Адлова Вера

Мирка

В КУХНЕ СИДЕЛ НЕЗНАКОМЫЙ МАЛЬЧИК

В кухне сидел незнакомый мальчик. Было похоже, его засунул сюда через открытое окно красный подъемный кран. И потом, удовлетворенно убрав свою длинную руку, кран заботливо склонился над соседним сахарно-белым панельным домом в поисках настоящего мужского дела.

Мальчик встал, слегка расправил плечи и улыбнулся совсем как взрослый, твердо зная, что так положено. Неожиданно грубым голосом он сказал: «Добрый вечер», хотя было всего четыре часа, солнце светило вовсю и детская площадка под окном кричала, ревела, ликовала и визжала, как пробудившиеся ото сна джунгли.

Мельком взглянув на мальчишку, Мирка посмотрела на мать, которая старалась держаться подозрительно бодро и беззаботно, и только потом поздоровалась, ехидно подчеркивая каждое слово:

— Добрый день, мама, я хочу тебе сказать…

— Это же Михал Барта[1] — представила мальчика мать, как будто Мирка во что бы то ни стало хотела это узнать, — ты его помнишь…

Само собой разумеется. Ей ли не помнить Михала Барту, Мишу или Мачка, как прозвали его ребята. Ведь они когда-то дружили так, что водой не разольешь. Но только тогда это был мальчишка с разбитыми коленками, в левом кармане рогатка, в правом — водяной пистолет. Это был самый лучший друг Мирки и вообще парень что надо.

Это же явление в полотняных брюках и матросской тельняшке совсем не похоже на парня что надо и тем более на лучшего друга. Мишу, Мачка Мирка узнала бы с первого взгляда даже своим левым глазом, тем, что имеет склонность к близорукости. Но чтобы из взъерошенного Мачка с разбитыми коленками, вечным насморком и шишковатой головой вырос почти мужчина, это уж слишком!

Этот Михал Барта был таким чужим, что у Мирки появилось ощущение, будто ее принудили прыгнуть в ледяную воду и при этом еще заставили приятно улыбаться. Она решительно протянула ему руку.

— Привет, Михал!

«Так вот в чем дело, он приехал с мамой», — подумала Мирка и, повернувшись, поздоровалась:

— Добрый день, пани Бартова.

Пани Бартова сидела в сторонке. Вся в черном, она резко выделялась на фоне ослепительно синего неба и окрашенных в пастельные тона домов. Ее поза, весь ее вид говорили о том, что ее постигло большое горе и она не знает, что предпринять.

— Это настоящий сюрприз, да, Мирка? — начала мама.

«Вот уж действительно, ничего не скажешь. Почти подарок. И надо же этому случиться именно сегодня, когда я впервые возвращаюсь с работы. Пани Бартова, конечно, не виновата, это понятно. Очевидно, у бедняжки кто-то умер. Но почему они не пришли завтра? Или хотя бы этого мальчишку не брала с собой! Что мне с ним делать, если Зденека нет дома?»

— Мама, ты только представь…

— Миречка, накрой стол в гостиной. Постели чистую скатерть.

«Ну конечно, как только взрослые соберутся, сразу же принимаются за кофе. А если бы мы были только вдвоем, то уже в дверях мама начала бы скороговоркой: «Мирка, рассказывай, как там у вас? Сколько еще девушек? Как они выглядят? А сколько ребят, не слишком ли они озорные, и как там готовят, когда у вас занятия, какие предметы, у тебя уже есть свой мастер?» И так без умолку».

Мирка вздохнула: «А теперь только: «Миречка, накрой на стол, подай сахар, вымой виноград, вынь из холодильника пудинг». Мирка знала, что виноград и пудинг мама приготовила, чтобы отпраздновать этот день. А теперь они обе будут притворяться, что все это было сделано для гостей. «Может, мне еще плясать от радости, что Мак все это слопает? Но разве дело в пудинге и винограде, — хуже, что мы с мамой не одни. Она суетится и даже не смотрит на меня. Мама тоже взволнована, по ней сразу видно, если что не так. У нее снова обманчиво-молодое, разгоряченное лицо, которое бывает всегда, когда что-нибудь случается. Это лицо плохих новостей, с таким она приходит из поликлиники или с работы, когда не хочет, чтобы было заметно, что у нее неприятности. Вот и сейчас она переживает за пани Бартову».

…Мачек, наш балбес «с приветом», брызгался из пистолета, Кегля Мачека засек и отчитывал весь урок… А помнит ли Мачек те ехидные стишки? Мирка сочиняла их на уроке математики. Кегля, он же пан учитель Матейка, стихи конфисковал и в школьный дневник возмущенно написал: «Ваша дочь, Мирослава, кропая жалкие стишки, пренебрегла чувством меры, прошу наказать ее!»

Интересно, а Мачеку тоже дадут кофе? Надо же, мама уже несет чашку ему. Мальчишке из шестого «А».

Мирке становится смешно. Она внимательно наблюдает за Михалом, как он терпеливо стоит возле стула, на который ему указала Миркина мама, и ждет, пока обе мамы усядутся. Но вот он садится, не подождав, пока сядет она. «Фи, — Мирка недовольно морщит нос, — а ведь наверняка думает, что хорошо воспитан!»

— Присаживайся с нами, Миречка. — Голос мамы звучит все еще как чужой, да и обращение «Миречка» тоже совсем официальное. Так ее называют, когда приходит врач из поликлиники, или сестра, чтобы сделать укол пенициллина, или на собрании родительского комитета, когда классная руководительница считает необходимым поговорить с пани Веселой о некоторых «заслуживающих внимания» моментах из школьной жизни Мирки.

— Теперь, Зденка, мне придется туго. Я даже не подозревала, что наша бабушка так больна, — тихо жалуется пани Бартова. — Я-то надеялась, что она мне хоть немножко поможет…

— Хорошо, что вы надумали приехать. Ты уже нашла работу? — заботливо расспрашивала Миркина мама, в то время как ее внимательное хозяйское око неустанно следило за порядком на столе. Не выпускало оно из поля зрения и Мирку, которая так набивала себе рот пудингом, что мама молча, словно мимоходом, передвинула блюдо на другой конец стола.

— Мы вообще не должны были туда ездить, — вздохнула пани Бартова. — В Праге этого с Петром не случилось бы. Его и до больницы не довезли…

— Но, мама… — вмешался бывший Мачек из шестого «А», бросив взгляд на пани Бартову.

И тут Мирка узнала, что перед ней действительно Миша Барта, парень что надо и самый лучший друг. Ведь это он нес ее с катка на спине сначала в больницу, а потом домой. Другие дети испугались и убежали. Мирка улыбнулась Михалу:

— Не хочешь посмотреть фотографию нашего класса? Вряд ли ты теперь кого-нибудь узнаешь, придется поломать голову.

— Из вашего класса я знал только твоих друзей, — заметил несколько свысока Миша.

— Ну, пожалуйста, не притворяйся. Когда мы вместе со Споустином ездили на лодках, так ты прекрасно всех знал… Ну что, будешь смотреть?

Возле окна стоял маленький письменный стол Мирки.

Его смастерил отец вместе со Зденеком из старого комода. В нижних ящиках лежало белье, кофты, в самом верхнем она хранила свои секреты. У нее был ключ от него. В коробочке лежали фотографии, в папках — разные школьные журналы, которые Мирка организовывала, редактировала, и когда они переставали ее занимать, то закрывала их и организовывала новые. На желтой лакированной поверхности стола лежала фотография девятого «Б».

— Смотри-ка, Петеркова все еще носит свой пучок.

Михал перестал вести себя так, будто он мужчина, неожиданно оказавшийся в обществе слишком молоденькой девушки, его глаза, как когда-то, озорно блеснули, он что-то хотел сказать, но Мирка смешно ссутулилась, убрала волосы со лба, шаркая ногами обошла столик, близоруко провела носом по его поверхности, внезапно подняла голову, слабо захлопала в ладоши и хрипло прокричала:

— Мальчики, мальчики, перемена кончилась, начинаем опыты!

Михал рассмеялся:

— Ну и здорово у тебя это получилось, скажу я тебе. А вот у нас в классе ее все любили.

— А у нас? Миша, знаешь, мы обещали друг другу, что каждый год первого июля будем собираться в шесть часов перед школой и ходить на Жас.

— Миречка, сколько раз я должна тебе напоминать, что я не выношу этого страшного жаргона!

В этом была вся мама. Со стороны могло показаться, что она по уши занята разговором с Ярмилой, мамой Михала, что ничего не видит и не слышит.

— Ну, а как прикажете это называть? Не Славянским же островом! Пока я такую тарабарщину произнесу, забуду, что хотела сказать.

— Это ты хорошо сделала, что решила идти на «Теслу».

Пани Бартова кивнула. Она уже не выглядела такой беспомощной и безрадостной, как в момент своего прихода.

— Так все обещают, — подшучивал над Миркой Михал. Он снова показался ей чужим и противным.

«Каждый класс, вполне возможно. Но ведь это не наш класс и, главное, не наша компания, как будто Мак этого не знает». Мирка надулась, смахнула фотографию в ящик, задвинула его и посмотрела в окно.

— Так у Мирки тоже ничего не вышло с художественной школой, да? — слышали они голос пани Бартовой. — У Миши тоже. А ты, Зденка, все работаешь на трамвае?

— Да. А помнишь, как мы радовались: вот кончится война и мы будем… — Миркина мама махнула рукой. — Какими мы были наивными… Я часто вспоминаю старый дом, но ведь здесь тоже хорошо, правда?

— С бабушкой просто мучение. — Пани Бартова растерянно улыбалась, как будто заранее хотела извиниться за то, что рассказывает о своих затруднениях. — Никак не договоришься. Все время меня ругает, что я много трачу. Представь себе, Зденка, она от детей запирает хлеб и бранится, когда я покупаю фрукты. У меня иногда голова идет кругом. Если бы отец меня увидел…

В комнате внезапно воцарилась мертвая тишина.

Пани Бартова поднялась, сказала, что у нее Андулька первый день в саду и что она обещала прогуляться с ней по Праге.

— Я тебя провожу, Ярмила. Мне очень хочется посмотреть на Андульку… Мирка, сходи за Пепиком в детский сад. Забегите в магазин за хлебом, маслом и яйцами. Потом занеси все домой и погуляй с Пепиком на площадке, пусть ребенок подышит воздухом. Я вернусь часа через два. Если меня до семи не будет, то поставь картошку, но хорошенько вымой ее, не как в прошлый раз.

— В прошлый раз ее мыл Зденек. У него голова забита электричеством, наведением дома порядка и…

— Ты поняла? — спросила мама выразительно.

«Еще бы не понять. Зденек где-то гоняет на байдарке — он возомнил себя чемпионом, — а у меня на шее все хозяйство да еще братец. Впервые прихожу домой из типографии. Тут бы все и рассказать, да у нас гости и все летит в трубу. А если бы я привела подругу и сказала: «Мама, мне нужно идти с Марцелой, сделай за меня русский, а если я до семи не приду, принимайся за физику, но не кое-как, понятно?» Тут бы уж я наслушалась! «Иди с Пепичком гулять, пусть ребенок подышит». С таким-то мальчишкой! Уж лучше паркет драить, чем два часа пасти этого непоседу».

— Чего тебе? — нелюбезно отозвалась Мирка. Она так разозлилась, что не слышала вопроса Михала.

— Может, пойдем прогуляемся? Я до двух работаю. Что, если мы в три встретимся? Или в четыре. Ребята все еще собираются там, у ограды?

— Я не знаю, разрешит ли мне мама.

«Ясное дело, Мак хочет пошататься по Праге и посмотреть на ребят. Это, конечно, здорово, что он их не забыл».

— Ну хорошо, Мирка, иди, но чтоб к семи ты была дома.

— Знаешь, мне так хочется снова пойти на реку, как маленькому. Три года, почти четыре, я не видел реки, да какой там реки — даже ручья, ну просто ничего!.. Так договорились?

Мирка кивнула. Если бы ее кто-нибудь спросил, рада ли она, она, наверное, не смогла бы ответить.

«Четыре года — это такой большой срок, и те письма на рождество и ко дню рождения ничего не меняют. Семнадцатилетний человек — это уже взрослый мужчина или он все еще мальчишка? Мачек, наш балбес «с приветом». Она рассмеялась.

Пани Бартова, прощаясь, погладила ее по голове. Михал стукнул Мирку по спине, будто мальчишку, а мама поцеловала, уже с лестницы крича:

— Вымой посуду, только как следует!

Поскольку Веселые жили в панельном доме, весь дом слышал, что Мирка должна вымыть посуду, и как следует, а она слышала, как гости спускаются по крутой лестнице, как грохнули двери в подъезде, а если бы она выглянула в окно, то увидела бы, как они садятся в трамвай.

Но Мирка злилась, все в ней протестовало.

МИРКА ЛЕЖАЛА НА ТАХТЕ

Мирка лежала на тахте; она видела верхушки деревьев на склоне Хухельского холма, большой кусок неба и сигнальные огни самолетов. Она могла представить себе, что она в горах или даже у моря. Мирка любила мечтать. Ее рассказы нравились Пепику гораздо больше, чем сказки, которые им читали в детском саду. Только мама не должна была их слышать. Она считала, что «бедный ребенок от Миркиных выдумок может заболеть» и что ей абсолютно ясно, почему ее «бедный ребенок» всю ночь не мог уснуть, кричал и метался. Мирке это тоже было абсолютно ясно: ведь если бы кто-нибудь из взрослых поглотил столько черешни, мороженого и шоколада, как Пепичек, которого она взяла к подруге на день рождения, так его бы на «скорой помощи» отвезли в больницу, если бы он к тому времени не лопнул.

Мирка смотрела на деревья, которые сначала стали серыми, потом красными. Она размышляла, что надеть завтра, когда она поедет с Михалом в центр; как это печально, что у Мака нет больше папы, как печально и непонятно…

Она посмотрела на двери спальни — они были закрыты, и поэтому Мирка решила зажечь настольную лампочку и открыть книгу.

Родители в спальне говорили и говорили. И охота им! Голос отца рокотал как трактор, мамин как-то легко подпрыгивал, словно кто-то в сандалиях шлепал по лестнице и позванивал в такт ключами…

И вдруг уже перестали доноситься звуки тарахтящего трактора, и никто не бежал в сандалиях по лестнице, а в комнату начал вливаться удивительно тихий и непрерывный шум, словно вода, но несколько иначе, потому что вода пахнет водой, тиной и тростником, а от этого шума пахло керосином, нагретой бумагой…

«Что же это такое? Ну конечно же, это ротационная машина! Наша ротационная машина!»

И вот Мирка стоит в цехе перед длинной шумящей ротационной машиной. О Господи, сколько колец и валиков! Все они вращаются и крутятся. Мирке становится смешно. Надо же, ротационная машина работает только для нее. В цехе нет никого — ни механиков, ни комплектовщиц. Только она смотрит и улыбается. Почему эта машина ничего не печатает? Может быть, в нее забыли вставить рулон бумаги? Все крутится только для нее, чтобы она видела, как…

«Посмотри, Мирка, какой он смешной!»

«Яна! Откуда здесь взялась соседская Янка? Господи, оказывается, она здесь не одна. Вон там стоит старая управляющая, а там продавщица из полуфабрикатов, молочница и тетушка Фаня… Как они сюда попали?»

«Что смешно, Яна?»

«Ах да, Пивонька. Наш мастер Пивонька! Господи, спаси и помилуй, с ним ничего не случится? Что он делает там, наверху, с бачком краски на машине? О! Этого и следовало ожидать… он между валиками».

