Н. Фесун

Из записок офицера, служившего на фрегате «Аврора»

Возвратясь из практического плавания в Средиземном море на корабле «Ретвизан», я просматривал ряд статей… за прошлый, 1858 год… Но ничто так не привлекло моего любопытства, не удивило и не порадовало меня, как статья под заглавием «Петропавловская экспедиция» — сочинение Эдуарда Гайли. Прочтя со вниманием статью эту, я был поражен совершенного откровенностью ее изложения и ясно увидел, что читатели… за границей знают гораздо более о действиях союзных эскадр у берегов Сибири и Амура, чем знают о них у нас в России, где, кроме официальных донесений и писем, набросанных на скорую руку, до сих пор нет никаких источников. Взвесив все эти обстоятельства и располагая журналом, веденным под непосредственным влиянием происшествий, я решился, разобрав с возможною подробностию и беспристрастием статью господина Гайли[1], не ограничиться одним этим разбором, а еще попытаться рассказать, как сумею, тот длинный ряд счастливых событий, который привлек к отдаленным и прежде столь мало известным берегам Восточного океана внимание всего образованного мира. Начну с разбора статьи господина Гайли, и именно прямо с того, что уход «Авроры» из Калао, с которого автор приступает к рассказу, описан им не только чрезвычайно интересно, но еще с самой толковой и беспристрастной оценкой положения фрегата. «Аврора», как говорит он и как действительно было, оставила берега Перу 14 апреля 1854 года, т. е. по прошествии уже более месяца времени со дня объявления войны в Европе; английский пароход «Вираго», нарочно отряженный в Панаму, с нетерпением ждал там официальных депеш о разрыве; получив их, он пришел в Калао 25 апреля (7 мая), т. е. 11 дней спустя после нашей съемки с якоря, а следовательно, становится очевидно, что успели уйти мы только что вовремя; опоздай фрегат несколько дней, и нет сомнения, что по получении депеш союзные адмиралы[2] постарались бы удержать его, несмотря на нейтралитет Перуанского порта…

Положение «Авроры» в порту Калао было самое критическое, и, конечно, если бы капитан предполагал застать там всю эскадру союзников на Тихом океане, он никогда не зашел бы туда. Обычное пребывание английских и французских крейсеров в этих водах есть Вальпарайзо; минуя его, мы, против обыкновения судов, огибающих мыс Горн, рассчитывали в Калао освежить команду, спокойно запастись провизией и потом уже идти далее; вышло напротив. Привлеченные беспорядочностью перуанского правительства и близостью к Панаме для получения новостей, неприятельские эскадры очутились с нами борт о борт у берегов Перу. Пришлось торопиться, запасаться провизией на скорую руку и, не имея возможности дать команде оправиться, после самых трудных и продолжительных переходов[3], идти немедленно далее, к месту, отстоявшему от нашей последней якорной стоянки на расстоянии не менее 9 тысяч морских миль! Этого было уж слишком много для самой здоровой команды; и последствия, как и должно было ждать, не замедлили обнаружиться перед нашим приходим на Камчатку. Вряд ли какому-нибудь другому судну удастся когда-нибудь быть в том положении, в котором была «Аврора» на Калаоском рейде: рядом — сильные неприятельские эскадры, неизвестность настоящего и самая тяжелая будущность! При всем этом визитам и учтивостям конца не было, в особенности со стороны французов. Мы должны были отплачивать тою же монетой и при посещении их судов не могли не заметить совершенно боевого и исправного вида обеих эскадр; учения артиллерийские, свозы десантов, примерные высадки производились каждый день, по нескольку раз; было очевидно, что все это подготовляется на наши головы, а между тем все встречи на берегу были до крайности любезны и даже радушны. Лима, столица Перу, от Калао отстоит всего на 10 верст и соединена с ним железной дорогой; французы и англичане, бывшие уже прежде несколько раз, хорошо звали этот город и охотно сообщали нам о нем все подробности, в отелях мы с ними были постоянно вместе, на гуляньях тоже, и, право, смотря на толпу молодежи в мундирах наших, французских и английских, смотря на эти оживленные, улыбающиеся и уж вовсе не враждебные лица, трудно было верить, что тут есть враги, что вскоре кровь прольется между ними и что многим из них предстоит никогда не добраться до своего родного крова!..

