил не успели и зарыть потому что земля была мерзлая. Ну пираты! Еще вам это не все поползете еще на четверенках по руской земле»

— Все, что там я видел, до сих пор стоит перед глазами. Трупы. Трупы. Трупы. И все раздеты догола. Лежали в одной куче навалом. Ямы, куда сбрасывали расстрелянных, немцы готовили заранее и не зарывали их, пока не заполняли трупами почти доверху. Поэтому слой земли сверху был небольшим. Во время оттепелей снег подтаивал, и из этих ям вытекала зловонная жижа. Вокруг таких ям лежало много незахороненных трупов. Распознать их было невозможно, потому что лица, да и все тело — они тоже были голые — совершенно черные. Мы уже знали, что так происходит с теми, кого убивают на морозе.

Под Житомиром нам рассказали, что в округе расстреляли всех евреев. А евреи там жили целыми селами, хуторами. Немцы никого не оставляли, всех младенцев и дряхлых стариков тоже убивали. Поля были в земляных волнах — сплошные бурты, похожие на те, в которые на зиму закапывают картошку. В некоторых местах земля в буртах оседала и из-под нее виднелись части полуразложившихся трупов. Когда я лежал в госпитале в Ландсберге, всех желающих из числа выздоравливающих раненых возили в Майданек. Майданек для меня — это кучи разобранной по размеру детской обуви. И кучи девичьих кос. Рассказывали, что в крематории работали те же узники, которых смерть ждала завтра. Сегодня он кого-то сжигает, а завтра его в этой же печи будет сжигать тот, кто спит на нарах рядом.

«2 февраля в бане мы купаемся а завтра идем в почетный караул хоронить генерал майора танковых войск который погиб в г. Ровно

6 февраля Несчасный день Пошол в деревню достать самогону но здесь мне не повезло Попал мне навстречу несчасный комбат спросил куда иду Я не мог даже языком повернуть за что мне обломилось пять суток а самогон вылил на дорогу За что я не знаю как я удержался чтобы не пустить в ход кулакы»

— Комбат этот был мой земляк, краснодарский. После ранения его списали к нестроевой и поэтому дали учебный батальон. Он не злобствовал, не издевался над солдатами, только по-пластунски нас здорово гонял. Для фронта это нужно было. Но в каждом из нас злобы тогда накопилось уже много. Я запросто мог дать комбату по сопатке, тем более что он был в гражданке, а я пьяный и не узнал его. Такое со мной случалось не так уж редко, за что я и страдал от командования. Помню одного комвзвода. Месяц только на передовой, а уже горлопанит на все поле. Ранило его в ногу, поэтому он ходил на костылях. Но продолжал орать и все замахивался на солдат костылями. Я ему один раз так брызнул, что костыли эти полетели в разные стороны. Мне ребята говорили: угомонись, а то посадят.

«7–8 февраля Сижу на губе Лях носит мне кушать украдкой чтобы никто не узнал и написал рапорт об отправке побыстрее меня с этого пересылочного пунта в часть Мою просьбу удовлетворили и направляют в 1-ю танковую армию»

— С этого времени и до последнего дня на фронте я служил командиром отделения разведки полка 120-миллиметровых минометов 8-го механизированного корпуса 1-й танковой армии М. Е. Катукова. В моем отделении было десять разведчиков и два радиста.

«9 февраля Получаем обмундирование и выходим в 10 часов с Жытомыра на Корсунь Шевченко Ну Досвидания Жытомыр! наем ночю темно нечего не видно склизько и сильно устали в 5 ч. утра нас завели в одну деревушку отдохнуть на 6 ч. Мы зашли к одному старыку где и упали сразу спать Через 3 ч. нас розбудил старик завтракать Пол литры на столе и мы прысосались. Выпили он ещо дал и насосались до чертиков и ушли дальше сами без строя

10 февраля Мы дошли до с. Котельная где нашли баб Словом целый шалман До утра пянствовали и бабы с нами Противные ихние рожи которые и сейчас во сну бредятся Словом я делаю вывод что женщины за войну стали слабые на передок ведь шуточка сказать что она же мне мать Было 46 лет Я ей сказал но она мне сказала что то прыбауткой которой я сейчас не помню»

— О бабах, которые «стали слабые на передок», один дед в селе так сказал: под немцами валялись, а теперь хотят перед нашими солдатами выслужиться. Был такой случай. Товарищу моему Роговскому написали его родственники из Донбасса, что жена его, мол, с немцами путается. Роговский рассказал об этом нам, а потом объявил: «Я решил свою жену расстрелять…» Повесил ее карточку на сосну, и все мы из своих автоматов расстреливали ее. Роговский после войны домой не вернулся, а женился на другой. Новая жена вскорости заболела и умерла. После этого его нашла прежняя жена, которую мы «расстреляли». Оказалось, ее оклеветали. Так он с ней и дожил до самой своей смерти.

«11 февраля розехались мы с другом Дорогой он где то вцепился на машыну а я не успел и он уехал. А я на одной подводе доехал до села и пошол искать квартиру Все квартиры заняты и я остался на одной квартире где два было уже Я с ними сейчас же познакомился. Один фамилия Шакалов а другой грузин которого я просто назвал Солнечная Грузия розговорились оказалось что мы в одну часть идем. Нашли самогону подвыпили и улеглись спать

12 февраля Прошли 7 км. и остались ночевать где нашли хороших баб и отпуза водкы Провели вечер хорошо что уснули кто где Я очутился пососедству с этой квартирой с хозяйкой а друзя мои не знаю где были

13 февраля Позавтракали и двинулись дальше в село Харлиевку которая отсюда 5 км. и здесь заночевали но уже на сухую все наши попытки найти самогону ни увенчались успехом

14 февраля утром пошли на пересыльный пунт где нам дали взебку за то что мы отстали от своей команды Нам выдали продукты дали маршрут и мы пошли догонять свою команду Прошли 16 км. и остановились ночевать в одной вдовушкы где она как раз гнала самогон Я ей предложыл чтобы она дала нам в счет обороны хотя 1 литр Просба последовала хорошым результатом и мы уснули хорошо выпившы»

— На пересыльный пункт приходили все отставшие от своих частей, вновь назначенные, мобилизованные, выписавшиеся из госпиталей и другие. Здесь была и пехота, и артиллерия, и кавалерия. Поэтому из фронтовых частей на эти пункты приезжали «покупатели» и подбирали себе людей. А продпункты — это как бы продуктовые магазины, в которых по продаттестату можно было получить сухой паек. За отлучку из расположения своей части наказывали очень строго. Особенно в начале войны.

Случилось это осенью 41-го. Помню, уже хлеба были скошены. Построили нас в поле без оружия. Смотрим, четверо вооруженных винтовками солдат ведут тоже четверых солдат без ремней. Значит, арестованных. Арестованных поставили перед строем, а напротив них, т. е. спиной к нам, конвоиров. Политрук Воробьев начинает говорить о том, что мы уже много раз слышали: «Озверелый фашизм рвется к сердцу нашей Родины… Мы должны не щадя своей крови и жизни…» Все уже привыкли к этим словам и стоим спокойно, не зная, однако, что будет дальше. И вдруг один из командиров рот командует: «Приготовиться. По изменникам Родины — огонь!» Конвоиры вскинули винтовки и стали беспорядочно стрелять в тех четверых солдат, что без ремней. Было это под Сумами, у хутора Братского. Один из четверых упал навзничь, другой — на колени, а двое стоят. Опять начали стрелять. А между арестованными и конвоирами всего-то метров пять. Наверное, конвоиры намеренно стреляли мимо. Среди тех арестованных был один парень из Красноярска, здоровый сибиряк. Я его знал. Весь в крови, он дольше всех стоял на коленях. Наконец повалили всех. Потом командир роты, который командовал «Огонь!», вытащил пистолет и стал достреливать в головы. Мы поняли, что для нас это — наглядное пособие. Всех построили без оружия специально, чтобы мы не могли вмешаться в эту ситуацию. Если бы у нас было оружие, конечно, не допустили бы этого… Когда добили всех, Воробьев начал читать приговор: за что расстреляны солдаты. Оказывается, за самовольную отлучку из расположения части.

Кормили нас тогда плохо. Эти ребята решили сходить в соседнее село, чтобы разжиться какими-нибудь харчами. И отсутствовали они часов пять. Когда вернулись, Воробьев с командиром роты налетели на них с матюками, этот красноярский парень сказал тогда политруку: что ты, мол, хорохоришься, немцы наступают нам на пятки и с тобой всякое может случиться. Вот тогда Воробьев с командиром роты решили показать всем, что они могут, чтобы другим, значит, неповадно было. Тут же, рядом, выкопали яму, стащили туда ребят, как собак, даже не заворачивая в плащ-палатки, быстро загребли землей, сверху навалили оставшуюся на жнивье солому и подожгли ее — чтобы место могилы осталось неприметным.

Хотя дезертиров в то время у нас было немало. Особенно под Сталинградом. Во время каждого ночного марша, когда мы отступали, из батальона человек десять — пятнадцать отставали, чтобы сдаться в плен. Один мой кореш, Сергей из Станички, что под Новороссийском, как-то говорит мне: «Гриша, сколько можно отступать, сколько можно голодовать и постоянно дрожать в страхе? А за Волгой для нас земли нет. Все погибнем. Давай и мы останемся?» Я ему: «Сергей, сдается мне, за Волгой мы не будем. Не пустим немца за Волгу». Обычно тех, кто хотел ночью отстать, было видно сразу. Они сильно нервничали. Сергей вел себя спокойно, поэтому я даже не предполагал, что он может уйти. Вначале командиры сообщали, сколько людей за ночь отстало. Называли их предателями, трусами, а Воробьев — «заячьими душонками». Потом почему-то перестали информировать об отставших. В это время неожиданно для меня не стало и Сергея. Только после войны я узнал о его судьбе. Оказывается, он не остался сдаваться немцам, а пошел на свою родину. Кубань уже тогда была оккупирована, до Новороссийска он добраться не мог и решил зайти ко мне домой, в Гривенскую. Поскольку мы были земляки, я ему все рассказал о своей семье, о том, где живу. Постучался он к моей матери в хату, говорит, мы с Григорием вместе воевали… Мать ему сразу не поверила, вынесла групповую школьную фотографию и попросила показать на ней меня. Сергей быстро нашел меня. Только после этого мать впустила его в хату. Трое суток он у нас пожил, немного подкормился, а на четвертые утром пошел в сторону Новороссийска. С тех пор его никто больше не видел. Уходя, он сказал: «Я думал, что Гришка не прав, когда отказывался от моего предложения, а теперь получается, что я ошибся…» Да, Сергей все испытал на себе. Теперь с его помощью и я знаю, кто из нас был прав наверняка, а кто нет.

«15 февраля Прыследуем свою команду Прошли город Ружын и направились на ст. Ружынцы где должны были наши ребята Но оказывается они ушли дальше А мы решыли здесь заночевать и остановились в одной старушкы в которой в хате холодно как на Северном полюсе и мы не спали а дрожали целую ноч

16 февраля Получили здесь продукты на продпунте и устремились за своей командой через село Городок где я отступал в 41 году Здесь не далеко станция Погребище где был убит мой друг Сам он родом с Лебедей на Кубани Как раз иду теми следами где в 41-м году дрался с фрицами которые тогда ползли тучами А сейчас уже прошло 2,5 года и все кажется было вчера А я уже не мало за это время изколесил по Руси»

— Друга моего, который был убит, звали Артем Чеховский. Тогда немцы догнали нас в чистом поле на танках. Могли запросто передавить всех гусеницами. А они постреляли нам в спины и почему-то вдруг ушли в сторону. У нас были только винтовки со штыками и кое у кого гранаты. Повдоль дорог еще в мирное время выкопали щели метровой глубины для того, чтобы во время бомбежки или артобстрела прятаться в этих щелях. Правда, щель такая узкая, что протиснуться в нее можно только боком. Артем тогда не успел добежать до такой щели. Мне говорят, Артема убило, вон он лежит. Я не смог разглядеть, где он лежит, а тут команда бежать дальше. Теперь неизвестно, где его могила. Немцы в таких случаях выгоняли на места боев оставшихся местных жителей, заставляли собирать трупы и закапывать там, где укажут. Поля им были нужны под будущий урожай, и засорять их они не хотели. Между тем на оккупированной территории немцы ничего не строили и не восстанавливали разрушенное нами. К примеру, когда их уже гнали с Украины, я увидел мост, который мы взорвали при отступлении, таким же разрушенным. Каждая дорога для нас была стратегическим или основным направлением передвижения войск, а немцы, что нас очень удивляло, выбирали свои направления.

— Какие военные годы лучше запомнились?

— Последние. Может быть, потому, что в это время мы уже охотно воевали. Считали войну для себя действительно священной обязанностью. Вот гоним немцев, а под вечер они начинают сильнее огрызаться и мы устали. От командования нет никаких распоряжений. Тогда солдаты говорят своим командирам: давай нажмем, чтобы за ночь немец не успел окопаться. Воевать немцы умели хорошо. Но драпали не хуже, чем мы в 41-м. Когда мы повстречались с американцами, вместе выпивали, демонстрировали друг другу свои танцы и песни, они говорили нам: немцы вовсе не такие глупые, как о них пишет ваша печать. Мы отвечали: это мы знаем хорошо, а в печати пишем не мы.

«17 февраля встречаю своего друга Ляха и всю свою команду Пошли в часть где мы должны воевать но оказывается здесь все уже пополнено и нас обратно отправляют в лес

18 февраля Спали в землянках где было адски холодно А утром нас построили и ведуть не извесно куда Прошли с километр нас догнал один начштаба который начал выбирать минометчиков Но и мы попали с другом сюда и он нас повел в Шырмовку где мы отдохнули и пошли дальше в село Муховатку ведет нас старшына Сорока Прибыли и начали разбивать по дивизионам где я и попал разведчиком а друг мой в дивизион командир розчета

19 февраля Сегодня я познакомился с новыми мне людьми разведчиками Шуралев Лозуков Коба Арыстов Сорока ребята все хорошые работать нам прыйдется вместе и з этими ребятами можно кое чего зделать»

— Сорока — это наш старшина Николай Сорокин. Со всеми разведчиками, которых я называю, потом крепко сдружился: Мишей Шуралевым, Сергеем Лозуковым, самым молодым в отделении Кобой, Аристовым, Амосом Шишковым. Были в нашем отделении еще два радиста — Николай Ольховиков и Капа. Капа стала женой Николая Сорокина, а когда забеременела, ее отправили в Среднюю Азию. Там родила сына.

«20 февраля Жывем на квартире разведка и радисты все время самодеятельность играем в шахматы радио все время играе Спим лежым находимся на курортах»

— Самодеятельность помогала нам лучше узнавать друг друга. Мы так обнюхивались — кто есть кто. К примеру, Сорокин очень хорошо играл на гитаре, пел одесские частушки. В присутствии начальника штаба батальона капитана Константина Косульникова непременно заводил одну и ту же песню: «Шаланды полные кефали в Одессу Костя приводил, и все биндюжники вставали, когда в пивную он входил», чем всегда вызывал гнев капитана, который не хотел иметь никаких дел с биндюжниками. А мы от души смеялись. В отделении у нас пели все. Мы часто вспоминали слова преподавателя немецкого языка в полковой школе Тараса Петрика, нашего лучшего полкового певуна: «Даже корова умеет петь, но вы этого просто не замечаете, потому что корова поет что-то свое… А уж солдат каждый должен петь».

— Какие песни пели?

— «Темную ночь». Частушки Прялкина и Мочалкина. Как потом выяснилось, это были Тарапунька и Штепсель. Частушки все в основном были о Гитлере. Они нам нравились. Перед наступлением обычно нас не трогали, давали возможность хорошо отдохнуть. Занятия не проводились. Иногда приезжал проверять нашу подготовленность начальник корпусной разведки Соболев. Вначале задавал несколько вопросов по теории. К примеру, показывает где-нибудь в лощинке или на пригорке немецкий блиндаж или огневую точку и спрашивает, как можно скрытно до него добраться ночью, а как днем. Главное, за что он нас сильно гонял, так это за владение приемами рукопашного боя и за меткую стрельбу. Раздавали каждому по три патрона, и ты должен был все три пули вогнать в цель на расстоянии 200–250 метров.

Иногда мы тренировались по пути, как говорится. Едем однажды на своей машине по проселочной дороге, вдруг в чистом поле откуда-то курица появилась. Ну, мы друг перед другом стали свое снайперское мастерство демонстрировать. Били по бегающей курице очередями и — никто не попал. Наш водитель Миша Роговский не выдержал, остановился. И тут начальник штаба капитан Косульников выходит из кабины, достает из кобуры пистолет и говорит нам: «Смотрите, разведчики, как стрелять надо». Долго целился в курицу, которая уже успокоилась и что-то клевала. Трах. Курица даже головы не подняла. Косульников всю обойму на курицу израсходовал, а потом от стыда опять в кабине скрылся. Мне повезло: с первого выстрела одиночным из ППШ попал курице в шею. Вообще-то стрелял я хорошо.

«23 февраля все время жыли без изменения а сегодня праздник Красной Армии и мы имеем шансы выпить в чем и отличается наша победоносная Красная Армия и сейчас все это заметно Большое оживление Славяне ходят везде подвыпившы и поют песни»

— Этот праздник выделялся среди всех других советских праздников тем, что только в честь него выдавали дополнительно по сто грамм водки не только на передовой, но и в тылу, где водка на паек не полагалась. Солдаты к этому относились по-своему: «Как у попа причастие…» Такой праздник был еще в 43-м году, когда мы надевали погоны. В тот день на каждое отделение еще выдали по посылке из тыла.

Говорят, что во время наступательных боев солдат спаивали, чтобы, значит, храбрее были. Это неправда. Перед наступлением нас специально не поили. Но выдавали продукты на пять суток сухим пайком, в том числе и пять порций водки по 100 грамм. Получалась сразу бутылка. Да еще некоторые отказывались от водки и взамен брали продуктами. А что такое бутылка молодому, здоровому солдату? К тому же, скажем, зимой, на морозе? И выпивалась она, как правило, еще на марше. Да солдат перед атакой сам не стал бы пить: пьяный человек теряет чувство опасности, а в бою — это верная гибель. Не под пулю, так под осколок подставишься.

Немцев очень часто перед наступлением поили. Приходилось брать в стельку пьяных «языков». Однажды взяли обер-лейтенанта, командира расчета «ванюши». Я обратил внимание, что у него на груди три нашивки, похожие на те, какие мы получали за ранения. А немцам их нашивали за каждую проведенную в России зиму. Значит, обер-лейтенант провоевал в России три зимы, но притворяется, подлый, что не знает русского языка. Встряхнули мы его как следует: «Говори, зараза!» Он только мычит. Потом смотрим, а он пьяный в лоскуты. Наверное, остальные минометчики удрали, а с пьяным командиром возиться не стали, мол, русские подберут.

«28 февраля Этот месяц мы прожыли хорошо все время песни игра на гитаре Слушаем концерты по радио которые дает Москва За все время только один раз ездили в лес машыной за дровами а то как-то холодновато в квартире спать и решыли эти трудности одолеть. Но мы с этой задачей справились и сейчас у нас в квартире тепло! 6 марта Вот и прышел тот день которого мы ожыдали А погода сейчас весняная грязь распутица и машыны прыходится то и дело толкать раз два взяли А иногда так запорится что прыходится танком вытаскивать К утру 7 прыехали в Шырмовку где была дневка и ночлег»

— Конечно, ждали выезда на фронт. Но не так, как об этом говорили агитаторы, мол, ждем не дождемся, изо всех сил рвемся на фронт. Мы знали, что кончать-то войну когда-то надо. И чем скорее, тем лучше. Все равно ведь придется идти на фронт, не сегодня, так завтра. С каждым выездом на фронт мы связывали приближение конца войны. О смерти никогда не думалось, и страха не было. Но тот, кто раньше был ранен, — по себе знаю — вместе с выездом на фронт невольно ожидал очередного ранения. Случалось и такое, что перед выходом на передовую кто-то дезертировал. Но это было очень редко.

«8 марта Сегодня женскый празник А мы двигаемся дальше и обратно путаемся в грязи по уши А вечером пешком я обратно вернулся в Шырмовку и ночю обратно своих догнал Они болтались в грязи

9 марта Продолжаем свое плавание по грязи целый день сунемся 8 км. Здесь грязь просто невыносимая и прыходится каждый метр силой брать чтобы протолкнуть машыну Машыны все время работают с ужасным ревом»

— Это мы добирались до считавшейся стратегической дороги на Шепетовку. Машины у нас разные были: ЗИС-5, «полуторки», английские «доджи» — королева 5000 штук подарила, из них 1-й танковой досталось много. «Зисы» и «полуторки» еще кое-как ползли, а приспособленные только для хороших дорог «доджи» танки тащили на буксире. Солдатня — пешком. Если танков нет или не хватает, чтобы взять на буксир все машины, мы лезли в колею и, набирая грязь в сапоги, толкали машины. Потом так и хлюпали с грязью в сапогах, пока она там не высохнет. А если повезет переночевать в хате, то было не до стирки и не до сушки. В одну хату набиралось столько народу, что лечь места не хватало, ночь приходилось проводить сидя. Поэтому, кто входил первым, сразу старался занять место под столом. Только там и можно было спать лежа.

«10 марта Сегодня с утра стоим отдыхаем а з 12 ч. дня двигаемся дальше Здесь дорога идет хорошая асфальтирована и мы несемся на запад с головокружытельной скоростю Едем через те города где я в 41 году отступал с Польши дрался за каждый дом А теперь 44 г. и я узнаю где у нас была оборона улицы дома где прыходилось быть Козятин Комсомольское Бердичев где простояли до 12 ч. ночи а потом поехали дальше Я спал и не знаю деревень по которым мы ехали

11 марта Сегодня после длинного переезда остановились сварить завтрак позавтракав мы с одним другом Зелинским уснули в сарае а машыны ушли и мы сейчас чапаем пешком по каше за машынами следом в Шепетовку но вскоре мы догнали автоколонну они проехали км 5 и остановились заправлятся и продолжаем ехать дальше К вечеру мы проехали городишку который совсем почти разбит Изяслав Здесь мы остановились на ночлег здесь я ночую в одной молоденькой вдовушкы ноч проспал хорошо

12 марта Продолжаем путь дальше едем целый день и останавливаемся в одном леску возле деревни Чижикова Ночуем в машыне студобекер»

— Подобных «студебекеру» машин у нас в то время не было. Считалось, что для него преград не существует — он же с тремя ведущими мостами. Но если уж и «студебекер» застрянет, то солдатской силой его уже не вытащишь, только танком. «Шевроле» был хороший грузовик. Особенно нашим фронтовым шоферам нравились его гидравлические тормоза. До этого мы не знали, что такие существуют. У наших машин механические. Если приходилось резко тормозить, тяги гнулись и машина выходила из строя.

«14 марта Стоим в этой деревне 2 дня А в ноч выежаем дальше Едем целую ноч По грязе двигаемся медленно машыны то и дело застряют Утром зготовили завтрак позавтракали и дальше на запад А к вечеру доехали до селения Елизаветполе в котором ночуем Здесь как раз старая граница польская

16 марта Продолжаем движение Переехали польскую границу которую я пересекаю третий раз К вечеру выехали на тарнопольскую соше по которой мы несемся выхрем и к ночи прыежаем в г. Збараж в котором останавливаемся ночевать

17–18 марта Стоим в Збараже городок хорошый но здорово разбит Жытели хорошо относятся к нам Я приболел здесь температура была 40 но я не лежал мне не хочется болеть и я стараюсь размятся

19 марта Сегодня едем дальше в село Стриевка в которой остановились на квартире где файная дивчина Я вел разговор с одной прекрасной полячкой но она почти не знает руского языка и на все мои вопросы отвечала либо «так-так!» либо «прошу-прошу» А если за нее возмеся говорит «так не файно пане» Я плюнул и ушел А она постояла в недоумении и ушла тоже

20 марта Стоим на месте Спим отдыхаем к предстоящим боям А вечером пошли на разведку дорогы и нашли что лутше всего проехать по железной дороге и сейчас выежаем на передовую»

— Очень часто железную дорогу использовали вместо автомобильной. Ехали прямо по шпалам. Страшная трясучка, после которой тебя еще какое-то время продолжало трясти, словно в лихорадке. По таким, да и по другим раздолбанным фронтовым дорогам ночью (а передвигались в основном ночью), когда в целях маскировки фары включать нельзя, на левое крыло машины обязательно ложился солдат. Его называли корректировщиком — он подсказывал водителю дорогу. Кроме того, солдаты стояли на левой и правой подножках. Это фронтовые машины так ходили. И опоздать в назначенное место и к назначенному времени нельзя было — считалось невыполнением приказа. А тыловые (с боеприпасами, горючим, продовольствием) обычно от нас отставали. Им подавай накатанные дороги. И самое плохое, что за это доставалось тыловым шоферам, — это наши матюки. На войне всегда так было: кто впереди, с того и больший спрос.

На передке

«21 марта С 4–00 началась артподготовка такая что все гремит нечего не слышно вся земля качается от разрывов потом пошли Илы петляковцы бомбить после всего пошли танкы заглушая своим ревом пулеметную и автоматную трескотню фрицы сразу дали драп марш кто жыв остался всю свою технику оставили везде валяются трупы»

— Чаще всего прорывали линию фронта так: начинала артиллерия, затем основное делала пехота, а танки уже вводились в прорыв колоннами, чтобы дальше развивать наступление с высоким темпом. Это был так называемый «чистый прорыв». Тогда пехота садилась на танки, а немцы драпали изо всех сил. Если же пехота застревала в немецкой обороне и даже при поддержке артиллерии ничего не могла сделать, то в боевые порядки разворачивались и танки. В этом случае темп наступления терялся. В обороне немцы держались стойко. Но когда мы прорывали фронт, они, как правило, сразу начинали отступать — не цеплялись за каждый клочок земли, как мы. Может быть, поэтому нам практически никогда не удавалось заставить их занять оборону на невыгодных, заранее не подготовленных позициях. А когда в сорок первом, в сорок втором мы отступали, так о подготовке или выборе позиций для обороны мало кто заботился. Грязь не грязь — шлепайся и окапывайся. Поэтому, когда прорывали оборону, стремились не дать немцу остановиться. Надо было гнать так, чтобы он не успел закрепиться на подготовленных запасных позициях.

Правда, когда мы развивали наступление, случалось, в нашем тылу оказывались даже отдельные немецкие гарнизоны. Но это обычно были те, кто о нашем прорыве по каким-то причинам ничего не знал. Хотя немцы почти всегда были хорошо осведомлены о наших планах и делах. И не от «языков», а в основном из радиоперехватов. Они следили за работой каждого нашего радиста и знали их, можно сказать, лично. К примеру, только Ольховиков выходил в эфир, как на этой же частоте на плохом русском языке слышалось: «А, Коля? Здоров, Коля! Мы с тобой встречались… там-то…» Однажды говорят: «Коля, почему вашу Гапу не слышно? Где она?» Коля отвечает: «Мы ее отправили рожать…»

«Прорвав оборону мы стремительно двинулись вперед прыследуя фрицев которые здаются в плен в этот день продвинулись 45 км. Ночю ходил в разведку Темно хоч глаз коли по пахоте ели ноги переставляли Липнет грязь к ногам Каждая нога весит пуда тры»

— Сорок пять километров за один день, да еще по бездорожью — это был очень высокий темп наступления. Немцев, которые сдавались в плен, мы не убивали. Последнее время так их даже не охраняли. Бывало, наш командир роты давал старшему группы военнопленных записку о том, что столько-то человек он направляет в тыл. Однажды я подхожу с такой запиской к немцам, спрашиваю: «Кто тут у вас командир?» Они вначале не признавались, думали, командира расстреливать будут — ну, как у них. Когда же спросишь: «Кто у вас коммунист?» — коммунистов находилось много. Тогда все немцы хотели быть коммунистами… И вот эта группа идет самостоятельно до самого лагеря. Если их кто-то останавливает, они показывают выданную им записку, и их с миром отпускают дальше.

— А были такие, кто мстил пленным?

— Конечно, были. И немало. Один раз из-за пленного, которого мы взяли в поиске, меня чуть танком не задавили. Свои же танкисты. На передке мне приказали отвести его в штаб корпуса. Пожилой. На фашиста не похож. Видно, что сельский мужик. Мне по дороге все рассказывал, что у него «кляйне киндер». Я ему по-русски отвечаю, что «для кляйне киндер ты слишком стар». А он мне объясняет, мол, женился поздно. Но я ему не верил, потому что знал: он боится меня… Если один автоматчик ведет куда-то в лес — значит, расстреляет. Вот и пытался меня разжалобить. Только я его из леска вывел, а тут танки с пригорка спускаются. В это время они как раз выдвигались к передней линии. И вдруг один танк на полной скорости поворачивает в нашу сторону. Из открытого люка механик матом кричит. Я вначале не сообразил, а потом вдруг понял: хочет немца задавить. А ты, славянин, мол, отойди. Оставались какие-то метры… А он как летел, так и летит. Я прыг в сторону. Смотрю, и немец за мной! Танк — мимо… После этого он уже не отходил от меня ни на шаг. А как появлялись танки, крепко цеплялся за мою руку и прятался за спину. Так вышло, что, взяв в плен немецкого солдата, я потом защищал его своей грудью.

Привожу его в разведуправление корпуса. Там сидит дежурным молодой лейтенант. А меня в полку предупредили, чтобы в штабе корпуса я обязательно взял расписку о приеме пленного. А то не засчитают… Стал я лейтенанту об этой расписке толковать. А он и слушать меня не хочет:

— Отведи к оврагу и расстреляй.

— Зачем, товарищ лейтенант? Ведь брали в поиске…

— А куда я его дену? У меня людей нет — некому пленных охранять.

— В таком случае, если вам не нужен контрольный пленный, я поведу его назад.

— Конечно, не нужен. Он — рядовой, а мы таких много уже допросили.

Но я знал, что в полку его тоже некуда деть, и стал упрашивать лейтенанта, рассказывать, с каким трудом брали его, как разведчики чуть не погибли в этом поиске… Наконец лейтенант молча подписал уже заготовленный бланк расписки в приемке пленного и повел немца куда-то во внутренние комнаты штаба. Что было с ним потом, я не знаю…

«22 марта Продолжаем прыследовать немцы бросают все машыны повозки з грузами и нам достаются хорошые трофеи ром всевозможна жратва нашы танкы с флангов обходят перерезают дорогу а по за дорогой грязь чорт сам не проедет и немцы бросают машыны пытаются убежать сами но здесь пехота тут как тут На одном прывале нам обявили тревогу в руже немецкие автоматчики шли в контратаку но оказалось они прышли здаватся человек 200 в этот день мы продвинулись 40 км»

— Как поступили с этими пленными?

— У нас в полку охранять их некому было, а при штабе танковой бригады для этих целей существовало специальное подразделение. Поэтому мы отправили пленных в штаб бригады. К тому времени в бригаде их было уже тысячи полторы. Из трофеев брали в основном еду или выпивку, в качестве игрушек — немецкие пистолеты. Когда попадалось барахло, складывали его в мешки, и — в машину. Бывало, столько натащим этих мешков, что в кузове самим места не оставалось. Тогда создавалась так называемая нейтральная комиссия, которая проверяла мешки и все, что «не нужно для войны», выбрасывала за борт. В этом случае оставались только одеяла, чтобы но: ью укрыться. А в Польше у нас много было перин, на которых хорошо спать и сидеть в дороге.

Но ничего такого, чтобы лично присвоить, тем более отправить домой — не брали. Даже в мыслях этого не было. В Польше, например, одеяла хорошо шли на самогон. Кстати, на самогон меняли и свои плащ-палатки. А зачем она нужна, если под дождем в ней за час промокаешь? Родимая солдатская шинель спасала нас и от холода и от дождя. Из машин забирали аккумуляторы и запчасти. Оставшееся растаскивали местные жители. Бывало, едешь по тылам через несколько дней после того, как здесь прошли наши войска, и видишь, что от машин почти ничего не осталось. Трофейное оружие тоже использовали. К примеру, много летало «мессершмиттов» с ярко нарисованными большими звездами, чтобы наши зенитчики их не сбивали. Мы применяли немецкие мины. Правда, они были 119-миллиметровые, но из наших 120-миллиметровых минометов ими можно было стрелять не прицельным огнем, а по площадям.

«23 марта Мы подошли к городу Чиртков в котором немцы организовали оборону но не долго держалась эта оборона за два часа город был взят и в городе осталось много разных трофей Машыны танкы склады разные Я первый попал в военгородок где немецкие казармы были Там был готов завтрак тарелки с супом стояли на столе Они даже не успели позавтракать И сейчас они шагали в глубокий наш тыл под конвоем За городом много машын бросил около 3 тысяч эту автоколону обошли наши танкисты и всех шоферов какие не сдавались в плен перебили а их было здесь негде было пройти да и генерала какого то хлопнули на машынах было разное барахло которое они награбили в советских жытелей кур жывых свиней словом все что им попадало под руки Словом всякой разности здесь было много но а нам больше нечего не надо выпить закусить и больше ничего

24 марта все прыследуем и сегодня мы добрались до Днестра здесь немец на протяжении 15 км. все забил машынами а сам пытался спастись бегством но здесь автоматчики их отозволили от тяжелой беготни И вот мы в городе Залещыках где идет граница с Северной Буковиной румыны пытались задержать нас на Днестру ну их как жыманули они и смазали пяткы во свояси кудато в Бухарест А мы начали строить переправы машыны танкы вплавь перешли и погнали мамалыжников которые чапают без оглядкы к Антонеску и уже наши ныдалеко от Черновиц»

— С румынами я познакомился под Сталинградом. Мы знали, что немцы им не доверяли, снабжали их плохо. Но и солдаты они против немцев — второй сорт. В тылу грабили наше население, последнее забирали. Итальянцы тоже были не воины. Под Сталинградом приходили сдаваться без боя. Бросали нам под ноги свои винтовки со словами: «Тебе это нужно, а мне дай поесть!»

«Здесь мне как то непрыятно было как только вошли женщыны целуются цепляются на шею а одна старушка поцепилась на шею ели вырвался»

— Поляки нас встречали так, что продвигаться войскам не давали. Лезли прямо под колеса, под гусеницы, обнимали нас, целовали, угощали чем могли. А потом все вдруг переменилось. Одному в тылу на польской земле опасно было ходить — убьют! Часто пропадали солдаты… А через некоторое время мы находили их трупы, которые и не пытались прятать. В нас стреляли из трофейного оружия, кололи вилами. Мы не сразу поняли, что, встречая нас как освободителей, они в то время не предполагали, что им придется отказаться от своего довоенного образа жизни. Конечно, они не хотели установления нашего строя, были запуганы советскими колхозами. С этим мы готовы были согласиться. Ну так при чем тут солдат?..

Поляки к земле относились свято. Если скажешь красивой полячке, что у тебя в России 5–10 гектаров земли, она тут же обещает выйти за тебя замуж. Но, правда, с оговоркой: только после войны. Озлясь, что не получил свое, тут же признаешься: у нас земли на каждого солдата только по два квадратных метра, на которой ему могилу выроют, а остальное все — колхозное. Уходя, немцы запугивали поляков колхозами. А как они умели это делать, мы убедились еще под Курском. Над одной из деревень немцы сбросили с самолета еврея с запиской: «Нам он не нужен, а вам будет председатель колхоза».

«25, 26, 27 марта в Залещыках жывем хорошо везде угощают водкой чем попало 27 марта я поехал через Днестр в Буковину на сахарный завод за сахаром Там на заводе мне румынскый инженер дал сахару и я отправился по Днестру в Залещыкы по дороге гранатамы наглушыл рыбы кг 12 рыбца Мы хорошый закусон прыготовили А вечером готова переправа и мы переехали в Буковину Ночевали в одной деревне в которой много хороших девчат 28 мы прыбыли в Городенко где я напылся как сапожник а ночю ходил с пакетами по всему городу иская адресатов а город не знаком

29 марта выехали на передовую в г. Тулумач Часов в 2 мы доехали до Тулумача где сразу на нашу машыну набросились мистера и начали швырять бомбы потом с пулеметов прочесывать Но нечего он не сделал вокруг хаты побил а мы не вредимы и вот только улетел мы на машыну и айда Но вдруг видим уже метров 300 от нас мистера пикируют на нас Я на ходу прыгнул с крыла машыны на дорогу и сразу засверкали в меня в глазах разрывные пули которые рвались 3 м от меня и на них было противно смотреть 3 боку меня загорелась солома и стала догорать до меня тут мистера ушли считая что они с нами разделались но оказалось что они даже ни кого не ранили Только в машыне один бак пробили с маслом»

— Тут нашему водителю Роговскому повезло. Мы успели разбежаться, а он упал под заднее колесо. Кузов весь изрешетило, а у него ни единой царапины. Разрывные крупнокалиберные пули не ранили — если уж попадала, то сразу насмерть. Даже винтовочная разрывная, скажем, зацепит руку — словно секирой отрубит ее. Шитикову простая пуля ударила в спину, пробила легкие, и он остался жив. А я видел солдат, которым разрывная крупнокалиберная пуля попадала в то же место, так в спине — только дырка, а всю грудь разрывало. И во время и после атаки самолета мы старались сразу не подниматься. Лучше уж вместе с соломой гореть. Во-первых, от осколков — верная смерть. А во-вторых, чтобы пикировщики побыстрее улетели, надо было притворяться мертвым — если немец видит, что внизу еще кто-то шевелится, он будет атаковать до тех пор, пока боеприпасы не кончатся. А вскочишь, побежишь — значит, не только себя, но и других подвергнешь риску.