«Люди, остановите машину! Пивонька провалился между валиками! Яна, Яна, позови скорее, Пивонька!..»

Мирка тянет Яну за рукав пальто: «Яна…»

«Извините, пани, я думала, что это Яна». «И что эта женщина так вытаращила на меня глаза? Где же Яна? Где Пивонька?»

Он уже здесь. Ничего не случилось. Он проплыл между валиками и колечками, стал похожим на лист бумаги и снова оказался наверху, на машине.

«Товарищ Пивонька, почему вы такой желтый?»

«Не прерывай, Весела, — говорит абсолютно желтый Пивонька, — ответь мне, Весела, как желтая ведет себя с синей?»

«Как желтая ведет себя с синей? Извините, этого я не знаю, ну, должно быть, вежливо. Но, возможно, она ведет себя и невежливо».

«Святая Мария, товарищ Пивонька, куда вы снова лезете? Люди добрые, он прыгнул в синюю краску! И снова проносится между валиками, вниз-вверх, вниз-вверх, вот он снова становится тонким, как бумага, и снова стоит на машине. Но теперь он зеленый, совсем зеленый».

«Видишь, Весела, желтая с синей дают зеленую. Повтори это, Весела, вслух, пусть это слышит ваш руководитель».

И Мирка повторяет:

«Желтая относится к синей таким образом, что изменяется в зеленую, и прошу вас, пани, не толкайте меня, а то я упаду в краску. Ах, это ты, Пепичек? А ну-ка скорей домой, детям сюда входить строго запрещено».

«Весела, не отвлекайтесь, а следите за объяснениями!» — Это кричит учитель Споуста, прозванный Споустином.

«Этот еще будет меня поучать! Что я, школьница?! Где вы? А, вот. Пивонька уже снова проплывает между валиками. Все вращается, машина гудит. Пивонька — синий, как мама, когда она идет на работу и надевает форму; но Пивонька, пожалуй, посветлее — как стюардессы в аэропорту. Прыжок — и он снова исчез. Окунулся в красную».

«Весела, как относится синяя к красной?» — кричит Пивонька, проскальзывает между валиками и становится тонким, как бумага.

«О Господи, ну и людей набралось! Не толкайте меня! Товарищ Пивонька стал фиолетовым, потому что перед этим был синим, а потом красным, а синяя с красной дают фи-ла… фиа… фиа-яловую — нет, не яловую, я перепутала…»

«Не смейтесь, Весела, или в наказание пойдете в кино!»

«Кто он, этот господин, что так кричит? Может быть, это директор типографии? Но у того нет фиолетовых усов и он не носит высоких сапог и кружевного воротника, как у трех мушкетеров».

Внезапно машина остановилась, колесики докрутились, фиолетовые валики со всхлипом вздохнули, а Пивонька очутился наверху, на машине под надписью «Курить запрещено». Он зажигает сигарету и говорит:

«На этом закончим! Кто теперь последует моему примеру?»

Мастер разглядывает людей. Куда он ни посмотрит, там тотчас становится темно. И вдруг кто-то выкрикивает из тьмы:

«Пани Бубеничкова!»

«Нет, — решительно отвергает мастер Пивонька. — У пани Бубеничковой не подходит вес. У кого подходящий вес? Это должна быть офсетная, восьмидесятиграммовая!»

И тотчас всюду становится светло. Вокруг машины полным-полно народа, трамваев и троллейбусов. За ротационной машиной Вацлавская площадь с музеем, на возвышении перед музеем собираются люди и все кричат:

«У Веселой, у Веселой подходящий вес!»

«Нет, нет! Я не хочу быть тонкой, как бумага! — кричит Мирка. — Я не хочу быть тонкой, как бумага!»

Мастер Пивонька снимает очки и улыбается. Внезапно машина исчезает, и Мирка оказывается в наборном цехе. Да, это он самый, им его показывали утром. Только возле наборных машин нет наборщиков, а вокруг снова полно народа в праздничных платьях. Все стараются держаться серьезно, сжимают в руках цветы и смотрят на мастера Пивоньку.

«А это — наборный цех, — говорит мастер Пивонька. — Разрешите, уважаемые товарищи и милые друзья, передать слово товарищу Биляку, мастеру наборного цеха».

Торжественным жестом он что-то передает мастеру Биляку. Сначала это что-то большое и неуклюжее, как венок, но постепенно оно начинает уменьшаться и становится почти невидимым. Но Мирка знает, что это он передает слово.

Мастер Биляк принимает невидимое слово, снимает берет, засовывает слово в него и берет снова натягивает на голову Пивоньке. Вот Биляк кланяется и церемонно провозглашает:

«Позвольте мне, уважаемые и дорогие, перед своим выступлением предоставить слово присутствующему здесь товарищу Петерковой».

«О Господи, снова Петеркова!»

«Мальчики, мальчики, тихо!» — говорит Петеркова строгим голосом, хотя тишина царит как на похоронах.

«Что с ней случилось? Почему она смотрит на меня так зло? Это, наверное, потому, что я сказала, что люблю ее больше всех других учителей…»

«Весела! — говорит учительница Петеркова. — Весела, почему ты скрыла от нас свое отношение к Михалу Барте? Отвечай, Весела!»

У Мирки подкосились ноги. Она чувствует, как бледнеет от страха, и тотчас лицо заливает краска. И именно в тот момент, когда Мирке кажется, что все пропало, мастер Биляк поднимает над головой фотоаппарат, нажимает на кнопку и… Все машины внезапно начинают работать, кто-то пронзительно смеется, и Мирка дрожащим голосом говорит:

«Товарищ учительница, извините, о каком отношении вы говорите, это просто мой друг…»

«Это слово раз и навсегда выброси из головы, Весела! Никакой дружбы не существует, не су-щес-тву-ет! Признавайся, что Михал Барта твой жених!»

«Но, святая Мария, товарищ учительница, не хочу я никакого жениха, я-то лучше знаю! Я хочу друга, — кричит Мирка, — не жениха, а друга!»

«Весела, не отрицай, Михал тебе нравится, и Кулганкова это подтверждает».

«Кто это Кулганкова? Какая еще Кулганкова? — думает Мирка. — Не знаю я никакой Кулганковой».

«Минуточку, товарищ учительница», — останавливает ее мастер Биляк.

Он протягивает руку к полке, вытаскивает лист отпечатанной бумаги. Медленно его разворачивает и ставит на стол.

«Пожалуйста, вот вам Кулганкова», — говорит он, и на столе появляется живая девушка.

«Но ведь это же Яна! Яна ничего не знает! — кричит Мирка. — Никакая это не Кулганкова!» Мирка хочет назвать фамилию Яны, но не может вспомнить ее и от злости начинает плакать…

Кто-то трясет ее. Конечно, это учительница Петеркова. Открывает глаза и видит перед собой брата Зденека. Мирка удивленно смотрит на него.

— Мирка, да не кричи ты! Прага уже спит. Выключи-ка свой приемник.

Мирка наконец поняла, что это уже не сон, и вздохнула с облегчением.

— А что я кричала?

Зденек не ответил. Только махнул рукой, улыбнулся и погасил свет.

«Ну, скажу я вам, и дурацкий же был сон! Михал — жених. И придет такое в голову… Да нет же, учительница ничего не говорила. Это мне только показалось. А что же я кричала? Если Зденек слышал, то плохи мои дела. Даже ночью я делаю глупости, о глупостях думаю, все время в голову какая-то чертовщина лезет, словно вода, несущаяся по водосточной трубе, бежит, и бежит, и бе-жит…»

И вдруг она снова слышит:

— Послушный ребенок вовремя встает и не лентяйничает. Мирослава Весела, уже пять часов тридцать минут, подъем!

Мирка засунула голову под подушку: снова какой-то дурацкий сон. Едва прилегла, и уже нужно вставать. Но в этот момент загремела дьявольская музыка. Изобретение Зденека! Придумал же такое — записать на магнитофонную ленту лай, мяуканье, свистки, рев сирен.

Нет от него покоя, даже ночью. Отцу следовало бы его приструнить…

И вдруг Мирка вскочила. За окном светло. Ясное утро насмешливо приветствовало ее. Через открытые двери она увидела, что спальня родителей пуста, но дьявольская музыка продолжала греметь. Теперь-то ясно, что никакой это ни сон, а печальная утренняя действительность.

Мирка с грустью оглядела свою комнату. Потом ворвалась в комнату братьев как метеор.

— Сейчас же выключи это гнусное изобретение! — кричала она на старшего брата. — Прекрати, ведь на нас будут жаловаться! Об этом ты подумал, изобретатель?

— Не болтай, а занимайся делом. Уже скоро шесть, а в семь ты начинаешь, поторапливайся!

— Тоже командир нашелся! Сам ходит в техникум, а я разве виновата, что не попала? Наверняка я училась бы лучше тебя. Сам дрыхнет преспокойно, а я…

— Ну не злись, ангелочек, я сварил тебе какао, принес молоко, булочки, масло, кефир и еще обежал три раза вокруг дома. Быстрей мойся и ешь. Да не очень все раскидывай. Если что-нибудь будет лежать не на месте, соберу и выброшу во Влтаву! Я за тебя убирать больше не намерен.

Мирка показала Зденеку язык, когда он отвернулся, и потащилась в ванную. У нее было огромное желание снова забраться в постель. Она чувствовала себя обманутой и покинутой. Если бы хоть мама была дома, а еще лучше папа. Зденек дома, но с ним не стоит говорить. Всюду наводит порядок, вечно он бахвалится, командует.

Это еще что такое? Мирка хотела для поднятия настроения слегка припудрить нос и подкрасить губы, но едва она прикоснулась к ручке шкафчика, подвешенного на стене, как ее ударило током. Она быстро отдернула руку. Попробовала еще раз — и снова удар.

Это тоже дело рук Зденека. Никого другого. Только Зденека. Но как же мама достает пудру? Наверняка здесь должен быть выключатель. Мирка принялась его искать.

Тю-тю-тю… «Говорит Прага. Сейчас шесть часов тридцать минут, с добрым утром…»

«Святая Мария, я опаздываю!»

Мирка схватила сумку, выбежала из дома и на ходу вскочила в трамвай. В трамвае было сравнительно мало народа, так что Мирка всю дорогу более или менее удобно простояла на одной правой ноге.

Через узкую щель, образованную тестообразным плечом полной дамы и загорелым затылком спортивного вида парня, Мирка смотрела на реку. Против течения с трудом пробиралась баржа. Она лениво тащила за собой пузатые корабли, похожие на черных хромых лебедей. Рядом с трамваем проносились машины, по мосту ехал поезд, и тупоносый самолет, сделав разворот, исчез за Петршином; под железнодорожным мостом проплывал белый пароход. Короче говоря, берег выглядел, как иллюстрация к теме «Наш транспорт», которую они проходили в пятом классе. Эта картина висела в коридоре, и на ней всегда был слой пыли. Рядом, на другой картине, предок Чех взбирался на гору Ржип. Мирка долго боялась этого предка и часто гадала:

как бы она поступила, если бы случайно встретила его на улице.

Толпа вынесла ее к выходу. Она увидела Градчаны[2], свой троллейбус и часы, тревожно спешащие к семи.

Вот и типография. Худощавая сторожиха кричала в трубку, словно разговаривала с глухим или с жителем острова Мадагаскар:

— Минуточку, слушай, так ты ела на завтрак рыбу? Ты не знаешь, что должна приступить к работе без пятнадцати? Однако постой! Товарищ директор, как только он появится, я ему тотчас передам, а ты поторапливайся… Да, карточки профтехучилища лежат вон там… Я переключу вас. Так, значит, не надо передавать, чтобы он звонил?.. Ну, все в порядке, пробито вовремя, а теперь бегом наверх… Либерец дали… Пожалуйста, осторожней, осторожней, такой теленочек… Нет, это я не вам, ну конечно же, нет, здесь у нас дети. Ну, до свидания…

— До свидания, — сказала Мирка, хотя обращались совсем не к ней, и отважно вступила в сложный лабиринт лестниц и коридоров.

Группа растерянных девочек и мальчиков в белых халатах ожидала мастера. Мальчишки уже успели подружиться. А девочки стояли поодиночке. Вчера их Мирка могла различить по платьям, но сегодня они все исчезли под белыми халатами.

«Кого бы выбрать себе в подруги? Эта вроде какая-то запуганная, озирается по сторонам. Наверное, никогда не умела дать сдачи мальчишкам… И эта мне не нравится. У нее противно намазаны ногти, да и глаза подмалеваны, похожа на индюшку… А вот с той девчонкой можно было бы подружиться. У нее глаза как анютины глазки. О них и не сразу скажешь, серые они, голубые или фиалковые».

Девушка улыбнулась Мирке и сказала так здорово, как Мирке и хотелось:

— Меня зовут Дана Милерова. Ведь правда здесь весело?

— А меня Мирослава Весела, но все называют меня просто Миркой. — Она внимательно посмотрела на Дану: «Говорит, что здесь весело, я бы этого не сказала».

— А кого мы, собственно, ждем?

— Мастера.

«Ну конечно же, это мастер Пивонька, будто и не побывал в машине. Интересно, не болит ли у него спина после того, что с ним приключилось. Бедняга Пивонька». Мирка улыбнулась.

— Ну и сон мне сегодня ночью приснился! О типографии, знаешь.

— Надо же, — сказала Дана. Мирка заметила, что ее глаза стали синими.

— От испуга я даже проснулась.

— Мирка, мне так страшно, а тебе тоже?

— Еще бы!

— А может быть, привыкнем? — Дана посмотрела на Мирку, и глаза у нее были совсем зеленые.

— Конечно, — Мирка перебирала бусы. Данины глаза приковывали ее к себе.

— Посмотри-ка, Мирка, мы будем что-то писать… — шепчет Дана.

Мастер строго глянул на них. У него были смешные очки с половинками стекол, и вдаль он смотрел поверх них.

— Даниэла Милерова, поскольку ты такая сообразительная и знаешь, что на бумаге пишут, раздай всем бумагу, и пусть каждый напишет свою биографию.

Помещение, куда привели ребят, почему-то все называли классом. Однако оно скорее походило на учительскую или зал для заседаний. Вместо доски — экран, как в школе в географическом кабинете. Правда, фильмов им там никогда не показывали. Директор, она же учительница географии, говорила, что в темноте их невозможно было бы заставить сидеть тихо. А еще она говорила, что никогда в жизни у нее не было таких непослушных учеников. Но Зденек уверял, что то же самое она говорила и о их классе и фильмы им тоже не показывала.

За широким окном зала виднелся парк Кинского с белым павильоном. Светило солнце, и некоторые деревья потихоньку начинали желтеть.

Раньше из окон ее бывшего класса она видела загадочные холмы, огромные, как спины китов, недостроенное высокое здание костела на площади Юнгманна, часы на ратуше, чешуйчатые шлемы Тынского храма и красный, подобный луковице, купол. Очень смешно выглядел пузатый зеленый кувшин колокольни Вита, будто сидевший на крыше строгого современного здания, выложенного желтыми блестящими плитками. Зимой, когда рано начинало темнеть, ребята наблюдали за танцем световых реклам. Это напоминало о рождественской суете или предвкушении первых балов.

Пол в помещении, которое мастер Пивонька называет классом, время от времени легко сотрясается от работы больших машин.

Мирка оторвала взгляд от окна и посмотрела на белый лист бумаги. Все уже писали. С глубоким отвращением Мирка взялась за ручку.