Удивление, возбужденное уходом «Авроры», очень естественно, так как союзники не сомневались, что фрегат останется в Калао еще, по крайней мере, около двух недель; узнав от американского консула в Лиме о неизбежности разрыва, капитан наш решился ускорить прием провизии и по окончании его, не теряя ни минуты, сняться с якоря; на берегу между тем всем, кто нас спрашивал, мы отвечали, что остаемся еще в Перу не одну неделю, что станем поджидать здесь депешей и что, наконец, имеем такие повреждения, без фундаментального исправления которых нет возможности выйти в море. Куда идем, нас, конечно, не спрашивали. Надеясь на продолжительную стоянку фрегата в Калао, союзники не сомневались, что еще до нашего ухода «Вираго» успеет привезти положительные известия. И вдруг 26-го по новому стилю… фрегат начал сниматься с якоря и через несколько часов вместе с исчезнувшим туманом исчез и фрегат!..

Полагаю не лишним сказать теперь несколько слов о том, что было у нас на «Авроре»… После двух огромных переходов из Портсмута в Рио-Жанейро и оттуда в Калао все мы рассчитывали, что хотя немного но отдохнем в последнем порту и дадим в нем время нашей команде оправиться и запастись новыми силами для предстоящего плавания на севере; к несчастью, вышло совершенно иначе; об отдыхе не было и помину; вместо того приходилось торопиться, забирать что понужнее из провизии и потом, не щадя рангоута, гнать восвояси; правда, не много хорошего обещали и свояси эти, в их тогдашнем положении, но вопрос, главное, заключался не в том, а как бы скорее вырваться из западни, которою мог сделаться для нас Калаоский порт, приди официальное известие о войне прежде ухода фрегата… Успели отделаться благополучно, и сначала все шло как нельзя лучше. Потеряв из виду берег, мы получили скоро юго-восточный пассат, с которым, идя средним числом не менее 180 миль в сутки, фрегат в 16 дней добежал до экватора; тут пассат начал слабеть, и вскоре… в ночь с 4 на 5 мая мы его потеряли окончательно; потом после 4 дней штилей и переменных ветров явился пассат северо-восточный; явился и дал себя знать! Дул он чрезвычайно свежо, два рифа у марселей почти постоянно, а иногда приходилось брать и третий и даже четвертый, погода сквернейшая и очень холодная, небо всегда облачное, беспрерывные дожди, а в промежутках мокрый, пронизывающий до костей туман — в утешение; тяжело приходилось, но в это время, по крайней мере, мы быстро подвигались вперед и не сомневались в скором достижении цели… 23 мая… начались противные западные ветры, дувшие с силою, часто доходившею до степени шторма… дожди не переставали, и положение экипажа сделалось чрезвычайно тягостным; при огромном океанском волнении фрегат часто черпал бортами, вода попадала в батарейную палубу, пазами проходила в жилую, так что команде не оставалось места, где бы укрыться от сырости; в палубах порта по свежести ветра были постоянно закрыты, и духота становилась невыносимою. В продолжение нескольких недель не проходило дня без дождя, и хотя команда в заграничном плавании и успела обзавестись бельем, но продолжительный переход и постоянные сырые погоды истощили весь запас его; просушить было негде… Явилась болезнь, давно подготавливаемая стечением обстоятельств; люди заболевали десятками, а тут, как назло, доктор, уже более месяца страдавший ревматизмами, до того был доведен ими, что не мог пошевелиться в постели, вследствие чего положение экипажа сделалось, если можно, еще худшим. Ветер не изменялся ни в силе, ни в направлении, погода не выяснивалась; провизия, взятая в Калао в изобилии[4], начала истощаться продолжительным пребыванием в море; запас воды оставался самый ограниченный; а так как, по мере увеличения числа заболевших людей, уменьшилось число выходивших на вахту, то и очевидно, что для оставшихся здоровых служба сначала удвоилась, а потом, возрастая в пропорции увеличивания больных, наконец дошла до того, что немедленный приход в порт становился уж более нежели необходимостью…

Направив курс к Петропавловску, «Аврора» достигла его не так скоро, как заставляло желать состояние здоровья экипажа. Сильные западные ветры, густая мрачность по горизонту, частые и жесточайшие порывы с дождем усердно сопутствовали и провожали фрегат почти вплоть до берегов Камчатки; 18 июня увидели мы наконец эти берега, столь нетерпеливо ожидаемые, а 19-го бросили якорь в обширной Авачинской губе, проведя таким образом в море, без захода в порт, 66 дней и переплыв в это время расстояние в 9 тысяч морских миль.