«…Замаскировав машыну мы двинулись пешком на передовую где горела вся деревня Только вышли за город здесь показалось 45 самолетов и начали фуговать нам прышлось лежать целый час нельзя было поднятся А ночю прыбыли мы деревню Клубовцы где был передний край вся деревня горела и сейчас здесь дым был и дышать было трудно 30 марта Сегодня мы с Шишковым нашли много немецкого сыру витамин це Сидим п'ем а кругом такой грохот просто ад Катюшы шыпят а нам покуда работы нет Нам м-р направил на огневые но по дороге по которой мы пошли простреливал Тигр и нам прышлось ползти по кувету в котором было много грязи и битые мадяры. Самолетов чортова уйма зажгли последние дома которые догорают Мы вышли в густой лес и пошли лесом Солнце зашло и пошол густой снег от которого ничего не видать за два метра К 11 ч. вечера мы добрались до деревни Вербовцы в которой остались до утра»

— В начале войны, после того как видели окровавленные трупы только что убитых, многие есть не могли. А теперь мы к трупам относились, ну, как к бревнам. К стрельбе, бомбежке тоже привыкаешь, когда долго находишься на передке. Смерть все время рядом с тобой ходит. Ты ее постоянно видишь в ста, десяти, в одном метре от себя. И все же о своей смерти не думаешь. Не можешь представить, что вот так вдруг пуля войдет в твое сердце, как только что вошла в кочку перед тобой… Но это не значит, что страшно не было. Страх был. Только он вползал в душу не тогда, когда по тебе стреляют и ты видишь, откуда стреляют. Тут ты оцениваешь обстановку, у тебя есть варианты спасения. Если есть… Особенно страшно, когда не знаешь, откуда ждать смерти. На минном поле. Ночью в поиске, при подходе к немецкой линии окопов. При выходе из тыла на передовую…

До конца правдивых книг, фильмов о войне не встречал. А одна телепередача меня особенно возмутила. В ней рассказывалось, как известная певица Шульженко где-то под Мурманском выступала прямо на передовой. Этого никогда не могло быть уже потому, что даже во время затишья на передке головы поднять нельзя — снайпер сразу снимет. Но, оказывается, после концерта Шульженко даже в разведку ходила. Какая чушь! Нас, разведчиков, столько готовили… Да еще отбирали самых физически сильных и самых выносливых… Посмотрел передачу — и мне как будто в лицо плюнули…

«1 апреля За ноч выпало снегу по колено и все продолжае идти Метет така завирюха просто настоящая зима Мы пошли в деревню Пелагичи где и остались на ноч»

— Был ли этот день и тогда днем юмора?

— Да, на фронте его тоже отмечали шутками и розыгрышами. Правда, иногда они были своеобразными и суровыми. Однажды первого апреля Амос Шитиков зарядил наган, вставив в барабан патроны через одно гнездо. Но сделал это так, что никто не видел. Потом со скорбным выражением лица объявил нам: «Жизнь фронтовая мне так опостылела, что лучше застрелиться». И с криком «Эх, ма!!!» сделал первый выстрел в землю, а потом приставил ствол нагана к виску и нажал на спусковой крючок. После такой «шутки» другим шутить уже не хотелось. Все понимали, что могла же произойти трагическая ошибка. Так чуть не случилось в следующий раз, когда Шитиков решил «застрелить» Лозукова, который несправедливо разделил еду. Амос знал, что его наган заряжен через раз, и спокойно так, сказав: «Лозуков, за мухлеж я приговорил тебя к смерти», выстрелил вверх, потом направил наган на Сергея Лозукова. Но что-то его в последний момент удержало, и прежде чем снова нажать на спусковой крючок, он отвел наган в сторону. Раздался выстрел и на этот раз. Шитиков все же доигрался со своим наганом. Однажды, перезаряжая его, он прострелил себе руку. Рана в общем-то пустяковая, но все мы не на шутку испугались. Обратиться в санчасть с такой раной нельзя — сразу признают самострелом. А дальше — трибунал. Поэтому перебинтовали руку сами и на всякий случай решили предупредить заместителя командира полка по строевой части майора Королева. Мы знали, что он к этому случаю отнесется правильно.

«2 апреля Сегодня идет снег метель просто как в тундре пурга ночю с одним л-м пошол в р-у Темно метет снег проваливаемся по пояс… Целую ноч проходили К расвету только вернулись и упали с ног спать как снопы»

— Офицеры постоянно ходили в разведку? Или только в каких-то особых случаях?

— Наши офицеры владели топографией, конечно, лучше нас. И когда требовалось точно нанести на карту цели, какие-то географические объекты, ориентиры, разведгруппу, как правило, возглавлял офицер. За «языком» разведчики обычно ходили во главе с сержантом. В тот день мы со старшим лейтенантом Хараханджанцем должны были выйти на нашу 5-ю минбатарею, с которой прервалась связь. Накануне минометчики притащили своего раненого командира батареи Шевченко. Нет командира или нет связи — батарея считалась неуправляемой. Хараханджанцу предстояло разобраться в обстановке на месте и при необходимости принять командование батареей. Кстати, во всех случаях, когда разведгруппа выходила на нейтральную полосу или на территорию противника, мы всегда должны были, если возникала попутная возможность, брать контрольного пленного.

Задание, которое получили мы со старшим лейтенантом Хараханджанцем, считалось одним из простых. Хараханджанц после одного случая стал в нашем полку, как говорили, не в почете, и ему теперь доверяли только такие задачи. Было это на Пасху, в Тлумаче. Зашел Хараханджанц в церковь. Там как раз шел молебен. И старший лейтенант решил высказать к этому свое отношение: «Ну что, поешь, батюшка? В твою матушку!.. — И так далее. — Сейчас сюда придет НКВД и ты другую песню запоешь…» Пьяный, конечно, был. Но командование запомнило ему этот случай надолго.

«3 апреля Сегодня немцы пошли в контратаку Атака была атбита з большыми для фрицев потерями Подобрав хвосты они смылись в Тисминницу на поле боя остались самоходкы бронетранспортеры и много трупов А мы забились в лес и никак с него не выбиримся снегу глубоко»

— В это время немцы несли большие потери, но, по нашим сводкам, их было намного больше. К примеру, после боя на поле остается четыре подбитых танка. Кто их подбил — пушкари, пэтээровцы — или они подорвались на минах — трудно сказать. Но когда подавали данные наверх, каждый засчитывал эти танки за свои. И получалось уже не четыре, а двенадцать. В корпусе эту цифру увеличивали штабисты. В итоге выходило, что у немцев на нашем направлении всех танков столько не наберется, сколько подбито в одном бою.

«10 апреля Жывем помаленько фриц все контратакуе и все его атакы схожы одна на другую после каждой атакы бегит подмыватся в Тисминницы»

— Чем могли отличаться атаки немцев?

— Как правило, они никогда не атаковали однообразно. Если, скажем, с первого раза им не удавалось взять наши позиции в лоб, то потом или в обход наступали, или вызывали авиацию, или перегруппировывали силы. Это мы обычно атаковали однообразно, чаще — в лоб, пока или возьмем их позиции, или почти всех людей положим перед ними. Если же у немцев атаки начинали походить одна на другую, значит, все, они уже выдохлись.

«13 апреля Сегодня здешние жытели празднуют Пасху А немец предпринял самые ожесточенные атаки но все атаки были отбиты з большими для него потерями все напирал на переправу по Днестру Мы все находимся в Надорожном в Клубовцах в Перламичах Березовке в г. Тулумач Сейчас здесь заметно потеплело в виде весны но мне не верится что еще не будет снегу по характеру здешней дурной погоды

17 апреля Сегодня утром я был в Тулумаче Прыходил за машыной часов у 9-ть Мы хотели ехать только выехали на улицу а здесь немецкая авиация увидали машыну и давай друг за другом пикировать А их было 36 шт. Хату под которой мы упали разбил меня крепко дрыном дернуло по спине я думал что осколок мне спину перебил оглянулся а в меня полено на спине Когда улетели долбачи мы побежали к машыне Мотор целый только два ската задних побило и стекло а остальное все в порядке»

— Авиация досаждала нам здорово. Если «долбачей» нет, так обязательно «рама» зудит в небе. Случалось, когда долго не появлялись наши самолеты, «рама» снижалась и бросала бомбы. Однажды во время такой бомбежки ее прихватили наши истребители и посадили на поле. Мы все это наблюдали из леса и сразу бросились к самолету. Но оттуда по нам ударил крупнокалиберный пулемет. Мы залегли. Истребители не уходят, машут крыльями, мол, не упустите «раму», она же может опять взлететь. Наши радисты догадались включиться на частоту летчиков и услышали такой мат, что тут же из леса вырвался танк. Танкисты подогнали машину к самолету и придавили его фюзеляж стволом своего орудия. Но немцы двигатели не останавливают. И только после того, как танкисты сделали несколько выстрелов, вылезли четверо с поднятыми руками, а двое застрелились в самолете. Как потом стало известно из газет, пилотом одного из наших истребителей в этом эпизоде был Покрышкин. Уже тогда мы много слышали о нем. Где воевали его ребята, там можно было днем переправляться через реки — они не давали немецким самолетам приближаться к переправе.

«18 апреля Сегодня мы зашли в одну деревню втроем Я Сорока и Амос выпросили ковалок хлеба и банячок молока погода теплая справа от нас виднеются Карпаты со снегом. Завтра мой день рождения и я думаю какое мне счастя будет на следующей год сейчас ровно 22 г.»

— Как местные жители относились к таким просьбам?

— В это время нас встречали уже без энтузиазма. Если мы вежливо попросим, молча вынесут. А если так же молча откажут, мы тогда ищем, на что можно выменять еду. Бывало, ну ничего нет. А знаем, иначе не дадут. Так хоть кусок от старой шинели отрежешь…

«19 апреля Сегодня день рождения мое и надоб выпить хорошо но получается не так Я форсирую болото по пояс ну сегодня день хорошый и я не смерз Прыбыл в Олещызну где мы с Сорокой пошли по лесу добывать сок березовый говорят хорошый но это все оказывается фантазия он какой-то прыторный и мы бросили все свои работы по добыче сока

20 апреля Сегодня дождь и мы намокли как куропаткы Меня направили к машыне и мы з Роговским копаемся в грязи Машына буксуе и мы позно вечером прыбыли в Жуковцы где замаскировали машыну и разполагаемся спать

23 апреля Стоим с машыной в розвалином спиртовом заводе который не попадае под бомбежку Жывем хорошо все время пируем деревня пустая жытели разбежались от бомбежкы и мы здесь одни как хозяева»

— К тому времени немцы нас из Тлумача выгнали. Нам с Сорокиным поставили задачу: проникнуть в соседнее с Тлумачем селение и оттуда наблюдать за движением немецких танков. Мы вышли на край села, забрались на крышу дома, стали наблюдать в бинокль. Слышим рев моторов и выстрелы, а сами танки не видны. Их большой бугор скрывает. Теперь нам можно было возвращаться в штаб полка, который находился в домике лесника. Начштаба нас предупредил, что если мы там штаб не застанем, то должны самостоятельно идти в направлении разбитого сахарного завода в местечке Жуковцы. Когда мы пришли в эту деревню, она была совершенно пустой. Куры, гуси ходят, коровы мычат, а людей нет. Я зашел на одно подворье, слышу, голодные свиньи кричат. Накормил их ячменем, и они успокоились. Насобирал яиц, из листа железа устроил жаровню, и мы подкрепились яичницей.

«27 Сегодня мы ночуем на Калачинской шосе Две машыны погода плохая идет дождь и очень холодно Немец все время бросается в атаку вот уже 27 дней и все без успеха Катюша то и дело напоминае о себе и фрицы катятся назад

1 Мая Сегодня мы едем в Якубовку и стоим в саду выпить нечего в честь праздника сварили ведро мандыбуркы покушали и думал домой написать писмо но здесь загрохотало все Страшный гул это фрицы полезли в атаку но тут зашыпели наши Катюши Дали огонька ему прыкурыть и он успокоился не мешая нам празновать»

— Домой писали мы только бодрые письма. Их читали на полевой почте, и все знали, что о плохом писать нельзя, иначе письмо просто не дойдет, а ты попадешь «на карандаш». Поэтому старались писать с патриотическим настроением — чем больше в письме патриотизма, тем больше гарантий, что его получат. Письма с тыла на фронт тоже проверялись. Я получал такие, в которых отдельные места были замазаны тушью.

«2 мая Сегодня на разсвете обратно пошол фриц в атаку но ему обратно рога збили и несколько Тигров стоят обгоревшые 5 мая Стоим в апарели в одном глубоком яру Сюда снаряды не долетают только свистят через нас Тепер все эти дни затише только иногда артперестрелка бывает Сегодня были в Обыртыне… где видели кино Кутузов

По 10 мая затише никаких изменений нет стоим на месте. Только и заботы сейчас что варим себе завтрак обед ужын та писма домой пишем»

Отдых в деревне Хвалибога

«13 мая вышли на отдых в деревню Хвалибога дали салют и уехали ехали машыной ночю через Якубовку в винограде ночевали а утром в Хвалибога»

— На отдыхе мы бывали подолгу. Пока танковая армия восстановит свои потери, пока отремонтируется, пока дождется новых машин из Челябинска… Бои местного значения были не для нас. Нашу армию, как правило, бросали на большие прорывы.

«14 мая Сегодня роем апарели землянкы разполагаемся на отдых все оборудуем как можно лучше погода хорошая

15–18 мая все оборудуем для отдыха заниматся начали и 18 прозанимались целый день погода хорошая

19 мая Галиция Сегодня я еду в ш. к. (штаб корпуса) на какие то учения Сидим ожыдаем машыны и болтаем с цивильными девками С утра погода была плохая шел дождь а к вечеру Солнце. Яблони цветут красота одна ны верится что война и грохают пушкы мешая ликующей прыроде. Доехали хорошо правда цеп оборвалась и побила кузов

20 мая Целую ноч не спал ночю бегал по поручениям и как то забрел на квартиру ген-майору откуда меня по шее выгнали Сейчас ищу чего нибудь пожрать так как у нас хлеб масло кто то стянул А мы тепер ходим и зубами щелкаем, квечеру возвращаемся в свою часть где идет концерт очень интересный и закончили свой концерт пожеланий нам успехов вперед катуковцы

21 мая Сегодня с утра был хороший солнечный день Мы занимались по бусоли а после обед был дождь ми ходили по деревни Хвалибога искали каких нибудь женщын но здесь все эвакувировались и никого нет одну нашли но наша очередь была сто двадцать первая посмеялись и ушли домой а к вечеру прышол мой друг Лях и мы вспоминали дела 41 г. 42 г. Какие наши были тогда дела как мы пели когда весь батальон был с Кубани Теперь все разсыпались все на разных фронтах»

— Из сорок первого и сорок второго, конечно, вспоминалось только самое горькое. Особенно то, как подло относились к нам, солдатам. К примеру, когда мы жестоко страдали от холода, а в суматохе отступления приходилось просто ходить по солдатской одежде — той, которую не успевали раздать, — все равно надеть две гимнастерки или двое брюк было нельзя. Тебя могли судить за мародерство. А за мародерство расстреливали. И это в то время, когда глубокой осенью у многих из нас не было даже шинелей, когда вещевые склады сжигались со всем содержимым — чтобы не достались врагу…

«22 мая Занятие целый день а вечером был строевой смотр и вручения орденов Погода неважная пасмурно и холодный ветер с Карпат

23 мая Сегодня идем на сбор разведчиков занятие проводим в сарае потому что на дворе очень холодно. Как у нас на Кубани зимой ветер дует с Карпат вечером ездил на опирацию в село опирация удалась хорошо все что было надо все достали Теперь осталось найти тетку такую которая может гнать самогон и через 3 дня разлилась волга шырока

24 мая Сегодня у нас в подразделении исторический день вручают гвардейское знамя Знамя вручают ген-майор Попель и ген-майор Дремов все крычим «ура», а вечером устраивается вечеринка Погода плохая ветер с Карпат и дождь»

— 1-я танковая в то время уже была гвардейской. Теперь гвардейским стал и наш полк.

«25 мая Сегодня продолжаем занятия разведчиков в перерывах боримся бегаем как ребятишкы потому что сидеть холодно дует холодный ветер с Карпат а вечером старый сюрприз дождь

26 мая Посещаю зборы разведчиков занятие проходит хорошо но холодно все время дождь ветер и мы проводим занятие в сарае А на перерывах борьба в соломе

27 мая занятие нашей академии проходит в сарае дождь идет по старому и дует холодный ветер Вечером было у нас совещание где получился непрыятный случай наш разведчик Амос немного збалтнул за что его и должны перевести в хозяйство Жалко друг хороший»

— Разведчики должны были держать язык за зубами. Шитиков тогда сказал что-то лишнее кому-то из своих земляков. В наказание его перевели в дивизион к минометчикам. Разведчиком Амос был хорошим, и потом его все-таки вернули.

«28 мая Сегодня занятие дождь и холодно а з обед погода востановилась Пообедали все вместе как бывало после обед закурыли последний табак попрощались с Амосом Шишковым и он ушол во второе хозяйство куда его перевели

29 мая Сегодня день хорошый теплый и мы занимаемось в поле со стереотрубой

30 мая Сегодня выдался хорошый жаркый день и мы занимались тактикой Ходили через Рахиню на ст. Окно Сюда и туда зделали 16 км. за 3,5 часа Скоро но зато были все мокрые как куропаткы

31 мая Сегодня был хорошый теплый день и мы ездили в квартирерскый разезд Мы с Шуралевым забрались в протсклад где разжылись табаку и еще кое чего и вернулись через поле по ржи домой к обеду а под вечер пошол дождь и ветер который меня стал раздражать. Сколькож можно ему подряд итти Чорт возми эти Карпаты и всю Галицию

1 июня Сегодня был строевой смотр и зачет нашей академии правда все прошло хорошо. Под вечер шли две девкы и мы их стали фотографировать стереотрубой

2 июня Сегодня с утра ходили в разведку вернулись к обеду Жара была невыносимая духота какая то. А к вечеру пошел дождь и все освежылось Сейчас сидим на высотке наслаждаемся прыродой

3 июня Сегодня копали н.п. часов до 4 а когда прышли то чуть ни сели повара вместе с супом К вечеру пошел дождь. Мы ходили смотреть кино Кутузов

4 июня Сегодня кантуюсь пишу кое чего и собираюсь пойти в кино Суворов А сейчас лежу на горке наблюдаю за девками в бинокль которые откалывают безстыдные номера не замечая что за ними разведчик наблюдае Ох вы бабы чорт бы вас взял

5 июня Сегодня я ездил на лошади верхом за стереотрубой сиденье свое все разбил что нельзя даже ходить Погода хорошая

6 июня Сегодня оборудовали н.п. целый день истомился до чертиков спину сжег ходил без рубахы Погода замечательна

7 июня Сегодня у меня счастливый день Я получил от Зои писмо которой не видел и не слыхал 10 лет. Делали прывязку Погода хорошая

8 июня Сегодня с утра оборудовали н.п. и делали прывязку маскировку погода плохая сильный ветер и дождь намок как куропатка А Илля Пророк все носится на своей колеснице по небу и издает оглушительный стук»

— В нашу задачу на передовой входило оборудование наблюдательного пункта командира полка. Но, как правило, он там не бывал вообще или бывал очень редко. НП оборудовался впереди первой линии, по возможности близко к позициям противника. Находиться там опасно. И потом, НП нужен в основном для корректирования огня, а этим должен был заниматься, конечно, не командир полка.

Оборудование НП — задача очень тяжелая. По сути дела, за ночь надо было построить блиндаж, тем более в непосредственной близости от немецких окопов. Особенно трудно зимой. Земля мерзлая, да к тому же на снегу она ночью демаскировала нас. Настоящая беда, когда долбить приходится мерзлую песчаную почву. Взять ее лопатой или киркой куда тяжелее, чем землю.

…Под Новый, сорок пятый год на территории Польши мы оборудовали НП в направлении немецкого аэродрома. Мороз стоял жгучий, снега намело выше колен. Тем не менее выдолбали мы его за одну ночь. Алее для перекрытия вовремя не подвезли. Предстояло провести еще одну ночь на морозе, да под носом у немцев. На следующую ночь стали таскать по чистому полю тяжелые бревна. Через каждые три-четыре минуты немецкая ракета. Падаем вместе с бревном в снег. Иногда мы на бревно, а иногда и бревно на нас. До того намучились, что решили больше не скрываться. Ребята говорили: «Пусть немец светит, чтоб нам было видно, куда носить». Конечно, это уже от отчаяния. Но как мы удивились, что немцы, продолжая пускать ракеты, не стреляли. Думали, на этот раз сачканули: ракеты пускают из блиндажа, а для наблюдения на мороз не выходят.

Утром начался бой. В это время на построенном нами НП находились связисты, которые еще перед рассветом потянули туда связь. Из двоих вернулся один и сообщил нам, что прямым попаданием блиндаж разнесен в щепки, от его товарища тоже ничего не осталось. И тогда мы поняли, почему ночью немцы нас не трогали. Если бы они не дали нам возможности оборудовать НП в этом месте, мы сделали бы его в другом. К тому же знали, что там может находиться командир полка.

«9 июня Сегодня были стрельбы Прошли хорошо получили оценку хорошо Погода немного возстановилась

10 июня Сегодня было общее построение вручали ордена и был строевой смотр на котором нам прышлось попотеть Погода хорошая

11 июня Сегодня с утра кантовался Ходил к землячкам которые здесь ремонтируют ж.д.»

— Железную дорогу ремонтировали мобилизованные гражданские женщины. Немцы, когда отступали, за собой разрушали железнодорожное полотно. По нему прогоняли мощный паровоз с крюком, который буквально вспарывал шпалы. Стыки рельсов тоже разрушались. Правда, на своей территории они этого не делали. Однажды, уже в Германии, мы вышли к железной дороге, по которой шел немецкий санитарный поезд. Поезд сразу стал сбавлять ход и остановился. Немцы, конечно, думали, что если они будут уходить, то наши танки расстреляют эшелон. Так они сами поступали с нашими санитарными поездами и не сомневались, что так же сделаем и мы. Но я не знаю ни одного случая, когда бы наши танкисты, артиллеристы или летчики расстреливали санитарные поезда. На этот раз нам была дана команда двигаться дальше, а с эшелоном разберутся те, кто идет за нами. Ни одного выстрела в сторону эшелона сделано не было.

«После обед ходил на спортивный крос А вечером смотрел картину «Она защыщает родину» погода хорошая»

— «Спортивный кросс» — это, конечно, не соревнования. Когда кого-то из нас, к примеру, посылали в дивизион, обязательно назначали время, за которое мы должны были прибыть туда и вернуться обратно. Времени давали минимум. Специально для тренировки. И нередко приходилось выполнять задачу бегом. Это мы и называли «спортивным кроссом». А из всех спортивных мероприятий у нас было только одно: два солдата становились на четвереньки, их шеи связывали брезентовым солдатским ремнем и — кто кого перетянет…

«12 июня Сегодня мы с утра устроили баню возле ручя погода была замечательна А сейчас вечер и дождик начал накрапывать

13 июня Сегодня с утра был дождь и мы спали до 12 ч. А после обед ушли на стрельбы результат моих стрельб из 3-х возможных О

14 июня Сегодня мы были в наряде ночь и до 2-х часов дня Потом ушли на стрельбы которые прошли хорошо 3 влепил А сейчас ожидаем артистов которые должны дать у нас концерт

15 июня вчера был концерт песни и пляски Кавказа Я вспомнил все как я до войны шлялся по Кавказу в Еревани Тбилиси в Батуми Баку Словом они мне напомнили Кавказ который я до войны изколесил весь А утром была мораль после обед дождь и сон до вечера»

— После того как арестовали отца, мать снарядила меня в дальнюю дорогу. Я был в семье самым старшим, и она боялась, что вслед за отцом заберут и меня. Так я оказался на Кавказе. Везде — и в Ереване, и в Тбилиси, и в Баку — ко мне относились как к своему единородцу, а может быть, еще и лучше. Если бы мне тогда сказали, что возможны такие события, которые начали происходить спустя пятьдесят лет, я ни за что бы не поверил. На фронте национальная рознь тоже не проявлялась. Наоборот, самая крепкая дружба нередко связывала как раз таки разных по национальности людей. Особенно надежными друзьями мы считали кавказцев. Дружбой с ними дорожили.

Еще в саперном батальоне я сблизился с чеченцем Иллукаевым. Кормежка тогда подлая была, все время голодными ходили. Если Иллукаеву удавалось где-нибудь раздобыть хоть маленькую корочку хлеба, он нес ее мне. Я отказывался, мол, ты достал, сам и съешь. Но Иллукаев тоже не соглашался есть один. И тогда мы делили поровну. Мне никогда этого не забыть. Не знаю, остался Иллукаев жив или нет. Может, всю войну прошел, пулей не задетый, а смерть нашел после победы, в сталинских лагерях, куда много попадало чеченцев.

Хотя встречались забавные случаи. Был в нашем полку один якут. Русский язык знал очень плохо. Поэтому обучить его ничему не могли. Правда, стрелял метко — видно, охотником был хорошим. Но минометчикам снайперы не нужны. Поэтому определили его на кухню повару помогать. Однажды повар поручил ему чистить картошку, а он ее, наверное, никогда и в руках не держал. Тогда заставил мясо резать. Сам куда-то отлучился. Возвращается, а якут уже половину сырого мяса съел. Повар ахнул и побежал жаловаться командиру взвода управления. Тем взводом тогда командовал лейтенант, огромного роста, злющий матерщинник. Помню только его имя — Иван. В батальоне его называли «Ванька-взводный». Этот лейтенант решил проучить якута. Взял автомат и повел его в поле, в сторону передка, будто расстреливать. Когда отошли метров на сто, Ванька-взводный передернул затвор и командует: «Стой!» А якут не подчиняется, идет дальше. Лейтенант снова: «Стой! Стрелять буду, мать-перемать…» Якут продолжает идти. Взводный подумал, что он просто не понимает его русских слов, плюнул и вернулся назад. После этого случая якут пропал. Как потом оказалось, он от страха ушел к немцам. А вернулся дня через два с запиской на русском языке: «Вам — не воин, нам — не язык».

«16 июня Сегодня целый день Сачок Лежали в землянке розсказывали друг другу гражданскую жызнь воспоминали прошедшые бои И смеялись над девками которые прыходят сюда к ручю стирать белье не замечая нас высоко подымая юбкы забродят в воду а мы из землянкы наблюдаем в бинокли Погода хороша

17 июня Сегодня с утра занятие до обед После обед уснул и чуть не проспал было концерт который у нас ставили сегодня Погода хорошая

18 июня Сегодня с утра занятие до обед после обед получил писма з дому которыми я остался очень доволен и сейчас же дал ответ Сегодня закончил читать книгу «Завоевания мира» Погода очень хорошая

19 июня Сегодня поднялся в полчетвертого ездил в лес за дровами отчего получил впечатления Без прывычкы заболела и спина и бока ведь я уже 3 года как физически не работал и после этой экскурсии даже апетит потерял обедать не хочется А вечером было кино «Актриса» Погода очень знойная

20 июня Сегодня работал на кухне После чего минут 300 уснул А сейчас вечер и зашол дождь который наверняка даст нам в землянке выпить совсем размочет

21 июня Сегодня целый день сачковал вечером ходил к девкам откуда прышол не солоно хлебавши все как звери отчего у меня аж рукы чешутся Погода хорошая

22 июня Сегодня шол целый день дождь отчего лежали в землянке в этот день исполнилось 3 года войны прыпоминали как началась война какой успех мы одержали в этой войне защыщая свою родину Кажется что недавно началась война а ведь уже 3 года Это не фунт узюма»

— Кстати, как солдаты отзывались о Сталине, о политическом руководстве страны?

— Да никак. Боялись? Нет. Солдат перед лицом смерти был как на исповеди, ничего не боялся. Сталину и высшему руководству мы тогда верили больше, чем своим командирам. Пожалуй, сказывалась и вошедшая в кровь чисто военная привычка приказы не обсуждать. Мой двадцатипятилетний зять как-то говорит: «Зачем такое о Сталине пишут, ведь он войну выиграл». Я ему ответил: «А Сталин мог ее и не начинать». Но тогда, в сороковых, это трудно было нам понять.

Во время войны мы возмущались такими фильмами, как «Если завтра война», в котором танки перелетали через речки без мостов. Подобных фильмов к концу тридцатых годов было много. После них складывалось впечатление, будто страна к войне готова, будто оружие у нас самое мощное и современное, а наши офицеры и солдаты — самые подготовленные и отчаянные вояки. Вот в это перед войной мы верили легко. Но потом обман пришлось испытать на своей шкуре. Где были эти летающие танки, когда мы войну начинали с трехлинейкой на двоих?..

И начинали неправильно. Мы совсем не умели обороняться. Нас этому не учили, и установки на это не было. Если немец взял село, значит, обязательно надо его отбить. И вместо того чтобы организовать сильную оборону, нас гоняли в бесконечные контратаки. Обреченный солдат видел, что впереди его ждет верная смерть, и в атаку подниматься не хотел. Это в кино только можно увидеть, как все дружно вскакивали вслед за своим командиром. А на самом деле командиры отделений, чаще командиры взводов бегали вдоль лежащей цепи с пистолетом, матюками и пинками поднимали солдат. У этих командиров была горькая участь. Лейтенанты и младшие лейтенанты дольше двух-трех недель живыми не оставались.

«Я сегодня крепко заболел думал что скоро и не подымуся и целый день ничего не кушал А вечером стало лутше но чувствую слабость в суставах Часов до 12 травили баланды как кто до войны провел время

23 июня Сегодня с утра наблюдения за девкамы в бинокль за ихней перегрупировкой и обсуждения каждой в отдельности а после обед дождь и сон вечером ушли в караул

24 июня Сегодня с утра серезно заболел пошол к врачу мне дали освобождения и я из наряда ушол в землянку где и лежу заболел крепко Поднять головы не могу Погода хорошая»

Прощай, Хвалибога!

«25 июня Зборы Крыки шум и до свидания Хвалибога которая мне очень надоела за отдых Проболел 3 дня а сегодня с радости чувствую хорошо Выехали в 8 ч. вечера я даже не оглянулся на эту проклятую деревню ехали всю ноч и часов до 10-ти дня 26 июня Промахали 90 км. ехали через Сорокы, Чернятин через Северную Буковину где переправлялись через Днестр на восточный берег в городе Залещыкы в которых мы переправлялись и во время наступления дальше ехали деревень селений я не знаю которых мы проехали А сейчас остановились на прывал у деревни Колымдяны в лесу где я лежу прыготовился уснуть и записываю дневник под крыкы ребят которые тоже размещаются по лесу погода хорошая

26 на 27 июня Сегодня мы снова двинулись в путь в 9–00 ч. Ехали быстро, прырода кругом красивая меня поражает своей красотой Проехали множество деревень которые так хорошо расположены на местности Проехалы Гусятин где проходыла граница с Польшей повидали свою родную територию передали ей горячий привет но только не вслух а каждый себе мысленно проехали Скачай и остановились у города Медынь на передышку где я и записываю Только что вычистил свой автомат бинокль уснул а ребята ушли сообразить на счет выпить Проехали сегодня 130 км. погода прекрасная»

— Всегда ли солдат знал, куда он направляется во время марша?

— Нет, не знал никогда. Раздавалась, очень часто совершенно неожиданно, команда построиться или погрузиться в машины, и — вперед. Куда мы идем или куда нас везут, даже не все офицеры знали. Но нам, разведчикам, которым, как правило, поручалась рекогносцировка будущего места дислокации, такие сведения доверяли. В дневнике я это, по понятным причинам, не записывал. Остерегался одинаково как немцев, так и своих.

«27 на 28 июня Сегодня выехали в 8–00 ч. ехали по проселочным дорогам где так тряско все сидят от боли с поеными лицами Ехали всю ночь и полдня

28 июня Ехали по границе то и дело то на своей територии то на польской проехали через города Янполь Каменец Дубно и множество разных деревень в которых названия прычудливые Чорта з два запомнит И вот прыехали мы в виде на место в лес и вернулись встречать свою автоколонну Вот меня сейчас поставили на перекрестке Луцк — Ровно под г. Дубно и направляю свои машыны к нашей остановке а сейчас сижу с девками полячками которые кудато шли и остановились возле меня отдохнуть Болтаем на разные темы но мне здесь некогда с ними Каждый взгляд так и просит прыгласи в ресторан Проехали мы сегодня 140 км. погода хорошая С последней машыной и сам уехал в разположения где дали мне взбучку. Зделали себе шалаш с дубовых веток а дождь жарить все мокрые как куры Я как то в темноте напоролся на одну палатку и завалил ее и вот ложусь спать под интенсивный огонь матерщыны Я отстрелялся тем же

29 июня Сегодня долго спал Чистил автомат бинокль который на дожде так заржавел что ели дочистился Ходил по лесу рвал клубнику которой здесь воз и маленькая тележка перестраивали свой шалаш по последнем слову техники Тихо погода хорошая ребята поют баян играет даже сердце как то замирает когда вспомнишь домашние эпизоды в таком же вкусе только не в военной форме Записываю в густом лесу дубовом от которых и света не выдать Ну итти ужинать та залегать в свою берлогу погода хорошая

30 июня Сегодня с утра ездыли за 8 км. машыной к речке купатся Помылись покупались и пошли по деревне в разведку боем с целью узнать какие есть спиртные напиткы Выпить к одним зашли молодухи которые строили глазкы Я сразу разгадал их тактику что здесь иначе не чего не добеся кроме нашего совместного чувства тогда пей хоть бочку но нам сейчас не до этого некогда всего каких небудь 15 м. в нашем разпоряжении После неудачной атаки мы бросились на следующий участок т. е. в соседний дом Где и выпили грам по 500 и уехали в свое разположения где получил от брата Миши фото Под вечер в меня было много скандала которого не хочу даже и писать Прыходил ко мне друг мой Лях поговорили и разошлись Погода хорошая»

— В войну женщины «голодными» были. Уговаривать мало кого приходилось. Особенно в Польше. Там женщины этим занимались даже при своих мужьях. Мы удивлялись и между собой называли их мужиков «недоразвитыми». Называли так еще и потому, что среди них было немало таких, кто гордился большим количеством любовников у своей жены. Вон, мол, какая у меня жена — нарасхват. Кроме того, на территории Польши во многих домах группами жили молодые женщины, которых немцы вывезли из нашей страны. Особенно много было украинок. Жили они впроголодь, а наши солдаты их подкармливали чем могли.

«1 июля Сегодня до завтрака мораль после завтрака стирал гимнастерку все рукы потер но надлежащего вида не добился Я зделал с этого вывод что в этом искустве у женщын есть талант которого в мужчин нету После чего был вызван в ш. Мне предложили одну должность от которой я отказался под вечер шол дождь и мы залегли в свои норы Я получил от Соколовского писмо который был шкет когда я шол в армию»

— В этот день меня вызвал начальник штаба полка майор Косульников и предложил должность командира комендантского взвода при штабе корпуса. Мол, служба почти тыловая, на ней до конца войны можно дожить. А в полку вряд ли живым останешься… И подчеркнул, такое, мол, предлагают не каждому.

«2 июля Сегодня я целый день сачковал и как то мне было не по себе после одной не удавшейся мне истории т. е. лицом в грязь попал. Шол дождь Смотрели кино «Жди меня» замечательная картина»

— «Лицом в грязь» — это значит было стыдно, что мне предложили тыловую должность. Хотя, кроме Косульникова, об этом никто не знал.

«3 июля Сегодня тоже целый день сачковал все в том же духе а вечером ходил на концер за что моему другу отвесили 5 суток губы а я как то бортом прошол и теперь ношу ему еду а он сидит как медвежонок в зверинце Погода меняется то дождь то солнце нечего не поймеш»

— Это Ляха посадили на «губу». Он приставал к одной медсестре, а она оказалась любовницей Косульникова. Другой бы морду набил или еще жестче расправился с солдатом. Но Косульников был не такой. И хотя в тех условиях гауптвахты не существовало, он приказал запереть Ляха в пустой блиндаж.

«4 июля Сегодня продолжение сачкования переписывал и учил песни А сейчас надо отнести в зверинец покушать он наверное выглядывает меня Вечером получил писмо от Скицкого которого ни чорта не понял Погода хорошая

5 июля Сегодня тоже дурака валял шнырял по лесу рвал ягоды а вечером играл в городкы где меня обыграли Ночю была тревога и я несся как олень рога на плечи и только пяткы в жопу влипали Дождь было собрался но разошолся выдать пожалел нашу шкуру которая прывыкла хорошо дрожать

6 июля Сегодня я был назначен на одно место которого я не люблю до нет спасу отказать я не мог и прышлось мне его прынять Сегодня шел дождь»

— Майор Чернуха все же настоял на своем, и меня назначили его ординарцем. Из уважения к нему я вначале согласился. Но потом пришлось долго уговаривать его, чтобы отпустил обратно к разведчикам.

«7 июля Сегодня с утра лазил по лесу рвал вишни стрелял галок с автомата а остальное время проспал на поляне После обед выполнял одно задание с одним штымпом отчего у нас вышел скандал Погода хорошая»

— Если со «штымпом», то есть с незнакомым мне солдатом, значит, было какое-то блатное задание. Могли послать за выпивкой или провести разведку насчет женщин. Поскольку разведчикам было доверено больше, чем другим, и они больше, чем другие, должны держать язык за зубами, такие задания мы тоже выполняли.