Какая биография может быть у пятнадцатилетней девчонки — это во-первых. Все она уже написала в анкете — это во-вторых. Как училась и вела себя, сообщили из школы — это в-третьих.

Но теперь-то она никогда не допустит того, что было тогда. Пану учителю Споустину, которого половина девчонок класса боготворила, эта биография понравилась, и он прочел ее. Класс сотрясался от смеха, а девчонки, как и полагается, визжали еще и от зависти и тотчас прозвали ее Дзынькалкой. С тех пор ее уже никто иначе и не называл. В конце концов все позабыли, почему, собственно, Дзынькалка, но Мирка-то знает и до сих пор не простила Споустину, что он ей устроил, хотя ничего плохого у него в мыслях не было.

Мирка сдула наглую сажу, которой Смихов[3] с успехом мог бы снабжать весь мир, и с ожесточением начала писать:

«Меня зовут Мирослава Весела…»

Именно из-за этого имени все и произошло. В тот раз она тоже написала:

«Меня зовут Мирослава Весела». Но не продолжила, как сегодня:

«Я родилась в Праге, в 1955 году начала ходить в школу на Штепанской улице…»

В тот раз на нее словно что-то нашло, что вынудило ее написать:

«…Вот говорят: Мирослава Весела. А что веселого-то? Я вижу перед собой бедную, худенькую девочку, у которой на ногах спущенные коричневые чулки и черные мальчиковые ботинки со шнурками. У нее свинка, она укутана в платок, бледная, без шеи, потому что вся опухла. Ей, бедняжке, все противно. Ей хочется мороженого, но в кармане ни гроша, да и холодное есть запрещено из-за болезни. Так выглядит она, Мирослава Весела, ей грустно, и мне ее жаль.

…Но когда говорят «Мирка Весела», я представляю себя маленьким мальчишкой, который мастерски стреляет из рогатки. Выберет подходящий камень, не шишку, а самый настоящий камень, прицелится — и прямо по серебристой водосточной трубе! Резинка у рогатки натянется, камень вылетит, просвистит в воздухе, как метеор, — и дзынь!.. Железо весело забренчит… Все вызывает смех, и все очень здорово. Вот это действительно Мирка Весела».

От всей этой галиматьи, которую она развезла на четырех страницах, осталось только смешное прозвище Дзынькалка. Мирка всегда краснеет, когда вспоминает об этом, и поэтому сейчас она пишет очень серьезно:

«…Руководила отрядом октябрят. В девятом классе вступила в Чехословацкий союз молодежи.

Наши купили мне фотоаппарат. Петеркова произнесла речь и Кегля тоже, мы были полны энтузиазма, хотели работать, но ничего не получилось. Правда, однажды нас пригласили на актив. Что там обсуждалось, мы не очень поняли, только за что-то проголосовали…»

«…В ЧСМ я посвятила себя…» Мирка зачеркнула это выражение «посвятила себя». «Чему, собственно, я могла себя посвятить?» Вместо этого написала: «Я стала вожатой в пионерском отряде. Про моих ребят говорили, что они ужасные драчуны и никто с ними не может справиться. Но к ним были просто несправедливы. Ну, немножко озорными они были, но мне все-таки удалось найти с ними общий язык. Мы поработали на славу, отшагали сотню весенних километров, окончили курсы санитаров, я научила их плавать. Организовали даже журнал, и они сами всё рисовали и писали, грамматику лучше стали усваивать. И с девчонками они стали дружить и драться перестали. Я их очень полюбила…»

Мирка вздохнула: «Весела, Весела, как жаль, что ты так любишь болтать, написала бы просто: «Я люблю детей, и работа с ними меня развлекает». Нет, так нельзя. Это, наверное, плохо, что ответственная работа развлекает. Оставь это, Весела, и пиши!»

«Я хотела учиться в художественной школе. Но этого же хотели тысячи других, так что до меня очередь не дошла. Меня интересует фотография, кино, книги, театр…»

Мирка остановилась.

Она с удовольствием написала бы, что обожает джаз, но не решилась. Человек никогда не знает, как вести себя со взрослыми. Они призывают к откровенности, а потом — бац! — за откровенность выслушаете нотацию, а иногда и просто накажут. А почему? Потому, что попались им на удочку…

Мастер Пивонька ходил по классу, рассматривал учеников поверх своих очков; остановился возле Мирки и, когда увидел энергично вычеркнутые строчки, улыбнулся. Когда он начинал работать, девчонок здесь не было и в помине, разве что иногда они приносили наборщикам и механикам пиво, но это было еще до первой мировой войны. Эти девчонки способные и понимают, что к чему, только бы не болтали так много.

«Собрал биографии знаменитых мужчин и женщин», — добродушно пошутил он отработанной за десятилетия фразой и прочитал, кто в какую группу зачислен и расписание занятий.

Мирка оказалась в группе с Даной Милеровой. «Надо же, сразу повезло».

МИХАЛ ВЫТАЩИЛ МОТОРОЛЛЕР

Михал вытащил мотороллер из сарая — хорошо, что у Поспишилов есть сарай, иначе куда бы он пристроил свой транспорт, — поставил машину на тормоз и пошел отдать ключи.

— Поеду немного проветриться, пани Поспишилова, — сказал он бодро. — Если Ярда будет меня искать, я на холмах. До свидания.

— Смотри не разбейся, — сказала пани Поспишилова, не поднимая головы от гладильной доски.

«Так тебя Ярда и станет искать, — подумала она. — Совсем сдурел парень. Ненормальный какой-то! Ярду уже давно подобные глупости не интересуют. Я только удивляюсь, что такому мальчишке покупают мотороллер. Ведь у него столько времени впереди. Он еще и на брюки себе не заработал, а уже должен иметь мотоциклетку. Была бы я твоей матерью…»

Михал протащил машину через узкие решетчатые ворота — если бы не эти проклятые ворота, он завел бы ее уже во дворе, — поставил на тротуар и огляделся. Было бы обидно, если бы никто не увидел, как он садится, включает скорость, резко идет на поворот. К счастью, его увидели. Перед парикмахерской стоит напомаженный заведующий, на пенсионерской лавочке, под каштанами, сидят трое старичков. Все смотрят на Михала, и Михал вполне удовлетворен. Конечно, ему было бы приятнее, если бы на него смотрели три девушки вместо этих стариков, но что делать: лучше уж они, чем вообще никто.

Он несколько раз легко нажал на педаль, словно играя: а что, если машина не заведется? Но машина завелась. Михал сразу же дал газ, и машина затарахтела. Это не был грохот, о котором Михал мечтал. Где уж там, ведь это всего-навсего мотороллер! Но и на том спасибо. Смотрят? Да, смотрят.

Теперь наступила торжественная минута: он садился на машину.

Тот, кто не пережил этого, тот не знает, что это за удивительное чувство — садиться за руль своей машины. Это целый ритуал! Его следует выполнять с сознанием бесконечной важности происходящего, но при этом слегка небрежно, будто для водителя все это ничего не значит, будто эти движения он совершает автоматически, привыкнув за долгие годы.

Смотрят? Да, смотрят.

Михал сидел на сиденье, широко расставив ноги. Он добавил газ и снова убрал его, снял руки с руля, равнодушно посмотрел по сторонам. В этот момент каждый молодой мотоциклист равнодушно оглядывается. Со скучающим видом надел очки, приладил на голове шлем. Потом взялся за руль, прибавил газ, почти до предела, чтобы машина ревела, стонала и вибрировала — правда, это не рев, а скорее астматическое покашливание… Потом он со знанием дела посмотрит назад, со знанием дела нажмет на скорость и понесется.

Смотрите же, земноводные!

Поворот.

Михал ленивым движением левой руки показывает, что будет делать поворот — это так эффектно! — улица сворачивает влево. На секунду он сбавляет газ, но именно на повороте его снова добавит, потом резко повернет руль, наклонится всем телом вместе с машиной, как это показывают в фильмах, выровняет машину и ринется вперед со скоростью почти пятьдесят километров в час.

Люди на тротуаре ругаются: вот ненормальный парень, от такой кофемолки и столько шума! Но Михал считает, что под ним ни много ни мало — пятьсот кубиков. Машина дышит скрытой силой, гремит, ревет и вибрирует. Не ползет со скоростью черепахи, а летит на ста двадцати, так что все вокруг сливается перед глазами в непрерывную пеструю линию! А если бы захотел, о Господи, он бы и не такое мог…

Возмущенные взгляды и ругательства на Михала не действуют, езда по широким улицам его не привлекает. В этом нет никакой романтики. Он сворачивает в боковую улицу, где дорога, исчезая за последним домом, превращается в кривые переулки, похожие на тропинки. Настоящая свалка: здесь горшок, там старая доска или печка, торчащий корень и тут же труба. Обыденная поэзия пражских окраин. Стремительный спуск переходит в еще более крутой подъем… Один поворот, свалка, снова поворот. О, Господи, это уже кое-что!

Михал осторожно уклоняется от всех настоящих преград, он придумывает для себя несуществующие, добавляет газ, убирает газ, переключает скорости. Ноги, руки, спина, глаза, уши — все в действии, все напряжено. Одним словом, наслаждение.

Мотороллер несется по засохшим прериям предместий, голым холмам и крутым склонам. Хлоп вниз, хлоп вверх! Что оттого, что временами он едва удерживается на сиденье, — в душе Михала все поет. Да, это родео[4], это родео! Михал не знает точно, что такое родео. Возможно, он об этом где-то читал, но разве можно запомнить смысл такого слова. Это родео, потому что так нравится Михалу, — и баста.

Через полчаса дьявольской езды Михал, как и полагается, чувствует себя опустошенным, мечтает о покое. Когда ты участвуешь в родео, ты должен быть абсолютно сосредоточен и не можешь фантазировать.

Разумеется, во всех этих придуманных историях Михал — главный герой: скромный, сдержанный, молчаливый, надежный и, конечно же, незаменимый.

Михал никогда не мечтал быть спортсменом. Он никогда не рисовал в своем воображении, как с лавровым венком на шее поднимается на пьедестал почета, и оркестр исполняет гимн, люди аплодируют, фотографы становятся на колени прямо в грязь.

Ему представляется, что его героические поступки приносят пользу всему обществу или по меньшей мере какому-нибудь большому коллективу. Это всегда деяния важные с государственной точки зрения.

Михал легко, в мельчайших подробностях представляет себя в условиях сложных, ответственных, напряженных, когда все зависит от него, и только от него одного. Сам он всегда держится в тени, но другие-то знают, что только он, Михал Барта, способен безупречно выполнить задачу. И конечно, Михал в нужный момент оказывается на своей машине, на своей «Черной стреле».

Вот, например, озабоченный директор большого завода или генерал знаменитого гарнизона объявляет своему штабу: «Товарищи, это очень ответственная задача. Исключительно важная задача. Такую задачу можно поручить только наиболее добросовестному и наиболее опытному водителю. Посоветуйте, друзья, кому бы я мог доверить это дело?»

Директор со своими заместителями или штаб генерала совещаются, время идет, предлагаются варианты, опустошаются чашки черного кофе, называются имена знаменитых водителей, но директор или генерал все отвергают: одному не хватает опыта, другой недостаточно дисциплинирован… Внезапно поднимается старый, заслуженный рабочий, хлопает себя по лбу и говорит: «Товарищи, я придумал. Не найти нам лучшего водителя, чем Михал Барта».

Директор или генерал еще некоторое время колеблются, но в конце концов соглашаются. Все довольны, что проблема решена. Призывают Михала, сообщают ему об ответственном задании. Михал говорит: «Хорошо, я еду».

И он едет. В метель и пургу, в дождь и туман, в зной и пыль. Под Михалом ревет машина, это необычайно сильный механизм. Михал сливается со стальной машиной, взгляд его устремлен вперед, он мчится и мчится. И возвращается измученный, запыленный, обессилевший. Все его благодарят, но Михал только отмахивается:

«Зачем столько шуму, об этом вообще не стоит говорить. Если понадобится в другой раз, то прошу вас, обращайтесь сразу ко мне… Награда? Ну, если так положено, пожалуйста…»

Сколько прекрасных поступков совершил уже Михал, скольким людям сохранил жизнь, сколько несчастий предотвратил, сколько важных сообщений доставил вовремя. Всегда, приближаясь к финалу своих героических деяний, он краснел: «О Господи, ну и трепло же я, ну и хвастун!» Однако как только он оставался один и особенно когда он был на своей машине, истории одна другой удивительнее роились в его голове.

Все это началось задолго до того, как он приобрел свой мотороллер, еще во времена, когда он был одержим мечтой о мотоцикле, болезненно одержим мечтой о любой машине, которая бы его возила.

Но при этом Михал совсем не задается, наоборот, даже в разговоре с мальчишками сетует на то, что в жизни не совершил ни одного героического поступка. А больше всего он упрекает себя за то, что так подвел маму. Вспомнив об этом, он сразу сбавляет скорость. Он с радостью соскочил бы с машины и дальше пошел бы пешком. Исчезают прерии, исчезает широкое шоссе Прага — Париж, исчезает горный перевал, где метель бушует и завывает, словно стая голодных волков. Остается только пыльное бездорожье пражских предместий, печальное и тоскливое, ненужное, как предметы, которые валяются вокруг, изуродованный куст и… бабушкина захламленная, затхлая квартира. В эту минуту Михал проклинает себя, машину, свою слабость…

Вот так и сейчас!

Михал выключил мотор. Остановился, снял шлем, вытер ладонью вспотевший лоб, задумался. Потом махнул рукой: как-нибудь обойдется. «Что я одолжил, это я верну, честное слово, мама, вот только начну по-настоящему зарабатывать…»

Михал снова запустил мотор, скатился по склону к городу. Это был уже не знаменитый водитель на грохочущей «Черной стреле», а возвращался по скучной, отдаленной улице совсем обыкновенный парень на совершенно обычном мотороллере и думал, успеет ли он вовремя на площадь Ирасека, где договорился встретиться с Миркой.

МИРКА СТОЯЛА НА КОЛЕНЯХ НА ПОЛУ

Мирка стояла на коленях на полу и перебирала бусы. Если ей какие-нибудь нравились, она вскакивала, шла в прихожую, зажигала свет и долго примеряла их перед зеркалом. Бусы, которые не выдерживали испытания, просто откладывались на ковер возле коробочки. Кучка отвергнутых быстро росла и играла всеми цветами радуги; в коробочке остались только матово-красные бусы, которые Мирка не любила, потому что однажды в них завалила экзамен. Матово-красные бусы она даже не примерила, в раздумье потянулась к цветной кучке отвергнутых, и все началось сначала.

«Не нужно очень-то наряжаться, — уговаривала она себя. — Михал еще возомнит, что я за ним бегаю; но и бедной родственницей я выглядеть не могу, чтобы он не слишком воображал. Но причесаться нужно. Господи, ведь я должна еще причесаться, чтобы выглядеть как следует».

А как, собственно, выглядела Мирка?

Брат Зденек. Оставьте вы меня в покое с этой девчонкой! Не могли бы вы спросить о чем-нибудь более интересном? Ей бы я не доверил даже пробки сменить. Она как-то в ванной раскричалась, что там не горит свет. А как он мог гореть, если мне понадобилась лампочка в другом месте. Девчонка даже и не поняла, что там нет лампочки. Уж поверьте, толку из нее не будет. Вот увидите, в этой типографии она что-нибудь натворит. Ведь она думает, что конденсатор — это машина по производству конденсированного молока и что электричество мы получаем, если натираем палку из черного дерева лисьим хвостом, как это написано в физике. Она и в телефоне не разбирается.