С приходом фрегата в Петропавловск в городке этом все закипело новою жизнью, а больные наши, очутившись в теплом и сухом месте, пользуясь всем, что было лучшего в средствах края, начали поправляться столь быстро, что не прошло и трех недель, как уже работы по увеличению и улучшению укреплений порта были в полном разгаре, и немного спустя с помощью 300 человек линейных солдат, прибывших на транспорте «Двина», петропавловская оборона была доведена до такого состояния, что приход англо-французской эскадры застал нас далеко не врасплох…

…Говоря откровенно, никто и никогда из служивших на «Авроре» не ждал, чтобы дрянной камчатский городок мог быть атакован столь значительными силами… Оборона Петропавловска вовсе не была так богата средствами, как писали о ней французы и англичане, в особенности приняв во внимание чувствительный недостаток в порохе и те жалкие 37 картузов на орудие, которыми впоследствии пришлось так дорожить и так экономничать.

Описание сражения 20 августа у господина Гаили исполнено живого интереса, и несмотря на то что, имея главною целью оправдать союзников в неуспехе, он иногда не совсем беспристрастен в подробностях, — весь ход дела вообще излагается им не только последовательно, но и вполне толково… Действия «Вираго», о которых он отзывается с таким восхищением, действительно были замечательно хороши, и грешно бы было им не отдать должной справедливости. Пароход, единственный при эскадре во все время пребывании последней в Петропавловске, нес адскую службу и с утра и до ночи почти не прекращал паров; все его маневры были удивительны, в особенности ловкость и скорость, высказанные утром 20 августа, в то время, когда он брал на буксир два фрегата с боков и один сзади и потом вел их на боевую позицию, все это так очевидно превосходило виденное прежде нами в том же роде, что, несмотря на ожидание решительного сражения, мы невольно любовались и восхищались пароходом. Что же лично до меня касается, то картина, представляемая «Вираго», почти подавленного буксируемыми им судами, еще и до сих пор совершенно живо сохранилась в моей памяти. День был прекрасный, солнечный; снеговые вершины огромных огнедышащих гор, окружающих Авачинскую губу, терялись в яркой синеве неба, легкий ветерок едва раздувал крепостной флаг на Сигнальной батарее; весь гарнизон по своим местам, орудия наводятся, все взоры, с лихорадочным нетерпением, устремлены на огромную темную массу, медленно движущуюся вперед по направлению к укреплениям. Широкая полоса черного дыма, оставаясь далеко позади, показывает, что пароход идет полным ходом; противное течение, легкий береговой ветерок и — главное — непомерная тяжесть буксира парализуют все его усилия и дают нам время осмотреться. Но вот наконец фрегаты на позиции в «Форте» открывает огонь!.. Фрегаты расположились таким образом, что огонь их сперва сосредоточивался на 5 орудиях Сигнальной батареи и 3 орудиях батареи Красного Яра; понятно, что, будучи совершенно открытыми, батареи, при всей стойкости их команд, не могли долго держаться, так как прислуга у орудий, в особенности на Сигнальном мысе, была, в буквальном смысле слова, засыпана не только неприятельскими снарядами, но еще щебнем и осколками с горы… Каждое ядро с фрегатов, несмотря на расстояние не менее 8 кабельтовых, шло в дело, и если нельзя сказать того же о действиях бомбами, то единственную причину неудачного разрыва последних нужно, как кажется, отнести к давнишнему и устарелому способу приготовления их трубок… Нисколько не обвиняя союзников в весьма понятной осторожности, я стараюсь только, выставить в настоящем свете всю невыгоду тогдашнего положения Петропавловского гарнизона; неприятельские суда были на позиции против батарей; отделить с последних прислугу, чтобы при ее помощи отразить десант, — невозможно; приходилось ограничиться 1 и 2 портовыми стрелковыми партиями, имевшимися под рукой, и отрядом в 30 человек, присланным с «Авроры»; идти в обход было бы слишком далеко, и подкрепление, в последнем случае, наверное, не поспело бы вовремя; оставалось идти прямо по берегу, как и было сделано, и следовательно, отрядам нашим пришлось во все время находиться под страшным огнем 60 орудий неприятельских фрегатов. Затруднения и неудобства очевидные…