«8 июля Сегодня был в наряде а под вечер быстро все собрались и досвидания Лес ехали ночю от деревни Бокуйма а через какие хрен их знае Я дорогой даже глаз не открывал такая пыль что нельзя смотреть

9 июля Утром рано остановились на отдых простояли целый день и остались на ночь А ребята уехали на передовую а меня оставили за что я был очень злой за то что оставили в этих кустах которые в пыли как черти стоять дотронутся нельзя погода знойная

10 июля Сегодня шлялся целый день по двору Мы стоим в паньском имении между деревень Хроброго и Чаруково здесь эвакувированных много и все девчата но какие то в них рожи не обыкновенные кислые поеные с обязаной улыбкой На каждый вопрос только и слышиш «так, так» А сегодня иду в наряд Погода хорошая

11 июля Сегодня читали указ о браке перемещеных славян порядок как нужно сношатся А вечером мы выехали на передовую

12 июля Сегодня я был на передовой но потом меня командировали вверх и предложыли мне одну должность от которой я ели отказался Но не знаю новерно мне еще будет за это трепка А отуда я ушол пешком а итти надо 40 км. Но все же под вечер я прышол к своим мокрый всю дорогу дождь мочил костыли болять С часок отдохнул и ушол на передний край на н.п. Куда прибыл темнело и начал за фрицами наблюдать Только холодно замерз. Целую ноч идет артминометная перестрелка»

— Майор Косульников приказал мне в этот день доставить в штаб корпуса пакет. В штабе пакет вскрыли при мне и говорят: «Будешь назначен командиром комендантского взвода». Ах, вот в чем дело. Начштаба, значит, решил действовать таким методом. Нет, не избавиться от меня хотел. Наоборот, Косульников ко мне относился очень хорошо. И я понимал, что это — самое большее, что он мог сделать для меня. Конечно, я снова отказался. Но здесь уже никто не уговаривал. На такую должность желающих было много. Косульников и день, когда послать меня в штаб корпуса, выбрал неслучайный. В этот день наш полк менял место дислокации, о чем он меня намеренно не предупредил. Полк потом нашел по следу наших машин.

Сандомирский плацдарм

«13 июля Сегодня с утра началось наше наступление Сперва сделали хорошую артподготовку потом пошли танкы и пехота С хода сразу овладели передним краем так стремительно что немцы не поспели удрать и их забрали в плен Его артилерия иногда огрызалась но наша им дыхать не давала так начали трамбовать что через 5 м. от них ни одного выстрела не было Мы начали за ним по пятам гнатся но впереди нас еще Буг который очевидно немцы укрепили Погода пасмурная»

— Когда мы шли в прорыв, вслед за танками снималась противотанковая артиллерия, чтобы в случае контратаки немецких танков поддержать свои. А за артиллерией начинали двигаться минометчики. Наш полк, как правило, придавался какой-то танковой бригаде. В своих порядках первыми обычно выходили мы, разведчики, за нами — связисты.

«14 июля Сегодня идет тяжелый танковый бой воздушный Перемалывая немецкую силу с ожесточенными боями мы движемся вперед

15 июля Сегодня немцев обратно потеснили он бросается в контр атаку что стоит ему больших потерь вот уже двое суток стоит невыносимый грохот не хуже чем под Белгородом А Илы наши все трамбуют его Погода хорошая»

— Это были бои под Сокалем. Они очень походили на бои на Курской дуге, под Белгородом. Тогда наши танкисты утрамбовали пахотные поля, чтобы на них могли садиться «илы». В тех боях «илы» на свои аэродромы не возвращались, их заправляли прямо на поле. С этих утрамбованных полей каждый самолет летал на штурмовку до тех пор, пока его не собьют.

Обычный бой начинался так. Ночью — артподготовка часов пять. Рано утром, как правило на рассвете, идут танки и пехота. Артиллерийский огонь в это время переносится с первой линии немецкой обороны на вторую, потом еще дальше и часа через два прекращается. А в белгородских боях и здесь, под Сокалем, артиллерия, кажется, вообще не прекращала огня. Кошмарный грохот стоял с ночи до ночи.

«15–16 июля за два дня упорных боев прорвали вторую линию укрепления и заняли город Горохув и много других населенных пунтов которых я не знаю Немец бежыт Мы гоним по пятам

17 июля Сегодня продолжаем двигатся в перед и занят город которого я забыл названия и много населенных пунтов Дождь сильный вдет Мы все время не высыхаем

18 июля Гонимся за фрицем который убегает во все лопаткы стараясь аторваться от нас и задержать нас на Буге Заняли много населенных пунтов а сейчас записываю свой дневник у деревни Комаров погода хорошая

19 июля Сегодня мы вплотную подошли к Бугу Отсюда я ходил в разведку откуда вернулся целым и сейчас же форсировали Буг северо-западнее города Сокаль Фрицы оказывали упорное сопротивление где их попало много в плен Здесь меня покарябало разорвался возле меня снаряд ободрал правую ногу и плечо друга моего сильно ранило Я ему оказал помощ и отправил в санчасть Да! Я сейчас за границей мы сегодня перешли которая проходила по Бугу Здесь настоящая Польша Погода скверная дождь»

— Произошло это по нашей же беспечности. Мы оказались на гороховом поле. Лежим плашмя в горохе и с удовольствием едим его. А на краю поля был колодец с журавлем. Некоторые подползали к колодцу, чтобы напиться. Немцы наверняка видели, что журавль кланяется, и стали бить по нему. Слышу «жииувуу…», и бац рядом со мной. Тот, кто был справа, страшно закричал — ему ногу оторвало. А поскольку и мне ногу сильно припекло, я посчитал, что тоже оторвало. Потрогал, есть нога, только полная штанина крови. Зажал раненую ногу одной рукой, другой солдата этого подхватил и потащил подальше от этого гиблого места. Потому что знаю: сейчас немец начнет сюда беглым бить. Потом из моей разодранной штанины вывалился горячий осколок, который только кожу снес.

«20 июля Сегодня мы успешно продвигались вперед и заняли много населенных пунтов из которых я один запомнил Винники Населения нас встречав с радостю с цветами очень рады нам и помогают чем могут 2 раза за день подвергались бомбежке часа по два кружились над головами но к исходу дня наши соколы появились и мы без препятствий двинулис вперед»

— По стилю дневниковые записи во многих местах очень похожи на газетный текст. Видимо, приходилось писать во фронтовые газеты?

— Нет, в газеты не писал и читал их редко. До нас доходила в основном только корпусная газета. Ее практически никто не читал, потому что почти все, о чем в ней писалось, нам было уже известно. Однако газета шла нарасхват — на раскурку брали.

— Какая же другая информация опережала газетную?

— От наших радистов. Они сегодня рассказывали нам все, о чем только через несколько дней напишут газеты. К тому же на каждом танке стояла рация. Правда, включать ее разрешалось только во время боя. Но, по нашему мнению, все инструкции касались только командиров, а для солдата не было такого запрета, который бы он выполнял.

«Правда», «Красная звезда», другие центральные газеты оставались у офицеров. Мы видели лишь их обрывки. Когда попросишь у офицера бумаги, то получишь клочок какой-нибудь центральной газеты. Политинформации-«головомойки» регулярно проводились в саперном батальоне, а здесь их не было. Мы иногда сами подходили к старшему лейтенанту Хараханджанцу. Он — армянин, плохо говорил по-русски, но ответить мог практически на любой вопрос. К замполиту полка мы не обращались — слишком большая для нас шишка. Иногда на отдыхе уделит нам внимание, а так мы его почти и не видели. Агитаторы-офицеры, о которых я узнал только после войны, к нам не приезжали. Парторга полка мы, полковые разведчики, тоже редко встречали — он почти все время находился в дивизионах и батареях.

Случалось, попадал в руки изданный типографским способом фронтовой боевой листок. А своих листков в дивизионах, в полку мы не выпускали. Беседующего с солдатом на передовой начальника политотдела, как об этом, к примеру, было написано в «Малой земле», я не видел ни разу. Политотделы находились от передка километров за 30–40. Когда посылали с каким-нибудь заданием в тыл, часто поручали забрать в политотделе газеты. Мы хорошо знали: если направляют в политотдел, значит, ты едешь в самое безопасное место.

«21 июля Сегодня ночю заняли штурмом город Тимашов и много других населенных пунтов Часов у 10 утра нас крепко бомбили немецкие коровы Хейнкеля Бомб сыпали много а вреда нам никакого не прычинили

22 июля Сегодня заняли город Олещыки и Любачев и много других населенных пунтов взяли много пленых водягы сейчас хорошо выпили и затянули песню про походы

23 июля Сегодня гоним фрицев без остановки заняли много населенных пунтов и вышли к водному рубежу реке Сан севернее города Ярослав Самолеты мешают дышать Под вечер пошел дождь мокрый как курица

24 июля Сегодня мы форсировали реку Сан немецкая авиация напрасно так усердно действовала все одно славяне форсировали реку Мы з другом нашли водкы и напились лежым та смотрым как мистеpa пикируют Дожидаем темноты чтобы в темноте покончить эту фрицевскую песню Погода хорошая»

— Водку мы случайно нашли в оставленной немцами телеге. Не пропадать же трофею. Правда, накануне или во время боя допьяна мы никогда не напивались, хотя возможность и подворачивалась. Специально для храбрости не напивались, потому что все знали: храбрее ты будешь или нет, неизвестно, а вот беспечнее — точно.

«25 июля Сегодня бои идут по разшырению плацдарма на западном берегу Сан А вышень сколько здесь Мы сегодня сварили курицу которую убили фрицы А прыготовить было нелегко разов 5 прыходилось бросать ведро с курицей а самим прятатся в щели»

— Курица — это уже для разнообразия. Потому что во время боев старались хорошо кормить. На отдыхе нам было положено 650 грамм хлеба в сутки, на передке — 850. Правда, во всех случаях по 100 грамм сбрасывали на голодающих в тылу детей. И каждый день — по 100 грамм водки. Иногда «задолжают» водку. Это значит, ушла наша водочка куда-то налево — или командирам, или старшина на что-то променял.

«26 июля Сегодня прорвали линию обороны и вышли на западною окраину города Ярослава ну и жара была фрицы везде засели на чердаках в домах и их прыходилось выковыривать

27 июля Сегодня бои шли по разшырению плацдарма прычем было «ух-ты» Фриц оказывает упорное сопротивление но все же мы продвигались на всех направлениях погода хорошая

28 июля Сегодня окончательно збили фрицев с ихних насиженных мест и заняли город Ярослав и много других населенных пунтов остановились в деревне Ненадева где нашли водкы и думаем газануть прыехали наши ребята которые остались з заду и прывезли нам 500 л. водкы вот мы и начали целою ночь кутили з девками поляками прычем замечаю с удивлением тоть водку как воду но я их напоил до чертиков

29 июля нас бросили на другой участок фронта поехали через города Прухник Пшевурск и остановились в одном панском имении откуда я водил пленых фрицев чорт бы их забрал сейчас ногы болят

30 июля поехали дальше зделали за ноч 100 км. и выехали на передовую деревня Домбровице полякы встречают с радостью цветами забрасывают машыны все стоят по улицам словно у них сейчас только на свет родились Был я сегодня возле рекы Выслы река большая как Кубань и мы готовимся форсировать здесь фрицы все держать под обстрелом Крепко обстреливает переправы которые мы строим но очкы мы ему скоро утрем Были в городе Баранув полякы нас хорошо угостили водкой разсказывал им что то отчего они смеялись до икоты Девки по руски плохо понимают но мне как бутто лутше Погода хорошая

31 июля Сегодня весь день ездил в разведку лутшей переправы Ночю на 1 августа форсировали Выслу Был налет Хейнкилей но их зинитчикы с успехом отразили

1 августа Сегодня мы находимся на западном берегу Вислы Бои идут по разшырению плацдарма утром мы налетели на засаду фрицев которые нас обстреляли с пулеметов и автоматов По пластунски прышлось пули градом сыпались но стрелкы по моему они плохие С выгодной ихней позиции и внезапности они даже ни одного не ранили Сегодня заняли деревни Осека Грабовец и много других населенных пунтов которых я не знаю»

— Как потом выяснилось, это были мадьяры. Позицию они занимали выгодную (на пригорке в густой роще) и могли здорово нас пощипать. Но, видимо, со страху стреляли неприцельно. Понимая, что мы здесь в роли удобной мишени, в бой не стали ввязываться и отступили. А на другой день эта группа мадьяр сдалась в плен.

«2 августа Сегодня утром немцы зделали налет на окраину деревни и начали резать мирных жытелей поляков. Их сейчас же выбили здесь сейчас идут ожесточенные бои за существование плацдарма на западном берегу Вислы Погода плохая»

Скорее всего, это тоже были не немцы. Такие штучки, как правило, проделывали власовцы. Учиняя дикую резню, они выдавали себя за советских солдат, чтобы тем самым вызвать у местного населения ненависть к нам.

«3 августа идут ожесточенные бои по расшырению плацдарма Больше всего сейчас действует артилерия с обоих сторон у немцев Ванюша а у нас Катюша которые дают выпить Ванюше Идет сильный дождь

4 августа Сегодня идут ожесточенные бои. Немцы стараются прорватся в одном районе но несут большые потери

5 августа з боями заняли несколько населенных деревень фрицы бросаются в контратаки но все их попыткы вернуть утеряное кончается для их плачевно погода хорошая

6 августа идут ожесточенные бои Вперед продвигаимся медлено Немцы оказывают упорное сопротивление заняли несколько населенных пунтов погода хорошая

7 августа идут ожесточенные бои с утра до вечера стоит сплошной артилерийский гул Заняли несколько деревень Приходится выковыривать фрицев с каждого куста каждый метр берем боем

8 августа Сегодня идут ожесточенные бои на подступах… Фрицы несколько раз переходили в контратаку но резултат один и тот же несут только потери А мы продвигаемся вперед»

— Вперед, но какой ценой? Ведь у нас тоже были большие потери не только в начале, но и в конце войны. Очень часто просто неоправданные, которых можно было избежать. Да командирская прыть мешала: быстрее взять, чтобы быстрее отрапортовать.

Перед моим последним ранением, уже в сорока километрах от Берлина, произошел такой эпизод. Наши танки накопились в низине перед железнодорожной насыпью. Мы лежим на насыпи, наблюдаем в бинокли. Немцев пока не видно. Но мы знаем, что это место — за железной дорогой — ими пристреляно хорошо. К тому же они повалили здесь перелесок и тем самым сузили пространство, на котором могут разворачиваться в боевой порядок наши танки. Вдруг залетает в низину «виллис» и останавливается под прикрытием насыпи. Оказывается, это сам командующий армией Катуков. Конечно, никто не ожидал его появления здесь. А он выскакивает из машины и кричит матом: «Какого… вы тут сидите?!» К нему подбегает командир танкового полка, докладывает, что дальнейшее продвижение невозможно. На склоне, за насыпью, уже горят четыре «тридцатьчетверки». Катуков опять матом: «Да на… мне сдалась тысяча танков в Берлине?! Там мне будет нужен только один — для парада!» И танки пошли все сразу. Набросились на немцев как кавалерия. Наверное, сотня танков атаковала на таком небольшом участке. Если бы немцы по ним стреляли, не надо было и прицеливаться. А они в панике побежали.

«9 августа Сегодня отбили крупную контратаку немцев. Была рукопашная схватка где рускый штык еще раз себя показал. Много немцев перекололи а остальные бежали бросая вооружения»

— У нас в этот день тоже много было убитых. Особенно во втором дивизионе. Он практически прекратил свое существование. Там осталось человек пятнадцать — двадцать, которыми потом латали дыры в других дивизионах. А второй впоследствии, когда нас уже отвели на отдых, был сформирован заново. Участвовать в такой страшной рукопашной схватке мне больше не доводилось. А вот наблюдать ее результаты однажды пришлось. Тогда штрафники прихватили у берега моряков немецкой одерской флотилии. А ведь среди штрафников редко попадались рядовые солдаты. В основном это были офицеры и сержанты. Воевали они отчаянно. Я еще никогда не видел такое количество заколотых трупов, как тогда на берегу и на пришвартованных кораблях. И что нас всех поразило: именно во время этого боя штрафники как-то сумели снять с немцев хорошую одежду.

«10 августа Сижу на н.п. наблюдаю за противником заметил фрица наблюдателя которому надо дать огонька Характер боя ожесточенный

11 августа Сегодня мы воюем на другом участке где идут ожесточенные бои танковые и артилерийские а пехота и головы не подымает здесь счастя не улыбается

12 августа идут ожесточенные бои в которых больше всего участвует артилерия Грохат стоит целый день аж уха болят ат гула погода хорошая»

— Такое творилось, что от земли головы не оторвешь. Есть приходилось только ночью. Вечером, когда стемнеет, из ближних тылов привозили еду. Бывало, привозили и второй раз под утро. С голодом в течение дня еще можно было мириться, а вот терпеть большую нужду становилось невыносимо. Лежа ведь ее никак не справишь. Хоть в штаны клади. И такое с некоторыми случалось… А летом, когда такая карусель, так еще не знали, куда от вшей деться. Лежишь на солнцепеке, потеешь, и в это время они начинают зверствовать. Однажды Амос Шитиков не выдержал. Вскочил в полный рост, глаза стеклянные, и кричит: «Пусть лучше меня немцы убьют, чем воши сожрут!» Облегчение наступало только ночью. И если одежду на костре прожарить нельзя было, так хоть раздеться можно догола.

«13 августа до полдня было затише а с полдня артминометная пальба Меня оставили со вторым хозяйством. А все ребята вышли на отдых

14 августа Сегодня мы вели наступления пры поддержке танков и авиации Но бой был нарастающий ожесточенный пры участии большого количеста артилерии Мы перерезали дорогу Сандомир — Апатув В районе Адамова противник перешол в контратаку но был отбит с болыпыми для него потерями Бой длился весь день с одниковой силой

15 августа шли ожесточенные бои весь день Мы продвинулис вперед и заняли несколько населенных пунтов

16 августа Мы продвигались вперед с ожесточенными боями… По своем характеру такие же как под Белгородом только на узьком участке

17 августа немцы по всему фронту перышли в контратаку пры поддержке авиации целый день атбивали контратаки а ночю мы с майором пробирались к своим под сильным обстрелом Несколько раз накрывали нас но мы с под самого носа у фрицев ушли К 5 ч. утра мы выбрались на свою територию т. е. где были расположены наши части»

— На передовой заместитель командира нашего полка майор Чернуха, когда ходил по дивизионам, часто брал меня сопровождающим. Чернуха даже летом не расставался с плащ-накидкой. Когда под снарядами надо было падать на землю, он успевал подстелить ее. Поэтому Чернуху никогда не видели в испачканном грязью обмундировании. Но эта же плащ-накидка могла и погубить его. Когда идешь по высокой траве или, еще хуже, по кустам, она шелестит и не дает вовремя услышать летящий снаряд. Тот снаряд, что свистит или воет, он уже пролетел. А тот, который тоже шелестит, — это твой. Поэтому приходилось не раз кричать майору: «Ложись!..» Поднимаясь, он обязательно благодарил меня за спасение. Но с плащ-накидкой все равно не расставался.

«18 августа Сегодня я чуть передохнул, нахожусь ат передовой в 5 км. Сегодня взяли Сандомир за что мы сколько дрались Я немного атошел от этого адского гула вымылся в бане и лежу под сосной

19 августа Сегодня ремонтировал брюкы гимнастерку Словом по хозяйству справлялся а вечером еду…

20 августа Лях друг мой попал в собачю будку и сейчас пока считается без вести Я ездил по передовой по старых огневых думал найти убитого но негде нет Значит он жыв а если жыв значит из любого чорта выйдет Жал до слез такого друга мы же с ним сначала нашей службы вместе и обратно в Польшу прышли Ну он найдется»

— «Собачьей будкой» называли низину, в которой стоял первый дивизион. Потому что во время боя оттуда нельзя было вырваться — все вокруг простреливалось. В тот день позиции этого дивизиона проутюжили немецкие танки. Многих передавили. Но ни среди мертвых, ни среди оставшихся в живых я тогда Ляха не нашел. А Лях, как я и верил в это, уцелел. Немцы снарядами разбили костел, но упавшая на землю крыша сохранилась. Под этой крышей Лях прятался несколько дней, пока немцы стояли в селе.

«21 августа Утром рано уехали искать Ляха и других ребят Город красивый Бои прошли и он прынял свой прежний вид Правда стекол нету не в одном доме Здесь красывые сады паркы мне напоминает Кубань по передовой шатался один раз накрыл нас Ванюша чуть Богу душу не отдал та спасла канава которая попала на пути А Ляха все нет под вечер ходил в тылы получил продукты но назад покуда нашол эти чортовы Пикары та Бильча так вместо 5 км. 25 км. зделал но зато спал хорошо»

— «Ванюша» — это немецкий реактивный шестиствольный миномет. Мы его еще «ишаком» называли, потому что звук, который он издавал при стрельбе, очень походил на крик ишака. Но «ванюша», конечно, не шел ни в какое сравнение с нашей «катюшей». Если одна «катюша» давала залп всеми шестнадцатью стволами, то в окружности примерно пятьсот метров не оставалось ничего живого.

«22 августа с утра идет сильный бой Ванюша все время кроет и стоит адский гул день а темно стало от пыли и дыма А наша Катюша прислушивается ещо покуда от нее свука нет Слово осталось за ними. Илы начали долбить наступающего противника. Мы тоже получили прыказ и выехали на передовую Фрицы 2-мя дивизиями пры поддержке танков идут в наступления Было уже прорвали наш передний край но здесь наша авиация поработала… Бой длился с 5 ч. утра до 4 ч. дня

23 августа Сегодня с утра до 12 ч. дня шла артминометная перестрелка А во второй половине дня разгорелся такой бой жаркый загорелись все деревни пыль поднялась как в Каракуме Темно как ночю Бой превосходит Белгородские Не найдеш не одного метра без воронок все избито от деревень остался только один пепел А стрельба артилерийская та минометная не утихает ни днем ни ночю все время стоит гул вечером наши два Илы сыграли по своим»

— Во время боев деревни, как правило, были пустыми. Жители разбегались куда могли. Но не всегда они успевали уйти. Не раз приходилось в занятых деревнях видеть их трупы. Конечно, погибали они и от немецких пуль и снарядов, и от наших.

Случались отвратительные истории. Однажды в польской деревне пошел я ночевать в дом, где остановился Лях со своим расчетом. В доме, кроме хозяйки и хозяина, был их зять, молодой парень. От них мы узнали, что на другом конце деревни есть винные погреба. Я пообещал ребятам принести вина. А когда вернулся с вином, в доме никого нет, только хозяйка причитает: «Забил! Забил! Жолнеш забил!..» — и показывает за дом. Я пошел туда. Там лежат застреленные ее муж и зять. Оказывается, сюда ворвался какой-то солдат со звездой Героя Советского Союза на груди, но не из наших, потому что его никто не знал. Ему кто-то из местных сказал, что здесь живут фольксдойче. Вот он и расправился. Наши ребята чуть было его самого не застрелили. Лях потом рассказывал: «Мы его, суку, к той же самой стенке поставили. А он и на нас окрысился: такие вы, мол, патриоты — врагов защищаете… Ну если и фольксдойче, так не тебе же судить их! А он нам: тогда и вы не имеете права судить меня. Это нас и остановило. А так бы положили рядом с поляками». В общем, отвели этого Героя к командованию. Что было дальше с ним — неизвестно.

«24 августа Сегодня с утра начался бой и к вечеру разгорелся до высшего прыдела Пехота глубже зарылась в землю пыль от разрывов бомб и снарядов по земле на правом берегу Выслы как густая темная завеса Солнце падало за горизонт красное и тяжелое уставшое за горячий боевой день Да и мы за 51 боевых дней прошли большой боевой путь на своем пути с боями форсировали тры больших реки — Буг Сан и Вислу и сегодня ночю должны выйти во второй эшелон Бой за Сандомир один из победных этапов на правом берегу Вислы

25 августа находимся во втором эшелоне атдыхаем для грядущых боев в которых должны закончить всю эту петрушку фрицевскую Мне то отдыха почти нет Я все время бегаю»

— Во втором эшелоне мы находились от передка километрах в трех. Тут мы видели, как работают заградотряды.

Со стороны передовой к нам в тыл едут подводы, бегут местные жители, а заградовцы бьют из пулеметов перед ними по земле или в воздух — никого в тыл не пускают. Я в это время был рядом с Чернухой. Майор возмущается: «Что же они, сволочи, делают?! Разве ж можно так?! А ну пойдем со мной…» И мы пошли навстречу беженцам. Замкомандира полка понимал, что на заградовцев он подействовать никак не сможет — они выполняют приказ. Как понимал и другое: если гонимые страхом беженцы не остановятся, пулеметы загранотряда ударят по ним.

Подбежали мы к полякам, и Чернуха стал их уговаривать: «Остановитесь! Бой закончится, пойдете дальше. Все равно переправа через Вислу сейчас забита войсками, ее постоянно бомбят». Солдата или меня, сержанта, наверняка бы не послушали. А тут между собой заговорили: майор, мол, сказал, значит, надо подчиниться.

Когда начинался бой, заградотряды занимали свои позиции позади нас. Все рослые, здоровые, откуда только таких набирали. Передвигались они на американских машинах с гусеничным ходом, на которых были установлены крупнокалиберные пулеметы. И пока идет бой, никого в тыл не пустят. Могли пропустить, скажем, танкистов из подбитых танков или связистов, которые с катушками тянули связь в тыл. После боя заградотряды снимались со своих позиций и уходили. А куда — нам было неизвестно.

«26 августа Сегодня я встретил своего друга Ляха который было пропал без вести а сейчас прышол жывой здоровый и готов обратно воевать Продолжаем стоять во втором эшелоне Только слышно грохот горячего боя

27 августа стоим во втором Я занят целый день Спорю с полячкамы на день 10 раз Думаю переменить эту собачю должность»

— Ординарцем я у Чернухи был хреновым. Потому что всем нутром ненавидел эти лакейские обязанности и не мог их выполнять так, как того хотел майор. Несколько раз я просил его отпустить меня в свое разведотделение, к старшине Сорокину (хотя формально я продолжал числиться там), но Чернуха как-то совсем не по-командирски мягко уговаривал меня.

«28 августа Сегодня смотрели концерт Московского малого театра а после концерта обратно занимался там же как по расписании вечером маленький случай Мне попала в рукы полячка в стодоле с которой провозился больше половини ночи а утром не хочется подиматся

29 августа Утром рано встал и крутился целый день Был шухер с одним поляком которого я легко одурачил и он замолчал

30 августа Крутился как Багдадский Вор Чего выпросиш Чего украдет Так и стряпает Сегодня я получил приказ получить продукты Будем завтра ехать в командировку в тыл «ура»

31 августа Сегодня утром рано выехали в командировку но нас вернули до особого распоряжения»

Командировка в Киев

«1 сентября Сегодня выехали утром рано в командировку поехали через Сандомир реку Вислу город Майдан, Жешув, Пшевурск, Ярослав, реку Сан переехали свою границу и выехали на свою територию Западной Украины и остановились на ночевку в деревни Завадув здесь есть? То есть? Зеленые шапкы работают молодцом»

— Во главе с майором Чернухой поехали на рекогносцировку того места, которое отвели нашему полку для отдыха. Там мы и видели, как «зеленые шапки», то есть НКВД, вылавливают бандеровцев. Но бандеровцы здесь тоже неплохо поработали. В какое село ни заедем, везде местные жители разбегаются от нас, как будто мы убивать их пришли. Нам вначале это показалось странным. Ведь ничего подобного не было, когда мы наступали и проходили по тем же самым селам. Потом выяснилось, что бандеровцы запугивали селян. Каждому, кто будет помогать советским войскам, они угрожали смертью. Поэтому местные жители боялись даже на наши вопросы отвечать.

«2 сентября после завтрака уехали выбирать себе место но только в первую деревню вехали как все жытели бегут по полям лесам а деревня пустая как увидят машыну так и все и разбегаются Заехали в лес стали место подбирать Ожыны рвать орехы кто чего как вдруг наскочили на бандеровцив они сразу бежать Мы за ними выгнали в поле Я уже не мог дальше гнаться а они неслись как олени Я тогда открыл по ним огонь из автомата Стрелял не целясь так как они были очень далеко после этого еще много выдали этих бандер все убегают и нам нечего с ними возится с ними управлятся зеленые шапкы а мы отдохнем подучимся и обратно фрицев добивать в своей берлоге. Под вечер мы выбрали себе деревню в которой остановились ночевать Коровица Сама»

— Остановились мы около мельницы и зашли в лес полакомиться ежевикой. Вдруг из зарослей выскакивает парень и бегом от нас в гущу леса. Через некоторое время за ним — второй… Подъезжаем к мосту, где был пост «зеленых шапок», останавливаемся и видим того парня, который выскочил из зарослей первым. Лежит застреленный. Убили, наверное, только что, потому что энкавэдэшники как раз выворачивали его карманы. Вытащили портсигар с русскими надписями, больше в дырявых полотняных штанах ничего не было. Оружия при нем тоже не было. Может быть, этот белокурый босоногий парень вовсе и не бандеровец, а тот, кто прятался и от нас и от бандеровцев…

«3 сентября жывем в этой же деревне только ездим по соседним деревням по служебным делам где работают зеленые шапкы Молодцы ребята

4 сентября утром ездили в город Любачев с которого 1,5 м. назад как мы отсюда выгонялы фрицев а сейчас здесь тихо спокойно теперь здесь глубокий тыл ездили на свою територию где проходит линия Кирзона

5 сентября Сегодня обратно ездил в город Любачев в городе отстал от машыны и прышлось мне отдуда чапать пешком дорогой припоминал какими дорогами наступали Тогда здесь жаркие бои гремели а сейчас здесь тихо только по лесам бандеровцы шляются подбитые тигры стоять пообрастали травой Прошел 12 км.

6 сентября Сегодня с утра ходили по деревни Коровица Сама подбирали квартиры для комсостава Мы и себе подобрали с девахой но моя здесь роль Солдата Швейка»

— Останавливаться на ночевку приходилось с предосторожностями. Чтобы не сожгли хату, в которой мы спим, на ночь выставляли часового во дворе. А чтобы не убрали этого часового или на случай, если он заснет, еще один из нас прятался где-нибудь во дворе. Нас с майором и шофером было всего четверо.

«7 сентября Сегодня утром рано переехали на другую квартиру где есть хорошая деваха которую думаю иметь здесь легко

8 сентября Сегодня я получил 7 писем сижу строчу ответы ну и по хозяйству кое что делал допоздна играли в карты с Шевецом но не Шевец мне был нужен…»

— Шевец — это маленький, хилый мужичонка. В его хате остановился майор, а мы устроились на сеновале. Шевец очень боялся, что после нашего отъезда с ним расправятся. И все нам рассказывал, что бандеровцев во много раз больше, чем мы предполагаем, что их можно встретить всюду и не только ночью, но и днем. Мы его успокаивали как могли, помогали по хозяйству. Накосили сена для его лошади, перевезли в сарай.

«9 сентября Сегодня утром шол дождь А я метался по своим личным делам которые в обязаности Швейка которого сейчас исполняю…

10 сентября Мотаюсь по хозяйству правда маленькая непрыятность прышлось на другую квартиру выйти а здесь плохо ходил за продуктами откуда прышел крайне удивлен

11 сентября С утра ездил в лес А с леса в город Олещыкы который мы когдато брали боем месяц тому назад видел знакомых жытелей в которых мы тогда пянствовали когда взяли город Приехал домой как волк голодный

12 сентября Сегодня швейковские хлопоты со своим хозяином имел крупный разговор Я думал спрыснуть но не удалось К вечеру дела наладил…

13 сентября получал на складе разные тряпкы в том числе и себе обмундирования получил Жыву безцельной жызнью никак не клеется одно дело которое можно было обтяпать…

14 сентября Сегодня вся моя деятельность заключается в том что как чорт носился по всей деревне…

15 сентября утром рано мой хозяин уехал на целый день а я косил хозяйке своей сено где я стою на квартире…

16 сентября Сегодня собираемся ехать в командировку в Киев со своим хозяином он думает заехать в город Фастов где жывет его жена Но ехать еще не знаю когда будем

17 сентября Сегодня воскресения и здесь праздник все ушли в церков я один дома А с церкви прышли то все время читают молитвы а я шляюсь как дурак не с кем и поговорить

18 сентября Сегодня утром мы прыехали во Львов машыной отсюда мы сели на поезд Львов — Киев и поехали через город Коростень Шепетовка Новгород-Волынск и вечером…

19 сентября прыехали в Киев С Киева прыцепились на поезд и поехали в Фастов где жывет семя Нашли квартиру его семи где произошла встреча женой ну а я постоял на улице неудобно было сразу заходить и думал за свою будующую встречу»

— Чернуха о своей семье ничего не знал с того времени, как немцы заняли Фастов и у него прервалась переписка с женой. Может быть, и в живых никого не осталось?..

Когда поднялись на площадку и остановились перед дверью его квартиры, майор сделался прямо сам не свой. Перекладывает шинель с руки на руку, ворошит волосы и никак не решается позвонить. Я говорю: «Давайте шинель подержу». Он отдал, а потом сразу спрашивает: «А где моя шинель?» «Да вот же она, у меня», — отвечаю. Наконец, майор позвонил. Дверь открыла женщина и как закричит: «Ой! Боже ж мой! Павлуша!!!» Я понял, что это его жена, и спустился во двор…

Через некоторое время Чернуха позвал меня: «Иди, Гриша, ужинать будем». Что в это время испытывал Чернуха, я узнал только через год, когда в июле сорок пятого сам вернулся домой. В поезде у меня украли сапоги, и домой я пришел босиком. Было часов двенадцать ночи. Шел дождь. Встретила меня собака, заскулила и завиляла хвостом — узнала, значит. Сел я на ступеньки и слушаю, не раздастся ли в хате чей-нибудь голос. Не было сил сразу войти. Вдруг слышу в коридоре шаги и незнакомый мужской голос. Тут я подхватился и к двери. Открыл один засов, а другой открыть не могу — уже не по-моему сделанный (засовы эти служили вместо замков, которых тогда было недостать, и делались таким образом, что открыть их снаружи мог только хозяин). Наконец открыли изнутри. В коридоре брат Павло и мать. А темно ведь. Узнали друг друга только по голосу. Мать закричала так же заполошно, как и жена Чернухи. Зажгли каганец. Не успели разглядеть друг друга, как его тут же опрокинули. Потом никак не могли найти спички…

«20 сентября Сегодня проснулись поздно все а завтрак нас уже ожыдал выпили позавтракали плотно А вечером пянка разыгралась до высшего предела Я поддел одну врачицу правда она немолода ей 43 г. но чорт с ней сошла

21 сентября С похмелля гудит голова А на красотку свою засмотрелся аж заташнило до чего красивая Как я с пяных глаз на такую полез но зато врач работала по всем медецинским правилам А в 5 ч. уехали на Сорочий Брод к отцу майора где была хорошая пянка С одной крутил но лег со стоячим сам

22 сентября позавтракали выпили и уехали в Киев своих искать На поезд прыцепились на ходу прыехали в Киев а с Киева в Бравары Там никого не нашли и мы вернулись обратно в Киев в Киеве нашли что нам было нужно и поехали обратно на Сорочий Брод куда прыехали в 12–00»

— В Киеве майор Чернуха должен был получить для полка машины. Но там мы нашли их еще не разгруженными с железнодорожных платформ. К тому же эшелон этот на несколько дней куда-то угоняли, и у нас еще оставалось время.

«23 сентября Сегодня целый день пролежал в деревне Свободна а вечером сошлись гости и мы все хорошо выпили до чертиков Одну дамочку заимел

24 сентября утром мы уехали в Киев поездом а с Киева в Дарницу а з Дарницы на одну станцию которой я не знаю Справились чего нам надо и уехали машиной в Киев Поехали трамваем на Подол где у майора вытащили часы а на квартире пропянствовали всю ночь Сейчас спать хочется глаза сами закрываются

25 сентября поехали в Святошыно там узнали кое чего и уехали обратно в Киев. Зашли на одну квартиру обождать поезд но запянствовали и прозевали поезд Мы тогда уцепились за товарняк и прыехали в Фастов без особенных преключений

26 сентября Сижу на квартире скучаю один баба крутится здесь красотка врачица но здесь негде а до вечера она куда-то собралась итти Надо за другой позаботится

27 сентября Сегодня утром выехали с Фастова в Киев а с Киева в Святошыно где пробыли до вечера а вечером вернулись в Киев ночевать к одной знакомой тетке где хорошо выпили и улеглись спать под веселый хохот девок

28 сентября Сегодня утром хорошо выпили позавтракали и уехали в Святошыно где нашы ребята уже получали машыны Мы взяли один студобекер и уехали в Фастов через Киев Мотовиловку Слобидку где крепко выпили после чего прыехали в Фастов а с Фастова мы поехали в Свободяны где нам не повезло пяные были сильно и застряли в грязе Мы подняли всех колхозников для того чтобы вытащыть машыну но безуспешно Людей разпустили а сами легли спать»

— Получали ленд-лизовскую технику: «виллисы», «студебекеры», «доджи», «шевроле». Хорошие машины. В этот раз мы поехали привезти жене майора дров. Хотя сам Чернуха об этом не просил. Дрова тогда заготавливать не надо было, их было много в округе — немцы во время оккупации заставляли наших пленных вырубать лес везде, где он подходил к окраинам городов и сел, так как боялись партизан.

«29 сентября рано утром прыступили вытаскивать машыну К трем часам дня машыну вытащили прывезли дров где нас ждал вкусный обед и водяга выпили хорошо и уехали в Киев через Слобидку где ещо добавили и поехали дальше через Боровую Киев Святошын прыехали поздно и уснули мертвецким сном

30 сентября Сегодня с утра кое чего сообразили на водягу и пили почти до танка Ну и номера откалывали за что не хочу писать даже уснул не знаю когда»

— Фронтовое выражение «пить до танка» означало то же самое, что пить до чертиков в глазах.