Но одно я должен признать, хотя главная заслуга в этом наша, ребячья: Мирка почти не плачет и никогда не ябедничает, это факт. Вполне прилично плавает, катается на лыжах и на байдарке, умеет фотографировать, здорово рисует карикатуры. Но не хотел бы я, чтобы вы увидели «порядок», который создает она в квартире. Когда Мирка собирается в театр, гостиная выглядит так, будто там хозяйничала банда гангстеров. Ужас! Ее краски, ее блокноты, ее тетради, ее бусы, ее ракетка, ее сандалии и купальники — все разбросано где попало. Несколько раз из-за этого даже дрались. Вот увидите, лопнет мое терпение, и я выброшу все это из окна. Ну, а вообще-то с ней можно ладить, бывают и хуже, факт. Папа говорит, что я должен быть терпеливым — это когда я с ней занимался физикой, — так как я старший брат. Папа в ней души не чает. А мама носится с Пепиком, с ним я тоже должен быть терпеливым, потому что я старший брат. Раньше мне это не нравилось, а теперь я привык. Все равно скоро кончу техникум и буду работать радистом на самолете или на корабле, пускай тогда поищут другого, который будет разумным и терпеливым.

Вот те раз! Мируня опять наряжалась, вон там под столом я вижу бусы. Попробуй тут быть разумным и терпеливым! Уберу сейчас, а завтра обнаружу что-нибудь другое — и так, как в заколдованном круге. Знаете, и ругаться-то нет смысла: девчонка есть девчонка.

Мама. Мирка? Да вы сами знаете, как это бывает. Я бегу в магазин купить ей что-нибудь на платье, когда начинается сезон, а то все раскупят, потом нечего будет выбрать. В этом году она идет на первый бал. Ничего сверхъестественного, все равно ей ничем не угодишь, но бирюзово-синий шелк я бы ей с удовольствием купила! Это ей пойдет, не так ли? Но знаете, она считает, что может это выбрать сама. От ее самостоятельности у меня голова трещит. Можете себе представить, она думает, что все понимает лучше, что все знает лучше, что знает абсолютно все! Иногда у меня руки чешутся влепить ей затрещину…

Недавно она купила себе материал на платье. В марте… да, в марте это было, перед Международным женским днем.

Я хотела пойти с ней, но где там: «Мама, я куплю это сама, ведь я знаю лучше, что сейчас носят, у тебя очень несовременный вкус». — «Ну хорошо, иди, пожалуйста, покажи, какой вкус у тебя, посмотрим, что ты принесешь». Девчонка вернулась довольно быстро: «Мама, ты не поверишь, что я купила, нечто потрясающее!» Я действительно не поверила своим глазам. Люди добрые, меня чуть удар не хватил! Выглядело это необыкновенно, ничего не скажешь, потрясающе, но качество! Простая тряпка! Что вам еще сказать, настоящая тряпка! Я только удивляюсь, как такие вещи разрешают продавать. Потом надумала: уж коли это тряпка, то она сошьет платье сама. Наша Мирка очень смелая, она берется за всё. Это было в марте, сейчас у нас сентябрь, материал где-то валяется, я даже и не знаю где, а она о нем совсем забыла.

Я иногда думаю: в кого только эта девчонка? Со стороны спокойная и послушная. Она действительно спокойная и послушная, но иногда на нее словно что-то находит: упрется, и никто ее не может переспорить. Она стоит на своем, как осел, как баран. Если бы упрямство шло на пользу, а то ведь… Известное дело, образумится, ведь она уже взрослая.

Не могу сказать, что мне с ней легко, — нет, этого я не скажу. Да к тому же она еще неряшлива: что где положит, там это и оставит, вечно что-нибудь ищет. Когда к нам приходят гости, то все думают, что аккуратный стол и есть Миркин, а на самом деле это стол Зденека.

Хотела бы я посмотреть, как она будет хозяйничать у себя в доме! А в последнее время совсем нас замучила. Все никак не могла решить, чем она будет заниматься. Уж коли ее не приняли в художественную, сказала, что пойдет в военную летную школу; потом прилетела и заявила, что станет джазовой певицей, потом — что будет работать на подъемном кране… Короче, каждую неделю прибегала с чем-то новым. Ну, и досталось нам, можете поверить. А вообще-то это вполне послушная девчонка.

Пепичек. С Мируней просто потеха, с Мируней не соскучишься. Она умеет рассказывать такие небылицы, что мы валяемся от смеха. А еще она умеет сочинять детективы. Лучше, чем по радио передают. Страшно. Я иногда потом кричу во сне, когда мы с Мируней преследуем на аэроплане грабителей, укравших самый большой шоколад на свете. Мирке потом влетает. Недавно получила от мамы подзатыльник, когда сказала мне «ах ты мой миленький дебильчик». И чего в этом плохого, мне так нравится, и Сватбе из детского сада тоже, — мы так друг друга называем. А Зденек когда говорит мне «сорванец непослушный», это тоже здорово.

Но иногда Мируня меня злит. Придет со мной в парк, оставит одного, скажет: «Только посмей двинуться с места», а сама удерет. А я должен ей обещать, что ничего не скажу дома. Иногда я ябедничаю, и Мируня говорит, что я гидра капитализма, а в остальном она что надо; так недавно всыпала ребятам за Сватбу!

Одноклассница Гела. Дзынькалка, ха-ха! С чего это вы спрашиваете? Это будет напечатано в газете или что? Со спортом у нее не очень, но босанову умеет плясать здорово, до упаду! От ее губ, зубов, глаз, ресниц я бы не отказалась. Нет, она ни с кем не гуляет, только со своим отрядом, да еще с компанией, но это ничего не значит. Мне больше нравится ходить с Кидом в кино на запрещенные для детей фильмы, но теперь на них я уже могу ходить открыто. Ну что бы вам о ней сказать… ха-ха, что она свой парень, ну, пожалуй, и все, ха-ха…

Папа. Мама иногда о Мирке говорит: эта наша девчонка какая-то особенная. Ерунда, какая там особенная! Она просто отличается от девчат, которые жили раньше. Вся молодежь теперь совсем другая, потому что живет в других условиях, это и понятно. Ни одна мать не может сказать о своей дочке, что она точно такая, как сама мама. Да это было бы и неправильно. У каждой своя судьба. В зависимости от того, что она выберет из этих новых условий. Заинтересует ли ее то, что на поверхности, или она посмотрит немного глубже. Вы понимаете, что я имею в виду? В наше время у молодежи достаточно соблазнов. Им живется теперь легче, многие вещи они получают исключительно легко, и поэтому им кажется, что все достается просто. Ведь вам это известно? Только брать и брать, пользоваться всеми благами и не думать о том, что за все в жизни приходится платить. Наша Мирка, к счастью, не такая, это я должен признать. Она не так легкомысленна, как большинство девушек, но, с другой стороны, и не так рассудительна, как бы нам хотелось. Короче, она еще молода. Однако жизнь ее научит.

Классная руководительница. Пани Весела, ваша Мирка сообразительная девочка. С огоньком. Но в последнее время с ней что-то происходит. Бывает невнимательна, читает под партой, слишком надеется на свою память, никак не поймет, что она учится не для школы, а для себя. Чувствуется, что она много читает. Коллега Споуста говорит, что она отлично успевает по-чешски. Вот только бы писала немного старательнее, а то ее каракули разобрать невозможно. Вы думаете, что она захочет учиться на вечернем? Было бы жаль, если бы она бросила учебу, пани Весела. Такая девушка, как Мирка…

Михал — Мак. Ну и разозлила же она меня, когда мы впервые встретились. «Привет, Михал». И прозвучало это так: «Чего тебе здесь надо, давай проваливай». Нет, я вовсе не воображал, что она будет в восторге, когда меня увидит, но немножко радости могла бы проявить, ведь мы не виделись несколько лет.

А как мы дружили! Правда, тогда мы оба были младенцами. У Мирки были косички, как мышиные хвостики, вечно она была грязной, дралась непрестанно. И скажу я вам, она умела драться. Лазала по деревьям и по крышам, в жизни ни в один соседский дом она не вошла через двери. Мирку знала вся улица, и где была Мирка, там всегда что-то происходило… Да, это было давно, теперь Мирка уже настоящая девушка. Вполне красивая. Это факт. Мне она нравится. Поэтому я и был так ошарашен, когда она вошла. Я в этот момент оцепенел, слова не мог произнести. Про себя я говорил: «Мак, не сходи с ума, ведь это Мирка, та девчонка, которую ты носил на закорках, когда у нее болели ноги. Короче, это Мирка Весела, так в чем же дело? Говори с ней, как будто мы расстались вчера». Но это легко сказать: «Мак, будь спокоен». Может быть, я и был бы спокоен, если бы она осталась такой же противно гордой, как в тот момент, когда сказала мне: «Привет, Михал». Но Мирка через минуту стала такой милой, так чудесно на меня посмотрела, что я погиб. Я ни за что на свете не мог придумать, о чем мне с ней говорить. Ничего лучшего мне не пришло в голову, как тот мой мотоцикл, но я ведь знаю Мирку, она наверняка стала бы меня расспрашивать, откуда я его взял, а я бы не смог сказать…

Но все это время я думал, как бы было здорово, если бы Мирка ехала со мной, как держала бы меня за пояс, а я несся бы словно дьявол…

И вообще, почему я должен задерживаться из-за девчонки, мне еще надо на мотороллере прокатиться, у меня нет времени.

Мирка, смотрясь в зеркало. Тебе, девушка, здорово не везет. И причесаться-то ты не умеешь. Если бы это было в школе, девчонки бы меня быстро начесали. Да… Хоть напудриться, что ли.

ЭТО БЫЛ ИХ ОСТРОВ

Это был их остров. Старая водонапорная башня словно вырастала из воды так же, как ярко-зеленые подвижные островки водяных трав; она вырастала из загадочного дна реки, ее темные стены из гладко отшлифованных квадратов склонялись над рекой, будто прислушиваясь к шуму воды, которая, пенясь, переваливалась через узкие плотины. Башня заканчивалась массивной маковкой, угрюмой и значительной, как черные широкополые шляпы, которые когда-то носили художники. С белых террас кафе, необдуманно прилепленных к ее столетнему строению, врывался в простор старых деревьев визгливый шепот дамских голосов, звон посуды и музыки. Иногда по водосливу проносились каноэ; пароходы стояли у другого берега, здесь же время от времени появлялся только плохонький прогулочный катер с цветастой крышей, похожий на железную коробочку из-под ментоловых конфет. Вот он вынырнул из-за Стрелецкого острова, миновал полупустую купальню и растерянно бороздил водную гладь.

Когда ребята вышли из возраста детской площадки, песочниц и лягушатника, они переселились под роскошные каштаны, где среди ухоженных клумб прогуливались только почтенные люди, которые ругались, когда им попадали мячом в газету или кружку пива. Потом они переселились еще дальше, в тихий уголок, больше похожий на парк при замке, который они видели во время школьных походов. Летом здесь можно было брать напрокат лодки, а несколько лет назад, когда плотины еще не было и река замерзала, сюда приходили кататься на коньках. Зимой здесь угрожающе трещал белый тонкий лед, на набережной звонили трамваи, колесницы на крыше Национального театра вздымались навстречу тучам, и проворный ветер врывался в черные ветви застывших деревьев. Весной все менялось, мысли, как перелетные птицы, стремились вдаль, и детей охватывало беспокойство, которое приносит только весна. Такова была окраина острова, где уже несколько лет собиралась их компания. Но сегодня на низкой кирпичной ограде сидел только Михал Копржива по прозвищу Майкл. Он тихонько бренчал на гитаре и элегически посматривал на блестевшую реку и на пустынную дорогу, ведущую к широкому мостику. Когда на ней появились Мирка с Маком, он начал вопить, как дорожный мегафон:

— Мак! Мак! Откуда ты взялся, ты, красавец? — Он раскинул руки, будто хотел обнять Мака. Однако с ограды не поднялся. — Ну и вид у тебя, дружище, я бы тебя не узнал!

Майкл рассмеялся. Он был до того дружелюбен, что Мака это даже удивило. С Майклом они были лучшими друзьями с детства и повздорили всего несколько раз, но это было давно, еще в школе. Мак думал, что стал Майклу по меньшей мере безразличен. И вдруг такая встреча. Кто бы мог ожидать!

Мака это обрадовало, и растерянная улыбка на его лице сменилась дружеской.

— Вот я и здесь, — сказал он, ничего другого ему в голову не пришло. — И насовсем. Там была жуткая дыра…

Они по-мужски крепко пожали руки, разглядывая друг друга. «Если и я так же выгляжу, то это не так уж плохо. Человек себя не видит», — подумал Майкл.

— Откуда ты его извлекла, Мирка? — спросил он и ударил по струнам. Мак расценил это как еще одно проявление радости от встречи.

— Он пришел к нам, — сказала Мирка, — с мамой.

Мака немного разозлило, что она добавила это «с мамой». «Наверное, боится, как бы Майкл не подумал, что я пришел из-за нее». Это немножко огорчило Мака, но он и виду не подал:

— Вчера вечером мы зашли с мамой к Веселым.

Появилось у него и ехидное желание сказать: «Ну, а сегодня мы с Миркой устроили свидание». Но он не решился.

— Мама вбила себе в голову, что раз она здесь родилась, то… Ну, короче, мы снова переехали в Прагу. Здорово, да? Снова организуем компанию.

— А где ребята? — спросила Мирка поспешно. Ей было неприятно, что Мак тут же, с ходу, лезет в их компанию. Впервые слово «компания» прозвучало как чужое. И даже показалось ей враждебным.

— Ребята?

Майкл смешно скривил физиономию, посмотрел себе под ноги, оглянулся вправо и влево, приподнял ветку, которая склонялась над рекой, словно искал под ней муравьев.

— Если я не ошибаюсь, их здесь нет. Эй, Мак, поищи их, — показал он на землю, — может быть, у тебя глаза получше.

Мирка рассмеялась, толкнула Майкла так, что он покачнулся:

— Уж такой ты, Майкл, остроумный! Умереть можно…

Майкл состроил серьезную мину:

— Но ведь со мной весело, да? Это ты должна признать, Мирка. Ну, говори, признаешь? А ребят здесь нет…

Он снова посмотрел на Мака:

— Так вы насовсем вернулись в Прагу, да? Говоришь, что там была скучища? А такое там известно?

Майкл тряхнул коленом и с жаром принялся твистовать. Он бросался из стороны в сторону на кирпичной ограде, голова у него тряслась, пальцы скользили по струнам.

— Знаешь это, Мирка? Здорово, да?

Майкл ускорил темп. Бормотал что-то невразумительное и посматривал на Мирку и Мака, довольный, что его музыка заинтересовала их.

— Откуда вам это знать? Это импровизация на стихи Петра… знаешь, Петра Климы.

Он окончил. Еще звучащую гитару отложил на ограду.

— Ребят здесь нет, — сказал он Мирке, словно не хотел, чтобы они начали говорить о его музыке. — Но в общем-то на западном фронте без перемен, если тебе это неизвестно, Дзынькалка.

— Он всегда так ужасно, ну, так ужасно остроумен, этот Майкл! — сказала Мирка Маку и засмеялась. Улыбнулась она и Майклу, чтобы тот не подумал, что она отдает предпочтение Маку.

— Ребят здесь нет, потому что они не могут находиться сразу в двух местах, — сказал Майкл. Замечание Мирки его не тронуло. — Они не могут сидеть здесь, на этой ограде, и одновременно где-нибудь в Жатке, возле корзин.