Около полудня неприятель дал отдых своим командам и канонада затихла по всей линии…

…Все выгоды начала сражения 20 августа клонились на сторону англо-французов. Две наши батареи были вынуждены замолчать, мы имели раненых и убитых, и для сопротивления прямому входу в Петропавловскую губу или атакам с фронта оставалось всего 20 орудий «Авроры», 6 транспорта «Двина» и 11 батареи № 2, или, как ее звали, Кошечной. Фрегаты же в утреннем сражении по вооружению и по корпусу потерпели немного, потери людьми у них были незначительные, и, конечно, если бы после полдня 20-го числа, вместо бомбардировки с дальнего расстояния, они пошли бы прямо на пролом, исход боя для нас был бы далеко не столь благоприятен и весьма вероятно, что в последнем случае союзникам не пришлось бы терять более 400 человек раненых и убитых в кровавой резне 24 августа. К счастью петропавловских защитников, обстоятельства сложились иначе, и не только после полдня 20-го, но даже и в 4 часа вечера этого дня, в то время, когда прекрасно направленный огонь фрегатов «Форте», «Пику» и «Президент» оставил на Кошечной батарее всего три орудия годными для продолжения боя, в то время, следовательно, когда до заката солнца оставалось еще три часа и «Аврора» с «Двиной» представляли для входа в губу единственное препятствие, неприятель не только не пользуется критическим моментом, но еще, к величайшему удивлению нашему, снимается с боевой позиции и под кливерами отходит в глубину залива, вне выстрела батарей, приведенных в невозможность беспокоить его…

Как только неприятельские суда отошли от укреплений, в Петропавловске немедленно принялись за исправление их. В одну ночь все орудия на Кошке приведены в порядок, заряды и прислуга по возможности пополнены, к утру батарея могла уже снова открыть огонь. На Красном Яре из трех орудий два были исправлены и готовы к делу, на Сигнальном из 5 — два бомбических 2-пудовых и одно 36-фунтовое длинное; одним словом, в ночь на 20-е успели сделать столько, что, если бы утром 21-го числа неприятель пожелал возобновить сражение, он встретил бы всего тремя орудиями менее вчерашнего и с тою для себя невыгодою, что команды на укреплениях, побывавшие в огне, сражались бы еще с большею противу прежнего стойкостью и самоотвержением. Велико было общее удивление в Петропавловске, когда не только 21-е число прошло спокойно, но и еще 22-е и 23-е. Неприятель не предпринимал ничего решительного и как будто бы отдыхал на лаврах. В это время гарнизон успел совершенно оправиться, собраться с силами, исправить окончательно все повреждения, одним словом, сделать все возможное для изготовления порта к решительному отпору 24 августа…

Первая мысль о высадке, как оказывается из разбираемого мною рассказа, пришла в голову капитану Никольсону. Возможность успеха капитан основывал на указаниях двух американцев, пойманных в Тарьинской губе… До этого решения на союзной эскадре… было уже почти решено отправиться в Сан-Франциско. Американцы дали такие подробные сведения о местности и представили нападение на город с севера столь легким и удобным, что командующий английской эскадрой немедленно предложил адмиралу Депуанту предпринять это нападение при помощи сильного десанта…