«1 октября Сегодня позавтракали на сухую а под вечер прывезли одной тетке дров за что она нам поставила выпить где мы хорошо на хлестались и пошли в кино где шла картина «Машенька» а после кино с одной курвой провозился почти до разсвета

2 октября С утра слонялся по всем машынам а вечером уехали за дровами где наскочили на засаду лесников разогнали а дрова прывезли в Киев за их мы крепко газанули

3 октября С утра занимались кто чем а вечером поехали за дровами и отвезли в Киев и вернулись домой честь честю

4 октября выехали на фронт через Жытомир в Жытомире ночевали где хорошо выпили

5 октября утром поехали дальше через Новоград-Волынск Шепетовку а у Славуте остановились где я в 41 г. воевал узнал в подробности все места где у окопах лежал куда драпал ну и выпили в честь этого что не знаю как и уснул

6 октября Сегодня мы в Славуте ходил я к своим старым знакомым когда отступали в 41 г. Побыл у них Они меня попервах не узнали а вечером с друзями немного газанул

7 октября Сегодня утром рано выехали в соседние деревни на машыне промышлять чего небудь надо заработать Одной тетке дров отвезли за водку ну а потом ездили до тех пор пока подшипник не поплавили за это я думаю кому небудь з нас влетать»

— Испугались мы на этот раз не на шутку. Потому что в кузове своего «студебекера» должны были везти «виллис», а на прицепе тащить «додж». На три машины у нас был только один водитель. Но, к счастью, тогда мы ошиблись. Подшипник остался цел, была другая неисправность.

«8 октября Сегодня утром нагрузились зерном капустой всякой дряню и двинулись на запад через Кревин Острог Ожени где в 41 г. я служил тех казарм нету где мы жыли и признаку был у Стадниках где заходил к своему знакомому деду паромщику он меня узнал и видел свою знакомую Оксану я ей обратно пообещал что скоро война кончится и я прыеду Ехали дальше через Ровно и много деревень но я уснул в кабине от выпитой самогонки Остановились ночевать в поле потому что бандеровцы мост взорвали я взял два диска к автомату и лег спать под машыной пускай попробуют нарваться на колону все катуковцы готовые к встречи

9 октября Когда проснулся все моторы уже работали и колона стала выстраиваться по дороге. Сегодня ехали целый день через Броды и ночевал я сегодня у молодыци которая нуждалась в мужчине а я как бутто мужчина

10 октября продолжали ехать дальше но только мне было не так скучно у нас в кузове было много девок пасажыров вот я с ними и воевал всю дорогу Во Львове выпили крепко за пасажыров набрали еще больше пасажыров в Яворов но к нашему счастю мы заночевали на дороге за Львовом кое кто из девчат за проезд расплатился натурой Я исполняю обязаности касира и нач. станции за что меня майор здорово ругал что пасажыров беру а выпить чорт до Грыши бегит

11 октября рано отдали концы со Львова и взяли курс на Яворов до города доехали без проишествий от Яворова поехали через Немиров на ст. Башня где нам с Жорой адски повезло первые сдали свой груз и подработали машыной на водку поехали через Любачев Заехали в свой лагерь получил писем со всех концов света и поехали сдавать машыну но дорогой остановились Засветили переноску и читали до утра письма которые получили за месяц

12 октября утром здали машыны а вилис Жора получил ком. полка будет возыть так я к нему присобачился на машыну и поехали в свою часть Прыехал был у бане хорошо грехы вымыл которые набрал за дорогу Много ребят новых прышли в пополнения на место погибшых у меня в отделении 12 чел. все руские с этими дадим дрозда»

В Галиции

«13 октября утром ходил по делам где я узнал что друг мой Шуралев разведчик в госпитале Жаль-жаль такого друга Я один остался Амос Шытиков в госпитале не с кем и почудить

14 октября Читаю книги газеты журналы чего попадет На занятия не хожу преставился что раны болят На ногах правда не говоря худого слова немного побалевають Вечером до паночкы в клуню»

— Почти все время чувствовал штыковое ранение, которое получил еще в 41-м на Западной Украине. Был в сарае, когда началась стрельба. Выскакиваю, вижу: идут танки и бьют по домам, в которых мы тогда были расквартированы. И вдруг из-за сарая выбегает немец. Поднял над головой винтовку со штыком так, будто, как мне показалось, хочет бешеную собаку заколоть. Ведь я его мог застрелить, пока он бежал ко мне. Но тогда немцы были наглые, думали, что русских можно переколоть, как собак.

Так близко я видел немца впервые и никак не мог решиться выстрелить в него. Хоть и враг, но живой же человек. У нас, у русских, наверное, в крови зла нет: пока тебя не тронут, первым не ударишь и не выстрелишь… Он целил мне штыком в грудь, а я своим карабином как палкой ударил по его винтовке сверху, и после моего удара штык пришелся в мою правую ногу, чуть ниже паха. В этот момент мой карабин стволом уперся немцу в живот. Я инстинктивно хотел немца оттолкнуть и совершенно случайно нажал на спусковой крючок. После выстрела немец повалился на спину, потянул за собой винтовку, и штык вышел из моей ноги. У меня закружилась голова, я сел. Подскакивает Лях: «Вот ты его здорово!» Тут же, не мешкая, моей обмоткой перетянул мне ногу. Никаких индивидуальных пакетов у нас тогда не было, о бинтах и не помышляли. Надо было срочно отсюда уходить. Кровь перестала хлестать, но нога задеревенела, я ею двинуть не могу. Пытаюсь встать. Лях начал было мне помогать, но неожиданно бросает меня, хватает мой карабин и — трах… Неподалеку, в молодом вишняке, стояла, как мы ее называли, «катенька-катюша» — полуторка, в кузове которой установлен счетверенный «максим». Шофер в это время ручкой пытался запустить мотор, а немец подошел сзади и два раза выстрелил ему в спину из пистолета. Он, наверное, еще стрелял бы, но Лях его уложил. Немец упал сверху на нашего шофера.

Между селом и лесом росла рожь. В тот год она такой удалась, что чуть пригнешься — и тебя не видно. Все наши солдаты бросились в эту рожь. Она просто волнами ходила. Немецкие танкисты это заметили и стали бить по ржаному полю шрапнельными. Но деваться больше некуда. И мы тоже пошкандыбали в эту рожь. Там наткнулись еще на троих раненых. Ляху пришлось помогать им по очереди. А я то полз, то ковылял, опираясь на свой карабин.

Долго у меня болела не только нога, но и голова. Второе ранение было в голову. Случилось это уже в сорок четвертом, на сандомирском плацдарме. Мы атаковали, и уже перед немецкими окопами у меня за спиной разорвалась граната. Кожу на затылке снесло, а череп остался цел. От госпиталя я тогда отказался, потому что знал: назад, в свою часть, уже не вернусь. Госпиталь мог на какое-то время укрыть тебя от пуль и осколков, но его проклятье заключалось в том, что все выписывающиеся получали новое назначение. А на фронте друзьями дорожили, может быть, больше, чем своей жизнью. Именно поэтому раненые, кто мог держаться на ногах, в основной своей массе отказывались от госпиталей.

«15 октября Сегодня Воскрисения Собралось много цивильных до моего хозяина вот я им и заливаю А они лазять со смеху А смеются сами же с себя только они тупицы но я не жалею красноречивости что у меня здорово получается «Шкода гадаты» ихнее выражение

16 октября целый день проспал в клуне на сене А то ночю тактика была с паняночкой а сейчас записываю в дневник и паняночка прышла Глаза вытаращила Но по руски читать она не может Она и не подумывав что я за нее тоже записываю все

17 октября С утра слонялся там где мне обсолютно нечего делать. А под вечер хотел сам залатать свой сапог но разорвал еще больше Поругал всех святых на том и ограничился»

— Обувка наша — кирзовые сапоги — подлая была. Весной и осенью по слякоти в них холодно и мокро. Летом отставала подошва и протирались голенища. Об одежке и говорить нечего. Ватники как будто специально были придуманы для мучения солдат. Намокнув, они потом долго не высыхали и, конечно, не грели. Но главное, если тебя ранят в ватнике, пуля или осколок заносили в рану вату. Раны потом гноились и долго не заживали. Это я испытал на себе, когда меня ранило третий раз в спину.

«18 октября С утра был в бане а вечером прышол мой друг Лях удрал с лесу прынес кальсоны пропить Это я сразу оформил и водку выпили По его словам что эти кальсоны ему давно уже надоели но он не мог удрать с лагеря ко мне а сейчас под самым носом пролез у часового»

— Расположение дивизиона, откуда нельзя было отлучаться, мы и называли «лагерем». Если не воюем, весь день в дивизионе идут занятия. Заставляли в основном зубрить БУП — Боевой устав пехоты. Делалось это не ради действительно подготовки, а только для того, чтобы солдата чем-то занять. Ночью же за пределы дивизиона не выпускали часовые.

«19 октября Сегодня целый день слонялся по своих делах которых у меня собралось много Вечером помогал хозяину колоть дрова Панянке вчера показал пистолет и прыказал чтобы не встречалась иначе синий огонь и капут Продала зараза Стала такой противной что я не могу даже и думать»

— Панянка рассказала соседке, у которой квартировал Чернуха, что я променял ей кальсоны на водку. Майор вызвал меня, и ладно бы отругал, а то с таким сочувствием спрашивает: «Ты что, последние кальсоны пропил?..» Мне ужасно стыдно было.

«20 октября до обед получал продукты на свой шалман. А вечером карты и водка Хотя я в карты не охотник но от нечего делать играл Выиграл зажигалку которую сразу же и закинул, а проиграл часы швейцарские»

— Играли тогда в основном в карты: в простого дурака, в рамс, в муху… На кон ставили, как правило, самое дорогое — табак, паек водки. Денег, когда мы воевали на своей территории, не получали. В день получки приходил начфин вместе с парторгом и предлагали подписываться на государственный заем, который все равно шел в счет обороны. Как правило, все соглашались. И не только из патриотических чувств. Нам деньги на фронте просто были не нужны. О послевоенном времени тогда никто не думал. А за границей стали платить, как теперь можно было бы сказать, валютой. К примеру, в Германии у меня оклад был где-то 350–400 марок. Откуда швейцарские часы? На фронте было принято меняться не глядя. Случалось выменивать хорошие вещи, или, к примеру, те же самые часы, только без стрелок…

«21 октября у меня сегодня хоз. день и больше… Ходил военторг купил два флакона одеколона для личного употребления но прышол мой друг Лях увидел и предложыл выпить Так мы выпили его и пошли в кино Картина шла «Пролог» белоруская которой нечего не понял»

— Когда мы выходили на отдых, военторг обязательно работал. Но солдату, кроме подворотничков и одеколона, там купить было нечего. Хотя и одеколон появлялся очень редко. В тот раз мы с Ляхом попробовали его в первый и последний раз.

«22 октября Жызнь так идет своим руслом однообразная уже надоело на фронт уже хочется Там веселей А здесь одно и то же то хозяину помогаю вот и сегодня помогал и познакомился с его сестрой правда не молода лет 38 Но нечего пройдет не выписывать же мне лутшей с Америкы А Бог увидит лутшу даст

23 октября Сегодня целый день шол дождь и я весь день провел у соседа цыгана повара Играли в шашки шахматы домино А вечором до своей новой знакомой

24 октября С утра был на склади где получил большую неприятность от капитана и за такую чепуху Это за ту паночку сейчас она уехала во Львов Но это лутше а то сегодня была бы война и мой верный 6768 поработал. А то в нем за отдых паутина у стволу засела!!!»

— «Мой верный 6768» — этой мой ППШ. А история тогда приключилась постыдная. Заместитель командира полка по тылу капитан Шабаев обратился к нам: «Если погрузите на машину свиней, ставлю котелок спирта». Ну, мы с этой задачей справились быстро. А когда в хате у той панночки выпили спирт, из-за чего-то начали ссориться. Такие пьяные споры и драки нередко заканчивались стрельбой. Панночка, видимо, это уже знала и, испугавшись, побежала к Шабаеву, выдала нас. Тут мы и вовсе рассвирепели. Если бы не Шабаев, мы бы ее, наверное, избили.

«25 октября Сегодня нашему полку вручали кто чего заработал в последних боях. Но и мне досталась медаль «За Отвагу» в честь этого вручения гуляли Напились пяные кто то начал смеятся с меня т. е. с моих знакомых а именно с той паночкы и с этой 38-летней с которой я сейчас проливаю пот Кто то в виде шутя сказал что за это мне бы надо в штрафную Но за друга мол постоим противные ихние рожи в друзя лезут Я знаю кто у меня друг И как розошолся Я выхватил с кармана гранату поставил на боевой звод а турки эти как сыпонули с землянкы Я только поспел человекам пяти по затылку дать гранатой не выпуская з рук. До утра я спал один все боялись заходить а я спал спокойно А утром вызывал К.П. (командир полка) сказал Больше так не делай но а в общем молодец Такими говорить только и должны быть мои разведчики»

— Как солдаты относились к наградам?

— Наградами солдаты дорожили. Потому что зря солдату награду не давали. Нам очень обидно было, когда, выйдя на отдых, видим, что у штабистов заблестели на груди новые ордена и медали. Награждали-то как… Взяли, скажем, какой-то город или важный плацдарм. Идет команда сверху: представить к награждению из каждой роты по десять человек. Почему по десять? А не по двадцать? Или по пять? Это было никому не известно. Список, как правило, составлял политрук. Потом его утверждал командир роты. Наш политрук Воробьев в этот список первым делом вносил тех, кто ему задницу лизал, а для настоящих героев — оставшиеся клетки. Тот, кто, может, больше других достоин орденов и медалей, но всегда требовал от политрука правдивых ответов на свои вопросы, кто справедливости добивался, тот у нас ходил без наград. Всегда обойденными оказывались тяжелораненые. Ведь их сразу отправляли в госпиталь, а после лечения — и это хорошо все знали — они уже не вернутся в свою часть. Поэтому их в списки и не включали. Так же было и с убитыми. Зато шофер командира полка имел… семь медалей «За отвагу». Ребята по этому поводу шутили: «Если бы награды давали еще и за половые натуги, то у Жорки Шишлакова их было бы больше». Хотя, честно сказать, парень отчаянный был, под любым огнем гонял. А поскольку всегда рядом с командиром полка, то уже никакой политрук помешать не мог.

«26 октября Занимаюсь хозяйственными делами А их у меня на сегодняшний день много вечером был в своей пройдохи старой

27 октября Сегодня я ходил искал козырька лакированного его здесь трудно найти здесь носят все шляпы соломяные К вечеру нашол и здал портному»

— Это майор Чернуха, который всегда был одет аккуратно и даже франтовато, захотел носить свою форменную фуражку непременно с лакированным козырьком. А такие козырьки могли быть только у тех местных жителей, кто служил на почте или на железной дороге. Вот у них-то я и попросил. А кто откажет русскому солдату?

«28 октября С утра помогаю повару он больной Зарезал гуся и сижу щыпаю а он проклятый крепкый кабы знал не брался Лутше я ходил бы голодный тры дня Ну посмотрим какой у нас обед получится

29 октября Хоздень готовлюсь к предстоящым торжествам нашего полка. Завтра должны вручать ордена Блестяще завоеваны в последних боях форсировали тры реки Буг Сан и Вислу где удержали плацдарм Как фрицы не старались нас столкнуть в Вислу и перетопить но катуковцы стояли насмерть И фрицы получили…

30 октября Сегодня вручают нашему полку ордена Богдана Хмельницкого и орден Красного Знамени вручает член военсовета 1-й гвардейской танковой армии гвардии генерал полковник Попель. Этот день празнуем и не верится что это нами завоевано и специально с Москвы прыехали вручать ордена Да месяц назад Москва салютовала нам за взятые города»

— Такой наградой все мы, конечно, гордились. Это же было признанием наших заслуг. Но свою медаль «За отвагу» я носил в кармане, как и другие ребята. Только те, кто находился подальше от передка, цепляли награды на грудь. И мы поцепили бы… Но как под обстрелом поползешь, если у тебя на гимнастерке медали?

«31 октября Загорелся дом в нашей суседкы т. е. в моей знакомой Я бегал тушытъ обгорел… руки пожег фуфайка брюкы погорели. Но кое чего спасли Дом сарай и даже забор все сгорело дотла и суседка выходить жыть на другой конец деревни Туда трудно пробраться там патрули ходят но она пообещала ходить сама до суседкы т. е. где я жыву чтобы ее не поймали патрули будет оставатся здесь ночевать чего мне и нужно»

— После отбоя наступал комендантский час и всякое передвижение по населенному пункту запрещалось как нам, так и местным жителям. Требовался специальный пропуск или знание пароля на эту ночь. И правильно. Тогда особенно свирепствовали бандеровцы — можно было запросто нарваться на выстрел из-за угла, на нож или на вилы. Под Гданьском случилась такая трагедия и в нашем полку. Ребята поехали рыбачить на озеро, за несколько километров от села, в котором стоял полк. Задержались до комендантского часа, а пароля не знали и пропусков не имели, поэтому решили заночевать в ближайшем от озера доме. Утром в полк вернулся один старшина. Он и рассказал, как все было. Ночью старшина вышел из дома по нужде. Вышел по глупости без оружия. А тут бандеровцы. Старшина упал в яму и затаился. Бандеровцы дом подожгли и уже никого живым из него не выпустили. Повезло при этом не только старшине, но и мне. Накануне, узнав, что я профессиональный рыбак, эти ребята заезжали за мной. Но меня на месте не оказалось. Они немного подождали и уехали.

«1 ноября после вчерашнего пожара ходил сегодня в баню Выстирал свое обмундирования и сам помылся ато был как чорт в саже Покуда постирал то я все пальцы постирал Как они те бабы стирают? Но зато выстирал всем на дыво все удивлялись чистой работой

2 ноября Сегодня так кое какие делишки а остальное время читал сочинения Никитина»

— Да, жестокая фронтовая действительность была такой, в которой солдат мог превратиться в дикое, озверевшее существо. Мог, но не превратился. Мы любили петь. И любили читать. А читали все подряд. Потому что достать хоть какую-то книгу было очень трудно. Но если уж книга попадала нам в руки, зачитывали до дыр. К примеру, я долго не расставался с толстым сборником рассказов Михаила Зощенко. Его читали и перечитывали все ребята из нашего отделения. Книгу часто давал и минометчикам в дивизион, где служил Лях. И Лях знал, что отвечает за нее головой. Книги мы берегли как оружие.

«3 ноября Читаю Никитина а вечером был в своих ребят в лесу которых давно не видел… Они жывут как хомякы»

— Почему «как хомяки»?

— Мы, разведчики, всегда располагались поблизости от штаба полка, а точнее — от дома или блиндажа, в котором находился командир полка. В своем расположении мы являлись как бы личной охраной комполка. Он нам очень доверял и следил за тем, чтобы разведчики были всегда рядом. Поэтому мы жили, как правило, в лучших условиях, чем минометчики в дивизионах. Которым часто приходилось ночевать в землянках или просто в траншеях.

«4 ноября Сегодня услыхал плохое сообщение а вечером ходил в лес смотрел картину «Борьба за Россию»

— Если я не записал, какое именно сообщение, значит, скорее всего, оно связано с тем, что кто-то угодил в лапы особиста. Чаще всего это заканчивалось штрафной ротой. А в штрафных воевали до первой крови — пока ранят или убьют. Из госпиталя после ранения штрафники направлялись уже в обычные подразделения.

Вообще, НКВД мы ненавидели. Энкавэдэшники всегда рыскали по тылам и как кого поймают без соответственно оформленных документов, сразу «записывают» в предатели. Потом поди отмойся. Да еще если за тебя некому из командиров похлопотать… Бывалые солдаты загадывали молодым такую загадку: «Что за род войск: фуражка зеленая, а морда красная-красная?» Это потому, что кормили их хорошо — пайки у них особые были. Тех из наших, кто побывал в немецком плену не по своей, конечно, воле, мы считали лучшими, самыми надежными солдатами. Но эти подлюги им жизни не давали — цеплялись за каждую мелочь, выдумывали всякую чушь. Из-за них ребята ходили словно клейменные пленом — им это вспоминалось на каждом шагу. И никакой кровью, как, скажем, штрафники, они уже не могли смыть свое клеймо.

В некоторых случаях энкавэдэшники действовали просто иезуитски. Помню, было это в районе Вешенской, когда мы отступали за Дон. Послали группу разведчиков найти проходы из окружения. Они из какой-то хаты выбили итальянцев и взяли там итальянские консервы. Мы тогда постоянно голодали и сразу набросились на эту еду. Но тут же появились особисты: если, мол, разведчики пришли с итальянскими консервами, значит, итальянцы за что-то дали им эти консервы… Все понимали, что это — просто дикий абсурд, но никто ничего поделать не мог. Над разведчиками нависло тяжелое подозрение. А после разбирательства, которое таки состоялось, в разведку уже некому было идти. Да и незачем. Немцы так жиманули нас, что мы бросились через Дон вплавь. И живыми остались только те, кто умел хорошо плавать. Видя и зная все это, некоторые окруженцы, конечно, задумывались над тем, стоит ли пробиваться к своим, чтобы тебя без суда и следствия вывели на «последний парад»? Или лучше остаться где-нибудь в «приймаках»? И многие оставались у одиноких женщин. В зависимости от возраста потом выдавали себя или за мужей, или за сыновей. Правда, немцы быстро выявляли таких и никого из них в живых не оставляли.

«5 ноября Сегодня воскресения и день такой скучный которого я как бутто некогда не помню Целый день слонялся с угла в угол играл в карты и кое чего прыготовил к празнику а именно 2 литра водкы

6 ноября Напряженно готовлюсь к празнику Горилкы ещо достал со склада все получил и снес до цыгана повара Там у нас будет банкет

7 ноября Мы начали празновать 27-ю годовщыну октября а закончили кто чем Я именно похоронами своих лутших друзей которые погибли в зависленском плацдарме Кто не сочувствовал мне этим дал по голове и ушол на свою квартиру позно На квартире меня дожыдала погоревшая суседка Я ней и занялся до утра Чтобы патрули не тронули она осталась здесь ночевать»

— На сандомирском плацдарме, когда немецкие танки пропахали наш второй дивизион, некоторые оставшиеся в живых минометчики оказались в расположении 1-го Белорусского фронта, которым тогда командовал Рокоссовский. Рокоссовцы включили их в состав своих подразделений, а нам ничего об этом не сообщили. Но когда наши минометчики погибали, их трупы рокоссовцы передавали нам, и наш штаб оформлял документы на погибших.

Во втором дивизионе воевал мой самый близкий друг Лях. Среди погибавших у Рокоссовского было много моих хороших товарищей из второго дивизиона. Погибших мы всегда стремились хоронить сами. Штатная похоронная команда действовала просто варварски. Снимали с убитых капсулы, чтобы потом передать в штаб, а трупы обычно сваливали в одну яму и закапывали без всяких надгробий, как закапывают сдохших собак. Если убитых было много, мы тоже рыли братскую могилу, но каждого заворачивали в плащ-палатку или в шинель, над могилой всегда ставили традиционную деревянную пирамидку со звездочкой и на пирамидке прикрепляли дощечку с именами захороненных.

Конечно, за всю войну нам пришлось похоронить очень много наших солдат. И все-таки некоторые из них, даже мало мне знакомые, запомнились на всю жизнь. И сейчас перед глазами стоит лицо одного молодого парня. Пришел он в наш полк с очередным пополнением, я его и видел-то всего несколько раз. А однажды, в лесу, я показывал телефонисту, куда тянуть связь к штабу полка. И вдруг вижу, лежит этот парень на боку. На голове — каска. Рядом — винтовка. Думал, спит. Наклонился к нему, а он — мертвый. Нигде нет ни кровинки. Только над левой бровью маленькая треугольная дырочка. Причем дырочка под каской. Присмотрелся внимательнее: на ребре каски вмятина. Значит, осколок ударил снизу в ребро каски, срикошетил и — в лоб… Не хотелось верить, что он мертвый. Обычно у мертвых чернеет под глазами, а у этого парня — чистое лицо. Подошел телефонист с катушкой и тоже не верит, что парень мертвый. Наклонился, стал слушать сердце, потом пощупал пульс и говорит: «Надо же, я думал, устал солдат и спит. Даже руки под голову положил, чтобы удобнее было…» Через этот лес наши минометчики ходили в контратаку. Наверное, никто и не заметил, как свалило парня.

«8 ноября Сегодня продолжаем начатое газуем и очищаем головы после вчерашнего встретили по всем солдатским правилам»

— Многие офицеры не чурались солдат, часто праздники встречали вместе с нами. И пили по-солдатски много и закусывали тем же самым — свой офицерский паек выкладывали на общий стол. У нас строевые командиры держались к солдатам ближе, чем политработники. К примеру, заместитель командира по строевой части майор Чернуха почти все время находился вместе с нами. Если отлучался куда-то из расположения штаба, всегда брал с собой кого-нибудь из разведчиков. Я с ним провел много времени вместе и никогда не слышал от него окрика или грубого слова в адрес солдата. За такое же доброе отношение к нам мы уважали и майора Королева. Этим офицерам не надо было добиваться чего-то от солдат криком или угрозами, потому что каждое их слово для нас было законом.

А вот на политработников мне как-то не везло. Еще в саперном батальоне политрук Воробьев показал нам, какими могут быть политработники. Всегда говорил с солдатами так, словно газету читал или официальную речь с трибуны произносил. От него только и слышали: «Озверелый фашизм… Озверелый фашизм…» Бывало, заснешь на политзанятиях, а Воробьев разбудит и спрашивает: «О чем, товарищ боец, я сейчас говорил?» Солдат бойко отвечает: «О том, товарищ политрук, что озверелый фашизм посягнул на нашу Родину, хочет превратить нас в рабов…» и так далее. Воробьев удивляется: вроде бы спал боец, а все услышал и запомнил.

Политрук постоянно держал с нами непреодолимую дистанцию. Под Сталинградом — уже, казалось бы, навоевались, нанюхались вместе-то пороху — он обращается к нам: «Вы хоть знаете, кто вы такие?..» Отвечаем: ясно кто — солдаты мы. «Нет, вы не просто солдаты, вы надежда своего народа на избавление, вы щит первой в мире страны социализма…» Слушать такое было просто противно.

Когда в первом бою 27 июня 1941 года немцы нас сильно прижали, Воробьев порвал свой партбилет и выбросил в лесу. Это видели наши саперы. Но почему-то Воробьеву это простили. Правда, партбилет не восстановили, а в должности политрука оставили. Какой же он политрук, если из партии фактически выбыл? Да и что же это за партия, если одних карает без вины, как моего отца, а другим прощает даже предательство? Кстати, позже, уже в минометном полку, наш особист капитан Трусов уговаривал меня вступать в партию. Но я отказывался: мол, образования маловато, получиться надо. Не знал Трусов ничего о судьбе моего отца, а то и в разведчиках мне бы не быть…

В бою с Воробьевым часто случалась истерика. Дело доходило до комических ситуаций. Когда надо было идти в атаку, только и слышался истошный вопль Воробьева: «Поднимайсь!.. Поднимайся..» И ругался при этом, всегда поминая то, на что Бог шапку вешает. Батальон перебежками уже продвинулся вперед метров на сто, а Воробьев лежит, уткнувшись мордой в кочку и не поднимая головы, и по-прежнему продолжает орать: «Поднимайсь!..»

Но были и другие офицеры, которых солдат действительно готов был закрыть грудью. О Королеве, Чернухе я уже говорил. Теперь скажу о начальнике боепитания нашего минполка капитане Болбасе. О том, что происходило в полку, когда Болбас погиб, многие потом говорили: «Это был религиозный праздник». Так говорили потому, что в России во время религиозных праздников люди плачут. И у нас в полку солдаты плакали. Вот что значил для солдата настоящий командир…

О том, что Болбас погиб, мы узнали не сразу. Во время артналета он выбегал из штаба, и снаряд встретил его прямо на крыльце. Мертвого Болбаса на время боя сразу спрятали, чтобы никто не видел, — командование ведь знало, как солдаты относились к Болбасу. Но утаить гибель Болбаса надолго не удалось. Штабной шифровальщик Прорубщиков сообщил нам об этом.

Прорубщиков был наш главный политинформатор. Всегда случалось так. Приходит Прорубщиков к нам, становится по стойке «смирно» и командует: «Готовсь!» Мы уже знаем, сейчас будет важное сообщение. Шифровальщики при любом штабе, как писари или ординарцы, — это солдатская элита. У них не только другая информация, но и другая кормежка, другое жилье, другой табак. Такие, как Прорубщиков, пользовались своим положением для общей солдатской пользы. Бывало, приходит к нам и говорит, скрывая что-нибудь под плащ-палаткой: «Меняюсь не глядя». И все знали, что он принес «менять» хороший табак или даже папиросы.

«9 ноября Налажывал иеполадкы которые появились в связи с празником

10 ноября Сегодня ходил два раза в лес по своим личным делам Был в своих друзей разведчиков Да сегодня выпал первый снег в Галиции

11 ноября С утра был в лесу потом в военторг ходил Читал книги газеты баловался с какими то девушками

12 ноября Получил одно известие от которого сижу на изготовке Кое какие приготовления в хозяйстве сделал в связи этого…

13 ноября Сегодня была одна неприятность в которую я вязался здуру Чуть не попал на губу за девку пошол на перебой майору Я не знал ну его к чорту

14 ноября Готовлюсь сходить в баню ато давно был. Писма во все концы написал А вечером погоревшая хозяйка

15 ноября Ходил на склад за продуктами А остальное время продолжаю читать книги

16 ноября Сегодня целый день идет снег, и я некуда не ходил на квартире играл в карты…

17 ноября Ходил в лес проведать ребят к Ляху Жывут хорошо но жалуются надоело уже сидеть без действия Хотят на фронт вырватся на оперативный простор

18 ноября Завтра праздник Артилерии и я к нему готовлюсь. И мы все готовимся встретить бога войны на самом деле я тоже артилеристом учился в киевской школе а на фронте попал разведчиком Это лутше специальность

19 ноября Празник «ура» встретили хорошо если можно назвать хорошо. Газанули крепко Смотрели московскый концерт. А вечером девкы без конца Только они и плакать не могут поруски

20 ноября Сегодня от Маруси С. получил фото и писмо чему был очень рад увидеть за четыре года хотя на бумаге старых знакомых Сейчас строчу ответ что я очень рад ее поступку»

— Мне на фронт писала сестра Миши Скицкого, моего земляка из Гривенской. После войны мы с ней, можно сказать, породнились — она крестила у моей сестры Ирины дочку и стала, таким образом, моей кумой. Сейчас она живет в Приморско-Ахтарске. Письма для солдата — такая отдушина. Я сам очень многим писал. Кстати, писал и Шевецу, у которого мы летом 44-го были на постое в Западной Украине. Он тогда очень боялся мести бандеровцев. Наверное, из-за этого не отвечал мне… Писал почти всем девушкам, с которыми сводила военная судьба. Вот так война связывала совершенно далеких людей.

«21 ноября Сегодня носил на зарядку акамулятор 12-ти вольтовый на горбу Ах тежелый. Зашел к своим разведчикам а у них банкет но и я остался и пробыл до утра с одной красной как жар телефонисткой

22 ноября От нечего делать читаю книгу Гоголя На дворе идет дождь

23 ноября Ходил в баню мытся А вечером на нашей квартире дан в виде концерта своими силами. Поляк до того скрепел на своей гармошке что я был вынужден выгнать его со своей скрипухой А вся кампания смеялась смотря на меня как я разделываюсь с ним

24 ноября Собираюсь в далекый край сматываю манаткы Белье отдал хозяйке постирать А вечером приходила погоревшая хозяйка… Я ей пообещал что когда война кончится и я останусь жывой то прыеду. Но для нее я убит уже. Я сюда не за какие деньги не прыеду у меня есть родина С хорошымы девушкамы а этим надо обещать пусть ждет если охота»

— Когда я вернулся в 45-м домой, у нас в Гривенской было много детей от немцев и румын. Конечно, в это же самое время в Польше и в Германии тоже родилось немало детишек от русских, украинцев, белорусов… Может быть, где-то там живут сейчас и мои дети. Если бы знал точно, обязательно нашел бы. Как же, ведь родная кровь. Уже на территории Германии мы узнали, что этот народ живет по закону «победителей не судят».

Когда немцы насиловали наших женщин, русские или там украинки отбивались и царапались до последнего. Мы со стороны немок не встречали никакого сопротивления. Если победитель пришел, значит, ему надо отдать все. Правда, дня через три-четыре они становились «просвещенными» и начинали возражать нам: «Найн, Сталин не разрешайн…»

И к побежденным немцы тоже относились однозначно. Я сам видел блокнот одного немецкого фельдфебеля. Там были записаны размеры обуви. Это значит, что на ком-то из убитых наших солдат он увидел сапоги или там ботинки, которые ему нужны, и сразу записал их размер. Если он записал первым, то уже никто не имеет права взять эту обувку себе…

«25 ноября Сегодня идут усиленые сборы завтра выежаем на фронт. Правда у меня нечего собирать… бинокль одел гранаты давно в подсумках дискы проверены работают как хорошая девушка А друг мой верный 6768 давно висит на груди и начищен до блеска только стое нажать как он заговорит скороговоркой Никогда он меня не подводил и кто попал на его мушку тот в Германии числится «погиб смертю храбрых»

— Я убивал немцев только в бою. За войну лично сам, то есть не в группе, а один, взял шесть «языков» и при этом ни одного даже не ранил. У нас это называлось «взять без применения оружия». Вот, к примеру, один из случаев. Под Черниговом назначают меня старшим группы разведчиков в поиск за «языком». Вышли мы к какому-то селу, занятому немцами. Подкараулили одного старика, чтобы спросить, есть ли в селе немцы. Старик рассказал, что немцев в селе нет, но работающую кузницу охраняет «дыбилый» часовой. «Дыбилый» — значит здоровый, крепкий, сильный. Работы для разведчиков тогда было много, и нас везде не хватало. Поэтому в мою группу дали двоих минометчиков. Ну, мы с Амосом Шишковым решили так: минометчики остаются на краю села в укрытии и там ждут нас с «языком», а мы идем к кузне.

Было это, конечно, ночью. Подбираемся к кузне. И в это время вдруг машина. Останавливается. Фары слепят, и не видно, кто-то из нее вышел или кто-то в нее сел. Может, увезли часового или подкрепление прибыло. Минут через пять машина уехала. Рядом с кузней хата. Мы спрятались за этой хатой. Тишина. Потом слышим, кто-то кашляет. И кашель приближается к нам. Значит, человек идет вокруг хаты. Мы отбежали в сторону и залегли в какой-то яме. Шавк-шавк-шавк по сухой траве — шаги стали удаляться. Действительно, здоровенный немчура ходит с автоматом между кузней и хатой. Я Амосу шепчу: «Буду брать сам. Ты лежи здесь, в случае чего прикроешь». И тут мне, можно сказать, повезло. Немец пристроился к краю хаты… пописать. Спиной к нам. Такой момент упускать нельзя. Я тихо, кошачьим шагом — а нас специально обучали бесшумной ходьбе — к нему. И бац кулаком по затылку. Он замычал и сразу обмяк. Я завернул ему правую руку и прижал к себе за горло. Тут подлетает Амос — раз ему кляп в рот. Но крепкий зараза оказался. Стал барахтаться и выворачиваться. Только я замахнулся еще раз его утихомирить, как открывается дверь, кто-то выходит из хаты и что-то громко говорит по-немецки. Потом стал звать. А потом ба-бах из винтовки, ба-бах еще раз. Наш «дыбилый» засучил ногами сильней. Я его прижал к земле коленкой, а Амос бросился за угол хаты, чтобы в случае чего оттуда прикрыть меня огнем. То ли вышедший немец увидел нас, то ли услышал нашу возню — вскинул винтовку и направился в нашу сторону. Но Амос разведчик надежный. Он по-кошачьи бесшумно подскочил сзади и уложил немца одним ударом ножа в спину.

Теперь давай тащить «дыбилого». И побыстрее надо — в хате еще, может, кто есть. А он, как боров, тяжелый. Но от страха мы его быстро поволокли. Тащим и надеемся, что вот-вот помогут наши минометчики, которых оставили где-то здесь. Мы уже вспоминали и божью матерь, и деточек ее… А их нет — как и не было. Дотащились до канавы, где я им приказал лежать. И там — никого. Ах, разтудыт твою… Стрельбу ведь наверняка слышали в соседнем селе, куда пошла машина. Надо же смываться отсюда… Амос стал заворачивать такие виртуозные матюки, а я ему: «Тише, Амос, они ж от чего-то смылись… Может, здесь еще кто-то есть…»

Когда мы шли из своего расположения к этому селу, намечали ориентиры — одинокое дерево, склон оврага, высокая сосна на опушке, чтобы на обратной дороге не плутать. В поиске разведчики всегда так делали. А теперь мы обнаружили себя, и по этим ориентирам идти уже нельзя. Немцы не дураки, погоню организуют тоже по приметным ориентирам. Потащили «дыбилого» по клеверу. А уже выпала роса, и волочь его по мокрой траве было намного легче. Но опять же след оставляем. «Дыбилый», зараза, упирается, за ноги нас хватает. Мы знаем, раз упирается — значит, чувствует погоню. Ну, наподдали ему, он вроде успокоился. За оврагом на пути к лесу — речка. Немец то ли не хотел, то ли действительно не умел плавать. Так мы с Амосом гребли одной рукой вовсю, а другой его тащили. Да еще поддерживали, чтобы не захлебнулся. В общем, ушли. А наши соратнички-минометчики, оказывается, драпанули сразу же, как только услышали выстрелы и немецкую речь. Хотя выделяли из дивизиона в разведку не самых плохих… Так что не все могут ходить в разведку…

«26 ноября вечером поехали на фронт с Коровицы Самы Все плачуть так зжылись что моему крепкому сердцу на эти комедии тоже стало жаль, но з желанием поскорей уехать Прышла и погоревшая хозяйка Ох и плакала Что я ее муж что ли Она у меня попросила адрес Я ей дал номер моего автомата вместо номера полевой почты Пускай пишет мой 6768 тоже должен иметь переписку

27 ноября Ехали весь день и 28 ночю прыехали на место на другой фронт Ехали через Рава Руская Краснослав Люблин Любортов и прыехали в деревню Александрувка все полякы здесь жывут Дорогой я чуть не замерз сидел все время на танке Словом всю дорогу синьку продавал»

— До этого мы находились в составе 1-го Украинского фронта, а перебросили нас на 1-й Белорусский, которым командовал Жуков. И мы поняли, раз к Жукову, значит, будем находиться на главном направлении.