— Ну почему ты сразу не сказал, что они на уборке хмеля, ты, деятель! Надо же, а я об этом забыла.

— Потому что это было бы слишком просто, Дзынькалка. Теперь-то ты понимаешь, не так ли?

— А почему ты не поехал с ними? — спросил Мак.

Майкл усмехнулся. Мак ждал, что он скажет: «На хмель? На эту удочку меня не поймаешь». Но ошибся.

— Потому что я уже свое отработал. Я здорово влип. «Фрукты и овощи», народное предприятие, понимаешь. Целых два месяца я развозил капусту, огурцы, морковь, лук и так далее нашим домашним хозяйкам. Господа, вы бы не поверили, сколько витаминов поглощает Прага. Вагоны, миллионы вагонов витаминов — «А», «Б», «Ц», «Д», «Е», «Ф». Посмотри на мои руки, Мирка. — Он протянул ладони девушке, но Мирка ничего особенного не заметила. Сочувствия они никак не вызывали. — Но это было здорово! Я бы с удовольствием поехал и на хмель. Но только народное предприятие «Овощи и фрукты» меня не отпустило: «Такого работника мы на хмель не отпустим…»

Мирка недоверчиво улыбнулась. «Похоже, Майкл, что ты хвастаешься».

Мак тоже усмехнулся.

— А что нового в школе? — спросила Мирка.

— О, об этом следует рассказать, — внезапно вспомнил Майкл. — Это тебе будет интересно. Садись сюда, — хлопнул он ладонью по ограде. — Мак, помоги даме!

Мирка подпрыгнула, сама, без помощи Мака, села на ограду и с интересом посмотрела Майклу в глаза.

— А ты тоже где-нибудь присядь, — кивнул Майкл Маку. — Мне не нравится, когда кто-то смотрит мне… в рот… пардон, я сказал это в чисто литературном смысле.

Мак с удовольствием сел бы возле Мирки, но Майкл положил рядом с ней гитару, и тем самым вопрос о месте был решен.

Они сидели на ограде. Мирка в цветастом платье, сандалиях на босу ногу, но с бусами, — без бус Мирку вообще никто никогда не видел; Майкл в полосатой рубашке и в узких брюках с пятью «молниями», сандалии тоже на босу ногу. Зато Мак вырядился; он надел даже галстук, залихватски повязав его вокруг шеи под расстегнутым воротником серой рубашки, его отутюженные брюки, мокасины и красно-черные полосатые носки вызывали восхищение. У Майкла были короткие волосы, спускавшиеся прядью на лоб, у Мака — заботливо взбитая волна, основательно смоченная березовой водой «Элида».

— Так рассказывай! — торопила его Мирка.

И Майкл рассказывал. Как он утром пришел в школу по лестнице, по которой шагает уже десятый год; из своего класса он снова смотрит на круглую рекламу Центротекса, видит верхушки башен, которые он видел в прошлом году и в позапрошлом и позапозапрошлом; но мальчишек из своего класса, которые не поехали на уборку хмеля, Майкл не знает, и девицы (он произнес слово «девицы» с ударением) тоже незнакомые. А это ему не нравится, чертовски ему не нравится сидеть среди чужих. Без старой компании это уже не то, куда там! Компания распалась, жаль. Но об этом Майклу не хотелось говорить, это только так, мимоходом, пришло ему в голову. Он хотел порадовать Мирку.

— Послушай, Мирка, чем ты этих карапузов приворожила, ну, знаешь, пионеров? Они места себе не находят, интересуются, останешься ли ты и дальше у них вожатой. Хотят, чтобы была ты, факт. Приходили спрашивать, что с тобой и будешь ли ты с ними и дальше.

Мирку это сообщение страшно обрадовало, она даже покраснела от удовольствия. «Конечно же, я с ними останусь, это отличные дети», — подумала она, но вслух произнесла:

— Трудно сказать, Майкл, я сама не знаю, что будет дальше. Я еще не знаю, какое у нас расписание…

«У нас! Говорю «у нас», а сама там только два дня». У нее перед глазами возникла огромная типография, наполненная шумом машин, суетливая сторожиха, ротационные машины, литография, фотоотдел. И тут же она вспомнила ночной сон. Сколько раз уже сегодня она вспоминала этот сон: «Весела, как относится синяя к желтой?» Мирка засмеялась.

— Чего ты закатилась? Факт, они хотят, чтоб с ними работала ты. Так что поспеши к ним, Дзынькалка.

Мирка не сразу поняла, о чем говорит Майкл. Вспомнила своих пионеров, и у нее потеплело на сердце. «Уже никогда не будет такого прекрасного сентября, как раньше. Новые книги, новые тетради, остро очиненные карандаши, душистые пастилки и переводные картинки, новая юбка и кофта, маленькие карапузы, причесанные, с округлившимися глазами, серьезные, как черепахи, несут большие пестрые букеты цветов, робко входят в ворота, которые кажутся им гигантскими. Важный школьный сторож пробегает по холодным гулким коридорам, учителя снова повторяют остроты, над которыми принужденно смеялась еще моя мама. А этот запах! Такой особый запах… Обратили ли ребята внимание, что наша школа пахнет как-то особенно…»

Михала покинуло чувство радости. Он думал, что станет центром внимания, поскольку они давно не виделись и он вернулся не откуда-нибудь, а из Моравии, а они между тем болтали обо всем, но только не о нем. «Неужели им не интересно, где я жил, как я там жил, что делал… Дьявольщина, не вышибли ли они меня из своей компании?»

Когда Майкл начал рассказывать о школе, Мак слушал его вполуха. Ему хотелось переключить их внимание на себя.

«Я же старше их, сколько хорошего я для них сделал, а сейчас я здесь почти новичок… Зачем меня Мирка сюда позвала, если сама веселится с Майклом… Если бы они знали, что у меня есть мотор. А может быть, им рассказать про мотороллер? Если бы это была хотя бы «Ява», настоящий мотоцикл! Но мотороллер? Конечно, мотороллер — это тоже машина. Вот если бы… мама…»

У Мака чесался язык — так ему хотелось поговорить о мотоцикле. Но, как всегда, сразу же вспоминалось… Ох, если бы не было этой истории!

— А что, если устроить поездку к ним? — сказал он ни с того ни с сего.

Мирка наклонилась, чтобы лучше разглядеть Мака. К кому поехать?

— На хмель? А почему бы и нет? — сказал Майкл серьезно. — Это было бы неплохо. В воскресенье, да? Что ты скажешь, Мирка?

Мирка и не помышляла об этом. «Поезжайте себе куда хотите. Мачек показал себя. Соскучился по ребятам. Ну и поезжай, поезжай на здоровье…»

Она вздохнула, нахмурила лоб, чтобы не видеть Мака, смотрела на купальню. И сочувствие переполнило ее сердце. По яркой цветной крыше из стеклопластика летали пожелтевшие бумажки; одинокая компания у синего столика играла в карты; резкое солнце ударяло прямо в бутылку с ярко-красным лимонадом, и толстый мужчина осторожно спускался по ступенькам к воде; вышка для прыгунов терялась на склоне Петршина, отчетливо виднелся шпиль смотровой площадки. «Опустевшая купальня так же печальна, как сцена кукольного театра в будний день, утром, когда всюду пыльный полумрак, в зале не горит ни одна лампочка, и ты видишь, что этот великолепный замок на сцене не что иное, как грубо размалеванный картон. «Ну и поезжай себе, Мак. И что тебя туда так тянет! Компания? Но не девчонки же! А если и девчонки, ну и пусть!» Мирка снова вспомнила свой сон: «Весела, почему ты скрыла от нас свое отношение к Михалу Барте?» Хорош друг, ничего не скажешь! Эта купальня у каменистого берега словно отверженная». По воде пронеслось выкрашенное в красный цвет каноэ.

— Знаешь, Мак, ехать туда на поезде, — скучища. Да к тому же у меня нет денег. Посчитай: четыре часа туда, четыре обратно. На «автостоп» в воскресенье рассчитывать нельзя. Надо что-то моторизованное. — Майкл рассуждал серьезно, по-хозяйски, только что на пальцах не откладывал: во-первых, во-вторых…

— Это понятно. Моторизованное. Это ясно. А может быть, что-нибудь и достанем, — сказал Мак. Он улыбался: «Кажется, дело в шляпе, вот будет сюрприз!»

— Ну, хоть какую-нибудь тарахтелку туту-прск-прск! — смеялся Майкл.

И Мирка засмеялась, и это Мачка возмутило больше всего. «Хорошо же, если так, не будет вам ничего! Ничего вам не скажу. Мой мотороллер, по-твоему, туту-прск-прск?! Знаешь что, дружок, катись-ка ты!»

Он спрыгнул с ограды, заботливо отряхнул брюки. Он злился и подыскивал слова, какими мог унизить Майкла и Мирку за этот оскорбительный смех. Но Майкл сказал дружеским тоном:

— Конечно, неплохо навестить их. Даже и на тарахтелке. До воскресенья что-нибудь придумаем. Заходи за мной.

«Ага, тебе уж и тарахтелка подходит. Ты с удовольствием поедешь». Мак успокоился. Ему показалось, что он выигрывает со счетом пять — ноль. Он улыбнулся Майклу, на Мирку же посмотрел слегка презрительно.

— Придумаем, Майкл, наверняка что-нибудь придумаем!

— Я уже должен отчаливать, ребята, — сказал Майкл. Соскочил с ограды, брюки не отряхнул, взял гитару, ударил по струнам и озорно поклонился Мирке: — Мое нижайшее почтение, Дзынькалка!

Он уходил медленным шагом, небрежно, с руками, глубоко засунутыми в карманы.

Мирка сидела на ограде. Она сняла сандалию и раскачивала ее на пальце. Издалека доносилась духовая музыка, она сталкивалась с джазом со Стрелецкого острова, с шумом трамваев и шелестом автомобильных шин. Стройные, красиво одетые девушки шли на высоких каблуках в Золушкиных туфельках, и их смех звучал, как серебряный летний дождь; голоса пожилых мужчин возражали серебряному дождю сухим звуком рвущейся ткани — крх, крррх… Синий столик в купальне уже был обвешан цветными стульями, и их металлические ножки торчали над голыми бревнами купальни, как антенны космических ракет. Колеса детских колясок спешили мимо них, — у мам были свои заботы, совсем иные, чем у всех остальных. Таинственная ночь с ее загадочными событиями, сном и бодрствованием уже притаилась за Петршином. Красные сигнальные огни на черных мачтах мерцали и гасли, цвета стали ярче и борьба музыки более упорной.

Мак наблюдал, как Мирка жонглировала сандалией.

У обоих было чувство, что они должны что-то сказать друг другу, но ничего смешного или интересного им в голову не приходило.

«Как странно, — подумал Мак. — Когда я сижу на машине и в руке у меня дрожит руль, мысли так и лезут в башку, и это не какие-нибудь там пустяки. А сейчас я словно рыбак, застывший над опустевшей рекой. Человек на машине чувствует себя хозяином мира, он несется, а девушка в страхе прижимается к его спине, — девчонки не переносят скорости!»

Михалу нравилось вместе с ребятами нестись на коньках против потока, и Мирка всегда испуганно просила: «Не езди, Миша, не езди, там во льду вырублены проруби». Она не понимала, что Миша видит сейчас, как под Вышеградом плывут под парусами змеи… Красный парус засвистит, и вот змей уже далеко за тополиными аллеями, совсем маленькая красная точка.

— Мирка, ты не лазишь по деревьям?

— В этом году в лагере у меня был такой сорванец мальчишка, для него работникам профсоюзов не мешало бы держать специальный отряд сторожей. Однажды влез на сосну, а слезать не хочет. Я забралась еще выше и заставила его спуститься. Старший вожатый прочитал мне лекцию, что я поступила неправильно, сказал, что это было непедагогично. — Мирка сделала такую мину, что Михал рассмеялся. — А я все равно думаю: главное, что мальчишка внизу… Послушай, а как вы там устроились у бабушки?

Михал махнул рукой.

Бабушка, как монумент, сидит в кресле, без устали рассказывает, как ее единственная дочь обманула все ее надежды: вышла замуж за рабочего, а тот взял да и умер. Он сделал это назло бабушке, чтобы испортить ей остаток жизни. Теперь они хотят въехать к бабушке со всем своим хламом, со светлой мебелью, без кроватей, без комода, дочь должна ходить на работу, а внука отдали в ФЗО. На задние фасады домов выходят окна кухонь, ванных и лестниц. Когда-то там по утрам появлялись завитые головы бабушкиных соседок, и по запаху, который струился в гулкий колодец городского двора, можно было судить, какой образ жизни они ведут. Во время войны бабушка видела со своего кресла, как противоположный дом внезапно приподнялся и потом тихо осел, только после этого раздался такой грохот, что бабушка на неделю оглохла. Она рассказывает об этом Михалу, а он ждет, что она еще добавит: «И во всем этом…» — махнет рукой, но Михал все равно знает, что она хочет сказать: «…виноват Барта».

— Это ужасно тяжело, Мирка. Если не плачет мама, то ворчит бабушка. Иногда им на помощь приходит тетя, потом они плачут все вместе. Им не угодишь. На днях я навел дома порядок, хотел порадовать маму, а она начала плакать. Тебе это понятно?

Мирка с радостью погладила бы Михала по руке. Но, пожалуй, это неприлично, ведь они уже совсем взрослые люди. Иногда, когда она слушает с мамой какой-нибудь хороший концерт, ей кажется, что она раздваивается, что начинает видеть и чувствовать вещи, о которых раньше не имела понятия, и внезапно ее охватывает страх, что с последним взмахом дирижерской палочки все это исчезнет. Она осторожно смотрит на маму и на окружающих: все сидят словно окрыленные, словно приготовились к полету; на мамином лице она замечает следы того же нежного страха, того блаженного ужаса, который охватывает людей при виде прекрасного. Лицо Михала сегодня по-детски простое, мужественная твердость владыки скоростей отступила перед беспомощностью. Мирка смотрит на него, она с радостью погладила бы его руку, — это было бы такое же чувство прекрасной хрупкой печали, как на концерте: еще минута, еще несколько тактов, и очарование исчезнет.

— Пойдем куда-нибудь, — предложила Мирка.

— Мирка, может, ты хочешь мороженого?

— Ты что, с луны свалился, Мак? Так транжирить деньги!

Мирка отказывалась не потому, что не любила мороженое, и не потому, что ужасно любила экономить. Она представила себе, как войдет в кондитерскую или даже в кафе, сядет на пластмассовое кресло, и глядя на ее дешевые цветные бусы, все сразу поймут, что она еще совсем девчонка. Девушка в черном платье и в белом фартучке поставит перед ней вазочку, и она быстро начнет есть мороженое, которое легко и незаметно тает. Сливочное — как прохладное дождливое лето, а цветное фруктовое — как солнечное лето. Все на нее смотрят и думают: «Такая малявка и идет с юношей в кондитерскую! Ну и молодежь пошла!»

— Миша, пойдем, я покажу тебе, что стало с нашей улицей, хочешь?

СТАРАЯ УЗКАЯ УЛОЧКА

Старая узкая улочка была опутана металлической сеткой трубчатых лесов. Украшенные орнаментом фронтоны и фасады, причудливые карнизы и широкие резные ворота — все это исчезло под лесами, старая улочка стала еще уже и темнее. Она пронзительно пахла замазкой, пылью строений, предназначенных на слом, известью, бензином, свежей древесиной и олифой.

Бронзовую мемориальную доску, укрепленную на одном из домов в честь неизвестных бойцов, погибших 6 мая 1945 года, прикрыли суровым полотном.