Сделавши важную ошибку и раз решившись на десант, союзники, относительно последнего, распорядились так хорошо, как нельзя было лучше… При десанте ничего не забыто; все до мелочей взято было на шлюпки: гвозди для заклепки орудий, различные инструменты для разрушения батарей, завтрак на весь десантный отряд, и сверх того отдельный запас провизии, предназначенный, вероятно, для временно остающихся гарнизонов в городе; потом, кроме патронов в суме у каждого матроса и солдата — ящики с патронами запасными, несколько тюфяков, одеял; были взяты превосходно снабженные походные аптеки и, наконец, кандалы для заковывания некоторых пленных. На одном из убитых французских офицеров, после дела, найдена была подробная инструкция, на которой внизу и другой рукой было приписано: «Не забудьте захватить несколько пар кандалов и помните, что эта вещь часто совершенно необходима!» Потом там же приписано несколько дополнительных сигналов, из которых у меня в памяти остался в особенности один, предназначенный для уведомления эскадры о неудаче; сигнал заключался в следующем: «Один из людей становится на видном месте и поднимает обе руки к небу!» Мысль довольно оригинальная, но, конечно, далеко не практическая; что же касается до кандалов, то, вероятно, союзные начальники считали, что между гарнизоном есть несколько камчадалов, по их мнению, совершенных дикарей, способных на крайности. Как бы то ни было, план высадки составлен с большим искусством; и раз отважившись очертя голову сунуться на берег, нет сомнения, лучшее, что оставалось сделать, — это попытаться завладеть Никольской горой. Была минута, что неприятелю оставалось очень не многое для исполнения его смелого намерения. Здесь помещу несколько слов о том, как это случилось и каким образом разыгрался последний акт драмы: лишь только пароход с десантом направился к батарее № 5, губернатор[5] немедленно послал за 1-м портовым стрелковым отрядом, расположенным у Красного Яра, вследствие движения туда фрегата[6]… Сверх того, потребовано им подкрепление с «Авроры» и 2-й портовый стрелковый отряд, в числе 60 человек, направлен на вершину Никольской горы, для занятия подъемов на нее с озера. Не думая, что бы неприятель, совершенно незнакомый с местностью, решился бы устремиться прямо на гору, и рассчитывая, что батарея № 6, защищавшая вход в город с севера и к которой вела хорошая дорога, будет первым предметом нападения, губернатор сосредоточил все свои силы у порохового погреба, откуда кроме близости вышеупомянутой батареи еще было удобнее, чем с другого пункта, броситься к наиболее угрожаемому месту.

Исполнив первую часть своего плана., т. е. после самого упорного и блистательного сопротивления заставив замолчать батареи № 3 и № 5, неприятель высадился у последней из них, заклепал ее орудия, повредил станки и, разделившись на три отряда, повел атаку так, как было им решено заранее, т. е. две части стали подниматься в гору, а третья направилась на батарею № 6.

Встреченная картечным огнем батареи и одного небольшого полевого орудия, эта часть десанта смешалась и, видя, что пушками завладеть нелегко, сочла за лучшее последовать примеру двух первых частей и тоже поворотить на гору. Командир 2-й портовой стрелковой партии имел приказание стянуть свой отряд туда, где увидит неприятеля в большем числе; вследствие чего, заметив, что главные силы союзников, тотчас после высадки, устремились по дороге к батарее № 6, он спускается с горы по тому же направлению и завязывает с ними беглую перестрелку.

Вся Никольская вершина остается таким образом никем не занятою. Неприятель пользуется этим и без сопротивления взбегает на нее. Момент был действительно критический! Красные мундиры английских морских солдат появляются над перешеечной батареей, и штуцерные пули уже сыплются на «Аврору» градом. Потеряй мы секунду времени, успей союзники опомниться, собраться с силами — и все было бы кончено; но мы не потеряли этой секунды! Три партии с «Авроры» и партия из остатков прислуги Максутовской батареи, одна за другой, бросаются бегом на неприятелей со стороны перешейка; губернатор, еще ранее 31-ого, посылает туда же, со стороны погреба, 1-й и 3-й портовые стрелковые отряды, 2-ю стрелковую партию с фрегата, волонтеров (18 человек) и 22 человека с батареи № 2. Таким образом, для отражения неприятельского десанта в 700 человек и полученного им впоследствии подкрепления на Никольской горе, на основании самых точных и положительных данных, собирается, всего на все, не более 300 человек. Сверх того, надо еще прибавить, что не все отряды могли вступить в дело вдруг и что, в чем нет сомнения, мы не только не защищали гору и ее всходы, а напротив того, вынуждены были брать ее штурмом. Тут естественно и сам собою является вопрос: каким же образом 300 человек могли сбить с крепкой позиции 700 человек? Ответ не трудный, а именно: хотя наши небольшие отряды действовали отдельно и почти независимо один от другого, но у всех была одна общая и хорошо известная щель: во что бы ни стало обить с горы неприятеля; числа его тогда хорошенько не звали, и каждый последний матрос вполне понимал одно, что французам с англичанами оставаться там, где они были, — не приходится! Никольская гора покрыта густым кустарником, партии исходили на нее с разных сторон, врассыпную, и после непродолжительной перестрелки рукопашная схватка закипела по всей линии. Видя наших повсюду, не зная, что в городе нет никакого резерва, и, по стремительности нападения, считая, что имеют дело с неприятелем превосходным в числе, союзники смешались, смешались тем более, что общего командования у них не было и, раз заняв гору, они не знали, куда им идти и что делать…