«29 ноября Нашол квартиру Хозяева полякы Есть молодые девушкы Лутше не прыдумаешь Сейчас сажусь ответить на писма которые я получил перед отездом

30 ноября Живу на новой квартире и п'ю свежею водку которою хозяин только что выгнал

1 декабря Мотаюсь по хозяйству Налажываю снова все артерии. Я думал что прямо на фронт а оказывается ещо с месяц постоим но нечего другие знакомые это полезно солдату

2 декабря Сегодня день хорошый теплый И мы прыспособились на дворе горилку п'ем Поляк не поспевае носыть

3 декабря Целый день шол дождь Я сидел дома А вечером ко мне прышол мой друг и мы крепко газонули за плащ-палатку Мы пропили ее за то что она пускае дождь Так зачем же ее тогда таскать Пускай теперь старшына прыебываеца сколько угодно спишем на боевые потери»

— Пропить солдатское имущество на фронте — это было целое искусство. Скажем, наша часть расположилась в лесу, в землянках. Мы выбираем самое лучшее из обмундирования, новый полушубок или новые валенки и посылаем с этим добром в ближайшую деревню кого-нибудь порасторопней. Чтоб, значит, не продешевил. Как только он возвращается с водкой, кто-нибудь из сержантов с одним или двумя солдатами идет к тому, у кого только что променяли валенки на водку. Напускает на себя строгость и с порога сразу спрашивает у хозяина: «Здесь был наш боец, валенки предлагал?» Если хозяин, поняв, что сейчас валенки заберут, а самогонку, конечно, не отдадут, начинает отказываться, сержант с еще большей строгостью говорит: «Того бойца мы уже арестовали, и он дал показания, у кого оставил украденные новые валенки». Если и после этого хозяин валенки не отдает, тогда сержант командует своим солдатам: «Взять под стражу и отвести в комендатуру. Там разберемся…» В комендатуру, понятное дело, никто идти не хочет, хотя и не знает, есть такая в лесу или ее вообще нет.

Поляков пугать нам редко приходилось — до нас их немцы хорошо запугали. Они не церемонились — все, что им нужно, брали силой. Однако мы же чаще вели честный обмен. Когда только вступим в село, водка шла по дешевке. А уже на второй или на третий день устанавливались «твердые цены», которые нам были хорошо известны и поднимать которые мы уже сами не позволяли: солдатская плащ-палатка — 1 литр самогона, кальсоны летние — тоже литр, зимние — 1,5 литра, одеяло солдатское — до 3 литров. Самая дорогая была шинель — не менее 5 литров, и еще с закуской. При этом количество самогона зависело и от его качества: горит или не горит, воняет дымом или нет. Летом выгоднее было брать самогон, воняющий дымом, — и больше дадут, и комары потом тебя не кусают…

Непревзойденным мастером по обмену у нас был Лях. Наденет на себя драную плащ-палатку и так сумеет пройтись в ней перед поляками, что те не увидят ни одной дырки. А после обмена претензии уже не принимались.

«4 декабря Сегодня я занимался по старой професии паял мискы кастрюли два ведра зделал и все за горилку а злотых мне не надо Какого хрена с ними делать»

— Парнем я был мастеровым. В саперном батальоне хорошую школу прошел: работал и кузнецом, и слесарем. Умел паять даже без олова. Где его на фронте возьмешь?

«5 декабря С утра неспокойный день был Наехали генералы вот нам и жара была А вечером з друзями пропивал заработаное вчера А с их стороны шенель на баш пошла Сильно жаркая»

— Генерал он и на фронте генерал. И тогда показуха процветала. Если на отдыхе в лесу стоим, то перед приездом начальства все дорожки между деревьями песком по линейке засыпали. На кухне наводили образцовый порядок, и чтоб вокруг — ни одного окурка. А с генералом, как и до войны, всегда ходила свита из проверяющих. Накануне их приезда нас всех предупреждали: смотрите, мол, не скажите, что вы не наедаетесь. Ну что ж, приказ есть приказ. Приказано быть сытыми, значит, и выдаем себя за сытых. Потом, после проверки, построят полк, и мы слушаем, как проверяющие нам сообщают: «Кормят вас неплохо, обмундированием вы обеспечены, пайки НКО и ворошиловские получаете полностью…» Какой там полностью… Если до нас половина доходила — и то хорошо…

«6 декабря С утра был в бане ну и баня… на голову воду льеш, а на яйцах сосульки намерзают а пяткы до полу прымерзают… Вечером водкой кров разгонят после такой бани Лег спать с хозяйкой»

— Зимняя баня, как правило, была в каком-нибудь сарае. Грели в металлической бочке воду и поливались ею. Хотя радовались и такой возможности. Следить за своей чистотой солдату на фронте было очень трудно. А еще больше мучались женщины-солдатки…

«7 декабря Эх малина!!! Сегодня польское свято какое то. Я прыглашен к цивильным Шкода только гадаты чего делалось когда полькы напились до пяна Яйца мои после вчерашней бани отошли А хозяйка ревнует…

8 декабря Сегодня шатался нечего делать так я весь день с ребятами баланду тачал в землянке

9 декабря Жызнь пошла однообразная Сегодня пару беля тиснули Сейчас пропиваем Зачем по две пары держать когда не можеш убереч»

— Жизнь однообразная — это не значит праздная. Мы, разведчики, доставляли пакеты в дивизионы, а чаще всего — в корпус. А донесения накапливались в штабе каждый день. Бывали такие пакеты, которые доставлял сам начальник штаба, но тогда мы были обязательно при нем в качестве охраны. Очень часто участвовали в командно-штабных учениях нашего полка совместно с той танковой бригадой, с которой должны взаимодействовать во время предстоящих боев. Находилось много других, мелких поручений, связанных с обеспечением работы штаба.

«10 декабря Воскресение Хозяива уехали в костел своему богу молится а я один сижу дома Хотя бы кто прышол може нашлиб чего лишнее в хозяина та пропили покуда он богу молится

11 декабря Сегодня день прошол на побегушках А сейчас собираюсь дрова пилит по своей инициативе

12 декабря Жыву по старому Байдыкы б'ю От нечего делать польскою песню учил… У нас дома собакы лутше гавкают

13 декабря Сегодня много писем получил со всего Советского Союза. Я в газету писал что я сирота ни от кого писем не получаю Так я сегодня 18 шт. получил. Некоторые прыгодные на курево. Которые плохо написано и бумага толстая я сразу позакидал никакой пользы лиш бы время терять».

— Это мне Амос Шитиков подсказал написать в «Красную звезду». Конечно, ради развлечения. Когда я написал, то, честно говоря, не надеялся получить ответа. А тут неожиданно хлынул поток писем. Это же за один только раз приходило по 18–20 штук. Ребята все тоже удивлялись. Шутка шуткой, но я еще раз убедился, какой же у нас действительно сердобольный, отзывчивый народ. А одно письмо, от девчонки из Киева, было так тепло написано, что я решил: если останусь жив, после войны обязательно разыщу ее. Фамилию и имя уже забыл, номер дома забыл, а улицу в Киеве до сих пор помню — Желянская, неподалеку от железнодорожного вокзала. Ходил я по этому адресу, когда попал в Киев после войны. Но мне никто не открыл. Так я с ней и не встретился…

«14 декабря Сегодня занят был получил новое обмундирования Перишывал пуговыцы ато они не надежно прышыты А вечером пропивал старое обмундирования и фокстрот с хозяйкой от сердилась после того свята»

— На фронте иголка была большой ценностью. А ниток мы вообще не видели. Но из положения выходили так: надрезали свой солдатский ремень и из него вытаскивали нитки. Это были настолько прочные нитки, что ими достаточно было пришить один раз.

«15 декабря Сегодня был в лесу у шоферов помогал им качать скаты

16 декабря Сегодня прышол ко мне друг Лях Набрали водягы и ушли в лес Там кокнули с танкистами Так я чуть дополз до квартиры своим ходом

17 декабря На моей квартире собрались большие гости я забрался как комар в щелку и не пикаю»

— Это был командующий артиллерией корпуса генерал-майор Мясоедов со свитой. В таких случаях я обычно уходил из дома или шел на хозяйскую половину. Хотя никто меня не выгонял. Просто сам понимал — там, где высокое начальство, солдату делать нечего. Бывали случаи, когда, войдя в дом, какой-нибудь начальник еще с порога говорил мне: «Сержант, выйди, нам поговорить надо». Но я не обижался. Если у меня было что скрывать от начальства, то и у начальства от меня, наверное, тем более.

«18 декабря После вчерашнего дня мне на сегодня осталась непрыятность но я ее устранил к исходу дня

19 декабря Сегодня утром у моего хозяина прыступ апендецита и он едет в госпиталь и я с ним Его прыняли а меня прогнали Я рад ещо больше Теперь я свободен и еду в колонию Александрувку Дорогой ехал и думал от хорошая болезь апендецит сколько он мне добра зделал Я бы его взял и розцеловал.

20 декабря Сегодня меня вызывал начпггаба чтобы я перешол в землянку хрен ему что бы я туда пошол а хозяйка на кого останется Хоч бы и его апендецит напал на брюхатого. Вечером ходил в лес в кино «Серенады солнечных долин»

— По соседству с домом, где расположились мы с майором Чернухой, жила красивая полька Богда. Там за ней «стрелял» весь полк. Но она была неприступной, всех отшивала. А начальник штаба полка майор Косульников хотел, пользуясь случаем, поселиться рядом. Чтобы, значит, удобнее было добиться своего. Но выселить меня своей властью он не решался, потому что я ему сказал: «Майор Чернуха приказал до его возвращения никого не впускать в этот дом». Тут причина былая другая. Из панского имения мы притащили для Чернухи огромный, шикарный диван. Вот Чернуха и боялся лишиться этого дивана.

«21 декабря Сегодня проверял свой автомат и пистолет на кучность боя хотя я и так знаю но нечего делать. Измерял углы между кухней и штабом и вычислил прецел до одного метра…»

— Располагалась кухня как раз напротив штаба, и штабисты зорко следили за тем, чтобы солдаты, кому не положено, не бегали на кухню. Вот я и «измерял углы», чтобы попасть на кухню незамеченным. Наша кухня славилась мастерством своего повара Архипенко, который до войны работал в лучших ресторанах Москвы, а во время империалистической войны готовил для Офицерского собрания. Но у нас он отличился не только как повар, за что получил медаль «За отвагу». Дело было так. Над расположением полка наши истребители сбили немецкий самолет. Его экипаж приземлился на парашютах. Двух летчиков мы поймали, а третий ушел. На следующий день, часа в четыре утра, вдруг в лесу началась стрельба. Мы выскакиваем из палаток и ничего не понимаем. Летят от просеки трассирующие пули — а ночью всегда кажется, что все трассеры летят на тебя. Поэтому сразу попадали на землю. Как потом оказалось, с просеки стреляли наши патрули, которые заметили чью-то фигуру, но догнать и задержать не смогли. А в это время Архипенко уже растапливал свою полевую кухню — повар встает всегда раньше всех. Чтобы солдаты не шастали на кухню, мы по приказу начальства сделали вокруг нее завалы из лапника. В этом лапнике Архипенко и увидел немецкого летчика. Оружия у повара при себе не было никакого, но он бросился на немца, обхватил его сзади обеими руками и стал кричать: «Сюда!.. Сюда!..» Крепкий, видать, еще был дед, если немец не смог прикончить его, пока наши патрули не разобрались в обстановке и не подоспели на помощь.

«22 декабря Я замечаю что полякы готовляться к какому то празнику. На мой вопрос в чем дело хозяйка ответила что пан буде водку пить…

23 декабря У поляков сегодня свято Я с утра за столом на первом месте и чудю на чем свет А они смеются своими беззубыми ртами К вечеру я перепил не помню ни чорта Один поляк нарвался на меня дратся за то что я с его женой был и только прышол. Стол перевернули и выбыл ему два зуба и свыту разорвал после чего он передо мной извинялся что надо бы жену бить а он на меня бросился и теперь весь в синяках из-за того что у него жена красива

24 декабря Брожу по лесу с ребятами с похмельля на квартиру не являюсь так как я не помню и не знаю чего я там натворил вечером смотрел картину «Пархоменко» После кино ушол на квартиру спать Порядок

25 декабря С утра обратно газанул и показал клас ходьбы по одной доске А сейчас думаю обработать девок Если только хозяйка не помешае Она меня уже считае как мужа и може в любую минуту вцепится в волоса моей знакомой

26 декабря Сегодня ожыдал майора но он не прыехал Поужынаю сейчас и буду ложытся спать Хозяйка постель прыготовыла «пыжыну» нафуфырила

27 декабря Получил сегодня писмо от меншего брата Павлика Он сейчас на том месте где я был месяц назад Со злости ручные часы свои загнал за 3500 злотых и нагазовался до чортиков все одно скоро фрицам черепкы будем ломать

28 декабря После вчерашнего я проснулся в 12 ч. дня пошел в лес Мне сказали что мое отделение разведчиков выехало на передовую Туда где мы должны делать прорыв А меня оставили Я должен прывезти все разведимущество которое сейчас разбросано Вечером я видел кино «Я черноморец» Замечательно хлопцы работают»

— Разведимущество наше составляли бинокли, буссоли, стереотрубы с десяти- и двадцатикратными насадками, ракетницы, которые мы называли «большими наганами».

«29 декабря Сегодня все собрал на транспортер а чего лишнее здал на склад А вечером упороли такого чудака что кишкы порвут ребята когда узнают Здесь в этой деревне был дом полицая Полицай удрал с немцами а дом остался Так вот мы сказали что этот дом наш и мы его продаем Берем половину деньгами а половину водкой Я составил купчую по руски написал какую то песню а они думают что это формальный документ А внизу написал все дуракы расписываются на лицо и они все расписались по польски Вот потеха если кто небудь им прочитает и они узнают что их околпачили»

— Это была затея Ляха. А меня он подключил как представителя командования, поскольку все поляки знали, что я жил в одном доме с майором. И обставил Лях все как следует. В доме сделали приборку: помыли полы, позакрывали ставни. В общем, подготовили дом к продаже. Настоящую цену мы ему не знали, и поляки, в свою очередь, решили одурачить нас: купить дом по дешевке. В общем, продали и стали выручку делить. Лях ведь был в дивизионе, командовал расчетом минометчиков. В его расчете были одни казанские татары. Лях с ними жил дружно. Его они просто боготворили и на все были готовы ради Ляха. Но и Лях их в обиду никогда не давал. А меня эти татары называли «кунаком» и относились ко мне как и к своему командиру. Поэтому часть водки (злотые нам были не нужны) Лях отдал своим татарам.

«30 декабря Сегодня тревога все собираются на фронт уежаем Прощай отдых Сейчас начнем за Родыну «Ура!!!» крычать Ко мне прыходили те полякы за дом поблагодарили меня и ещо в прыдачу литр водкы дали выдать дешыво им достался Я чуть не провалился сквозь землю от стыда хотя я изрядно был п'ян Она меня т. е. Ядвига моя хозяйка поцеловала перед всей колоной танков а на танках сколько братвы было все полезли на карачках и крычат что то Что я со стыда не мог понять Мне кажется что и танкы улыбнулись они выдать в Челябинске не видели такого чуда и разврата А она стоит хотя бы хны улыбается Я пошол к головному танку и забрался на броню к своим хлопцам А она как не мазаная телега скрипит довидзення «кжешык» Она так меня звала»

На главном направлении

«31 декабря Остановились в лесу Мороз сильный был Холодно Вокруг сосен целую ноч танцевали… Вспоминал и теплую Ядвигу… Хотя не руская а поруски чувствуе все Спасибо ребята меня спасли дали мне бушлат. Я свою шубу отдал на н.п. а сам чуть с этим проклятым лесом не розпрощался Та ещо може почудю ато с кого будут смеятся Смерть за спиной а смеются другой раз стоит только нагадать какой небудь эпизод как все полезут со смеху»

— На передовой в лесу спасения от холода не было. Собьемся в одну кучу, чтобы хоть как-то согреться. Тот, кто окажется в середине, под грудой тел, имеет шанс немножко согреться и даже задремать. Но очень скоро звучит команда: «Хлопцы, меняемся!» Нижние с матюками выползают наверх, окоченевшие верхние стремятся забиться поглубже. Со стороны это похоже на клубок копошащихся червей. Но можно продержаться недолго. Потом начинаем бегать, выбирая, где снегу поглубже. А мороз такой, что от бега только устанешь, но не согреешься. Снова сбиваемся в кучу. И так до утра. Одеты мы были кто в полушубок, кто в шинели, на ногах кирзовые сапоги с портянками, на руках двухпалые (чтобы на курок было чем нажимать) рукавицы, на голове шапка из «рыбьего меха». Мерзли так, что одежды своей не ощущали.

«1944 кончился начался 1945 1 января Новый год а я дрожу по старому Бегаю где глубже снегу чтобы быстрей согреться До костра сядешь спину грееш а жывот замерзает и в желудку бекает как теленок К 12 ч. дня прывезли нам спирту по 40 гр. Так я чуть с кружкой не проглотил Не за что и спомнить начало 45 года… Я старшыну просил чтобы он мне водку выдал и за 46 г. Иначе я не согреюсь Хуже пыткы»

— Формальности и на фронте военными бюрократами соблюдались свято. Ведь водка полагалась только на передовой. Так вот, 31 декабря 1944 года, хотя мы уже прибыли на место, считалось, однако, что мы еще на передовой, поскольку занять позиции должны были только 1 января. Поэтому днем раньше нам водку не выдали. Правда, сто грамм на таком морозе не спасли бы, но хоть немного согрели…

«2 января Мне подвезло нашли старою землянку в лесу розложыли в ней костер Дыму не продышеш но хоч звезд не выдать мне кажется что они с меня смеются А Луна всю ночь рожу крывит Хорошо ей а здесь до слез Та плакать некогда смеемся друг с друга В землянке спать и думать нельзя»

— Как мы обрадовались этой землянке! Вымели из нее снег, укрыли со всех сторон лапником, немного обсыпали землей — земля мерзлая, много не надолбишь. А потом набилось в нее человек двадцать. Так что спать можно было в лучшем случае сидя. Пар от нашего дыхания замерзал сверху на бревнах. Эта наморозь подтаивала, с сосулек на нас капало, и эта влага коркой намерзала на нашей одежде. Согреться в такой землянке не согреешься, но и до смерти не замерзнешь. На следующий день мы устроили в землянке печку. Делалось это очень быстро. Берешь обыкновенное ведро, прорезаешь в нем ближе ко дну дырку размером с консервную банку. Потом вырезаешь дно примерно у двух десятков пустых консервных банок. Эти банки складываются друг на друга — получается дымовая труба. Все, печка готова. Но такую печку надо топить всю ночь. Правда, дров она много не требует, поскольку ведро нагревается, как и остывает, быстро. Если поблизости дров нет, разбиваем ящики из-под снарядов. Одного ящика как раз на ночь хватало.

А ведь тогда немало солдат замерзало насмерть. Было и такое, что замерзших после ночи оказывалось больше, чем убитых после боя. Очень много раненых замерзало прямо на поле, даже с легкими ранениями. Различали убитого и замерзшего так: у замерзшего солдата лицо всегда почерневшее. А под Сталинградом во время холодов надо было еще отличить нашего от немца. Тогда, чтобы хоть как-то согреться, немцы стаскивали одежду с наших убитых солдат, а наши — с немецких. Трупы всегда лежали вперемешку в немецкой и в советской форме, а хоронить их надо порознь. Среди немцев много рыжих, но у всех замерзших одинаково черные лица. Так мы различали по прическе: наши солдаты, как правило, все были стриженые, а немцы патлатые. Если среди наших кто-то попадался с длинным чубом, он мог запросто оказаться в одной могиле с немцами. Замерзших трудно хоронить. В какой человек позе замерзал, в такой и оставался. В мерзлой земле глубокую могилу не выдолбишь, а в неглубокую скрюченный труп не затолкаешь — то рука торчит из-под земли, то нога.

«3 января Сегодня нам тепло я даже уснул часа на 1,5 Поблизу рознюхали деревушку и снесли все белье лишнее т. е. вторую пару и променяли на водку И вот в связи такого дела в нас «таверна» загудела песни пляскы до утра

4 января Сегодня мы поехали на зависленский плацдарм Опять Висла в августе она лутших друзей моих забрала А сейчас январь и Варшаву надо взять только мы ее и возьмем «Ура» Меня оставили на одном к.п.п. где были одни «рамы» Я одну жымнул… Може ТТ. К 12-ти ночи подошла наша колона и я уехал на исходною»

— «Рамы» — это регулировщицы. «Может ТТ» — значит, могли расстрелять на месте. А произошло вот что. Наша разведка ушла вперед, а меня оставили на этом перекрестке, чтобы я встретил полковую колонну и дальше следовал с ней, показывая маршрут. При этом меня предупредили: на морозе можешь не торчать, погрейся где-нибудь в землянке, но с двенадцати ночи и до часу должен быть на перекрестке. Я и «грелся» до двенадцати, а колонна подошла на полчаса раньше. Всыпали мне тогда по первое число, но до «ТТ» дело не дошло — все-таки командование знало меня хорошо. В общем, простили. Хотя «по законам военного времени»… Пожалели, не расстреляли, но могли отдать под трибунал.

А трибунал не всех к стенке ставил или отправлял в штрафные роты. У нас во время войны тоже заключенные были. Однажды по пути в Сталинград я видел, как они строили железную дорогу. Было это в самом конце 42-го. Мы медленно ехали в товарняке и кричали им: «Откуда родом, хлопцы?» Почему-то больше были с юга: Кубань, Дон, Кавказ. Один земляк из Славянска-на-Кубани встретился. Я бросил ему узелок сухарей. На земляка сразу налетел охранник с собакой. Мы не ожидали такого поворота. В нашем эшелоне поднялся шум. Солдаты на чем свет крыли охрану и у кого что было бросали заключенным. Тогда охрана стала оттеснять заключенных от железной дороги, била их прикладами.

Среди наших, заключенных работали и немецкие военнопленные. Потом мы узнали, что кормили их лучше, чем наших, поэтому немцы к нашему эшелону не подходили, и им прикладов не доставалось. Вот так обращались с нашими заключенными — хуже, чем с пленными фашистами.

«5 января Нахожусь на передовой в лесу здесь в 100 раз хуже Костры разводить нельзя в землю не закопаеся грунт песок замерз так его нечем не вковыряеш Ходил на передок в первою траншею здесь ребята жывут полутше в них блиндажы есть вечером возвратился «Спал» т. е. бегал вместе с шоферами.

6 января Сегодня выпало мне задания ехать к своим разведчикам Они где то здесь недалеко на высотке а высотка эта у немцев бельмо на глазу Там у них н.п. и землянка есть Фрицы в 180 м. Получу продукты и как стемнеет еду и там останусь обратно по старой специальности засекать огневых гансов»

— Перед наступлением обычно проводится разведка боем. В это время мы должны были находиться в первой линии окопов или на какой-нибудь возвышенности, откуда хорошо просматриваются немецкие позиции, и с помощью стереотрубы «засекать» огневые точки немцев. Сама стереотруба имела десятикратное увеличение, а когда ставишь еще десятикратную насадку, видно на три-четыре километра. Поэтому она нам намного облегчала выполнение задачи, хотя была очень неудобной — большой и тяжелой.

Разведка боем проводилась так, чтобы немцы приняли ее за основное наступление. Идут танки, пехота, выдвигается на новые позиции артиллерия, причем для пущей убедительности выводили артиллерию на конной тяге — мол, русские бросают в бой все, что у них есть. В этих случаях сознательно жертвовали лошадьми, чтобы только ввести немцев в заблуждение и заставить их открыть свою систему обороны. Конечно, немцы тоже не дураки. Но иногда такой маневр удавался.

Моя задача заключалась в следующем. Сижу по возможности замаскированным со стереотрубой, и у меня обязательно должна быть карта-двухверстка. Карт на всех разведчиков не хватало, поэтому нам выдавали кальки, с которыми работать было намного труднее, чем с картой. Отличные кальки делал наш старшина Николай Сорокин. Но копировать приходилось еще с карт 1910 года. А за прошедшее время на местности многое изменилось: не стало каких-то населенных пунктов, например хуторов, и, наоборот, появились новые; могло не оказаться какого-то отдельно стоящего дерева, избушки и т. п., что очень важно для привязки огневой точки к местности. Мне необходимо засеченное немецкое орудие обозначить точкой на своей кальке. Для этого приходилось ориентироваться в основном по холмам, а также по дорогам, которые в Польше и Германии — не так, как у нас — не изменялись. Ведь там по пахотному полю не то что трактор или машина — телега не пройдет. Дуроты такой там никто не допустит. Поэтому даже проселочные дороги остаются, можно сказать, вечными. Приходилось над калькой попотеть. Иногда даже не замечаешь, что вокруг рвутся снаряды и свистят пули…

«7 января Сижу на н.п. целый день за стереотрубой аж глаза болять фрицы ведуть себя осторожно И уже знают что сюда прышла «Гвардия» им ребра ломать Ночю крычали что мол знаем что 1-я гв. танковая армия прышла говорять что не выдержать «катуковских головорезов» Это они так нас называют сволочи прышли на нашу землю и думают чтобы мы им головы не резали Нечево это Польша а скоро до фрау доберемся затрещать панталончики так как ваши ребра под нашим ударом

8 января Целый день спал а целую ноч строили себе н.п. работали как звери под обстрелом в 180 м. от противника Когда ракета загорается мы ложымся когда сгорит работаем Без отдыха ведь до росвета надо зделать голова вон А если не сделаем и не замаскируем то нам жыть здесь нельзя Но мы зделали Такие орлы как у меня они на все руки не только на баб и на водку Это они говорять что это их побочная специальность так же как у меня Амос Шытиков и Шуралев Миша с этими я шагаю от Днепра много похуже выдели Зделали правда по совести сказать хреновое перекрытие. Но я это укрыл и вынес благодарность от лица службы всему отделению…»

— Немцы засекли этот наблюдательный пункт и быстро его пристреляли. На следующее утро, когда мы оттуда уже ушли, они накрыли НП. До тех пор, пока мы туда снова не вернулись, не думали, что там мог кто-то погибнуть. Но обнаружили три трупа. Одного солдата не помню. Гаврилову ногу оторвало, и он, видимо, скончался от потери крови. А третьего трупа, собственно, не было — от человека остался только обрубок тела: без головы, без рук и без ног. Определили мы, что это был рядовой Сухих, по новенькому ордену Славы III степени, который он только что получил. Сличили номер ордена с данными в штабе — сошлось.

«9 января Был на н.п. вдруг телефонист прышол и сказал что меня вызывают обратно в лес… буду Швейком Опять этот «кабанчик…»

— Это я думал, что меня снова назначают ординарцем к майору Чернухе. Конечно, не ординарцем в прямом смысле. Просто Чернуха имел право всегда держать при себе одного разведчика. Уйти от ребят с передка все равно что предать их. Чернуху у нас все солдаты уважали за его доброе отношение к нам, за справедливость и, кстати, за смелость. Да, трусом он никогда не был, не раз мне повторял: «Когда ты рядом, я за свою жизнь не боюсь». Действительно, был момент, когда я его спас — историю с его плащ-накидкой я уже рассказывал. Он говорил: «Пусть меня лучше убьют, но грязь хлебать по воле фрицев я не буду». Другому бы не поверили. Но что Чернуха под обстрелом в грязь не шлепнется, об этом у нас хорошо знали все солдаты. Но а то, что я его называл «кабанчиком», так это за его комплекцию. С Чернухой мы все-таки расстались, хотя, честно говоря, и жаль было. Когда его назначили в штаб корпуса, он снова хотел забрать меня с собой. Но тут я уже решительно отказался последний раз и навсегда. Больше меня с этим хорошим человеком жизнь, к сожалению, не сводила.

«10 января Нахожусь на старой работе Фрыцы сейчас сильно обстреливают нас с тяжелых дальнобойных Прямо деревя с корнем вырывают снаряды Один танк зажег два подбил но до утра их отремонтировали

11 января Сегодня старое дело свое востанавливал нечего не зделаешь надо действовать думал открутытся но не получилось»

— Тут как раз и состоялось назначение майора Чернухи в штаб корпуса, а его сменил майор Королев. Видимо, Чернуха рассказывал Королеву обо мне раньше, и тот меня решил перехватить. Именно по этой причине меня «вызывали в лес» — в штаб полка — 9 января. Пришел я ночью к тому месту, где располагался штаб, а там уже никого нет. Одному солдату-связисту тоже нужно было вернуться в штаб. Пошли мы вдвоем разыскивать свое командование и скоро заблудились. Вышли к какому-то селению и решили здесь заночевать. А сами не знаем, на чьей территории теперь находимся — у себя в тылу или уже у немцев. Но все-таки зашли в крайний дом. Хозяева, конечно, ничего не знают, но без возражений предложили кровать. Связисту говорю: «Будем спать по очереди». Сам лег, взяв пистолет в левую руку (в неожиданных ситуациях я с левой руки стрелял лучше, чем с правой), а связист спал на спине с автоматом на груди, поставив его на боевой взвод. Мы знали, что на территории Польши, а особенно на территории Германии было немало случаев, когда хозяева дома, у кого вот так на ночь останавливались наши солдаты, или приводили кого-нибудь, или расправлялись с ними сами. В подобной ситуации летом мы никогда бы не остались в таком доме, а зимой нас холод загонял. На следующее утро благополучно нашли свой штаб.

«12 января Сегодня был проводником водил начальство на н.п. который я строял Ком. п. понравилось говорит со всем военным вкусом выбрано место ведь отсюда обзор на 360 градусов. Позно вернулся ребята получили водку Я выпил крепинько поужынал и лег спать но проснулся от крыков. Оказывается холуи перепили и начали драться попадали в траншею хрен их и поймет кто кого б'ет Я вылил на них ведро воды холодной тогда только мог понять кто там был розтянули их Запевалу дракы прывязали до колеса машыны покуда проспался»

— Спал я в этот раз в штабной землянке. А «холуями» называли ординарцев штабных офицеров. Самым привилегированным был ординарец командира полка — тот по мелким поручениям никуда не бегал, других заставлял. А у начальника штаба, у начальника связи, у парторга и у других — это все ординарцы равного ранга. Конечно, они всегда имели возможность выпить больше, чем положено по солдатской норме. У ординарца парторга полка, который официально считался писарем, была одна обязанность, как оказалось, совсем небезопасная — постоянно держать при себе все партийные документы. И однажды этот ординарец пропал вместе с этими документами. Чтобы найти его — а главным образом искали, конечно, не самого ординарца, а документы — подняли всех на ноги. Особенно долго гоняли нас, разведчиков. Но ни ординарца, ни документов мы не нашли. Скорее всего, его выкрали или убили и спрятали немцы. Немецкая фронтовая разведка охотилась за такими документами.

«13 января Под вечер выехали на н.п. завтра будем крушыть немецкую оборону. Я со своим отделением занял исходный рубеж между 1-м и 2-м батальоном Задача моему отделению простая ворваться в траншею захватить контрольного пленного и бегом его в штаб после чего находится пры опергрупе и выполнять все прыказы начштаба Это хуже он тупица»

— «Опергруппой» я здесь называю штабную группу, в которую входили начальник штаба полка, его помощник, связисты и мы, разведчики, поскольку должны всегда находиться при начальнике штаба. У начштаба была грузовая машина с будкой, которую, кстати, водил мой кореш Роговский. Назвать «тупицей» начштаба майора Косульникова, конечно, нельзя. Но по правде сказать, общаться с ним было очень тяжело. Объяснить или доказать что-то Косульникову невозможно. Если он сказал «нет» или сказал «да», то на своем будет стоять до конца. Хотя в некоторых случаях сам понимал, что неправ.

«14 января Началась артподготовка в 5–00 Загрохотало все. Такой сильный шум, грохот был что нельзя было говорить нечего не слыхать 8–00 огонь перенесли во вторую линию обороны…»

— Видно, как снаряд разрывается, но не слышно. Опасность здесь заключалась в том, что можно легко подставиться под осколок. Поэтому в такое время мы все лежали на дне окопа. А необстрелянные новички за какими-то своими надобностями ходили по траншеям. Если раз на тебя наступят — стерпишь. А второй, да еще обеими ногами — тут уж нет. Ударить — не дотянешься. Так мы их хватали за то место, что между ног, и укладывали рядом с собой. Для их же безопасности…

«Я со своим отделением побежал к проволочному заграждению и начали проволоку резать. 3 заду нас горели тры нашых танка, а остальные вели огонь с хода держа направления по соше к городу Головачув…»

— Обычно впереди идет пехота. Во время артподготовки пехотинцы стараются преодолеть нейтральную зону ползком, потом режут проволочные заграждения, а когда огонь переносится на вторую линию немецких окопов, поднимаются в атаку. Но так бывало далеко не всегда. Часто случалось, что пехоты на нашем участке не оказывалось — просто не хватало войск. Ведь матушку-пехоту выбивало первой. Тогда, к примеру, в нашем полку в атаку бросали всех, кто не стоял у орудий.

Немцы минировали не только передний край перед своими окопами, но очень часто им удавалось заминировать и нейтральную зону. Поэтому шли танки, которым не страшны противопехотные мины, а мы бежали за ними строго по следу гусениц. Шаг влево или шаг вправо — и нет тебя. Кстати, к концу войны у нас уже было немало американских легких танков «Прощай, Родина». Такое название им дали, конечно, наши танкисты, которые не хотели воевать на этих машинах из-за того, что у них броня была только лобовая, а сзади башню прикрывал только брезент. И пушка у них не поворачивалась. Из такого танка только хорошо выскакивать, когда он загорится. Но экипаж мог погибнуть от осколков сзади или сбоку разорвавшегося снаряда, даже от пуль атакующего «мессершмитга» или станкового пулемета, если танк оставит немецкую пехоту позади себя или начнет маневрировать вблизи немецких окопов. Ведь и нас, и немцев учили стрелять даже по смотровым щелям танков. А тут такая прекрасная мишень.

Приходилось нашим танкистам воевать еще и на английских танках «Валентина». Честно говоря, не знаю, почему их так называли. А еще — на тяжелых американских «Трумэн». Все они были очень неповоротливы и горели как факелы. У тяжелого «Трумэна», как в насмешку, были узкие гусеницы. Чуть грязь или сыпучий грунт — он сразу увязал. Наша «тридцатьчетверка» против этих танков на поле боя словно заяц против коровы. К тому же у «Трумэна» гусеницы и башня высокие — легко попасть из противотанковой пушки. Вот автомобили у них были хорошие, а танки — ни к черту. Если в атаку пошла ленд-лизовская техника, то потом навстречу нам то и дело попадались наши танкисты. «Все, — говорят, — хлопцы. На сегодня мы отвоевались».

«Мередзян хватился за жывот и сел, просто ад нечего не слыхать и не выдать то ли разрыв или выстрел. А от дыма и пыли поднятой снарядами темней темной ночи…»

— Тогда осколком в живот ранило татарина Мередзяна. Само страшное ранение — это в живот. После него, как правило, не выживали. Хотя бывали исключения. В госпитале рядом со мной лежал солдат, у которого осколком перебило прямую кишку. Врачи сшили ее и вывели прямо из живота, а на конце приспособили к ней резиновую перчатку. Кал самопроизвольно выходил в эту перчатку, которую солдат сам время от времени освобождал и промывал.

Во время боя за нами иногда шли санитары с собачьими упряжками. В каждой упряжке по три собаки, которые вполне могли вытащить раненого с поля боя, причем без погонщика. Они хорошо знали, куда тащить, — туда, где их перед боем кормили. Именно в этих местах раненых принимали медики, оказывали им первую помощь, а дальше их уже эвакуировали на каком-нибудь транспорте. Но нередко бывало, собаки из двух упряжек, оказавшись рядом, начинали драться. И санитар не к раненым бежал, а разнимал своих собак. Хотя зимой надо быстро вытаскивать раненых, потому что многие погибали уже не от ран, а от холода. Зимой случалось и хуже. То ли одуревшие от грохота боя, то ли контуженные от близких разрывов, собаки не возвращались к своему месту, а затаскивали раненых куда-нибудь в овраги или в чащобу, где раненые и умирали.

«Когда мы наконец добрались до траншеи то в траншеи уже работали штрафники и мы как раз были кстати. Завязалась такая трескотня что нечего не поймешь…»

— Штрафники подошли откуда-то с фланга, видимо, таков был замысел атаки. Ведь одни танки против пехоты, можно сказать, ничто. Они пройдут по всем линиям окопов, а немцы все равно останутся в них. Это в чистом поле танк может стрелять по пехоте из неподвижного курсового пулемета, встроенного в корпус, и давить ее гусеницами. А в хорошем окопе ты лег на дно, и тебе не страшен никакой танк…

Работали штрафники здорово. Среди них почти все были офицеры. Гораздо меньше сержантов и совсем не было рядовых. Мы к ним относились хорошо. А может быть, даже лучше, чем к другим нашим товарищам. Потому что хорошо знали, как наши командиры попадают в штрафники — за малейшую провинность, а то и вовсе без вины. Скажем, под очередной высоткой полегла вся рота. Виноват в этом какой-нибудь тупица из старшего начальства, а если жив остался комроты, то его и отдадут под трибунал. В нашем полку тоже — чуть что — сразу тебе говорят: «Пойдешь служить к Черепанову!» В составе нашего 8-го мехкорпуса постоянно находился штрафной батальон, которым почему-то бессменно командовал майор Черепанов.