Мирку она волновала с незапамятных времен.

Как могло случиться, что умерли четыре человека, никто их не ищет, никто не знает, как их звали, откуда они были родом — ну просто ничего. Эта безвестная смерть пугала девушку, казалась ей более жестокой.

Судьба этих неизвестных бойцов наполняла ее сочувствием и печалью. Она стояла возле мемориальной доски в почетном карауле и представляла себе, как они лежали здесь, за баррикадой, с винтовками, готовыми к выстрелу. Медленно и очень долго рассветало. Утром они приняли бой и погибли. Может быть, они были молодыми, а может быть, это были и не чехи; возможно, эти люди спешили домой, и смерть настигла их за баррикадой чужого города. Напрасно кто-то ждал их, а кто-то, может быть, и сейчас о них вспоминает. Были ли они друзьями или познакомились в бою…

Вечером по улочке проходил фонарщик. За годы, которые он провел, зажигая фонари, он сам стал похожим на фонарь, который ранним сумеречным утром недовольно и медленно угасает. Мирке казалось, что его лицо тоже светилось мутным и каким-то призрачным светом, — взрослые говорили, что это от алкоголя. Мирка не верила этому и с интересом наблюдала, как фонарщик подсовывал длинную палку под стекло фонаря. Горелка фонаря сначала начинала дымиться, через минуту, трепеща, разгоралась, как сердцевинка василька, а фонарщик шел дальше, и лампа светилась колеблющимся светом.

Во дворе университетской библиотеки в углу стояла статуя студента. Ей рассказывали, что он защищал Старый город от шведов во время Тридцатилетней войны, что и во время Майской революции баррикада стояла на Карловом мосту, да и революция 1848 года не обошла стороной эти места. Но все эти войны и революции не вязались с тишиной и покоем их улочки, и Мирка про себя думала, что, возможно, это неправда. Однако она была доброй девочкой и не хотела портить взрослым настроение, а поэтому внимательно слушала их повествования.

— Посмотри, он совсем пустой. Вон там наши окна, над ними ваши. Как грустно!

— Мирка, но теперь у вас квартира гораздо лучше. Я не понимаю, почему это люди так привязаны к старым улочкам?

— Все получили квартиры далеко на окраинах. — Мирка с тоской огляделась. — Это уже не наша улица.

— Но ведь дом еле держался еще до нашего переезда в Моравию, даже галерею пришлось подпереть балками, потому что она покосилась.

— Я думала, мы сможем сюда вернуться, но мама не хочет. Говорит, здесь квартира была меньше. Да еще из-за Пепичка, чтобы ему было вдоволь солнца и воздуха, как будто здесь ему этого не хватало.

— Мирка, пойдем в кино? Не удивительно, что твоя мама не хочет здесь жить. Это туристам интересно.

— Ты, кажется, слышал, что я к семи должна быть дома?

«Бездарный день. Майкл сидел, как мумия, этот тащится, как мумия, ничто его не интересует, ничего ему не нравится, даже старый дом. А чего только мы там не пережили! Пускай теперь детки попробуют в этом панельном поиграть в прятки, или в пиратов, или устроить оперу, как мы когда-то. Наш сосед, старый пан библиотекарь Тихий, когда дворничиха вела их — Мирку, Зденека и Михала — домой, кричал возмущенно: «Это пасквиль!» — и Мирка ему вполне резонно ответила: «Нет, пан Тихий, это была «Русалка», а не пасквиль».

— Михал, мне хочется заглянуть внутрь…

Михал пожал плечами. Ему, конечно, не хотелось, но не станет же он Мирке портить настроение. Он вспомнил о своей маленькой сестре. Недавно она затащила его в угол, чтобы сообщить великую тайну. Но сначала он должен был поклясться, что никому ее не откроет. Потом она горячо шептала ему, так, что у нее на носу выступили капельки пота, о том, что знает теперь, кто такой Иисус, и победно добавила: «Но подарки нам приносит маленький ежонок, понятно?» И Михал должен был присягнуть, что никому этого не расскажет. Мирка казалась ему тоже маленькой сестренкой. Медленно, с замиранием сердца открывала она двери, словно знала, что за ними скрывается тайна. Она даже перешла на шепот, хотя могла спугнуть только мышей, если они там еще водились.

Они прошли по длинному гулкому подъезду, через первый большой двор, окруженный аркадами, и через малый дворик, упиравшийся в довольно высокую стену. Мирка просунула тонкую руку между железными прутьями калитки в стене, привычным движением отодвинула задвижку; калитка открылась, и ребята оказались в саду.

Прошли по широкой аллее возле фонтана. Амура, у которого вода лилась из лука, какой-то ревностный глупец выкрасил ярко-желтой краской. Поруганный амурчик жалко скривился; теперь, покрытый слоем краски, он стал похож на чудовище из детективного романа, где на каждые пять страниц приходится по одному убитому лорду. Вокруг фонтана пылали мелкие розочки. Ветви высокого, раскидистого каштана были покрыты зелеными колючими плодами, а старая акация тянулась к солнцу много лет и в конце концов переросла крышу старого дома.

Под густыми ветками ракитника дети из старого дома соорудили беседку. Мирка в недоумении стояла перед этим странным сооружением. Ей казалось, что спустя много лет она вернулась из-за границы и не может узнать родного города. А ведь прошло немногим больше месяца, как они переехали, да и то всего лишь на другой конец города.

— Беседка «Мирандола»… Знаешь, Миша, я ее называла «Мирандола», и всегда, когда здесь бывала одна, представляла себе того горожанина, который зарыл в нашем саду серебряный клад и потом покинул свою родину. Помнишь, Миша, как мы хотели найти этот клад?

— Ты, Мирка, всегда была очень изобретательна. — Михал многозначительно постучал себя пальцем по лбу. — Когда мы откапывали этот клад, покойный пан домовладелец смотрел из окна и визжал, как павиан.

Мирка уселась на травянистый бордюр грядки анютиных глазок, Михал стоял над ней, носком мокасина чертил на песке какие-то абстрактные картины, переводил взгляд с Мирки на старый дом и снова на Мирку и удивлялся, что такая большая девица может вести себя, как ребенок.

«И при этом у нее совершенно серые глаза, а я этого не замечал. Представьте себе, совершенно серые глаза».

Михал ударил по голышу, голыш отлетел к белой розе и стукнулся о стеклянный шар, которым оканчивался стержень, поддерживавший розу. Мирка вскрикнула. Стекло со звоном разлетелось во все стороны, солнце заблестело и заиграло всеми цветами радуги в осколках, мягко падавших на траву, а с розы облетали лепестки — этакая розовая метель поздним летом. Они стояли друг против друга на узкой дорожке под шатром из веток ракитника, саблеобразные стручки которого громко трескались, и мелкие семена с шумом опадали на горячий песок; яблоня и груша, осыпанные плодами, отбрасывали карикатурные тени на желтые стены старого дома. И в этой тишине, охваченные очарованием старого дома, они слушали бой городских часов и шум Староместской плотины, резкие сигналы автомашин.

Михал и Мирка стояли, прислушиваясь к тишине, и не знали, о чем говорить, что делать. Им было жаль уходящего детства. Ведь никогда больше не искать им в этом саду клад старого горожанина. Слово «никогда» казалось им смешным и лишенным смысла.

Внезапно на Мирку напал страх. Она взяла Михала за руку, как когда-то, когда была маленькой и они вместе возвращались из школы домой. В голову снова прокралась беспокойная мысль:

«Когда старшие беседуют, они всегда вздыхают и говорят: «О, воспоминания — это единственное, что остается человеку в жизни, воспоминания о молодости». Так и у меня. Ничего, что я любила когда-то, больше нет; никогда больше у меня не будет фартука в белый горошек и я не буду сидеть в «Мирандоле» и рассказывать ребятишкам о призраках, так, что они потом будут бояться в темноте идти домой… Никогда больше я не приду сюда. Надо было послушать Мишу и пойти с ним в кино».

— О, Миша, что ты делаешь, ты раздавишь мне пальцы! — вскрикнула Мирка и посмотрела на Михала.

Она заметила, что у него в глазах отражается крыша старого дома и танцуют золотые искорки, как лепестки от желтых георгин.

— Миша, пойдем отсюда, здесь больше нечего делать.

Михал пожал плечами. С девушками трудно договориться: они никогда не знают, чего хотят. На то, чтобы посмотреть дом, где они родились, у них будет достаточно времени, когда им стукнет тридцать.

— Вот было бы здорово, если бы эти старые дома снесли и на их месте построили совершенно новый, современный город из стекла, с парками, озерами, и прокопали бы в Праге еще одну реку! Градчаны и памятники, действительно красивые, можно было бы оставить для туристов, а все остальное построить заново.

— Эх ты, Мачек, наш балбес «с приветом»! — прокричала Мирка. Она смеялась; печаль, внезапно охватившая ее, так же внезапно исчезла.

— Надо же, вспомнила! — засмеялся Михал. — Пойдем отсюда, или ты снова начнешь реветь.

«Почему у Михала золотые искорки в глазах? Скажите, почему?»

МИХАЛ ОСТАНОВИЛСЯ НА УГЛУ

Михал остановился на углу своей улицы. Разочарованно посмотрел на нее. Ему казалось, что он на дне пропасти, где не растет даже трава. Темные стены домов тянулись вверх, и когда он сильно откинул голову назад, то увидел кусок неба — и тот подсмеивался над ним: «Вот видишь, я здесь, а ты оставайся там».

Когда-то эти темные, угрюмые дома были вполне современными, и жили в них молодые веселые люди. Им еще нравились высокие двери и наляпанные над ними гипсовые украшения. Им нравились окна, затянутые собранными в густые складки шторами, и царившие в комнатах величественный полумрак и тишина. Дома постарели — пережили две войны, молодые люди исчезли. Михал встречал здесь только старых женщин в черных платьях или немолодых женщин в темных платьях — таких, как у его матери, — мужчин, дряхлых, задыхающихся, озабоченных, а иногда и злобных. Молодые люди появлялись на улице редко. Когда они проходили здесь, то ускоряли шаг и прижимались друг к другу или, наоборот, очень шумели, стараясь разогнать влажные тени, и старые люди и старые дома возмущались.

Михал стоял на углу и не решался ступить на улицу, напоминавшую ему скользкий омут. Ему было жаль себя, маму, маленькую сестричку. Зачем они переселились к бабушке в Прагу?

В прихожей он споткнулся о самокат. Хотел за что-нибудь ухватиться, чтобы не упасть, и сорвал со стены вешалку. Двери кухни распахнулись. Михал увидел маму, а у окна — бабушку в высоком старомодном кресле.

Бабушка ударяла палкой в пол в такт злобным словам:

— Не позволю, не позволю! Это моя квартира и моя мебель. Кто вас сюда звал? Дайте мне спокойно умереть, не беспокойтесь обо мне.

Сорок лет я здесь живу, не позволю…

Потом она заметила, что мама ее не слушает, дальнозоркими глазами высмотрела Михала в темной прихожей, замолчала и попыталась ласково улыбнуться. Но улыбки не получилось.

— Что случилось? — спросил Миша.

Мама махнула рукой.

— Я схожу за Андулой, хорошо, мама? Возьму ее самокат, и мы пойдем погулять в парк.

Мама кивнула. Закрыла двери в кухню, погладила Мишу по голове и ощупью пробралась по темному коридору в свою комнату. Миша еще слышал, как она ищет рукой ключ. Он решил про себя, что проведет в прихожей свет, даже если бабушка будет ругаться. Ведь, чего доброго, она сама может здесь упасть…

Михал с самокатом через плечо направился к детскому саду. На башне костела часы отбивали шесть. Мальчик взбежал по лесенке и кинулся в раздевалку. Там сидела только одна Андулька. Она отлично проводила время с уборщицей, и когда Михал появился, поздоровалась с ним:

— Здравствуй, Михал! Я сказала маме, что могу ходить в садик сама. А, ты самокат принес! Ну, тогда идем скорее… — и бросилась к выходу.

Михал попрощался с уборщицей и уже на последней ступеньке поймал Андульку за юбочку:

— Куда ты? Под машину хочешь попасть?

— А в наш сад ходит негритенок. У него только ладошки розовые. А на шкафчике у меня снова уточка. У нас есть аквариум и в саду большая песочница. Миша, а бабушка все ругается?

— Я возьму тебя завтра в гости, Андулька, хочешь?

— Конечно! А как же мама?

— Да, мама… — вздохнул Михал и сразу погрустнел.

Мама осторожно закрыла двери.

Страшная, немыслимая комната. Здесь всего по паре. Два окна, на них двойные толстые занавески; две большие старинные постели из черного полированного ореха; два высоких шкафа с резными фронтонами, большой и маленький круглые столы и в нишах между окнами по два стула. Перед печкой, которая никогда не топилась, стоял буфет, весь забитый препротивными, безвкусными сувенирами. Высокие двери вели в следующую длинную комнату.

Мама должна была пробираться через этот хлам, как ловкая ящерица; она цепенела от мысли, как они будут здесь управляться по утрам, когда все будут уходить из дома… Комната была пустая: бабушка разрешила вынести мебель в соседнюю спальню. «Ремонт делать не надо, — сказала она маме, — там все сохранилось со времен постройки. Эти розы на потолке сделаны вручную, такое в наше время не сделает ни один мастер… Сэкономишь, ты должна беречь каждый крейцер, у тебя двое детей».

Мама с грустью оглядела комнату. У окна стояла детская кроватка с веселым клетчатым покрывалом, в одном углу — подушки с тахты, а в другом — спальный мешок Михала; посредине комнаты валялась груда открытых чемоданов.

Пани Бартова уже сто раз перемерила комнату, сто раз передумала, как поставить мебель, но все время получалось, что в ней мог разместиться только один очень скромный человек, но ведь их-то трое!..

Она подняла с пола плюшевого медведя — его принес Андульке отец за день до того, как с ним это случилось, — устало присела на Андулькину постель, погладила медвежонка и тихо заплакала.

ВЫСОКИЙ СТРОЙНЫЙ МИХАЛ

И МАЛЕНЬКАЯ ТОЛСТАЯ АНДУЛЬКА

Высокий стройный Михал и маленькая толстая Андулька ожидали перед школой.

— Стой как следует! Не морщи нос. Ты уже в школу пойдешь на будущий год.

— Миша, купи мне жвачку!

— Мама ходила в эту школу, и я тоже.

— Миша, почему бабушка говорит о маме «эта девчонка»? Миша, а как это наша мама тоже ходила в школу? Разве она была такой же маленькой, как я?

— Когда придут ребята… Подожди, уже звонят.

— Миша, почему у этого дяди такая борода?

— Замолчи, Андула, это пан учитель Штепанек.

— Да, а почему же у него борода, как у хулигана?

— Добрый день, товарищ учитель, — поздоровался Михал.

Учитель улыбнулся:

— Это хорошо, Михал, что ты пришел посмотреть на школу… Смотри-ка, ты стал совсем взрослым!

Михал не знал, что ответить. В отношении учителей Михал придерживался своего особого мнения.

«Вот кончу школу, и они сразу же потеряют власть надо мной, но они, как видно, не догадываются об этом. Никак не могут понять, что мы уже не школьники и можем их не слушаться. Что мне ему ответить: «Да, товарищ учитель, я действительно совсем взрослый, уже почти молодой мужчина». Теперь он наверняка спросит, не сестра ли мне Андула и как мои родители. Я ему отвечу: «Да, это моя сестра. Спасибо за беспокойство, с родителями все в порядке». Об отце, конечно, ни слова. Он начал бы меня жалеть, пришлось бы выслушать наставления: у матери теперь только я, и поэтому я должен… и так далее и тому подобное. Господи, почему взрослые думают, что мы такие глупые и что они должны все нам объяснять, что у нас на уме одно озорство? Мученье!»