Представьте себе прекрасный летний день, яркое небо и спокойное море. Огромная Никольская гора покрыта народом, сквозь зелень кустов мелькают красные мундиры англичан, синие и красные рубахи матросов французских и наших; частая дробь ружейного огня слышится со всех сторон, и повсюду, изредка, раздаются пушечные выстрелы; шум, беготня и смятение удивительные, барабаны бьют наступление, рожки на разные голоса им вторят, крики «ура» сменяются проклятием… с примесью различных ругательств! Нет тут порядку, наступлений и отступлений; нет ни колонн, ни взводов; для этого не было ни места, ни времени, пи возможности…

…Одушевленные успехом, отряды наши мало берегли себя, и когда, засев на утесах, они провожали жесточайшим ружейным огнем… союзников… нам сильно досталось от залпов картечью с ядрами с брига «Облигадо». Бриг и «Вираго» были лучшими, по управлению, судами в эскадре, и действия последнего, 24-го, и первого — 20 августа — достойны удивления и подражания. Имея всего третью часть команды (две партии были в десанте), «Облигадо», пользуясь легким ветерком, маневрировал восхитительно; огонь его уменьшил намного потерю союзников при отступлении, и в действительности искусства его комендоров представляет лучшее доказательство грот-мачта «Авроры». Мачта эта пробита ядром навылет при весьма неблагоприятных обстоятельствах, а именно, при стрельбе брига через перешеек…

В половине двенадцатого перестрелка замолкла, неприятельские суда отошли к Тарьинской губе, в городе ударили отбой, и мы все, спустясь с горы, собрались у порохового погреба. Составилось огромное каре, в средину его вошел священник, и началось благодарственное молебствие, потом посыпались рассказы и расспросы. Все радовались победе, приветствовали друг друга, везде говорили об отдельных подвигах; порой слышался даже и смех, но выражение большей части лиц было грустное.

В нашей небольшой семье мы не досчитывались многих!..

Лейтенант Фесун. Кронштадт. 6 декабря 1859 года.

Примечания

1

Разбор статьи, за исключением отдельных мест, опускается.

2

Английский и французский контр-адмиралы Давид Прайс и Феврие-Депуант.

3

Из Портсмута в Бразилию (Рио-Жанейро) и оттуда, после весьма непродолжительной якорной стоянки, — вокруг Горна в Калао, никуда не заходя и во время равноденствия, т. е. в самое трудное, бурное время года.

4

На фрегат взяты были даже живые быки, возможное число зелени, множество лимонов, и вообще, можно смело сказать, не было ничего забыто или упущено из виду.

5

Генерал-майор Василий Степанович Завойко в недавнем прошлом капитан 2 ранга, в будущем — адмирал. В 1824 году, пятнадцатилетним мичманом, участвовал в Наваринском сражении. Затем под командованием П.С. Нахимова служил на корвете «Наварин». Участник двух кругосветных плаваний и автор книги «Впечатления моряка». Во время описываемых событии руководил обороной Петропавловска. (Прим. современных издателей)

6

1-й портовый стрелковый отряд в день сражения, 24 августа, состоял из 60 человек; портовым я называю его для отличия от стрелковых партий с «Авроры», которых для береговых действий было образовано четыре, каждая в 30 человек, под командой офицера.

Content

Н. Фесун
Из записок офицера, служившего на фрегате «Аврора»

Примечания