«Нам сразу здалось 6 солдат с унтером Задача наша была выполнена и можно было нам гнать пленных в свой «кибитка» Но не тут то было попали в собачю бутку Оказывается фрицы пошли справа в контратаку и окружыли нас а танкы которые должны были поддержать нас обошли болото и завязали бой на улицах Головачува Мин. через 20 штрафники пошли в атаку Мы за ними Фрицы не выдержали нашего «ура» Бежать Мы им вдогонку лимонки начали пускать и шыть с автоматов в 9–30 мы доставили пленных в штаб это были первые языки И получили задания двигаться нам за автоматчиками 1-го батальона который рвет все немецкие основания на город Родом…»

— Мы, разведчики, ходили в атаки с главной для нас задачей: захватить пленных. Как пленных взяли, можно возвращаться в штаб полка. Когда в этот раз ворвались в немецкие окопы, сразу никого там не обнаружили. Смотрим, валяется какая-то посуда, похожая на большие бутылки, только не стеклянная. Думали, в ней шнапс. А морозы стояли крепкие, вот мы и приложились сразу, чтобы согреться. Но это оказались немецкие термосы с горячим кофе. Матюкнулись, конечно, а кофе все ж выпили. Теплее стало, как от шнапса, можно воевать дальше.

На немцев налетели мы за следующим изгибом траншеи. Они сразу побросали автоматы и стали что-то кричать нам. А за грохотом боя ничего не слышно. Но раз в нас не стреляют, значит, можно брать живыми. Пехота в бою, как правило, пленных не брала. Ей задача — вперед, вперед и только вперед! Конечно, она за спиной у себя не оставит живых немцев… Когда и кому в горячке боя возиться с пленными?

«В 10–00 мы на танках ворвались в предместе города Родом где завязались уличные бои до вечера в меня в отделении осталось 7 чел. со мной…»

— В моем отделении со мной было десять человек. Мередзяна ранило во время атаки. Второй разведчик, когда, возвращаясь, вели пленных, сошел с танковой колеи и подорвался на мине. Ему повезло — остался жив, только оторвало ступню. Это уже не воин. Отвоевался, значит… Третьего разведчика накрыло осколками от снаряда во время боя под Головачувом. Причем от нашего же снаряда.

Кстати, здесь мы видели наши снаряды неразорвавшимися. Когда же не разрывались немецкие снаряды или бомбы, а такое случалось довольно часто, политруки использовали это для своей пропаганды. Вот, мол, что означает коммунистический лозунг «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» — это немецкие рабочие из чувства пролетарской солидарности занимаются на своих заводах вредительством. А что же тогда говорить о наших рабочих? Разве их можно заподозрить в преднамеренном вредительстве?.. Сталин даже за случайное опоздание на работу шестнадцатилетней девчонке давал пять лет лагерей! Поэтому мы не верили россказням о «пролетарской солидарности». Да и не с тем же, в конце концов, пролетариатом мы сходились в кровавых рукопашных, когда зубами глотки друг другу рвали?

«С 12 ч. артподготовка длилась до одиннацати часов т. е. 3 часа обрабатывали немецкую шкуру сплошным огнем набили немцев везде где ни глянь За это время взяли все тры линии укреплений город Головачув и с полсотни деревень Ночю мы пошли в обход лесами куда и сами не знаем идем следом за танками С заду едут артилеристы Машынами тянут свои царь пушкы»

— Когда, наступая, немцы шли в прорыв, им не всегда это удавалось. Но я не помню случая, чтобы наш прорыв захлебнулся. Бывало, медленно, очень медленно, с огромными потерями, но все-таки немецкую оборону прорывали. Успех прорыва зависел в основном от взаимодействия танков с пехотой. Ни одни танки, ни одна пехота прорывать оборону, конечно, не могли. А когда у немцев появились фаустпатроны, фаустники, если ни на первой, так на второй или уже на третьей линии обороны, все-таки выбивали наши танки. Тогда нужно бросать в бой новую технику. Если она была, то на это все равно уходило время, за которое, лишившись танков, откатывалась и гибла наша пехота. Появлялись танки, а вслед за ними надо было бросать новые подкрепления пехотинцев. И такая мясорубка продолжалась до тех пор, пока прорыв наконец не завершался.

«15 января Преследуем противника. Наседаем на пяткы так что не поспевае и бежать. Сейчас гоним по над рекой Родомка… бросае все вооружения валяется сколько угодно трофеев не сосчитать А деревни гады жгут Населения встречав з большой радостю предлагают все свое лутшее победителям. За сегодня взяли много населенных пунтов… Мне сегодня розрывная пуля попала в окуляр бинокля и разбила зараза»

— Случай произошел редкий. Мы ехали на машине, в открытом кузове. Причем нас было так много, что все стояли. Я стоял чуть ли не в последнем ряду. И что-то мне понадобилось увидеть впереди. Только поднес к глазам бинокль и тут — бац! Пуля прошла сквозь все ряды впередистоящих, никого не задев. Всем просто повезло. Ну а больше всех повезло мне. Не подними я бинокль в этот момент, получил бы пулю в лоб.

«16 января Сейчас повернули на север, ночю форсировали реку Родомка и преследуем гансов Сейчас много в плен стали здаватся Короче говоря им не убежать от нас наши бронетранспортеры быстрей ходят чем гансы пешком Наша разведка творит чудеса все время мы движемся в передовом отряде А танковая брыгада и не розвертывается движется колоной… Фрицы пры звуке «руская гвардия» бегут не догонишь Такое впечатление нагнала наша часть. А трофеев так и говорить нечего их валяется везде и всюду Какой то город большой ночю заняли где фрицы от внезапности бегали спросонок в одних кальсонах а мы их из автоматов как куропаток стреляли»

— На подступах к этому городу убитых немцев — тьма, сплошные зеленые шинели, а между ними редко наши, серые. Запомнился один случай. Молодой солдат-пехотинец, видно из пополнения, подбегает к своему командиру:

— Товарищ лейтенант, один немец лежит живой.

— А как ты узнал, что он живой? — спрашивает лейтенант.

— Я видел, он глазом моргнул.

— Ну тогда стрельни в него.

Стоящий рядом со мной Шитиков засмеялся:

— Чудит над молодым лейтенант — сейчас молодой в труп будет стрелять.

Действительно, кто бы мог подумать, что на таком морозе живой немец мог так долго мертвым притворяться. Солдат выстрелил — немец вскрикнул, дернулся и затих.

«17 января Сегодня я был направлен во второе хозяйство со своим отделением Я здесь теперь буду Заняли много населенных пунтов где идут сплошные оборонительные… но мы их давим без треску»

— «Давим без треску» — это немного не так. Да, действительно дороги были забиты отступающими: тут и техника, и люди, и конные повозки… А танкистам, конечно, нужен темп. С техникой они расправлялись просто: шарахнул — и машина летит с дороги. А вот по повозкам старались ударить так, чтобы коней не задеть. Если лошадиная требуха или человеческий труп, да еще с шинелью намотаются на гусеницы, приходится останавливаться и багром освобождать их. Иначе танком трудно управлять. Поэтому не только живых немцев, но и трупы танкисты объезжали.

В этот день я был во втором минометном дивизионе («второе хозяйство») и видел, что произошло в расчете, которым командовал мой друг Лях. Перед тем как штурмовать какой-то очередной населенный пункт, решили своими силами провести небольшую артподготовку — просто, чтобы вызвать панику. Развернули минометы, стали стрелять. И у Ляха одна мина не вышла из ствола. А выстрел должен произойти либо при наколе мины, когда она свободно падает в ствол оперением вниз, либо после того, как дернешь за спусковой шнур. Когда заряжающий опустил мину в ствол, а выстрела не произошло, дернули за шнур. Выстрела опять нет. Значит, решили, заряжающий опустил грязную мину — и она застряла в стволе. Чтобы ее оттуда достать, минометчики отсоединили ствол от станины и только начали его переворачивать, как мина прошла по стволу и накололась… После выстрела мина ушла в сторону дороги, по которой двигалась наша колонна, но разорвалась удачно, на обочине. Поскольку ствол уже не упирался в станину, он улетел куда-то в кусты. При этом отдачей разбросало весь расчет, а наводчику Некрасову прицелом разбило всю грудную клетку. Когда мы к нему подошли, он был уже мертвый.

«18 января Движемся стремительно лесами без остановки в тыл к фрицам иногда бывают стычкы но они нас не ожыдали здесь и от внезапности бегут Ночю обошли город Лодзь Он весь горел его бомбили наши Илы А трофеев сколько Бросае все и машыны танкы все все!!!

19 января Тоже самое продолжаем гнать все слабей и слабей сопротивление немцев Сейчас мы находимся в глубоком тылу у немцев 450 км. от нас пехота отстала А мы здесь водворяем свои законы Полякы со слезами встречают целуют хоч не слезай с транспортера»

— Темп наступления был такой, что некогда побриться. Все бородами пообрастали. Да кто на это внимание обращал, если не успевали как следует поесть и поспать? Спали урывками, в самых неожиданных ситуациях и позах. Скажем, идет ночью машина, слева на крыле лежит впередсмотрящий, чтобы шофер мог вести машину без света фар. Если дорога хорошая, шофер говорит впередсмотрящему: «Спи!» И тот спал прямо на крыле (от мотора хоть немного, да идет тепло), пока шофер снова не разбудит.

«20 января Сегодня почти не встречали сопротивления целый день было скучно Правда в одной деревне было полицаи вступили в перестрелку но сейчас все они валяются по улицам Заняли много деревень А обоз безконечный стоит на дороге а немцы розбежались Наши танкы давят эти повозкы которые стоят на дороге

21 января Сегодня взяли штурмом город Конин Здесь два раза прышлось кричать «ура» Город обороняли офицеры SS но сейчас они все мертвецы

22 января Сегодня встретились с фрицами они отчаянно защищали авиозаводы Но все напрасно Некоторым только удалось спастись в лесу Мы заняли авиазаводы А здесь сколько готовых самолетов мистеров Аэродром так сколько глаз видит одни мистера стоят только без горючего От заводы громадные 25 км. занимает в квадрате и все в лесу Недалеко отсюда город Познань Мы движемся на него

23 января Сегодня мы стоим в обороне в 12 км. от Познани на реке Варта все мосты фрицы взорвали и не на чом переправится Саперы строят переправу А мы беспощадно п'ем ром лекер коняк шампанское которого здесь такие склады вай вай Мы ходили с другом Ляхом в эти склады и нарвались на пяных немцев которые до сих пор не знали что здесь уже работают Славяне а не Арийцы розговор был короткый Они больше не прохмелятся Мы набрали чего нам надо и вернулись на свою базу…»

— Попали мы в винные склады, которые уходили под землю на целых три этажа. Попали, можно сказать, случайно, хотя нюх моего друга Ляха никогда не подводил. Как он безошибочно выходил в радиусе двадцати километров на корову, потому что безумно любил парное молоко, так же точно Лях шел туда, где есть что-нибудь выпить. Смотрим, горит какое-то здание. Подошли, видим: кто-то поджег рядом опилки, чтобы имитировать пожар. Тут нам стало ясно — внутри немцы. Мы и пошли туда со всеми предосторожностями.

В такой ситуации каждую секунду ждешь нападения. Но вдруг, только услышали пьяную немецкую речь, как тут же из-за поворота коридора прямо на нас выходят несколько немцев. Лях молниеносно вскинул автомат и выстрелил (он у него был поставлен на одиночный огонь), а сами мы бросились назад, за угол. Я спрашиваю: «Ты кого?..» Он отвечает: «Заднего…» Правильно сделал — немцы нас увидели впереди себя, а убит задний, значит, подумают, что окружены. Действительно, в коридоре крики, беспорядочная пальба. Воспользовавшись паникой, мы выскочили из-за угла и несколькими длинными очередями расстреляли их. Дальше шли с еще большей предосторожностью. Потому что себя уже обнаружили и, если немцы еще остались, они обязательно устроят нам засаду. Но больше никого не встретили. Тут же выпили тост за го, чтобы побывать на Одере. Дело в том, что тот унтер, которого мы накануне в бою взяли в плен вместе с солдатами, сказал нашему переводчику: «Мы побывали у вас на Волге, теперь побываете и вы у нас на Одере».

«24 января Стоим на месте и газуем без конца Часто налетает немецкая авиация Тогда только у нас прекращается пянка выскакиваем на улицу и стреляем по самолетам кто с чего с петеэров винтовок пулеметов зиниток «Сегодня 7 шт. сбили» Словом воюем между войной и девушками которых у нас сейчас полный дом Сейчас ребята прынесли всевозможных вин Некоторым и во сну не снилось Эх полундра».

— «Сбили 7 самолетов» — это неправда. Поэтому я и поставил здесь кавычки. А девушек этих мы освободили из концлагеря. Кого только среди них не было: бельгийки, полячки, голландки, итальянки, русские, украинки, француженки и даже… немки. Вот мы и отметили их освобождение. Пьянка получилась хорошая. В том смысле, что с хорошими харчами, с хорошим вином. И офицеры пили вместе с нами. Так что нас никто не останавливал. Только потом произошел один нехороший случай. У нас был железный закон: на передке, да еще во время боя не напиваться до чертиков. Тот, кто этот закон нарушал, тот, как правило, погибал. То же и тогда получилось. Один дурень набрался так, что во время переезда на машинах вывалился из кузова и попал под колеса задней машины.

«25 января На росвете переправились через Варту и обрушылись на фрицев А они бегут не догонит а население как приветствует крычать «ура» плачуть танцуют обнимают все удовольствия свои предлагают нечего не откажут только гони немцев А мы гоним…»

— Варту форсировали не сразу. Первая же «тридцатьчетверка», которая пошла по льду, провалилась. Экипаж утонул вместе с танком. Тогда мы разобрали поблизости панские сараи, уложили в несколько слоев доски на лед и периодически поливали их водой, пока мороз не сковал их словно бетоном. Потом по этому настилу танки прошли как по мосту.

«26 января Заняли город Вольштейн А Познань обошли… В этом городе много военнопленых руских американцев французов голанцев норвегов Ах как они нас прыветствовали за свое освобождение нельзя описать…»

— Когда подошли к лагерю, окружили его и остановились. Кто находился в этом лагере, нам было неизвестно. Какое-то время длилась жутковатая тишина. Через колючую проволоку на нас смотрели совершенно нечеловеческими глазами истощенные, полуозверевшие люди. Они не могли не знать, что пришли их освободители. А я не мог понять: то ли они нам не доверяют, то ли просто не верят в свое близкое освобождение? Почему молчат?

Сколько тянулась немая сцена, сказать не могу. Но в какой-то момент в этой страшной тишине из-за проволоки раздался крик: «Эй, славяне!!!» И тут все сдвинулось. Наши солдаты побежали к проволочному заграждению, танки двинулись к большим железным воротам. Но из лагеря закричали: «Стойте! Не прикасайтесь к проволоке и к воротам — они под током!» Заключенные показали нам трансформаторы. Мы тут же забросали их гранатами. Однако на территории лагеря, как нас снова предупредили, может работать автономная электростанция. Тогда кто-то из солдат подошел к проволоке и, взяв свой автомат за деревянный приклад, стволом попробовал, есть ли напряжение. Тока не было. Это послужило сигналом. Танки снесли ворота и ограждение. Люди из лагеря бросились к нам. Повисали на шее, на руках, целовали нашу форму, автоматы, танки…

Трудно было удержаться от слез. А они не плакали. Их лица нам казались по-прежнему каменными и ожесточенными. Плакать они стали потом — когда полностью осознали, что освобождены. Старшим в нашей группе оказался майор Королев. К нему и подошли заключенные, попросили разрешения вооружиться. Королев не возражал: «Если у вас есть чем, вооружайтесь». В мгновение пожарными баграми и кирками они сорвали двери со склада оружия на территории лагеря. Там оказались старые мадьярские винтовки с длиннющими стволами. Через несколько минут все заключенные ходили вооруженные этими винтовками. И только потом мы поняли, зачем им нужно было оружие. Как они нам рассказали, три года немецкие фрау мордовали их на домашних работах еще больше, чем охранники с овчарками на местных каменоломнях. Вот они и ринулись в город рассчитаться. Решительнее всех действовали американские заключенные. За полдня они в городе хороший шмон навели…

Тут майору Королеву пришлось решать еще одну трудную задачу. Заключенные сказали, что весь лагерь заминирован и в любой момент может быть взорван. А где находится центральный пульт, никто из них не знал. Как быть? Решили, что надо найти ту самую автономную электростанцию. Если пульт не там, то без напряжения он все равно действовать не будет. А территория лагеря была такой огромной, что, сколько я по ней ни бродил, границ не видел. Американцы вызвались помочь найти электростанцию. И действительно, ее нашли и уничтожили.

«Два генерала здесь было один француз другой италянец Их повезли в штаб А я газовал с американцами девок немок им прывел. Они попервах отказывались стеснялись А потом когда подвыпили за уважения меня стали целовать Я это отстранил погуляли хорошо. Ведь мы сегодня находимся в 12 км. от немецкой територии где жывут настоящие Арийцы Американцы восхищаются нашыми солдатами а именно их бестрашыем и вьшосливостю. Говорять что руские непобедимы»

— С американцами мы хорошо погуляли. Эти ребята как-то и по духу и по настроению оказались нам ближе. Хотя многому у нас удивлялись. К примеру, их очень заинтересовала наша обгоревшая машина ЗИС-5. Кабина у нее почти вся выгорела, щитка приборов вовсе нет, от руля осталась одна железная арматура, а мы на этой машине ездим. Ходили американцы вокруг нее, как вокруг какого-то редкого музейного экспоната, и все задавали один и тот же вопрос: «Неужели она может двигаться?» Водитель сел за руль, соединил каких-то два торчащих внизу проводка — это значит включил зажигание, завел двигатель и поехал. Американцы в восторге аплодировали и смеялись: «Такая надежная техника может быть только у русских!» А потом, уже за столом, показывали нам немецкие газеты с карикатурами на русских солдат, где мы были изображены все увешанные орденами и медалями, и спрашивали: «А почему у вас на груди нет наград? Вы что, плохо воевали?» Когда мы начали доставать свои награды из карманов, они хохотали до слез.

Никто из наших не знал английского, а из американцев — русского. Поэтому мы объяснялись на каком-то интернациональном языке. Я немного говорил по-польски, один поляк — немного по-французски, и немного по-французски говорили некоторые американские летчики, которые воевали во Франции. Этого нам хватало, чтобы понять друг друга.

«27 января Продолжаем гулять в Вольштейне с военнопленными американцами летчиками. Сегодня собралась нас большая кампания нас два руских переводчик поляк Через посредством переводчика мы розговариваем с ними Полячок девушек много собралось и все такие проститутки что я не могу представить Американцы только губы дуют это им не нравится а все же водять прохлаждать в другую комнату С одним капитаном я обменялся портсигаром в честь памяти…»

— Ох, как я жалею, что потерял этот портсигар. Капитан-американец, когда мне его дарил, на внутренней стороне нацарапал свой адрес. Раньше он мне, конечно, не понадобился бы. А сейчас обязательно написал бы ему письмо.

«К вечеру я уехал в полк. Встретил ребят с хорошым настроением Шытикова Шуралева Роговского и других росказали кто убит кто ранен Я им розказал кто из наших друзей ушол в розпоряжение Исуса Христа За все это хорошо выпили

28 января За ноч подошли вплотную к немецкой границы Я сейчас вижу погстолб Стреляем за границу Немного сопротивляется Здесь маленькая речушка протекает он мосты взорвал ну и держытся как утопающый за волосинку»

— Граница как раз и проходила по этой речушке. Мы ликовали: «Братва, ура! Дня через три будем у Гитлера! Наконец-то мы добрались до его берлоги».

Бои в Германии

«29 января Прорвали границу и заняли какой то город названия не знаю потому что из жытелей ни одного человека!!!»

— Гражданское население Германии строго выполняло инструкции военного командования — если успевали, все до единого уходили из городов и поселков. Но немцы не предвидели такой темп нашего наступления, и чаще всего жители не успевали. Большинство гражданских немцев вели себя высокомерно. К примеру, спросишь на немецком языке название города, он хотя и поймет, но молча поворачивается и уходит.

«Нас под этим городом прыжали к земле мистера Бронетранспортер сгорел два человека убиты Я легко ранен в голову Не знаю случайно остался жить. Сейчас в голове шум… Взяли трофейною машыну четырехмесную легковую «Опель капитан» установили два пулемета и газуем догоняем своих Отстали»

— На этот раз меня спасла каска. Осколок пробил-таки каску, но не до конца — застрял в ней. Рассек мне только затылок, а череп остался цел.

Потеряли мы своих потому, что догоняли их по следам танков, а потом решили срезать угол и следов уже не нашли. Ехали просто по направлению на запад, пока не попали под налет «мессершмиттов». А этот «опель-капитан» мы нашли оставленным в чьем-то личном гараже. Раньше на такой машине кататься не приходилось — для нас были в диковинку и обогрев лобового стекла, и установленные на крыльях сигналы поворота с откидывающимися в сторону флажками: красным — левым и зеленым — правым… Пулеметы установили так: «Дегтярев» впереди, в опущенное стекло правой дверцы, а «максим» — на сиденье сзади, стволом в заднее стекло. Двое сели впереди, а мы с Зеленским устроились на заднем сиденье. Ехали на изготовку, чтобы в любой момент открыть огонь.

«30 января Искаем своих… В одну деревню ночю залетели где были еще немцы Ели выбрались с нее один ранен Я бил с пулемета по улицы без конца пока деревня не скрылась в темноте и лента кончилась а вода в кожухе закипела хоч чай пей…»

— Пуля попала пулеметчику, который сидел с «Дегтяревым» впереди, в руку. Раздробила ему кость. Кричал бедолага от боли очень сильно. Мы быстро его перевязали — и дальше. Гнали здорово. Машина хорошая, и дороги — лучше не надо. Или асфальт, или брусчатка, но без единой ямочки. Открытых мест почти не встречалось, все время слева и справа тянулась лесопосадка. В одном месте у нас кончился бензин. Наш транспорт мимо идет, но бензина ни у кого не допросишься. В наступлении всегда тылы отстают и с горючим проблема… Остановился около нас один капитан-пехотинец, заглянул в машину и говорит: «Зачем вам столько оружия?» Мы его уже хотели послать куда подальше, когда поняли, что он имеет в виду старый немецкий меч, который мы взяли в том же гараже, где и «опель». Смекнули: «Меч твой, если достанешь канистру бензина». Через пять минут капитан принес нам канистру бензина. Ну и пройдоха попался! Такие обычно в пехоте не задерживались. Очень быстро выбивались в адъютанты или интенданты.

«Колеса нас загнали в доску через каждые 5 км. качаем резину… А днем мистера жызни не дают, та ещо шофер трус… Может машыну разбить вместе с нами пры налете мистеров Он тогда ни хрена не видит от страха хоч глаз ему коли От нам наказания Я один раз не выдержал показал пистолет. Что если говорю разобеш машыну то капут тогда»

— Шофера этого майор Королев взял из тех заключенных, которых мы освободили в концлагере. Украинец. Помню, говорил, что родом из Херсона. Встречались такие шофера, которые панически боялись налета авиации. Случалось, при налете бросали машину, даже если в ней были люди, и прямо на ходу выпрыгивали из-за руля. Наш тоже, как услышит вой самолета, прямо какой-то шальной делался. Машина у него начинала вихлять по всей дороге, в ямы влетала, на обочину выскакивала. Ну а чтобы он чего похлеще не отколол, я вытащил пистолет и предупредил: «Прыгнешь, пулю в затылок получишь». Можно ведь остановиться, укрыться где-нибудь в кювете или под деревья загнать машину.

Конечно, никому не хотелось погибать, особенно сейчас, когда Берлин уже рядом и войне финиш виден. Раньше я думал, что где-то на этой войне и мне конец найдется — остаться живым и не надеялся. А в Германии уже гнал от себя такие мысли. Очень хотелось дойти до Берлина и дожить до того дня, когда в тебя уже не будут стрелять. Но ведь служба есть служба, и свою солдатскую работу надо выполнять — за тебя ее никто не сделает. Сколько таких случаев было в сорок пятом… Засечем где-нибудь укрывшуюся группу немцев. Казалось, ну и черт с ними, пусть второму эшелону достаются. Чтоб лишний раз голову под пули не подставлять. Но нет, ребята сами говорят: «А ну давайте крикнем танкистов и выкурим гансов…» Это уже было в крови — свою солдатскую работу выполнять добросовестно и доделывать ее до конца.

«31 января Сегодня часов у 12 ночи нашли своих в лесу Стоять на исходной в 12 км. от Франквурта Горючего ни капли Пробовали заправлять спиртом мотор сильно греется и бессильный Будем ожыдать подвоза»

— Трофейного спирта тогда добыли столько, что можно было даже в бензобаки заливать. Мотор «опеля» на спирту заводился, но работал плохо. Только и того, что мы наслаждались газами из выхлопной трубы — сильно пахло домашним печеным хлебом.

«1 февраля Сегодня ребята здесь начудили А в основном гуляем без конца Немок девушек хватае так что больше ничего и не надо Я лутше установил пулеметы на машыне назвали мы ее «ух прокачу» Ходил к другу Ляху я у него и уснул не мог ходить ноги не носят

2 февраля Сегодня собрались все вместе кутить наварили кур и засели…»

— Входим в немецкую деревню — нет ни одного жителя. Бродят по улицам и мычат недоеные коровы, кричат некормленые свиньи, под ногами куры бегают. Так мы не только кур варили и пили парное молоко, но поросят успевали поджарить. Опытный солдат умел все делать быстро.

«Пели разные песни вспоминали за свою родину где нам Москва все время салютуе Сегодня мне как то не по себе я тоже кое чего припомнил за свою Грывенскую где у меня остались родные близкие друзя Мне наверно не прыйдется быть на родине Я правда удивляюсь как я до сих пор жыв Сколько я своих друзей похоронил. И хорошые друзя…»

— Иногда вот такая хандра нападала. Опасное это состояние. Вдруг, неожиданно начинаешь словно бы смерть свою предчувствовать. Вот тогда всего боишься, превращаешься в форменного труса. Но длится это недолго. Часто случалось и так: захандрит какой-нибудь солдат, даже заплачет, не стесняясь товарищей. «Меня, — говорит, — скоро убьют…» И действительно, вскорости погибал. Некоторые в таком состоянии как будто сами искали смерти — лезли под пули, от осколков не прятались. Человек не мог долго ходить с мыслью, что его должны убить. Лучше уж скорее…

«3 февраля Двинулись вперед На опушке леса какая то деревня нас в нее обстреляли Мы залегли на улице нельзя и голову поднять Кроют «станкачи» немецкие Ожыдать будем подхода танок К ночи фрицев вытряхнули з деревни и остались здесь до утра продвинулись мы на 15 км. все, город Франквурт справа!!!

4 февраля Утром двинулись дальше без сопротивления но через 13 км. на станции завязался бой Мы забрались на крышу вокзала с пулеметом «дешека» и начали полоскать фрицам ворту Через полчаса фрицы зогнали нас с крыши Мы укрылись между вагонами где мы обнаружыли два пульманских вагона с часами Нагрузили машыну ими для ребят… К вечеру пошли в атаку фрицы не выдержали штыкового удара и драпанули. Очистив станцию и деревню мы окопались на окраине Я со своим «дешека» лежу на железной дороге»

— С часами вышла такая история. Кто-то из наших лихих ребят, оказавшись между двумя составами, решил посмотреть, что же может быть в немецком вагоне. Но поскольку лезть на него, чтобы открыть, было опасно — пули вокруг так и свистели, швырнул гранату прямо в двери. Двери, понятно, в щепки, а из вагона вывалились и разбились ящики с ручными часами. Ручные часы тогда в России были редкостью. Да и не только ручные. У нас в Гривенской в хате никогда не было даже ходиков — время по солнцу определяли. И тут мы перед такими трофеями не устояли. Потом в полку одаривали всех часами. А их набрали столько, что многие, и я в том числе, отправляли посылками домой. За всю войну я отправил домой две посылки. Первую — не помню с чем. А вторая была с часами. Но Бог наказал за чужое добро. Дома у меня решили часы не продавать, а выменивать на продукты, задабривать ими, когда это будет нужно, врача или учителя. И спрятали узелок с часами на время в печи — боялись, что кто-нибудь случайно увидит и донесет. Вскорости печь затопили, забыв про узелок. В общем, как часы пришли, так они и ушли. Никто о них не жалел и после войны не вспоминал. Мама, когда я уже вернулся с фронта, только раз по этому поводу и сказала мне: «На чужой каравай, сынок, роток не разевай».

«5 февраля Нас послали искать свои тылы потому что горючего нет А фрицы это поняли и все время лезут в атаку. И вот мы на своем «ух прокачу!» носимся по всем тыловым дорогам до вечера искали но нечего не нашли вернулись с пустыми руками мне стыдно было докладывать что не нашли»

— Тут я, конечно, вспомнил случай на дороге, когда какой-то пехотный капитан смог достать бензин за пять минут, а разведчик за весь день не смог… Да, с горючим в наступлении просто беда была. А ведь в некоторых случаях горючее становилось важнее, чем боеприпасы. В конце концов, если кончились боеприпасы, можно как-то сманеврировать — сменить позиции или отойти и тем самым сберечь людей и технику. А танк, бронетранспортер или машина без горючего — это просто недвижимая мишень, которую бросить нельзя.

Продовольствие тоже не успевали подвозить. Но бог с ними, с продуктами, из положения всегда можно выйти. Кстати, на территории Германии, вот только не помню, с какого числа, нам отменили паек НКО. Фактически — сняли с довольствия. Видимо, высшее командование посчитало, что доставка продуктов в Германию — это лишнее разбазаривание их, потому что в то время мы часто захватывали немецкие продовольственные склады, которые на территории Германии встречались довольно часто. Мы много раз убеждались в том, что такое голод. Как жили немецкие или польские крестьяне, нам и не снилось. Геббельс знал, чем можно до смерти запугать и настроить против нас тех же поляков — советскими колхозами, в которых люди пашут от зари и до зари, но ни гроша не получают и пухнут от голода…

А решение об отмене пайка НКО (продукты, из которых на фронте готовили горячую пищу) в той ситуации, наверное, было правильным. Страна голодала, а мы на германских дорогах гусеницами танков давили валяющиеся никому не нужные продукты. Хотя не все из нас находились в одинаковом положении. Кому-то и ничего не доставалось — если в полосе наступления, к примеру, не попадались продсклады. А те склады, которые попадались, просто грабили. Растаскивали, кто куда и сколько может. Никакой учет не велся, централизованного снабжения с этих складов не было. Значит, кто опоздал, тот опять голодный.

«6 февраля Ночю прышла одна заправочная машына заправила нас и мы двинулись обратно вперед. По дороге встречается много немцев с красными флагами идут к нам в тыл говорят больше не хотим воевать вот когда поняли тупые ваши головы»

— Если шли сдаваться в плен, то почему с красными флагами, а не с белыми?

— О, немцы хорошо знали, какую силу имела в нашей стране коммунистическая идеология. Среди пленных всегда находилось много таких, кто объявлял себя коммунистом. И красные флаги и крики: «Рот фронт!» — все это, чтобы нам потрафить. Куда и подевалась хваленая германская спесь. Когда они ощущали свою силу, то пленные плевали нам в лицо, отказывались отвечать на вопросы и зачастую легко шли на смерть с криками: «Хайль Гитлер!» Сейчас они сами с нами заговаривали — хотя и плохо, но многие умели говорить по-русски, потому как не один год ходили по нашей земле. Говорили о том, что Гитлер силой заставил их воевать, что они — «только солдаты и должны были выполнять приказ». Но это и были в основном солдаты. Офицеры среди таких пленных почти не встречались. Конечно, мы им не верили. Но никто их не трогал. Многие из нас не прочь были и позубоскалить с ними. К тому же их практически не охраняли. Очень часто они спрашивали у нас, где находятся пункты приема военнопленных, и сами направлялись туда. Да пленных тогда шло к нам в тыл столько, что если приставлять к ним конвоиров, то у нас и воевать было бы некому.

«7 февраля Остановились в лесу в заводе недостроеном не успели фрицы достроять заправляем машыны наконец дождались горючего ато все время на соплях ехали

8 февраля Стоим на перегрупировке Гуляем на все сто Возможностей здесь молоденьких немок и югославок много вот мы ними занимаемое Гуляйте браткы пока есть возможность до Берлина осталось недалеко»

— Гуляли на всю железку в основном молодые солдаты. Хотя и те, кто постарше, как Роговский, Шишлаков, у которых уже было по многу детей, тоже от нас не отставали. Потому что жили одним днем. Роговский, к примеру, у нас отличался тем, что в конце каждого дня перекрестится и домой напишет самое короткое письмо: «Я, слава Богу, живой».

«9 февраля Сегодня утром поехали мы с майором на Одер Через Ланзбер который мы брали Тогда в нем и людей было не выдать а сейчас много Большинство иностранцы Здесь нас мистера погоняли трохи».

— Это мы ездили с майором Косульниковым на рекогносцировку для организации переправы. С хорошим настроением ездили. Потому что на пути к Берлину оставалась последняя переправа. Мог ли я об этом думать, когда Днепр форсировал?..

«10 февраля Мне предложыли послать домой посылку Я поручил своему другу чтобы он отослал ато мне некогда Я пошол в разведку…»

— Речь идет о той злополучной посылке с часами. А предложил мне отправить часы домой Роговский и подсказал, чтобы я в письме написал, зачем они дома нужны: на продукты менять, врачей и учителей задабривать…

«11 февраля Выехалы на другой участок фронта Целую ноч ехали а утром залегли спать

12 февраля Двинулись на исходною через город Кинзберг и заняли оборону в какой то деревне. Сейчас мы дело имеем с немецкими моряками попробуем как у них зубы»

— Раньше я уже рассказывал о том, как наши штрафники разделались с моряками немецкой одерской флотилии. Это когда прямо во время боя они успели раздеть убитых моряков. А одежка на них была не то что на пехоте — потеплее, поудобнее и из лучшего сукна.

«13 февраля Наша таверна работае без перебоя Кто останется жыв тот после войны спомнит за нее Кругом гремят разрывы снарядов в нижний этаж уже штук 5 попало а у нас только одна болванка прошыла крышу не смотря на это все мы п9ем песни поем на акордионе играе радист а мы танцуем Нач. таверны назначен Я. А как только фрицы подымутся наш дешека их укладывает Он у нас такой серезный водку не п'ет девок не… нас остерегает Хотя он стальной но мне подчиняется без капрызов за что я люблю тех людей которые его зделали на заводе Ну браткы вып'ем за плохих артилеристов что не могут до сих пор попасть по нашей таверне она им жызни не дает А именно мой любимец ДЕШЕКА

14 февраля Сегодня я водил своих разведчиков на церкву на колокольню Я думал оттуда лутше будет лупить фрицев. Но только мы залезли на колокольню так он как дал беглый по ней Так мы кубарем летели вниз Одного тяжело ранило в жывот не выжывет бедный но я его успокоял что хирурги все зделають только не беспокойся не трать на то психики

15 февраля Моего хозяина переводят выше а взамен за него прыехал другой Вот как раз мне момент выйти в отставку Мне хочется перейти к своему другу в 2-й дивизион»

— Хотя майора Чернуху назначили в штаб нашего 8-го механизированного корпуса где-то еще с месяц назад, он по какой-то неизвестной мне причине продолжал служить в полку. Но в этот день Чернуха наконец сдал свою должность заместителя командира полка по строевой части майору Королеву. Королев был человек степенный, серьезный. Хотя наш солдатский юмор понимал, ценил и выпить с нами мог. Иногда посылал зампотылу капитану Шибаеву записку, чтобы тот отпустил нам спирта. А что еще солдату от командира надо? Майор Королев не был профессиональным военным. О нем мы знали только, что до войны работал в Прибалтике главным инженером какого-то большого завода.

«16 февраля Сегодня везу своего хозяина на новое место Он меня прыглашае но я не хочу мне скучно будет в тылу Ехали через Кинзбер под Ланзберг Он там остался а мы вернулись и заночевали в одной деревне где девок было видимо невидимо Ноч провели ай-я-я как мине не стыдно писать!!!»