— Ведь это твоя сестренка, Михал?

— Да.

— Ты хочешь в школу? — приветливо обратился учитель к девочке.

Андулька ничего не ответила. Только дернула плечиком и исподлобья посмотрела на долговязого бородача. Ей очень хотелось спросить его, не мешает ли ему борода во время плавания.

— На работе тебе нравится, Михал?

— Спасибо, товарищ учитель, нравится.

— Я рад, что встретил тебя, Михал. До свидания, девочка.

Учитель Штепанек уходил смущенный. Он никак не мог понять, почему ему ни разу не удалось сердечно поговорить со своим бывшим учеником. Ему было приятно встречаться с ними, действительно приятно, ему нравилось с ними разговаривать, но как? Он всегда был настороже, как будто ожидал подвоха от своих взрослых учеников. Да, вот и разговор с Михалом не удался. Как всегда, по шаблону. Вопрос, да, пожалуйста, нет, пожалуйста, спасибо — ответ, который он слышал многие годы из разных уст. Михал Барта вырос. Способный мальчик, одаренный. Только жаль, не все его интересовало. На некоторые вещи он просто плевал.

Он дружил с мальчиком… как же его звали? Он еще сидел за четвертой партой у окна. Зденек Веселы, ну конечно же, Веселы. У него была сестра, Мирослава.

Этого Зденека интересовало только электричество, и он страшно любил убеждать всех и каждого, что самое главное — это изобретения. Однажды ему снизили отметку за поведение из-за этих изобретений.

Учитель Штепанек беспокойно тряхнул головой, пытаясь освободиться от навязчивой мысли.

«Интересно, почему я думаю об этих глупостях, когда говорю с ними. Почему я все еще считаю их маленькими? И выгляжу, наверное, смешным».

Учитель оглянулся на школу. Михал и его сестренка исчезли в стайке галдящей молодежи. Люди останавливались, интересуясь, что происходит.

«Разве мы могли себе позволить вот так вопить перед школой? — подумал учитель. — Мы боялись. Это было плохо. Молодой человек не должен бояться».

У него было большое желание вернуться к школе и послушать, о чем они так кричат. Однако он сообразил, что тогда ему пришлось бы их наказать.

Учитель повернулся и пошел прочь…

— Привет, карапуз! — Майкл нежно щелкнул Андульку по загорелой щечке. — Пошли к нам, Мак! Андула поиграет с куклами. Придут оба Петра…

— Я хочу мороженое и в парк. Мамочка говорила, что в городе ничего хорошего нет…

— Скажи пожалуйста, такая маленькая, а уже командует! — удивился Майкл.

— Послушай, Майкл, объясни, почему все наши уважаемые одноклассники так молниеносно исчезли?

— Я хочу мороженое и на площадку! — ныла Андулька.

— А разве кто-нибудь сказал, что Андулька не получит мороженое и не пойдет на площадку? Сначала дядя Михал должен отнести домой учебники, понятно, Андулька?.. — уговаривал ее Майкл. — Ну, а наши девицы-одноклассницы идут сегодня вечером плясать в сопровождении маменек. Первый бал, понятно?

За спиной у них пронесся автобус, набитый иностранцами. Из школы вышел старый школьный сторож Краус. Внимательно посмотрел по сторонам, погрозил Майклу, что-то крича. Они не расслышали что, только видели, как он открывает рот, словно в кино, когда там забывают пустить звук.

— Слава тебе Господи, меня это больше не касается. Вот от чего я откажусь с великим удовольствием, — улыбнулся Мачек, но это отступление было вынужденным. Не мог же он идти на танцы спустя всего два месяца после смерти отца. У него есть другие занятия. Он вспомнил о своем мотороллере.

— Представь себе, Мак, они еще оскорбились, что я не хочу идти туда. Ты ведь знаешь: как только девчонка ступит на паркет, она уже считает себя чуть ли не принцессой.

— Андулька, хочешь я тебя покатаю? — предложил Майкл. — Ты сразу станешь такой высокой!

— Буду, как башня с часами?

Они свернули в прямую широкую улицу. Она выглядела, как иллюстрация в учебнике английского языка для десятого класса, глава «Магазины в нашем городе». Они прошли мимо надписей «Фрукты и овощи», «Колбасы и мясо», «Молоко», «Обувь»…

Андулька ликовала, сидя на плечах Майкла, потому что ей удалось дотянуться до веток красных кленов, которые украшали эту чересчур торговую улицу.

— А что ты? — спросил Мак. — Все еще интересуешься самолетами?

— Послушай, Мак, еще никогда мне не приходилось так тяжело, как теперь, перед выпускными экзаменами. Совсем не знаю, что делать!

— Я тоже думал об институте, — сказал Мак, — но когда отец…

Майкл кивнул.

— Конечно, можно было на вечерний, но с нашей бабушкой очень трудно. В девять часов она кричит, чтобы гасили свет — электричество, видите ли, дорого. Никогда она не была такой. Мама говорит, что это от старости, оттого, что ей много пришлось пережить.

— Да, со стариками трудновато… — согласился Майкл. — Вот мы и пришли, Андулька!

Четырехэтажный дом, покрытый кафелем, как ванная. Огромные окна и украшенные цветами балконы.

Словно кто-то прокручивает старую, пожелтевшую и поцарапанную киноленту: внезапно Михал увидел себя с красным ранцем за спиной, как он впервые идет в этот нестерпимо красивый дом к больному однокласснику. Тогда Майкл был просто одноклассником.

Фигурка на длинных ногах с большим красным ранцем затрепетала на полотне и исчезла, лента оборвалась. Мак услышал Майкла:

— Посмотри, Андулька, вот здесь живет хороший дядя Майкл.

— Надо же, а ваш дом все такой же. Ничего здесь не изменилось.

— Ты так говоришь, Мак, будто не был здесь сто лет.

Ленту склеили, и фильм продолжался: Михал шел с Миркой к Майклу. Отмечать день рождения. Они несли ему книгу и шоколад. Пани Копрживова угощала их горячим пудингом, под конец Майкл с Маком подрались. Из-за чего? Майкл споткнулся о первую ступеньку в вестибюле, отделанном белым мрамором…

— Эй, Андулька, хочешь, я прокачу тебя в этой клетке?

— В клетках ничего не возят. В клетках живут львицы, — возразила Андулька.

Андульку не так-то легко было вытащить куда-нибудь, если у нее были другие планы. Мак стал побаиваться, что они вообще не попадут к Копрживе.

Но Майкл нашелся:

— В этой клетке тоже живут львы, Андулька. Их трое. В это время они ходят в парк играть в футбол и гоняют на самокате. А хорошему дяде Майклу за то, что он носит им жвачку, они разрешили ездить в их клетке, когда они бывают в парке. Только в этой клетке нельзя делать стойки и кувыркаться, понятно?

Андулька смотрела все еще недоверчиво.

— Правда, Андулька. Но это еще не все, — продолжал Майкл. — Чтобы львы не узнали, что в их клетке ехала девочка, мы все трое должны вылезти задом наперед и громко кричать «килимикидуй!» Ты это запомнишь?

Андулька хорошо запомнила. Едва двери лифта отворились, она закричала: «Килимикидуй!», да так, что ребята испугались, как бы им не досталось от соседей.

Потом она не хотела идти к Копрживе. Заявила, что дождется, пока львы вернутся из парка, влезут в клетку и поднимутся на крышу, в свой зверинец. Пришлось пообещать ей коляску, кукол, медведя и мороженое. Наконец им удалось ее уговорить.

Майкл открыл дверь. С порога швырнул учебники на низкую скамейку.

Михал Барта вдохнул знакомый запах натертого паркета, черного кофе, запах лекарств, который приносила из больницы мама Михала. Старый фильм продолжался: Мачек стоял в этой прихожей, жадно вдыхал ее запахи и сжимал руку Майкла. Они прощались, и оба думали о большой дружбе мужчин, оба хотели сказать что-то торжественное, но знали: молчание мужчин красноречивее любых слов. И так в полутьме прихожей, окруженные сложными запахами дома, они сжимали друг другу руки, и мечты о великих подвигах опережали их время почти на двадцать лет.

Майкл быстро вытащил из ниши с занавеской коляску, куклу, еще одну куклу, большого медведя. Все, чем его сестра уже давно не играет, но с чем ни за что на свете не хочет расстаться. Он торжественно ввез это имущество в кухню.

— Андулька, посмотри, какая красивая коляска! Играй, Андулька!

Девочка внимательно осмотрела коляску, трижды обошла ее, с интересом приподняла одеяло и подушку и только потом дотронулась до никелированной ручки. Посмотрела и на остальные игрушки и, очевидно, решила, что они сказочно прекрасны. Она тут же забыла о львах и мороженом. Кукле с закрывающимися глазами она приказала:

— Теперь спать нельзя, Петролейка, раз мы здесь.

Мак признательно подмигнул Майклу: «Да, дружище, ты с детьми умеешь ладить лучше меня».

Они прошли в комнату, но, на всякий случай, оставили двери открытыми.

Мак задал давно приготовленный вопрос:

— Так что — едем?

Майкл не торопился с ответом. Сначала он открыл окно, включил радио и тотчас снова его выключил, потому что играл духовой оркестр. Жестом предложил Маку присесть на тахту. Потом ему показалось, что в комнате слишком много солнца и шума, он закрыл окно и опустил шторы.

— Поедем, — сказал он скорее в окно, чем Маку. — Легко сказать — поедем, но на чем?

Майкл уселся на тахту возле товарища. Было ясно, что он на поездку не очень-то рассчитывает. А может быть, ему и вовсе не хочется.

«Но нет, Майкл бы, конечно, с удовольствием поехал, ведь он же сказал. Но он не верит, что мы достанем что-нибудь моторизованное. Если бы он знал! Но сейчас я ему это скажу. Вот глаза-то вытаращит!»

— Послушай, Майкл…

В прихожей тонко прозвенел звонок.

Майкл быстро встал.

— Знаешь, кто это? — спросил он, и по его тону можно было понять, что он-то, Майкл, знает. — Ты его не узнал? Ведь так звонить могут только поэты. — Майкл усмехнулся, пошел открывать.

Любопытная Андулька тоже притопала в переднюю. В руках обе куклы и медведь. Она с радостью открыла бы сама, но на все ей не хватало рук.

«Узнаю ли я его? — подумал Мак. — Скорее всего, это будет Петр Клима, никого другого у нас поэтом не называли».

Петр Клима с улыбкой, как на рекламе зубной пасты, с папками под мышкой, стоял в дверях.

— Приветствую вас, господа!

Мак, конечно, узнал его. Петр Мака — тоже.

— Стареем, брат… Какой ты вымахал! А как стареем-то, годы-то как летят!

— Я пришел сообщить вам, что потерпел поражение. Атомный взрыв! — объявил Петр, но выглядел не слишком потрясенным.

Прежде чем они спросили, о каком поражении идет речь, Петр уже сидел на полу. В раздумье он скрестил ноги, положил перед собой красивые красные папки и начал:

— Я был в редакции, господа. Вот с этим, — показал он на папки.

Андулька все еще стояла с куклами в прихожей, широко открытыми глазами она следила за мальчиками и именно в тот момент, когда Петр начал рассказывать о посещении редакции, сказала своим куклам и медведю:

— Идемте скорее, детки… Мальчишки — такой народ! Еще научитесь от них ругаться…

И она ушла в кухню.

— Приняла меня там этакая милая старушка, — продолжал Петр, — я бы ей дал лет двадцать пять, а может быть, и тридцать. Перед ней лежали мои стихи. Она посмотрела на меня, а потом и говорит: «Интересно, молодой человек, интересно, но несколько незрело. Вам нужно побольше читать. Главным образом, современных поэтов, а также классиков». Я говорю: «Может, Незвала?» — «Конечно, Незвала», — говорит она. «А как насчет Грубина?» — спрашиваю я. «Само собой, и Грубина». — «А Голуба или Шиктанца, Дивиша и Шотолу?» — «Конечно». — «А Скалу?» — «Само собой, и Скалу». — «А что вы скажете насчет Петра Климы?» — «Ну, и Петра Климу…»

Майкл засмеялся, Мак только слегка усмехнулся: он слушал Петра вполуха и снова думал о поездке.

— Да, еще она сказала, что мне не хватает жизненного опыта и переживаний. Господа, пе-ре-живаний… Ну что ж, подождем до двадцати, пока не облысеем?

Петр надеялся, что редакция напечатает что-нибудь из его стихов — в школьных стенных газетах его стихи всегда пользовались большим успехом, некоторые девчонки даже заучивали их наизусть, — но поскольку в редакции ему не повезло, он решил по дороге к Майклу, что из своих стихов сделает литературную композицию. Организует театр малых форм. ТМФ!

— Господа, это будет нечто! Понимаете, абсолютно темная сцена, звучит музыка — импровизация или отличное современное произведение, — луч света следует за актером. Световые эффекты, вам понятно, ребята? Одним словом, поэзия!

Режиссерский пыл, разгоревшийся в Петре, не позволил ему при перечислении этих заманчивых картин сидеть на полу со скрещенными ногами, творческий энтузиазм принуждал его энергично шагать по комнате, размахивать руками, минутами погружаться в творческие раздумья.

— Актеры? Это не самое главное, господа! Где-то я читал, что каждый человек по сути своей актер, он играет, даже не сознавая этого. Господа, речь идет только о том, чтобы понять, что в ком заложено, ради чего он родился. Ребята, с актерами не будет никаких хлопот. Все дело в энтузиазме, ты понимаешь, Майкл? Без энтузиазма ничто великое не родится, энтузиазм, дружище, — это главное!

В то время как Петр рассказывал про свой театр и Майкл с Маком благосклонно кивали головами и улыбались, но так, словно и в них проник энтузиазм будущего ТМФ, маленькая Андулька вошла в комнату, чтобы напомнить дяде Майклу о мороженом. Она не обратила внимания на страстные речи нового мальчика, но заметила красивые красные папки, брошенные на ковер. Папки ей понравились. Девочка отнесла их в кухню к куклам и забыла о мороженом.

Ни у Майкла, ни у Мака не хватило смелости просто сказать Петру: «Иди ты со своим театром, таких театров малых форм пруд пруди и еще больше их прекратило существование, едва родившись». Но они были не так черствы, чтобы не порадоваться вместе с Петром переполнявшей его идее.

— Ну, теперь не мешает потолковать о деле. Театр оставь в покое, Петр, можешь рассчитывать на нас, если тебя это волнует. Как видно, мы тоже из тех актеров, которые сами об этом не подозревают. Может быть, тебе будет интересно узнать, ради чего мы собрались. А собрались мы затем… В общем, перейдем к следующему пункту нашей программы, а этот пункт — поездка на хмель к нашим друзьям, ясно?

— Ребята, я — «за», — произнес Петр так же вдохновенно, как перед этим говорил о театре. — Ведь мне все равно надо обсудить с ними вопрос о ТМФ.

— Но как? — спросил Майкл.

— Как это «как»? — Петр в недоумении растрепал волосы. — А как ездят в такие места? Как-нибудь туда попадем.

— Но, дорогой, ведь это организует не родительский комитет и не ЧСМ, — заметил спокойно Майкл. — Это мы должны организовать сами.

Петр притворился, что на него свалилась непомерная тяжесть.