— Компания девушек тогда была интернациональной. Преобладали полячки, которые здесь работали у бауэров. Кроме них мы прихватили и немок. Первые к нам со всей душой, а вторые смотрели на нас, как мне показалось, с омерзением. Но мы к этому относились спокойно, ведь находимся на вражеской земле. Так, наверное, и должно быть…

«17 февраля Вечером прыехал в свою часть где таверна по старому работает Сразу же меня вызвал командир полка и прыказал быть на крыше со своими хлопцами и установить одного максима в помощ для дешека

18 февраля Мы выехали на н.п. с новым хозяином На место прыехали утром и взялись за свое дело Отсюда прекрасно выдать все как на ладони но вечером нас по рации срочно вызвали назад

19 февраля Утром рано вернулись к своим и таверна заработала с новой силой А вечером выехали на другой участок фронта

20 февраля Прыехали на новое место Ехали всю ноч через Ланзберг и много других городов Я лично устроился хорошо

21 февраля Гуляем п9ем веселимся как можно лутше выжымаем из жызни все что можно девушек здесь хоч отбавляй Бельгийкы хорошие нечего плохого не скажеш правда по руски не понимают Но они тоже молодые и знают без розговора чего нам нужно

22 февраля все в том же духе только я отобрал 12 девушек дал им продуктов и обяснил что завтра у нас празник и надо к нему приготовить в виде пира будет Они с радостю взялись за это дело

23 февраля Сегодня День Красной Армии наш кровный праздник После построения было кино «Серенады солнечных долин» А после кино командир розрешил гулять от пуза и поминать деда Кутуза Когда мы прышли в зал то все было готово и девушкы нафуфыреные Нас прышло 10 а два спились и легли спать девушкы мне сейчас же заметили что пан не справедлив что мол девушек прыгласил 12 а ребят только 10 Но я им сказал что руские могут управится и з двумя. Гуляли хорошо до вечера а вечером каждый за свою мамашу и понеслас После каждого «танца» за стол Я уже под утро уснул с Гели Хорошая девченка только трудно ублаготворить одному

24 февраля Похмеляемся и разбераем кто какой был и сколько… Моя Гели не прышла Говорить голова болит Но нечево у нас в запасе есть и я пошол спать с Ненси

25 февраля Сегодня мы с майором выехали на машыне смотреть на новое место куда мы должны переехать Но когда вернулись ночю то все уехали остались одни тылы Я пошол ночевать до Ненси она с радостю прыняла

26 февраля Утром выехали на фронт дорогой машына на которой мы ехали перевернулась и мне помяло бокы Прыехали в лес Сыро снег идет спал возле костра это не Ненси

27 февраля выехали в город Реец здесь будем ломать фрицам ребра он здесь тоже подготовил к сопротивлению все время обстреливает квартал в котором наши танкы замаскированы

28 февраля Сегодня шпрот иньдюшка на прованском масле и выпивка Сидим целый день в подвалах Ходить по воле фрицы не розрешают все время обстреливают»

— Шпроты, индюшка… Эти редкие консервы достались нам с немецких продовольственных складов, раньше пробовать их не приходилось. Магазины мы никогда не трогали. А зачем? Нам нужна была только еда, которой пока хватало. Поэтому я даже не знаю, что в то время было в немецких магазинах.

«1 марта Сегодня сижу со своей братвой на четырехэтажном доме на чердаке отсюда все выдать Засекли две огневых точкы Батарею противника Вечером отдали артилеристам пускай проучать

2 марта Сегодня нашего одного розведчика убило Хоронили вечером всем отделением С автоматов салютовали. Какие то грусные дни наступили Водку надоело пить Женщин и не показывай Та ещо «фрау»…

3 марта Лежу в подвале на перинах меня что то знобит Боюсь что бы не заболеть А ребята в очко режут

4 марта Сегодня ездил связываться с соседями Кто справа Кто слева вернулся в город позно вечером Как раз под артналет подоспел пролежал с полчаса в канаве головы поднять нельзя…

5 марта Сегодня гулял целый день а к вечеру ходили в розведку за языком Языка недостали нас обстреляли два раза и мы с тремя ранеными вернулись в свой подвал не удачно Неудобно и докладывать о таком плачевном номере»

— Мы докладывать должны были своему непосредственному начальнику майору Королеву, а тот — выше. Выходит, мы подвели Королева. Конечно, за это ни нас, ни его никто не накажет. Взять «языка» — задача очень непростая, и далеко не каждый раз удается ее выполнить. Но как бы там ни было, даже если неудача оплачена кровью, все равно стыдно… И не столько перед начальством, сколько друг перед другом, перед ребятами из дивизионов.

На этот раз Королеву учинили хороший разнос. «Язык» был крайне нужен. Королев сообщил нам об этом без обиды. Ведь он сам ставил нам задачу, указал конкретно место, где надо работать. Мы точно выполнили все его указания.

Очень часто мы действовали одинаково. Выходили в немецкий тыл к какой-нибудь оживленной дороге и подбирали такое место, где немцы могли остановиться, чтобы справить свою нужду. Это был почти беспроигрышный вариант. Как только он спустит или расстегнет штаны, мы тут как тут. Главное, чтобы не пикнул, шум не поднял. По одному ведь в машине никто не ездил. Немецкая разведка тоже очень часто пользовалась этим способом. Много раз слышал, как наши солдаты о ком-то рассказывали: пошел до ветру и не вернулся…

На передовой труднее брать «языка». Ползешь на брюхе к немецкому окопу, а сам думаешь: «Может, вот сейчас навстречу своей смерти ползу». Но о чем бы ни думал, пока тебя не обнаружили, назад дороги нет. А обнаружить могли запросто. Ведь у них тоже наблюдатели сидели впереди окопов. Причем у нас выделялись один-два на взвод, а у них — в зависимости от местности, чтобы ночью они находились на расстоянии визуальной связи. Было бы у немцев организовано ночное наблюдение так, как у нас, мы бы таскали «языков» столько, сколько нам нужно. Поэтому их наблюдателей мы очень опасались. Если он тебя заметил первым, то все пропало. Уйти живым, конечно, шансы есть. Но на «языка» уже рассчитывать не приходится…

Когда начнешь резать проволочное заграждение, вдруг зазвенят где-то подвешенные пустые консервные банки. Или наткнешься на специальный сигнальный кабель, который включает в их расположении электрический звонок. Под осветительную ракету можно попасть. В спокойное время, когда не шли бои, немцы пускали ракеты с интервалом три — пять минут. Ракетчики находились друг от друга на расстоянии метров триста, не больше. А это значит, что на местности перед окопами не было участка, который бы не освещался. Хотя немецкой предусмотрительностью мы тоже пользоваться умели. Кто-нибудь из нас в стороне специально банками загремит. Поднимается стрельба. Мы под этот шум проникаем за проволочное заграждение. Через какое-то время он снова гремит банками — снова стрельба. Потом еще раз, еще раз. А мы делаем свое дело.

Конечно, тот, кому доставалась в разведке такая задача, нередко оказывался убитым. Поэтому прибегали к такому способу только тогда, когда не оставалось других. Что ж, приходилось платить дорогую цену, чтобы выполнить главную задачу. «Язык» нужен наверх, а там не спрашивали, какой ценой он добыт. «Язык» нужен штабу, потому и должен быть, если отдан на то приказ. А значит, никаких наград за «языков» не получали. Да об этом и не помышляли. Считали каждый поиск обычной для себя работой.

На нашей территории немцы очень боялись советскую разведку и больше остерегались. А в Польше и особенно в Германии нам стало легче работать. Когда идешь в разведку, документы и награды оставляешь в штабе. С собой берешь гранаты — в каждый карман по гранате, два запасных диска к автомату ППШ, а к ППС рожков брали столько, сколько можно с собой унести. На немецкий манер запихивали их в голенища сапог. Только у немцев сапоги были раструбом, и они могли засовывать в них по нескольку рожков. А в наши сапоги заходило только по одному. Конечно, для фронтовых разведчиков нужна была специальная форма, чтобы каждому предмету было свое место и чтобы ничто не мешало тебе двигаться. Но почему-то никто об этом не заботился.

У разведчиков действовал железный закон: независимо от того, взят «язык» или нет, своего раненого или убитого во что бы то ни стало принести обратно. Правда, случалось и такое, что из поиска не возвращался никто Так, к примеру, произошло у нас под Житомиром. За «языком» пошли только что прибывшие к нам курсанты разведшколы, десять человек. Не вернулся никто. Что там с ними случилось, мы так и не узнали.

«6 марта С утра выпили а до вечера спали в 9 ч. вечера идем обратно за языком Теперь идем в 5терых Тры ушло в госпиталь Язык нужен во чтобы то не стало А ноч сегодня должна быть темная потому что хмарно! До проволочного заграждения добрались за 20 мин. перерезали и по пластунски двинулись дальше Я первым дополз до траншеи в ней никого не было видно. Но только я спустился как показался фриц с котелками Он шол прямо ко мне Я подпустил его вплотную и ударил его прикладом по голове и когда он падал то всего меня облил супом гороховым Я быстро вытащыл свою добычу наверх а здесь братва подхватила и мы его поволокли как миленького Я боялся за то что я думал что я его насмерть убил Думаю если не отойдет то все пропало Но когда втянули в свою траншею и начали лить холодную воду на голову он зашевелился и начал что то бульмотать по немецки Думаю он на меня сердился за то что я не дал ему суп покушать… наша задача выполнена

7 марта Сегодня возил фрица в штаб Он оказывается не рядовой а унтер офицер так что мы с ним одного звания Он на меня часто смотрит из под лоба Я через переводчика спросил что разве он меня не узнае ведь я с ним первый познакомился в траншеи правда може он сердится до сих пор за суп Так я ему давал взамен консервов…»

— Первый раз ходить в разведку мне довелось еще в то время, когда я служил в саперном батальоне. Было это на Дону. Пехотной фронтовой разведке тогда придавались саперы для того, чтобы проделывать проходы в минных заграждениях. Переправились мы ночью на лодке через Дон, вошли в затон и поднимались по нему с километр — до тех пор, пока не нашли на берегу густые заросли. Здесь можно было высаживаться. Первыми пошли мы, саперы. Смотрели внимательно, какая трава: если примята — здесь немцы могли выставить мины, если не тронута — шли туда. Командовал разведчиками старший сержант. Мужик опытный, воевал еще на Халхин-Голе. Когда в небольшой лесок вошли, наткнулись на машины в аппарелях. Значит, здесь будет сильная охрана. Обошли машины и двинулись по опушке.

Вдруг видим: на дороге стоит одна машина. Шофер качает колесо, а кто-то, наверное офицер, сидит в кабине и насвистывает какую-то мелодию. Брать его в кабине труднее. Решили подождать. Сержант нам, саперам, говорит: «Мы сейчас — к машине, а вы укройтесь где-нибудь здесь. Сидеть и ждать нас. Ваша помощь понадобится, если завяжется перестрелка». Разведчики подбирались к машине, как я до войны заходил на кабанов, — против ветра. Чтобы ни случайным шорохом, ни даже запахом себя не обнаружить. Офицер в кабине продолжает свистеть. Потом заговорил с шофером. Речь не немецкая. То ли румынская, то ли итальянская. Хлопнула дверца. Он вышел, ударил ногой по колесу, заложил руки за спину и потихоньку побрел по дороге. Тут его и взяли наши ребята. Двое как из-под земли выросли рядом, и через секунду — уже никого не видно. Все произошло так тихо, что шофер как качал шину, так и продолжал свое дело. Но недолго. Скоро и он оказался связанным и с кляпом во рту.

Возвращались к затону строго по своему следу, чтобы не напороться на мину. Но в лодку все мы поместиться не могли. Я предложил: давайте пленных, оружие и свою одежду в лодку, я сяду на весла, поскольку с лодкой управляться умел хорошо, а остальные — в воду и держатся за борта лодки. Так и сделали. Когда уже были на середине реки, немцы нас заметили. Целый фейерверк из ракет устроили. Стрельбу подняли как во время боя. Но переправились мы благополучно. Вышли на свой берег, и только тут сержант вытащил кляп у офицера. На вид молодой очень, лет девятнадцать-двадцать, не больше. Первое слово, которое он сказал, было «мама». Сказал по-русски. Мы даже опешили. Ведь на том берегу слышали чужую речь. Но нет, в конечном счете оба — и офицер, и шофер — оказались итальянцами. А почему он произнес «мама» на русском языке, узнать не довелось — сержант приказал нам возвращаться в свою часть.

«8 марта Сегодня в 6 ч. утра артподготовка началась Совпадение и женскый праздник артподготовка длилась 5 ч. От крепкая была Когда взвилась серия красных ракет сигнал в атаку мы поднялись и с крыком «ура» побежали к фрицевским траншеям уцелевшие фрицы бежать мы им в догонку с автоматов начали шыть Ворвались в деревню А здесь паника Мы начали ее разбирать Я четыре диска патрон выпустил Начал гранаты лымонкы бросать где погустей гансов было. Когда как закрычить мой Михаил я к нему но помоч не мог не в чем Ему пуля разрывная попала прямо в грудь Я возле него залег потому что прямо на меня шли 8 фрицев Я в них бросил противотанкового Кто с них остался жыв тот убежал

Когда деревня была взята я попросил чтобы отпустили нас похоронить Мишу Вернулись похоронили мы его за городом на перекрестке дорог. Нас осталось четыре теперь. Ну браты теперь за Мишу будем ногти вырывать. Как я теперь его любимой напишу Мне Амос сказал напишем вместе когда выйдем на отдых с условием если останемся жывы. Незаметно мы догнали своих А все же не верится что Миши нет с нами»

— Когда я подбежал к Мише Шуралеву, он был уже мертвый. А в груди страшная рана. Даже раной это не назовешь. Грудь вся вырвана. Все залито кровью, только белые косточки ребер торчат. Вижу, теперь ему уже ничем не поможешь, поэтому побежал дальше, за немцами. Надо завершать главное дело…

Нас осталось четверо. Вчетвером мы Мишу и хоронили: Шитиков Амос, Лозуков Сергей, Коба и я. Хоронили как и всех, по-солдатски. Вырыли могилу поглубже, чтоб никто его случайно потревожить не мог. Завернули Мишу в плащ-палатку, сверху еще шинелькой укрыли. Каждый бросил в могилу по горсточке земли: «До свидания, дружок… Может, скоро встретимся…» Какое-то надгробие не из чего делать, да и времени не было. Разбили ящик из-под снарядов, вбили над могилой кол, на него приладили дощечку с надписью: «Шуралев Михаил (отчества мы не знали), погиб 8.III.1945». Миша нам много рассказывал о своей жене. Познакомился он с ней в Казани. Она работала на том же заводе, что и Миша. Жили, как он говорил, душа в душу. Каждое ее письмо Миша нам пересказывал. Никто из нас такие ласковые письма не получал. Все мы ему по-хорошему завидовали. И теперь ясно понимали, что будет значить для нее известие о Мишиной смерти. Потому и не решались сообщать. Амос даже «хорошее» оправдание придумал: мол, сообщим, если живы останемся, а если сами погибнем, то наша смерть нас и оправдает перед Мишиной женой.

«9 марта Преследуем противника Он бегит бросае все по дороге особенно машын много вся дорога забита Горючего нету

10 марта Сегодня ночю в одной деревней застали фрицев на постели За час всех перестреляли Они под утро собрались з духом Хотели вернуть деревню но позно уже было Правда окружыли а днем мы розогнали все эти ихние попыткы»

— Здесь война пошла какая-то размеренная. Как вечер, так бой кончается. Утром снова начинается. Время обедать — немцы опять огонь прекращают. После обеда бой продолжается. Только на стратегических направлениях бои шли круглые сутки. Вначале это и нам понравилось. А что, выспаться успеваем и поесть тоже. Но канитель эту хотелось поскорее кончать.

Теперь мы воспользовались их распорядком войны по-своему: пошли в наступление ночью, когда нас меньше всего ждали. Но пока в бой не вступили, стали решать, где можно заночевать в тепле. Майор Королев достал свою карту, я ему фонариком-«жучком» подсвечиваю. Смотрим — неподалеку поселок. Решение быстрое: туда. Остановились у крайнего дома. В поселке тихо. Никого не видно. Были бы немцы, часовых выставили. Поэтому уверенно заходим в дом. А они там, голубчики, вповалку спят. Конечно, никто из них уже из этого дома не вышел. Среди немцев в поселке началась паника. Выбегают из домов и стреляют кто куда. Мы тоже прицельный огонь вести не могли — темно, можно по своим влупить. А когда несколько домов загорелось, тут уж мы стали их расстреливать. Вообще ночь — самое благодатное время для разведчика.

Ночью задачу можно выполнить лучше и, как говорили, малой кровью. Вот, к примеру, каким был самый «спокойный» рейд за «языком». Украина. Лето. Чуть светать начинало, когда мы вышли к селу. Знали, скоро кто-нибудь из местных погонит свою корову на выпас — у него обстановку и узнаем. Точно, гонит старушка. Мы к ней:

— Бабуля, ты только не шуми и не бойся. Немцев в селе много?

— Да чего ж, сыночкы, мэни своих боятыся? А нимцив богато. У кажной хати нимци.

— Нам нужен офицер… Ну, такой, в высокой фуражке, с пистолетом на боку… В какой он хате?

— Бачила. Он у той. Живе с нашею селянкой-сучарой. Вы ж и ей те ж накажить.

Охраны никакой не было. Видимо, думали, в глухомань забрались, никто их здесь не застанет. Потихоньку открываем дверь… Лежат в постели голые женщина и мужчина. А рядом с кроватью на стуле аккуратно повешена форма обер-лейтенанта. Немец сразу проснулся и что-то стал говорить по-немецки. Мы ему автомат показали, и он успокоился. А баба в крик.

— Молчи, блядюга. Ты нам не нужна. А хахалю объясни, пусть одевается.

Стал обер-лейтенант одеваться. Руки, ноги дрожат, в штанину никак ногой не попадет. Мы ему помогаем — спешить надо, пока его команда не очухалась. Пока он одевался, я ножом отхватил от его исподней рубахи полрукава, засунул в пустой кисет. Получился хороший кляп. Немец увидел его, замотал головой. Спокойно объясняем: так надо. Подчинился и на этот раз. Вывели его из хаты и бегом в лес. Забежали в заросли. Все тихо. «Ну, бабуля, дай Бог тебе здоровья!» Задача, считай, выполнена. Вот только сучару, как просила старушка, не наказали. Ну да не наше это дело. Бог ей судья…

«11 марта Удержываем все эту деревню Ночю они обратно нас окружыли а днем мы востановили старое положение Словом ночю их прыимущество а днем наше Бой идет днем и ночю и большинство рукопашные

12 марта Погнали фрицев к морю Бегут как угорелые в одной деревне остановились на ноч С Лозуковым Сережою обрабатывали немок»

— Я уже говорил: солдат на фронте живет одним днем. Вчера убили Мишу Шуралева. В какой момент убьют тебя, ты не знаешь. Может, завтра. А может, сегодня. Через час… Мы, молодые, спешили взять от этой жизни все, что еще недобрали. Даже если перед боем у тебя есть последний кусок хлеба или щепотка табака, ты обязательно съешь хлеб и докуришь табак. Хотя здесь была и другая причина. У убитых, как правило, еще на поле боя забирали продукты и курево. Поэтому мы рассуждали так: пусть лучше ничего при тебе не будет, чтобы тебя мертвого никто не обшаривал…

«13 марта Движемся все дальше Уже недалеко Балтийское море Ночю обратно с Сережею с немками воевали Здесь комедия получилась Мне прышлось целый час работать Ой устал же будь ты проклята

14 марта Фрицы было задержались Но на них поднажали Они дальше сквозанули Сегодня мы освобонили лагерь в котором немцы держали евреев девушек одних Стражу мы здесь же розстреляли на ихних глазах Они ещо и ногами топтали розстреляных Лезут целовать Грязные какие Голодные Пухлые От ветра падают»

— На этот раз охранниками были шестидесятилетние старики из «фольксштурма». Заключенные налетели на их трупы с каким-то просто нечеловеческим ревом. Они их, наверное, растерзали там на куски. А мы сначала не поняли, что узники — это девушки. Надо было хорошо присмотреться, чтобы в этих страшных людях узнать девушек — перед нами двигались просто бесполые скелеты, обтянутые кожей. Они бежали за нашими машинами, тянули к нам свои жуткие костяшки рук. Но мы не могли давать им еду в руки, потому что они кидались прямо под колеса. Хлеб, консервы — все, что у нас было, мы бросали подальше от машин, прямо на землю. Через какое-то время мы встречали бывших же узниц совсем в другом виде. Они отъедались хорошими немецкими харчами, наряжались в немецкую одежду и уже спокойно разгуливали по немецким городам на высоких каблуках.

«15 марта Сегодня мы вышли в польский коридор Горючего не хватило и мы остановились Нас с Амосом послали в розведку на ближайшую соше розведать кто по ней движется Но не доходя до соше схватились две женщыны и бежать от нас Я крыкнул Ханды Хох Но одна обернулась два раза выстрелила в меня и бежать одна пуля попала в сапог а другая мимо. Я резанул с автомата и обе свалились как мешкы Я подошол взял пистолет а документы не схотел брать они были все в крови и мне не схотелось мараться…»

— Когда мы видели этих женщин, то хотели у них спросить, как выйти к дороге. А тут такое приключилось. Кто ж мог подумать, что они будут стрелять? От неожиданности сработала обычная реакция разведчика: мгновенно отвечать на первый же выстрел в тебя. Одна из них — молоденькая девушка. У нее не было оружия. Она бежала быстрее другой, не оборачиваясь, и оказалась несколько впереди нее. А стреляла в меня пожилая женщина. Я когда по ней дал очередь, то зацепил и девушку.

Произошло все так быстро, что Амос Шитиков, который шел за мной шагах в двадцати, ничего не понял. И кричит мне:

— Гришка, ты что, спятил?! Зачем по женщинам стрелял?

— Так и по мне ж они стреляли…

— Какого хрена брешешь, кто там по тебе стрелял.

— А ну пошли…

У пожилой женщины в руках зажат маленький пистолетик, и ствол еще теплый. В этот момент у нее задвигались ноги. Я крикнул:

— Амос, берегись!

Бросился к ней и вытащил из руки пистолет. У девушки оружия не оказалось. Хотели проверить, мертвы они или только ранены. Но тут Шитиков закричал:

— Стой! Хендэ хох!

Неподалеку, из тех же зарослей, откуда выбегали эти женщины, выскочили трое мужиков. Но эти сразу остановились, а один охотно подбежал к нам. Он оказался украинцем, но, как объяснил, давно жил в местной немецкой деревне. В эту деревню недавно вошли наши войска, и жители побежали сюда прятаться. Мы узнали у него, как выйти на шоссе, и пошли дальше своей дорогой. Только теперь уже страхуя друг друга от подобных неожиданностей.

Амос Шитиков был хороший разведчик, надежный друг и, кстати, талантливый человек. Замечательно играл на аккордеоне, на баяне. Даже сам музыку сочинял. Одно, как его называли, «классическое произведение» особенно запомнилось. Называлось оно «Марш от Бреста до Берлина». Исполнял его Шитиков на немецких губных гармошках. Были у него три такие гармошки, все разной величины и по-разному звучали. С ними Амос расставался только тогда, когда шел в разведку. Когда он исполнял этот «марш», никаких комментариев не требовалось. Мы узнавали 41, 42, 43-й год и даже конкретные события: вот пересекли польскую границу, вот находимся на отдыхе, вот — на передовой…

Погиб Амос, когда я уже был в госпитале, — 3 мая 45-го. Война уже практически закончилась. Ребята по Берлину ходили свободно. Потом мне Роговский рассказывал: на одной из берлинских улиц человек десять наших полковых ребят, среди которых был и Амос Шитиков, накрыл немецкий фаустник.

«16 марта Перед городом Нойштат нас немцы остановили и мы топтались до самого утра нечего не могли зделать Здорово власовцы держались Гады же руские и на руских хвост подымают»

— Главным препятствием перед Нойштадтом стала дорога, которая была сплошь забита брошенной немецкой техникой. Наши танки вели огонь и одновременно работали на этой дороге как бульдозеры. А о власовцах мы узнали от пленных, которых взяли в Нойштадте. Держались власовцы до последнего и в плен не сдавались. Они знали, что прощения им не будет. Бросить фронт и бежать в немецкий тыл они тоже не могли — там их немцы расстреляют.

Смотришь, морда рязанская, а лопочет по-немецки. Многие так хотели выдать себя за немцев. Но ни у кого не получалось. Тем более переводчики быстро разбирались, кто немец, а кто нет. Мы тогда власовцев ненавидели люто. Считали их всех добровольными предателями. Если в разведке власовец встретился, сразу очередь ему в живот. Хотя после этого и приходится другого «языка» добывать… И Польшу им простить не могли. Ведь это же власовцы, переодевшись в красноармейскую форму, специально вырезали поляков целыми селами, чтобы тем самым вызвать ненависть к Красной Армии.

Мы не сразу узнали, что среди власовцев было немало наших военнопленных, которые вступили в эту армию, чтобы только спасти свою жизнь, надеялись, что потом перейдут через линию фронта. Все оказалось не так просто, как нам преподносили политруки и агитаторы из политотдела. А мы всех власовцев клали без разбору, под одну гребенку… На мой суд, так тех, кто стоял перед выбором — стать власовцем или смерть принять, надо было простить. А истинных предателей, тех сволочей, которые резали поляков, прощенные назвали бы сразу. И уверен, что ни один предатель от возмездия не ушел бы. Ни один! Тогда не та обстановка была, чтобы можно было спрятаться за чужие спины.

«17 марта После артподготовкы прорвали оборону Заняли город Нойштат и деревню Реда Перед городом Рамель и Яново обратно немцы и власовцы задержали нас Сейчас мы видим город Гдыню и Балтийское море в бинокль Хорошо выдать как идет погрузка на пороходы С крейсеров б'ет тяжелая артилерия Как попадет снаряд в дом так и следа нет…

18 марта Сегодня целый день наступали два раза город брали Рамель и оба раза нас фрицы выгоняли…»

— Чтобы накрыть немцев в Гдыне, надо было взять Рамель. Но место страшно неудобное. Слева крутой увал, а справа к нему болото подступает. Между валом и болотом остается только одна дорога, которая ведет в Рамель. А за Рамелем — простор до самой Гдыни, только жми на педали да на гашетки. Засел этот Рамель у нас костью в горле. Нам же очень хотелось побыстрее до Гдыни добраться, чтобы не дать немцам уйти морем. Ох и мясорубка же была на этой дороге. Если передний танк подбивают, задний должен был стаскивать его в сторону. Пехоты сколько положили здесь… Танки так и шли гусеницами по трупам наших солдат — туда, обратно, снова туда. Потом видел, что от тех солдат осталось.

Как засушенные в книге бабочки — одна распластанная по земле, пропитанная кровью шинель.

«19 марта Сегодня целый день кутим! А вечером ходили в розведку до моря на фланг взяли 7 матросов немецких двоих с собой взяли а остальных там оставили досыплять Мы их на постели взяли Моторку ихнею я зажег Когда все ушли далеко ох мне и хотелось покататься Я вот уже 5-й год не вижу моря…

20 марта Обратно хотели взять Рамель Но не выходит Целый день горел бой и продвинулись всего с полкилометра Эх ма!!! Е…ные власовцы.

21 марта Ходили в розведку но неудачно Налетели на немецкою засаду Двоих убили одного мы взяли а один остался Нельзя было взять остался у немцев Коновалова похоронили в Реде На росвете салютовали как раз когда наши артподготовку начали Нам начштаба розрешыл отдыхать»

— За болотом в бинокль были видны польские хутора. Значит, туда как-то можно добраться. Вот нас и послали на это болото найти обход. И такой обход мы действительно нашли. Правда, техника не пройдет, а пехота — запросто. Но его знали и немцы. Поэтому и устроили там засаду. Место равнинное, заросшее высоким бурьяном. Спрятаться некуда. А они секут из автоматов и пулеметов. Думал, все там поляжем. Стали отползать. Одного разведчика уложили наповал первой же очередью с очень близкого расстояния. Отстреливаясь, мы бросились назад, а убитый остался рядом с немцами. Коновалова вначале ранило в грудь. После этого он еще полз вместе с нами. Мы ему, конечно, помогали. А второй раз пуля попала ему в шею, и он потерял сознание. Тут уж положили его на плащ-палатку и поволокли. Хотели поджечь бурьян, чтобы спалить тех немцев. Я знал, как плавни горят. Там от огня спасения нету. Но бурьян — не камыш, никак не горел… Даже не знаю, как удалось уйти. Когда уже вышли к своим, я почувствовал, что плащ-палатка стала тяжелее, прямо из рук вырывается. «Братцы, — говорю, — да он уже мертвый». Мертвого всегда тяжелее нести. Похоронили Коновалова под чьим-то домом, в цветнике. Шитиков придумал ему «памятник» — капот и два крыла от машины. На капоте нацарапали надпись…

«22 марта До 5-ти вечера спали а потом зготовили ужын и гуляли до 12 ч. ночи А перед утром нас вызвали на передок Готовится обратно наступление

23 марта Обратно артподготовка и на месте вперед ни шагу Та и наступать ни з чем Танкы бездействуют Болото А пехоты почти нема Словом наступав в 10 раз меньше чем обороняется

24 марта Сегодня на наше н.п. нарвались фрицы Они не думали здесь встретить руских встреча была коротка но горячая От наших обятий не ушел не один У нас один ранен в колено Будет без ноги а он танцор мировой

25 марта Сегодня подходят новые части с отдыха А мы наверно скоро смотаемся на отдых на пополнения Я сейчас прышываю пуговицы все время отрываются просто одно мучения пока прышыл все пальцы поколол Как те бабы ш'ють и пальцы целы»

Перед броском на Берлин

«26 марта Сегодня мы вышли на отдых из боев с под города Гдыня Так и не прышлось побывать в этом городе в честь этого пянствовали целую ночь Много здесь лутшых друзей осталось А именно Шуралев Миша Он со мной шагал с под Белгорода Амос легко ранен в руку но он в госпиталь не пойдет и мы напишем любимой Мишиной в Казань А за что мы будем писать она все одно ничего не пойметь

27 марта Сегодня мы с утра уежаем на отдых… Лансберг Здесь мне сегодня повезло Напился до пяна и зашол… на одно женское лицо… На выстрелы собралась братва…»

— В этот день мы попали в большой двухэтажный дом, который заняли освобожденные нами из концлагеря девушки-еврейки. А тут уже оказались шустрые из другой части. Ну меня с пьяных глаз и повело: мы, значит, освобождали, а вы пользуетесь… Короче, вышла пьяная драка из-за женщин, что на фронте было явлением обычным. Правда, на этот раз она затянулась. И один из них, как потом оказалось, водитель машины, видя, что разведчики скоро разделают пехоту под орех, сел в машину, рванул в нашу часть и донес майору Королеву. Вышло так, что в пылу драки я даже не заметил, что передо мной уже не пехота, а наш Королев. Врезал и ему… Но, правда, он не обиделся. Приказал только сдать оружие и возвращаться в часть.

Как же это было стыдно на глазах у всех сдавать майору свой пистолет. Наверное, этот стыд разведчика перед пехотинцами понял и Королев. Его бронетранспортер уже отъехал метров на сто, когда он вернулся и отдал мне пистолет. А к этому моменту я уже заметил, что в стороне поодаль стоит и ухмыляется тот шофер-доносчик. Ну, такого стерпеть было нельзя. Как только пистолет оказался в моих руках, тут я ему и устроил цирк: стрелял под ноги, то справа, то слева, а он подпрыгивал, как девка через скакалку… После чего Королев решил не оставлять нас здесь. Сдать оружие уже не требовал, а приказал сесть в его бронетранспортер. На следующий день незлобиво отчитал: «Вы что, с ума посходили? Уже край войны, а они палят друг в друга…» Тем все и кончилось.

«28 марта Недавние бои везде груды кирпича… женщыны просят… в 41 крычали… сейчас просят…

29 марта Прыехали на место розполагаемся в лесу А я с майором в хате лесника Ребята здесь кругом строят землянкы Случайно мне попалась одна фрау которою я не прозевал

30 марта Был сегодня в гостях у своего друга Ляха жывет он хорошо строит землянку… Мы с ним хорошо газанули… я пошол домой через лес спать…

3 апреля До 10 ч. ремонтировал мотоцык Кто то увел пружыну карбюратора ну и я тоже вынул з другого после ремонта долго катался а вечером водил хлопцев в деревню

4 апреля Сегодня ездили в деревню мыть мотоцыклы. Дети так з нами познакомились что когда заметят нас все бегут к нам за конфетами»

— Отношения с немецким населением у нас складывались по-разному. Но в основном нормально. Ну а дети есть дети, с ними всегда общий язык найдешь. Нам нравилось, что они нас не боятся, доверяют нам. Война тяжела для всех, в том числе и для немецких детей. Ведь многие из них, так же как и наши, лишились своих отцов. Поэтому нам хотелось как-то пожалеть, пригреть немецких детей, показать и доказать, что мы им не враги. Наш повар Архипенко, когда раздавал из котлов еду, всегда подгонял солдат: «Быстрей, быстрей, славяне! Вон еще сколько ртов накормить надо…» — и показывал в сторону детворы. Оставшееся в котлах обязательно раздавалось детям. Видя это, их матери вскоре стали приходить к Архипенко и предлагать свою помощь на кухне. Повар не отказывался, и работали они в дружном согласии. Вскоре солдат на кухню уже не назначали, со всем управлялись немки.

А с конфетами такая история вышла. Мальчишки помогали нам мыть мотоциклы. Был среди них старший, лет двенадцати, огненно-рыжий парень. Поскольку он верховодил над всеми, мы прозвали его «обер-лейтенантом», и ему это очень понравилось. Так вот, этот «обер-лейтенант» страшно возмутился, когда мы угостили конфетами подошедших девочек. Вначале мы не поняли его возмущения, а потом кое-как объяснились. Оказывается, девочкам нельзя было давать конфеты, поскольку они не мыли мотоциклы, а значит, не заработали. Только сейчас мы поняли, почему пацаны отказывались брать у нас конфеты до того, как не помоют мотоциклы: в этой стране все едят только заработанный хлеб. А насчет заработать они были сообразительные. «Обер-лейтенант» сам предложил нам «за дополнительную плату» показать, где живут молодые немки…

В это время мы квартировали в доме у фрау, которая вела свое хозяйство одна. Вначале не обращали внимания, а потом заметили: уж очень вежлива она с нами, обходительна, стремится во всем угодить. А сама в глаза наши заглядывает с какой-то тревогой. Думаем, неспроста все это. Так и оказалось. Захожу однажды в ее сарай. Уж зачем, не знаю. А там мужчина прячется. По его виду я понял, что это немецкий офицер. На ломаном русском языке он объяснил, что является мужем фрау. Пришел я к нашим ребятам, рассказал, кто прячется в сарае, и предложил: «Черт с ним, пусть остается со своей фрау. Одним пленным больше, одним меньше…» Ребята со мной согласились. Потом фрау была очень нам благодарна за то, что мы не тронули ее мужа.

«5 апреля Мы сегодня переежаем на новую квартиру. К исходу дня хорошо встроялись в отведенному нам домике

6 апреля К нам в часть прыехала фотомашына фотографировать нас Я несколько раз сфотографировался а после всего напилысь так что ели добрели до своего домика

7 апреля Сегодня был занят писмами з дому давал ответы… Потом задали такую пянку!!!

8 апреля Сегодня я ходил на охоту Целый день прошатались выпил спирт который был в нас во флягах шли домой но наскочили на стадо подняли стрельбу в ходе этой перестрелкы убили две козы

9 апреля Сегодня мы вшестерых фотографировались в трех позах а вечером кутили и я водил ребят к своей знакомой немке Сегодня она бедная работнула

10 апреля Сегодня по тревоге выежаем на передовую за Одер Ночю переехали Одер и заночевали в какой то разрушеной деревне. За ноч два раза налетали фрицы бомбить

11 апреля Утром рано уехали на самый передок заняли оборону как раз в поместе фельдмаршала Паулюса Большое у него имение было здорово жыл и захотел Сталинграда…»

— Интересное поместье у фельдмаршала было. Громаднейший двухэтажный дом, наполовину уже разрушенный снарядами. А рядом какое-то странное сооружение: большой высокий холм, в который с двух сторон встроены массивные железные ворота. Когда мы вошли в эти ворота, увидели обширные помещения, уходящие вниз, под землю, на три или даже на четыре этажа. Связывались они винтовыми металлическими лестницами. Ворота в центральный зал такие, что сюда зайти могла любая техника. И людей здесь можно разместить очень много. Сооружение настолько укрепленное, что никакой артиллерией, никакими бомбами его не разрушить. Видимо, еще до войны, собираясь в боевой поход на Восток, фельдмаршал думал о том, что придется скрываться от славян у себя дома.

«13 апреля День тихый, тихый а вечером налетели кукурузникы фрицевские и целою ноч чемоданы с гранатами бросали у нас одна машына загорелась»

— «Чемоданы с гранатами» — это кассетные бомбы. По размерам и по форме такая бомба действительно напоминала чемодан. Сброшенный с самолета «чемодан» в воздухе раскрывался, из него высыпались небольшие бомбочки, примерно штук сто. Разрыв каждой по силе такой, как у гранаты. Осколки с неба сыпались градом. Потери среди нашей пехоты от «чемоданов» были большие. Если над тобой выбросили «чемодан» и рядом нет укрытия с прочной крышей, то все, хана. Кассетные бомбы немцы бросали и над нашей территорией. У меня во дворе и сейчас поилка для кур устроена из такого «чемодана».

«14 апреля Сегодня была разведка боем в ходе чего захватили много пленных и одну деревню Мое отделение сыграло большую роль мы взяли три станкача и 83 ч. пленных За это меня и все отделение представили к наградам Меня к ордену «Отечественая Война» 3 ч. уб. с отделения Бой по характеру был ожесточенный После артналета мы пошли на Ура чего фрицы не выдержали и повернулись к нам спиной»

— На этот раз разведка боем имела такой же успех, как настоящее наступление. У всех у нас было одинаковое настроение — поскорее закончить войну. Поэтому в каждый бой шли не просто смело, решительно, как у нас любят писать, а я бы сказал, с каким-то остервенением. А тут еще такой необычный случай произошел. Один радист нашего полка объявил, что он слышал в эфире сообщение о капитуляции Германии. Славяне уже начали ликовать: «Войне конец! Германия капитулировала!» Но вскоре майор Королев разъяснил обстановку: немцы хотели бы капитулировать только перед Соединенными Штатами Америки и Великобританией, но не перед Советским Союзом. Очевидно, об этом и шла речь, да радист не разобрался. Так что ликование отменяется… Ну, после этого злости еще прибавилось.

В том бою мое отделение взяло 83 пленных и трофеи прямо в немецких окопах. Конечно, в начале войны такого случиться не могло. Но и сейчас немцы далеко не сразу поднимали руки вверх. Надо было вынудить к сдаче в плен первых человек десяток. Потом уже другие охотнее сдаются. Кстати, и в конце войны немцы не сдавались, если у них оставался хоть какой-то шанс на спасение. Здесь удивили нас немецкие блиндажи. Отделаны они были как меблированные комнаты в хороших квартирах. И по крепости сработаны надежно. Значит, строились не в суматохе отступления, а заблаговременно. Вот она, немецкая предусмотрительность…

«15 апреля День был тихый. Изредка минометная перестрелка Я целый день занят… сымал схемы разведкы»

Последний бой

«16 апреля Сегодня в 5–00 ч. началась артподготовка длилась 3 ч. Ох и сильная была черта ни выдать ни слыхать сплошной вой и не разбереш где выстрел где… Я лежал на пахоте без окопа не схотел рыть От зрывов земля дрожала В это время мне спомнились мои все знакомые вот они сегодня возрадуются тому что оборона под Берлином прорвана А потом после узнают что во время этого прорыва убиты друзя браты отец Но все же конец фрицам которые надумали оборонять Берлин Через два часа пойду и я в атаку со своим отделением Умру но зато и моя капля крови послужыть розгрому немецкой банды Под конец артподготовкы стало совсем темно от пыли и дыма Когда пошли на Ура я несколько раз падал в воронкы а за мной мои славяне Больше я ни хрена не помню как во сну… Автомат мой решетил всех которые встречались мне… Потом залегли мы перед какой то деревней у меня горела голова от нервного озноба И я как будто стал прыпоминать что и я же участвовал в этом историческом прорыве обороны которой лично командовал Гебельс

17 апреля Была обратно артподготовка в районе города Зиксендорф За день продвинулись км. 8 и заняли город Зелов Бои ужасные не на жызнь а на смерть А ночю пошли в обход Целою ноч двигались по лесам полям без дорог аж не верится что такая глуш в 40 км. от Берлина.

18 апреля Целый день шли бои за один населенный пунт Я его названия не знаю Мать его… Такие бои что нельзя и подумать Я несколько раз был от смерти на милиметр…»

— Эту запись я сделал за день до того, как меня накрыло снарядом. Значит, предчувствие меня не обмануло… Взрывы рядом. Да так ложатся — впереди, справа, слева, сзади, что некуда бежать. Осколки, пули впиваются в землю настолько близко, рукой потрогать можно. Каждый следующий кусок крупповской стали может быть твоим. По-разному люди ведут себя под таким огнем. Кто мечется, по полю катается, Божью Матерь и ее деточек поминает. А кто просто лежит и смирно ждет своей участи.

«В меня в отделении осталось два. Вечером штур… заняли какой-то населенный… даже не хочу знать не то что записывать… Сейчас газуем в одном подвале… до утра будем спать а завтра мой день рождения»

— В тот день во время боя нас, разведчиков, послали в один из наших дивизионов. Прошли лесом, а потом надо было от одной опушки до другой поле пересечь. Понаблюдали с минуту, вроде бы не видать немцев. Ну и рванули через поле. А он, подлый, подождал, пока мы отбежим от леса метров на двести, и как врубил из крупнокалиберного станкача. Поле ровнехонькое, ни одного пригорочка. Хоть бы кочка какая… И бьет, зараза, мастерски. Первой очередью отсекает нас от одной опушки, второй — от другой, а третья — на поражение, по живым мишеням. Мы катаемся по полю, как по горячей сковородке. И отстреливаться не можем, потому что не видим, откуда бьет. Остаться бы нам всем на этом поле, если бы не подоспели вовремя наши славяне. Откуда они взялись, так и не знаю. И кто это был, тоже неизвестно — пехота, разведка или кто другой. В то время скученность войск была такой, что все мы считали себя из одной части и выручали друг друга независимо от того, какую задачу сами имели.

«19 апреля Сегодня мой день рождения утром перед наступлением я напился до чертиков…»

— Мне исполнилось 24 года. Тогда, утром, я еще не знал, что мой день рождения станет для меня последним днем войны. К 19 апреля ребята готовились. Кто выпить припас, кто закусить. По такому случаю старшина выдал водки сверх положенного пайка. Поскольку день предстоял жаркий, решили отметить с утра. Как раз кашу на завтрак подвезли. Только расположились, прибегает майор Королев: «А ну-ка рассредоточиться! Быстро!!!» Немцы знали примерное время нашего завтрака и могли одним снарядом накрыть сразу всех. Королев оказался прав. Только мы разбежались от машины, под которой расселись, как прямо над ней разорвался бризантный снаряд. Тысячи осколков посекли машину и все вокруг.

«Продвинулись лесом км. 12 и остановились у деревне Албсдорф Некак не выбем з деревни держытся гад. В 4 часа пошли в атаку и здесь меня... в спину двумя осколками но деревню все же взяли Я говорить не могу но все понимаю и смеюсь от боли Кров пошла ртом носом дело тяжелое Я прошол метров двести и упал здесь меня подхватил друг мой Амос перевязал и дотянул до соше где меня положили в машыну...»

— До дороги с того места, где меня накрыл снаряд, я как-то сам добрался. Но полз, наверное, почти в беспамятстве. Потому что не знаю, кто меня подобрал и кто притащил на НП полка. Это мне потом рассказали, что выручил меня тогда Амос Шитиков. Правда, запомнилось, как в ранах булькала кровь, когда я делал выдох. Поскольку легкие были прострелены, воздух из них выходил прямо через раны. Но скоро я стал задыхаться — кровь пошла ртом. Когда снова пришел в себя, уже был перевязан. Причем индивидуального пакета оказалось мало, так меня чьей-то исподней рубашкой перетянули. Ну, тут я начал вырываться. Мне воздуха не хватало, хотелось содрать с себя все.

«Ребята подходили прощаться Прощания печальное было Подходили брали за руку и обратно ложыли назад Я не мог не рукой не ногой двинуть Мне так жалко что не мог не одного прощального слова сказать Вечером меня повезли в госпиталь и я дорогой потерял сознание»

— Все мои ребята были рядом. А Амос Шитиков плакал навзрыд, как женщина. Наверное, думал, что мне хана. У меня в нагрудном кармане гимнастерки лежал маленький трофейный браунинг. Я хотел отдать его Амосу на память. А он одной рукой слезы вытирает, а другой заталкивает этот браунинг обратно в карман и говорит: «Он тебе еще пригодится…»

Когда меня раненым увезли, дневник остался у Амоса — в госпитале его, конечно бы, нашли и передали кому следует. После того как Амос погиб в Берлине 3 мая, дневник хранил у себя Роговский. Он оставался служить в Германии до 46-го года. Только в 46-м тетради снова попали в мои руки. Когда Роговский вернулся домой в Донецк, я специально ездил туда за дневником.

В госпитале, как только почувствовал себя лучше, попросил у ребят бумагу, химический карандаш и стал снова записывать. Все события прошедших дней восстановил по памяти. Потом, в 46-м году, уже у себя дома эти записи я перенес в последнюю тетрадь дневника.

В госпитале

«20 апреля Не знаю что мне делали когда прывезли в санбат Кололи резали шыли кому чего здумалось то и делали Операцию зделали я не знаю когда А к вечеру я оказался за Одером в фронтовом госпитале в городе Ланзберге Где мне было много приключений покуда я попал на койку 5 часов путешествовал на носилках которые носили девушкы Когда меня прынесли в палату я уснул сразу же и спал до утра»

— В санбат меня привезли без сознания. Но потом сознание стало возвращаться как бы постепенно: глаза открыть не могу, шевельнуться не могу, а уже слышу, что вокруг происходит. В этот момент какой-то майор медицинской службы (я его увидел чуть позже, когда открыл глаза), думая, что я еще без сознания, сказал кому-то: «Этот безнадежный. Бестолочь пехотная, его нельзя было перевязывать…» Лежу и думаю: «Что он такое говорит… Ведь я живой…» Только не могу понять, где нахожусь и что со мной случилось. Такое чувство, будто я куда-то от людей улетаю, улетаю и люди от меня уже далеко-далеко.

В госпитале спросил у врачей, почему майор так сказал: нельзя было перевязывать? Оказывается, при таком ранении кровь должна выходить наружу, а после перевязки она пошла внутрь. На госпитальной койке я лежал только на правом боку и постоянно отхаркивал большие пироги крови.

«21 апреля Лежу мне стало значительно лекше Носили меня на ренген но результатов не знаю Поднятся сам не могу»

— Чувствовал себя плохо. Стал спрашивать у врачей: когда же мне сделают операцию? И очень удивился, когда сказали, что операцию уже сделали. Значит, я периодически впадал в беспамятство, но сам этого не замечал.

«22 апреля Сегодня сам поднялся спросоння но сейчас же упал на пол Меня обратно положыли на койку сестры Через раны много выделяется жыдкости из ран вытягивают вату Меня когда ранили я был в фуфайке и осколки туда натянули ваты А сейчас их вытягивают»

— Мучился я от боли сильно. Но это чисто физические муки. Их легко терпеть, потому что просыпался я и засыпал с одной мыслью: все, отвоевался, теперь останусь живым. Часто говорят и пишут, что раненые еще недолеченными убегали из госпиталей на фронт. Я не знаю ни одного такого случая. Зато знаю другие. Идет дело у раненого на поправку, скажем, уже начинает наступать на перебитую ногу. И вот он исхитряется так где-нибудь упасть, чтобы снова повредить эту ногу.

После госпиталя обычно направляли в маршевую роту, с которой вылечившийся солдат должен был пройти до фронта километров 30–40. Бывало, эти километры солдат идет целый месяц, пока его патруль где-нибудь не поймает.

Такому вылечившемуся в госпитале выдавался, как мы его называли, «бабушкин» продаттестат. Это значит, что насчет еды можно было рассчитывать только на сердобольных бабушек, которых встретишь по пути. Потому что аттестат выдавался только на три дня.

«23 апреля Сегодня я сам поднялся и начал… ходыть Доктор поймал меня в коридоре и прыказал сестрам что бы меня не куда не пускали А я их и боюсь же… Хрен они меня удержат куда схочу туда и пойду»

— Мне принесли утку. Но пользоваться ею, когда в палате лежит восемьдесят человек, да еще постоянно ходят сестры, я не мог. Терпел, сколько сил хватало. А потом ночью, чтобы из сестер никто не увидел, поднялся и, как краб, боком пополз в туалет. Ну и нарвался на доктора, который тут же устроил сестрам разнос за меня.

Однажды ночью я точно так же выползаю в коридор — ба, немцы!.. Несколько человек ходят по коридору, а один прямо передо мной стоит. Пожилой, в солдатской форме. Я рукой по привычке лапаю то место, где должен висеть пистолет, а сам иду на немца. Тот начал пятиться от меня, а в глазах — страх. Наверное, у меня был вид не очень миролюбивый. В этот момент в коридоре появилась сестра, и все разъяснилось: в госпитале работали пленные.

Первые дни я лежал в коридоре. Но в палате каждую ночь кто-то умирал — почему-то раненые умирали в основном ночью, — и скоро меня перенесли в палату. Хотя лучше бы не переносили. Стоны, крики, команды разные в бреду. И не было такой ночи, чтобы никто не умер. Рядом со мной лежал солдат почти все время без сознания и все время бредил. У него крупным осколком срезало всю грудную клетку. Когда его перевязывали, я видел, как у него в груди бьется сердце. Кровь убирали тампоном, чуть не прикасаясь к самому сердцу. С другой стороны — старший лейтенант, он, также не приходя в себя, часто бился в конвульсиях. А однажды вдруг замер в скрюченном состоянии. Все, отмучился… Так и не приходя в себя.

Утром в палате все просыпались примерно в одно и то же время. Кто с койки встает, кто с соседом заговаривает, кто сестру зовет. А кто лежит тихо, не открывая глаз. Значит, с вечера заснул, а утром уже не проснулся. Приходят санитары с носилками — койка освободилась.

«28 апреля Здорове мое лутше стало я познакомился с одной сестрой до которой я сегодня приглашен на квартиру Пойду…

29 апреля Меня утром принесли на носилках от моей знакомой Поднялась большая температура Значить з девками ещо нельзя баловаться…

1 мая Сегодня привозили хоронить з Берлина Героя Советского Союза и я туда попал он бил в нашей части Здесь я напился и попал до девок которых сюда завезли немци Я здесь с одной девушкой проспал до утра конечно не только спал а ещо… А утром меня забрал коменданский патруль и отвез в госпиталь телегой Чуть не разтряс…

5 мая Я попал на эвакуацию в глубокий тыл погрузили нас в вагоны и повезли в Росию В Росию ехали через Познань Лодзь Выгрузили нас в Люблине где я на ходу познакомился с одной прорвой…»

— Госпиталь в Люблине был забит тяжелоранеными, поэтому нам, вновь прибывшим, отвели блокгауз. Завели нас туда и забыли. Ни перевязок, ни кормежки. Многие попростужались. На следующий день мы начали бунтовать и нас разместили в палатках, поставленных здесь же, во дворе госпиталя. Обслуживали госпиталь поляки. Врачей было мало, а остальной медперсонал мог только утку поднести или тарелку супа. Да и то не докричишься. У меня как раз из раны на спине пошла жидкость. Все бинты намокли, потом присохли к телу. А перевязать некому. К раненым полякам в госпитале относились точно так же, как и к нам. Кормили очень подло: перловка и горох. Горох весь в дырках, червяками поеденный, отчего в супе плавала одна шелуха. Короче, раненые — это отработанный материал, шлак. Коль Берлин взяли, шлак уже не нужен.

«9 мая День победы а нам тот же суп дали Как только зайдет кто з начальства так и прибьем Что они забыли за нас от восхищения что Германия розгромлена разве мы не учасники этого А ну попадись»

— Вот так и встретил День Победы. Утром вбегают сестры-полячки, кричат: «Вшистко герман забил! Война капут!» Мы поняли: война кончилась. К десяти часам в городе началось ликование. За забором радостные крики, песни, музыка. Весь медперсонал разбежался праздновать победу. Им, конечно, было уже не до раненых.

После обеда, которым нас, понятное дело, никто не накормил, у меня стала быстро подниматься температура. Временами я начинал бредить. Тут появилась одна сестра. Я ей пожаловался. Она отвечает: «Доктора позову». Но никакого доктора я так и не дождался. К вечеру совсем плохо стало. Перед глазами пошли радужные круги. Но пока еще сознание не потерял, и сам себя слышу: командовать начал — кому залечь, кому стрелять, кому куда бежать… В бреду почему-то раненые всегда командовали. И не только командиры, но и рядовые. В общем, в тот день не смог я радоваться победе вместе со всеми. А из госпиталя тогда вместе с медперсоналом разбежались и все раненые, кто мог ходить.

«12 мая Меня отправляли ещо дальше в тыл т. е. в Росию. И я сильно розпсиховал Бил всех подряд госпитальских работников даже сам не помню чего я делал Старшей сестре голову сапогом пробил Меня закрыли на замок в ординаторской я на себе порвал обмундирования А наутро я проснулся меня розбудили Я лежал на полу все было порвано Температура в меня поднялась до 40 и меня отставили от отправки

15 мая Я уехал в Росию в санпоезде Дорогой много чудес творили которых нельзя и записывать Везли через Киев мой знакомый город Прывезли в Харьков 21 мая где я должен окончательно вылечится Здесь с многими девушками знакомился но долго с ними не дружил Мне не попадало такой как мне надо Я скоро познакомился со всеми в госпитале меня все знали и по блату меня выпускали в город Правда не в легальном положении в одних кальсонах и халате зато з горячим серцем Мне стало много знакомых городских девушек и я начал пропадать з госпиталя на несколько суток за что меня часто вызывал начальник госпиталя Он мне сначала грозил а потом начал смеятся з моих поступков а их у меня было хоч отбавляй правда он меня предупредил чтобы я не достал себе трипер Так как говорят здесь его много. Ивот 2 июня я познакомился с зубным врачом познакомился крепко правда она была пожылая 42 г. и все время протестовала что мол с нее смеются… она написала мне два писма что я грубиян и не образован что так зделал Я ей на два писма одним ответил. «Что я грубияном никогда не был а за образование это да!!! Но зато образован потому что драл ее образованою» Мне говорили ее приближенные что она меня посчитала по моему розговору с хорошым образованием а оказалось противоположное Ну это дней за 5 все перемялось Поговорили немного и забыли Только она нос морще когда прохожу мимо ее кабинета с братвой которая всегда меня сопровождала Мы ходили по городу гулять всегда болыпыми партиями

9 июня Когда я вернулся с такого гуляня я заметил новою сестру Я с ней сразу познакомился ее звать Маруся и только поступила работать Я ей предложыл вечером чего небудь поболтать так как я знаю много фронтовых эпизодов а ей все одно целую ноч не спать так как она дежурная сестра сегодня И вот после этой ночи она меня прыгласила к себе на квартиру Но к сожалению я ей сказал что я не могу туда пойти в одних кальсонах Там коменданские патрули не пропустят Она согласилась на следуещее свое дежурство прынести мужскый костюм мне чтобы я мог розгуливать с ней по городу куда нам здумается Я ее ожыдал с нетерпением Ведь мне же большая выгода подумайте только такому как я и не снилось Ведь я после ранения стал почти горбатый…»

— Так сказалось ранение. Полностью выпрямиться я не мог, сильно болела спина. Я и домой приехал таким же скрюченным. До сих пор я стараюсь держать левую руку в кармане: как только вытащу из кармана, она у меня оттопыривается. Наверное, было бы хуже, если бы не мои… швейцарские часы. Да. А дело вот в чем. В этом госпитале палатный доктор-еврей Осипов обратил внимание на мои трофейные золотые швейцарские часы. И как-то сказал, когда мы были наедине: «Если вы их будете сбывать, я у вас куплю…» Мне сразу стало все понятно. Я тут же снял с руки часы и подарил их доктору. После этого случая он проявлял ко мне особое внимание. А перед тем, как мне выписываться, Осипов дал напутствие. Ранение, говорит, у вас непростое, вылечиться полностью будет трудно. Да одним лечением тут не обойтись. Нужно обязательно выполнить следующие условия: срочно бросить и никогда больше не курить; каждый день не менее шести часов быть на свежем воздухе; ни в коем случае не переохлаждаться и не купаться в речке и не мокнуть под дождем; питание должно быть хорошим, высококалорийным. И дал, кстати, совет: народные целители, говорит, будут заставлять вас есть всякую дрянь, наподобие мяса кошек и прочее — ни в коем случае не делайте этого. И правда, в станице быстро нашлись такие советчики. Но я поверил Осипову и больше никого не слушал. Курить бросил и до сих пор не курю. В рыбаки не пошел, чтобы не намокать, хотя очень тянуло к этой работе. И вот всю жизнь просидел за баранкой, шоферил… Но с питанием не все получалось. Какое хорошее питание могло быть после войны? Правда, выручала корова — это уже сметана, масло, молоко. Но и в семье же еще сколько ртов, кроме меня… Когда я женился в 46-м году, мое дело заметно пошло на поправку. Маша всем жертвовала ради меня и, честно говоря, здорово поддержала. Буквально через год я почувствовал себя намного лучше.

«Медсестра прынесла все что обещала После дежурства мы сней поехали в горсад Когда я одел гражданский костюм то я испугался иду по улице и мне кажется что все на меня смотрят Ведь пять лет назад как я ходил в костюме Вот почему я себя чувствовал нехорошо…

В горсаде она танцевала а я сидел и думал вот скоро подойдет то время когда она под мою музыку затанцуе только не так После танцев поехали к ней на квартиру Она жыла одна… Она легла спать так бутто я с ней жынился и жыву 2 года Слушайте даже мне стало неудобно конечно не от совести а от другого все так внезапно и в противовес моим планам Думаю а вдруг Генерал сифон даже аж заикнулся отказаться что мол после тяжелого ранения машына не работае но потом решыл хватит чудить…»

— «Генерал Сифон» — это сифилис. Тогда еще братва смеялась: «Мандавошки, стройся! Сам генерал Сифон идет!» На Западе ходила еще одна венерическая болезнь — «испанский воротничок». Почему так называлась, не знаю, но слышал, что она намного тяжелее сифилиса. В конце войны для венерических больных открылись специальные госпитали. Врачи и сестры в таких госпиталях ходили почему-то в черных халатах. Попадать туда было небезопасно — после него можно было запросто оказаться в штрафной роте. На территории Польши в наш полк вместе с молодым пополнением иногда приходили те, кто побывал в таком госпитале. Они рассказывали, что лечили там без всяких медикаментов. Только кололи какую-то сыворотку, после которой тебя трясет как в лихорадке и поднимается температура до сорока градусов. В то время мы уже знали, что высокая температура убивает сифилис. Бывало, сифилитики, которые скрывали свою болезнь, вылечивались сами по себе после сильного воспаления легких или после ранения, которое вызывало высокую температуру.

Когда воевали на своей территории, такого количества венерических больных у нас не было. Да и о «черных» госпиталях я впервые услышал только в Польше. Наши солдаты подхватывали эти болезни в основном от интернированных девушек. В этих местах было много военнопленных французов, американцев, итальянцев и других, которые вели более свободный образ жизни, чем, скажем, русские или украинцы. И существовала такая закономерность — там, где меньше военнопленных, к примеру, в сельской местности, там реже встречались венерические болезни.

Когда ночью меня в госпитале не было, ребята обязательно прикрывали. Делалось это так. Во время обхода палат врачами ходячие раненые перебегали из палаты в палату и ложились на пустые койки. Соглашались на это всегда с большим удовольствием, потому что тому, кто прикрывает, доставалась пайка самовольщика. А я в госпиталях не встречал ни одного неголодного раненого.

«Она меня так прыжала что я крыкнул У меня ж ведь раны а она от блаженства все забыла Но хорошо что я не забыл Я ее хотел даже чем нибудь обидыть но ни тут то было она была как разяреный зверь Схватила зубами мою рубаху что мне даже нечего и думать вырваться с такими ранами Я тогда тяжело вдохнул и прытаился как котенок Я слыхал когда то розказывали за бешенство но я не верил Ну а тут попался Та еще с таким здоровем как у меня сейчас Последующие номера были лекше а утром она стала страшная аж посинела Батиньки мои Но я примерился мне здесь большая выгода стала Я накатаюсь как на паравозе а утром чего моя душа пожелае Носе чуть не на руках Когда она дежуре то мы частенько ходили в скверик за речушку в бур'ян. Я это место называл плацдарм Он полит нашей кров'ю и потом… Я с этого плацдарма уходил мокрый от пота и пяный Не мог удержать до утра А иногда ходили у церкву за ограду но здесь она говорить неудобно святое место Мне один раз казалось что на одной иконе какой то Бог смеялся во весь рот когда мы танцевали второе колено. Я ей когда это сказал она не стала туда ходить. Бога стала боятся… А почему я записываю хрен его знае в точности я не могу обяснить А во вторых мне не когда не встречалось «бешенство маткы» Правда один раз видел до войны в Батуме бешеную собаку Но ее сейчас же убили на улице…»

— Когда после ареста отца в 37-м году я скрывался в Батуми, на одной из улиц произошел такой случай. Иду и слышу крики, а потом выстрелы. Народу собралось много. Подхожу, спрашиваю: «Что случилось?» Один грузин отвечает: «Дурной собака убили…» Все вокруг одобряли, что застрелили бешеную собаку, говорили о том, что бешеная собака не имеет права на жизнь. На работе в госпитале, вообще в жизни Маруся вела себя обыкновенно, ничем особо не отличалась от других девушек, а со мной какое-то бешенство на нее находило.

«Но а мне такой и надо было Через нее я вылечился так быстро Я лутше всех жыл в палате продуктов госпитальских я не кушал и все мне завидовали и советовали чтобы я с ней расписался… Все знали что я безпрызорный родни у меня никакой нет это я им такую баланду пустыл и мне больше нечего не остается как жыть у ней и все поэтому тащит мне У меня правда иногда аж голова кружытся… Я все вижу как сквозь стекло чего она думае Но это все нечево а подошло то время что мне выписыватся и она узнала что мое ранение попадае домой Вот то здесь мне и дало подумать как мне отвязаться Я решыл обратно хитрыть Своего доктора попросил чтобы она прыписала морской воздух Вот она мне и прыписала жыть тры месяца в Новоросийске Туда мне и билет дали Ну это мне стояло блатом который носила сама же Маруся Ну а как извесно я не поехал в Новоросийск а слез в Стиблиевке. Комисовали меня 5 июля до 12 июля шли прощания все это время я ей только обещал без конца Когда я прыеду чего будем делать и как жыть будем И вот 12 июля ночю я уежаю все связано она меня провожает до станции Прыехали на станцию она все время плачет Не знаю чего или того что я уежаю или того чтобы поскорей сматывался Пасажыры на это обратили внимание Некоторые смеются некоторые сожалеют А я хоч бы скорей оторваться А поезд как нарочно на час опаздывает И наконец состав подошол Она вцепилась прямо зубами в мои губы я чуть не крыкнул и поскорей побежал в вагон а сумку забыл в нее Тогда вже она через окно передала мне Она думала что я от волнения забыл сумку а я от радости И вот этим и кончилась любовная драма Назад вертаться в Харьков я некогда не думаю так как я там головы не забыл Правда сын или дочь но это она угробит сатана полосатая»

— Не думал я тогда, что судьба снова сведет меня с Марусей и, кстати, все в том же Харькове. А произошло это так. В Харькове жил мой младший брат Мишка. В 50-м году он позвал меня к себе подзаработать — тогда шоферы требовались везде, а в колхозе платили мало, точнее, вообще не платили, только ставили в ведомостях палочки, которые назывались «трудодни». Ну я и подался. Шоферили мы с Мишкой на кондитерской фабрике, возили сахар. Заметил я, что вокруг Мишки стали вертеться какие-то незнакомые мне люди и все уговаривают его доить корову. Какая корова? И почему Мишка должен ее доить? Я на него насел: признавайся! Он и признался. Когда мешок с сахаром берешь за углы, как за коровьи соски, и дергаешь его, сахар из мешка высыпается в заранее проделанную дырку. Оказывается, эти темные люди «доили корову» в одном условленном месте, куда Мишка заезжал по пути с железнодорожной станции на фабрику. Мне стало страшно. Тогда за килограмм украденного сахара давали сразу десять лет тюрьмы. А тут такое. Я, конечно, знал, что Мишка вором не был, а пошел на это с голодухи — на те деньги, что мы зарабатывали за баранкой, прокормить семью было очень трудно. Написал я заявления «по собственному желанию» от своего и от Мишкиного имени и отнес их начальнику отдела кадров.

А в тот день, когда мы собирались уезжать из Харькова, я решился-таки повидать Марусю. И раньше об этом думал, но, честно говоря, боялся нашей встречи. Встретился с ней около ее дома. Поговорили просто как старые знакомые. Она рассказала, что вышла замуж, и, кстати, показала своего мужа, который якобы только что пошел на работу, — от ее дома по улице действительно шел какой-то мужчина. Так и не знаю, правду она тогда говорила или нет. Встреча была короткой. Я пожелал ей семейного счастья, на том и расстались.

С другими фронтовыми девушками, кроме харьковчанки Маруси, видеться после войны не доводилось. Может быть, конечно, где-то дети мои есть… Но если бы знал точно, где они, нашел бы обязательно. Нашел бы!.. Любыми путями!..

Домой!

«14 июля Я слез в Таганроге решыл навестит сестру Зою которой не видел 11 лет Ну встреча извесно какая бывает Я думаю каждому прыходилось когда небудь встречаться с родными которых давно не видеш Сестра меня попросила чтобы я пожыл в нее дня тры Я согласился Познакомила меня со своей подругой Марусей Маруся мне понравилась и мы с ней вечерухой пошли в кино оттуда я ее проводил домой Оказывается она суседка Чехова и кто мог думать что я по суседски с Чеховым буду… С таким великим писателем я провел тры ночи по суседски 15 июля ночю я розпрощался с Зоей а Маруся проводила до станции Я сам ее попросил а то я плохо дорогу знал К утру я был в Ростове В Ростове обычно зделал пересадку и взял курс на Кубань перед вечером я прыехал на ст. Кавказскую Здесь не медля пересел на краснодарскый поезд и покатил ближе к своей родине в вагоне розговорился с солдатами Н.К.В.Д. Они меня розспрашывали за Германию за бои под Берлином Я им охотно отвечал розказывал и не доежая Краснодара разулся чтобы ноги отдохнули а сам сразу уснул

В Краснодаре проснулся за сапогы а… портянкы одни осталысь Я портянкы в карман и вылез на перон ато поезд шол в Новоросийск Эх… народ на такую подлость гады пошли просто нищенство… Я сел на Ахтарскый поезд и утром без никаких проишествий босиком портянкы в кармане выгрузился в Тимашевке Сейчас же пересел в вагон на Стеблиевку забился в самый угол шенель у головы и стал досыплять…

Под Стеблиевской меня розбудил кондуктор говорит что мол пора вылезать ато вагон обратно пойдет Я вылез пошол на элеватор и сейчас же поехал машыной в Красноармейскую…»

— Из госпиталей мы выходили кто в чем. Из последнего, харьковского, я вышел в обычных солдатских брюках, стоптанных кирзовых сапогах, а рубашку мне дали короткую и почему-то черного цвета. Наверное, от какого-то умершего железнодорожника досталась. Шинель б/у (бывшая в употреблении), да такая подлая, что, видимо, не один солдат в ней на передовой ползал. А своих вещей я, конечно, не получил. Особенно жалко было добротные трофейные сапоги и новый солдатский ремень…

Выписывали меня досрочно и на том условии, что я живу в райцентре, где мне каждый день могут делать перевязку и в любой момент оказать медицинскую помощь. Это я специально им наврал — очень домой хотелось. Продуктов с собой не давали. Вместо них — два аттестата, один денежный, другой продовольственный. Отоварить продовольственный аттестат можно только на специальном продпункте. Первый такой на моем пути встретился лишь в Ростове. Дали мне там одной селедки, больше, говорят, ничего нет.

А с денежным аттестатом вышло все сложнее. Только дома от фронтовиков узнал, что не аттестат, а деньги должны были выдать мне в госпитале. И кстати, немалую сумму — за все время после последней получки, которую я получал еще до своего ранения в Германии. Ну, раз не выдали в госпитале, значит, выдадут по аттестату в военкомате. С этим я и пришел в Славянский райвоенкомат. Обратился к самому военкому. Он направил меня к своему заместителю, а тот говорит: «Сдайте аттестат в канцелярию и покурите пока…» Сдал и жду, пока начислят деньги. Не дождавшись, захожу снова в канцелярию. А моему вопросу там удивляются: «У нас нет вашего аттестата». Как нет? Только что сдавал… Нет, и все тут. Я — к замвоенкома. Тот: «Ничего не знаю». Ну, я их покрыл по-солдатски, плюнул и дверью хлопнул. А домой, в свою станицу, надо сорок километров пешком идти. Пока дошел, остыл.

Вот так нагло сволочи тыловые наживались на солдатских кровных рублях. Ведь отбирали, можно сказать, последнее. Тогда по второй группе инвалидности я получал пенсию — 170 рублей, а буханка хлеба на базаре (в магазинах хлеба не было вообще) стоила 250 рублей. Полагалась мне еще доплата за награды, которую мне тоже не платили. Сейчас можно услышать россказни о том, будто массовый патриотизм был у нас такой, что все фронтовики отказывались от доплаты за награды в пользу государства. Брехня. Кто же откажется, если с голодухи пухли? Да я не знаю ни одного такого фронтовика. Наоборот, у нас все станичники, что живыми вернулись с фронта, возмущались: почему тем, кто живет в сельской местности, надбавка положена меньшая, чем городским. По нас что, не свинцовыми, а резиновыми пулями стреляли?! Или наши раны не так болели?!

Все это делала тыловая бюрократия, за всю войну так и не понюхавшая пороху. Многие из них до 41-го года ходили в активистах. Вот кто — хуже бешеной собаки. Ведь до войны они просто затравливали нас, детей «врагов народа». Потом стали нашими захребетниками, а некоторые и предателями. Как, к примеру, наш гривенский партийный активист Зуб. Мой младший брат Павлик на фронт мне писал, как Зуб его травил. Павлику еще не пришло время призываться, но выглядел он старше своих лет. Зуб и написал на него, как на сына «врага народа», донос: «Ему на фронт уже надо идти, а он в камыши смотрит…» (спрятаться, мол, собирается). Но беда как-то обошла Павлика. В свое время его призвали на фронт, и он еще край войны захватил.

А с Зубом меня судьба столкнула в 45-м, когда я возвращался из госпиталя домой. На станции Тимашевская смотрю: идет Зуб. И рядом два солдата с автоматами. Ну, на солдат я вначале не обратил внимания, тогда почти все военные ходили с оружием. Хотел подойти к Зубу, но автоматчики преградили мне дорогу — это был конвой. Зуб тяжело так посмотрел на меня исподлобья. Ничего не сказал. Только через несколько лет я узнал его историю. Оказывается, когда немцы на Кубань пришли, Зуба, как партийного активиста, оставили в Гривенской для связи с партизанами. Как он эту связь держал, бог его знает. Но при освобождении Гривенской наши солдаты захватили переводчицу, которая работала на немцев в гривенском гарнизоне и не успела с ними убежать. От нее и стало известно, что Зуб выдал немцам все каналы связи и партизанские базы, которые знал.

Иллюстрации

«Абверкоманда 203. Совершенно секретно

…Исполнителями диверсионных актов будут задействованы не взрослые агенты, а специально обученные подростки от 10 до 16 лет…

Под видом воспитанников и службы в Русской освободительной армии мобилизовать физически здоровых подростков и в порядке эксперимента сформировать команду в количестве 30–40 человек, временно дислоцируя ее на базе «Особого лагеря МТС» 203-й Абверкоманды…

С адмиралом Канарисом согласовано».

Пленные женщины — военнослужащие Красной Армии. Июль, 1941 г.

Советские военнопленные роют себе могилу. 1941 г.

Советские военнопленные под Харьковом. Май, 1942 г.

Рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер (крайний слева) во время беседы с начальником штаба верховного командования вермахта Альфредом Йодлем (второй справа) в ставке Гитлера под Винницей. Август, 1942 г.

А. А. Власов — организатор «Русской освободительной армии» (РОА) и ее формирований. Приговорен к смертной казни и казнен 1 августа 1946 г. в Москве

«Местные вспомогательные силы» вермахта, сформированные на Кавказе. Сентябрь, 1942 г.

Диверсанты-подростки, выброшенные немцами с самолета в ночь на 1 сентября 1943 г. в районе г. Плавск для совершения диверсионных актов. Имели с собой четыре мины, замаскированные под куски угля. Слева направо: Миша Кругликов — 15 лет; Петя Маренков — 13 лет

Евгений Хотистов — 15 лет; явился с повинной 30 августа 1943 г.

Иван Мазуров — 16 лет; явился с повинной в начале сентября 1943 г.

Виктор Румянцев — 14 лет; явился с повинной 2 сентября 1943 г.

Мины, замаскированные под куски каменного угля, и пропуск на возвращение через позиции немецких войск

Победа! На ступеньках рейхстага…

Сталинград. Осень, 1942 г. Немецкие войска рвутся к Волге

Бой в куполе водоотстойных баков на Мамаевом кургане

«Непобедимая армия Паулюса производила удручающее впечатление. Уныло выстроившись в колонну, шли они в сторону Гумрака… Интересно, о чем они думали? Мы не знали, но последнее время часто слышали фразу «Гитлер капут». Поздно поняли…»

Люба Сладкова. Восточная Пруссия, 1944 г.

Групповой снимок девушек 27-й отдельной роты связи и их командиров. 1944 г.

«Кухня всегда распространяла аппетитные запахи и поднимала настроение…»

«День 9 мая запомнился безумно суматошным. Смех, шутки, музыка, пляски и слезы! Стерлись все ранги, звания!»

Примечания

1

Буссард (нем.) — сарыч, ночная хищная птица. Название 209-й абвергруппы — диверсионного органа немецкой военной разведки абвер.

Content

Скрытые лики войны
Документы, воспоминания, дневники

Н. В. Губернаторов Особая команда «Гемфурт»

От автора

Воспоминания генерала Железникова

Структура немецкой военной разведки

Обер-лейтенант Ростов-Беломорин

Допрос Ростова-Беломорина в управлении контрразведки «Смерш» 1-го Белорусского фронта

Деятельность Абвера в 1942 году

Наталья Васильевна Мезенцева

Продолжение допроса Ростова-Беломорина

«Особый лагерь МТС» Абвера

Выписки из архивных документов

Официальные документы

Продолжение записок Ростова-Беломорина

Итоги работы управления контрразведки «Смерш» 1-го Белорусского фронта за 1944 год

Из доклада Белоглазкина

Допрос Ростова-Беломорина

Шифротелеграмма и прощальное письмо

Л. Н. Аветисян (Сладкова) Из детства — в войну

Сталинград

Чем мы питались

Сиротство

У войны не женское лицо

Оля-Оленька

Верочка

Наш старшина и повар Филипп

Друзья-однополчане

Шифровальщики

Политотдел

«А на войне как на войне»

Воздушный бой

Лето 44-го в Белоруссии

Первая любовь

День Победы

В. Г. Пугаев (Искра-Гаевский) Лишить всех наград

У порогов военкоматов

Учимся летать

В небе над Волгой

Приземление

Переучиваюсь на «Бога войны»

На передовой

Перекресток в Ньиредьхазе

«Даешь Будапешт!»

Между двух огней

Фильтр

Воздаяние

Отступление

«Вы там были, майор?..»

Г. Т. Лобас Солдатский дневник Литературная запись Валерия Мясникова

Воскрешение правды

Учеба в тылу

1944 год

Дорога на фронт

На передке

Отдых в деревне Хвалибога

Прощай, Хвалибога!

Сандомирский плацдарм

Командировка в Киев

В Галиции

На главном направлении

Бои в Германии

Перед броском на Берлин

Последний бой

В госпитале

Домой!

Иллюстрации

Примечания