У Мака снова зачесался язык, он уже было хотел похвалиться своим мотороллером, но вовремя опомнился.

— Если бы достать машину…

Лицо Петра медленно прояснялось, на губах заиграла блаженная улыбка. А пока оно так прояснялось, Мак соображал, кто же все-таки поедет. Майкл и Петр, конечно, Мирка, возможно, и другой Петр и Камила. Когда он вспомнил о втором Петре, лицо первого Петра просияло от счастливой идеи, которая пришла ему в голову.

— Дядя! — ликовал он. — Ребята, у него «татра»!

— Что дядя? — в один голос спросили Мак и Майкл.

— У дяди есть машина, у дяди Коларжа.

— И он нас отвезет?

— Еще чего захотели! — возмутился Петр.

— А одолжить?

— Вы в своем уме! Дядя Коларж — и одолжит, вы меня уморите!

У Майкла было желание запустить в Петра подушкой, лежавшей у него за спиной.

— Так что же тогда с твоим дядей? — крикнул Мак. Он схватил Петра за рукав и притянул к тахте; он был взбешен.

— Спокойствие, господа, спокойствие! — сказал Петр с очаровательной улыбкой. — Дяди нет, но машина есть. Дядя отдыхает в Болгарии, машина отдыхает в гараже. Ключ от гаража у нас!

Это уже было что-то, это попахивало приключением.

— А тетушка? — спросил Майкл.

— В Болгарии.

— А детки?

— Деточек у дядюшки нет.

Это надо как следует обмозговать, решили Майкл с Маком. Призадумались. Размышляли довольно долго.

Петра это очень удивило.

— А ты уже на этой машине когда-нибудь ездил? — нарушил тишину Мак.

— Ясное дело. — Петр произнес это так убедительно, что ребята не усомнились в правдивости его слов.

Мак закусил губы. Ему показалось, что решение всей затеи зависит от него.

«Мирку он посадит возле себя на переднем сиденье. Но все равно это опасно. Петр не видит дальше собственного носа. С машиной я справлюсь: что я ее не сломаю — это ясно. Но как быть с бумагами? Нарвемся на автоинспекцию — и пропали. Что будет с мамой? Нет, так дело не пойдет… О Господи, опять мне что-то лезет в голову! Пусть они меня оставят в покое. Я хочу полететь на своем моторе». На секунду он ощутил, будто ветер ударил в лицо и перед ним мелькнул белый край тумбы.

Мак посмотрел на ребят. Петр снова сидел на полу со скрещенными ногами и с улыбкой рассматривал лица своих приятелей. Он не понимал, почему они так колеблются.

«Если бы дядя был в Праге, тут и мечтать не стоило бы. Он носится со своим «спартачком», как с больным ребенком. Но ведь его нет. А если узнают? Отец меня пристукнет. Он представил себе, как дядя начищает своего «спартачка», чуть ли не целует его в радиатор. На него это так похоже», — подумал Петр.

Петру нравилось ездить на машине. Скорость пробуждала в нем победоносные чувства повелителя материи и времени. Именно во время езды в голову приходили красивые обороты, смелые сравнения, которые…

— Ну так как, ребята? — сказал он ободряюще.

«Все бессмысленно, — упрямо убеждал себя Майкл. — Петру приходит в голову черт знает что, а Мак, как почувствует запах бензина, сходит с ума! Ездить он умеет, в этом я уверен. Но, дьявольщина, ведь это же воровство! А что, если узнают? Меня выгонят из школы, это точно, и прощайте самолеты. Из-за такой глупости».

— Господа, я думаю… — медленно произнес он, но Мак остановил его решительным жестом руки:

— Над этим надо как следует подумать!

«Я не могу оставить ребят на бобах и выставляться на тарахтелке. Поеду в другой раз, а сейчас я должен быть с ними, иначе они скажут, что я дрянь и что боюсь. Здесь дело в маме, чтобы случайно…»

— Ребята, послушайте, водить умею только я…

— Что ты, Мак, перед нами ломаешься, ну, что? — разозлился Майкл.

— Никто ничего не узнает, — успокоил их Петр. — Мама в гараже была вчера, а по воскресеньям она ездит к бабушке. И дядя ничего не узнает.

«Мне следовало бы помолчать. А если мы встретим кого-нибудь знакомого и он расскажет дяде, что видел его машину в воскресенье на Карловарском шоссе? Ну, дядя-то ездит самое большее со скоростью сорок километров, любой велосипедист его обгонит. А Мак так бы приналег, что в ушах засвистело бы…»

— Ребята, вы что, боитесь? — настаивал Петр.

— Майкл боится, — начал Мак.

— Нет, не боюсь, — сказал помрачневший Майкл.

«Ну, если хотите, то боюсь. Но я не дрянь и не подведу компанию. Я докажу, что не боюсь. Да и что, в конце концов, может произойти! Во время войны такие мальчишки, как мы, сражались на фронте и никто не кричал, что они еще дети».

— Едем! — сказал он это громче, чем было нужно.

«Интересно, — подумал Мак. — Если я делаю глупость, мне кажется, будто меня заперли в холодильнике. Из желудка по всему телу расползается страшный холод. То же самое и сейчас… Ну, посмотрим, что скажет Мирка».

— Ребята, мы не должны забывать… — начал Майкл, но его прервала маленькая Андулька. Она ворвалась в комнату вместе с игрушками:

— Смотри, Миша, я сделала куклам юбочки!

Три взрослых мальчика и одна маленькая девочка смотрели друг на друга в растерянности.

Андулька ожидала восторженных похвал.

Оба Михала ждали, когда Петр начнет ругаться.

Петр ждал, когда его начнут жалеть.

— Почему вы меня не хвалите? — удивлялась Андулька.

— Ну и натворила ты! Как тебе пришло в голову взять бумагу без разрешения?

Мак действительно рассердился. Так бы и врезал ей, да что с нее взять?

— Разве она виновата? Петру надо было подальше убрать свои папки, — заступился Майкл за Андульку.

— Папки тоже у меня, я сделала из них ковер… — объяснила Андулька. — Медведю платье было необходимо, ведь он поедет в лагерь. А еще я сделала ласточек, они так здорово летают! Хотите, я их вам подарю?

— Я эту девчонку убью! — выдохнул несчастный Мак.

— Черт побери, Петр, а что же будет с театром поэзии? — испугался Майкл.

— Оставьте вы ее в покое, — сказал Петр, — я все это знаю наизусть. Андулька, юбочки ты сделала отличные, но папки мне верни.

— Я тебе их отдам. Детишки все равно уже уезжают в лагерь, и мне нужно еще посмотреть, не вернулись ли львы из парка. Я им приготовила салфетки… Миша, идем! Я хочу домой!

— Ребята, смотрите, — предложил Майкл, — я — «за», но мы должны все взвесить. Встретимся завтра.

— Идет, — согласился Петр, — я дома выясню ситуацию.

— Ясное дело, завтра на Жасе. Идем, Андулька! — позвал Мак.

Потом ребята слышали, как внизу Андулька вопила, что хочет дождаться львов, что клетка пустая и темная и она хочет посмотреть, как они возвращаются.

Внезапно наступила тишина.

— Наверное, он пообещал ей мороженое, — заметил Майкл. — Пойдем, Петр, поставим пластинки, у меня есть отличные вещи.

СО ВРЕМЕН, КОГДА ОНА БЫЛА СОВСЕМ МАЛЕНЬКОЙ ДЕВОЧКОЙ

Со времен, когда Мирка была совсем маленькой девочкой и носила красный в белый горох фартучек, а мама казалась ей высокой-высокой, как дерево, она считала четверг несчастливым днем.

Однако этот начался вполне безобидно. Так безобидно, как если бы их любимый преподаватель чешского языка сказал: «Сегодня, дети, я прочту вам что-нибудь из Томана», и прочувствованным голосом — половина девчонок боготворила его именно за этот голос — начал читать.

Согласные в его устах выстраивались в боевом порядке, «р» отбивало боевую тревогу, а над головой у них свистели шипящие звуки, как стремительно брошенные кинжалы; круглые, упругие гласные, податливые как вода, неслись по классу в виде нежных хрустальных шариков, которые кружатся и танцуют, а за ними свистят тысячи стальных кинжалов боевых шипящих и «р» выстукивает палочками атаку.

В этот четверг Мирку разбудила мама. Она улыбнулась ей, сегодня она приготовила любимый Миркин завтрак, и при этом обращалась с ней как старшая сестра, которой страшно надоело ходить в школу.

— Скоро холода начнутся, — вздохнула мама и остановилась у окна. — Утром река была в тумане.

Потом она села пить чай со своим любимым клубничным джемом и рассказывала Мирке, как трудно ей жилось на старой квартире. Сейчас за окном светило солнце и рассказ ее звучал как сказка, в которую никто не верит, но слушать приятно.

— Бывало, в комнате холодище, все лежат под перинами. — Мама взяла немного масла и начала в раздумье намазывать его на ярко-красное варенье. — До вещей противно дотронуться, такие они влажные и холодные. За окнами ночь, от звезд веет холодом, люди торопятся, свет в окнах загорается медленно, будто нехотя. В Панкрацком депо гудят голоса. Говорят-то о всякой ерунде, но из-за холода и темноты как-то бранчливо. Здесь вставать по утрам будет приятнее, тепло. — Мама налила себе второй стакан чая. — В старой квартире изо всех щелей тянуло холодом, гуляли сквозняки.

«О Господи, — пришло Мирке в голову, — почему холодом всегда тянет, самоубийства совершаются, проступки допускаются, чувства нас заставляют метаться и совесть грызет, почему никому не придет в голову заявить, что чувства его толкают, что рекорд он сломал или, или…» На этом ее фантазия иссякла. Она подчиняется голосу матери, слушает и смотрит, как мать ходит легкими шагами по комнате и мгновенно устраняет беспорядок, оставленный Миркой, играючи убирает разбросанные и забытые ею вещи.

В проходной стоял низенький старичок, ну, конечно же, это был он, Лойовачек! Это была хорошая примета.

В старой узкой улочке, где Мирка раньше жила, был мясной магазин пана Карела Дуды. Мама часто о нем рассказывала. На красном щите был изображен серебряный лев с топором, а на мраморе за витриной красовались два гипсовых поросенка, между ними были расставлены разные фигурки, сделанные из пожелтевшего сала. К восторгам прохожих пан Дуда относился безразлично, как будто такая мелочь не стоила и разговоров, но когда он чувствовал, что появилось подходящее общество, он втыкал огромный нож в колоду, клал подбородок на скрещенные руки, покоящиеся на длинном ноже, воткнутом в нее, и сообщал, что он принес свой талант в жертву ремеслу. Мама всегда над этим смеялась. Лица хозяек выражали сочувствие, а пан Дуда жалобно продолжал свой рассказ, отрезал куски мяса на жаркое, и сообщал, что должен был бы идти в академию художеств. «Посмотрите, какое великолепное мясо для антрекота, только это ведь ремесло… может быть, вы хотите сала?»

В доказательство того, что в нем умер художник, он лепил из сала комические фигурки водяных, чертей, дедов-морозов, рыцарей. Потом они красовались среди розовых гипсовых поросят, пока энергичная пани Дудова не растапливала их.

Пан Дуда от этих занятий и сам стал походить на рыцаря, вылепленного из сала.

И сторож выглядел точно так же, как блаженной памяти пан Дуда. Это был самый настоящий Лойовачек. Правда, об этом знала только одна Мирка, остальные же думали, что это настоящий сторож.

Возле сторожа стояла Дана и рукой махала Мирке. Когда они переоделись, пришел мастер Пивонька. Как всегда, он строго смотрел поверх очков в стальной оправе и объявил, что настало время познакомиться с глубокой печатью и наконец приступить к фотографии.

Он не повел их в подвал, хотя, казалось бы, «глубокой печати» положено обретаться именно там. В помещении, куда он привел Мирку, вообще ничего не печаталось, уже это само по себе заслуживало внимания. Он подвел Мирку к широкоплечему толстому мужчине в белом халате и сказал, что привел эту девушку к нему на обучение, из нее должен выйти фотограф.

Широкоплечий мужчина в белом халате молниеносно произнес, что у него нет времени возиться с какой-то трясогузкой, что у него горит план и полно всякой писанины, которая ровным счетом никому не нужна.

Мастер Пивонька даже рта не открыл, он посмотрел через очки на Мирку и на мужчину в белом халате, пожал плечами и ушел.

«Это удивительно, что на таком предприятии, где с утра до ночи все шумит, грохочет, стучит, свистит, где работает столько машин, где появляется чувство, что часовые стрелки здесь должны вращаться быстрее, это удивительно, что в таком безумном круговороте можно заниматься делом, от которого человека одолевает скука. К примеру ретушеры. Святая Мария, я бы на такой работе сбесилась. С шести до двух сидеть перед стеклом, на котором лежит негатив, и час за часом наносить маленькой кисточкой микроскопические точки тюп, тюп, одну рядом с другой, тысячи, миллионы точек нанести, чтобы из одной плохой фотографии вышла хорошая репродукция. От этого с ума сойти можно. Одну пленку отложила, а другая уже ждет. И снова кисточку в руки, тюп, тюп. О Господи, лучше уж готовить кнедлики.

Или корректоры. Читать, читать и читать. Искать ошибки, пропущенные запятые. Возможно, они и внимания не обращают на то, что читают, когда вылавливают ошибки. Все равно в газетах потом читаешь: «Просим читателей исправить» — и так далее. Как бы выглядели газеты, если бы эти достойные сожаления корректоры читали, как я, — с удовольствием и страшно много. Но только то, что меня интересует, остальное я пропускаю. Корректор не имеет права ничего пропускать, ни строчки, бедняга!

Та работа, которую мне поручил пан Вацек, тоже невесть что. Но такая работа будет только сначала, пан Вацек меня об этом предупредил. Он пощипывал подбородок, смотрел на меня и бормотал: «Чем бы тебя занять, голубчик? Знаешь что, для начала сделай-ка вот это. А как тебя зовут? Мирка? Ага. Так, хорошо, голубчик, возьмешь вон те пластинки, сядешь вот сюда и хорошенько проверишь все фотографии. Смотри, вот так, голубчик: посмотришь, на каждой ли фотографии проставлен размер, на сколько ее нужно уменьшать или увеличивать, тебе понятно, голубчик? Тебя зовут Мирка, да? Ну, а потом, душенька, посмотришь, такой ли размер проставлен вот здесь на картинках, чтобы все совпадало, понимаешь, голубчик? А я пока загляну в темную комнату. А когда вернусь, ты будешь ставить эти фотографии вон на ту подставку. И скажешь мне, какой предписан размер, а я их буду брать, то есть фотографировать. Тебе понятно, голубчик?»

…Я все поняла. Факт. Теперь проверяю фотографии, чтобы все совпадало, как говорит пан Вацек, а пан Вацек где-то в темной комнате. Он уже там довольно долго, но мне все равно. Просматривая фотографии, я могу думать о чем угодно, а я люблю размышлять. Только я не умею долго и сосредоточенно думать о чем-то одном. У меня мысли сразу разбегаются как цыплята. Мне об этом говорила еще учительница Петеркова: «Мирка, учись думать последовательно. Не допускай, чтобы у тебя мысли блуждали». А я не умею их удерживать, и мысли блуждают, даже страшно становится.

Я себе, к примеру, говорю: сейчас буду думать, как сделали этот календарь, который лежит передо мной, как им удалось получить такой красивый фиолетовый цвет на орхидеях. Я себе скажу, что изучу технологию, и тотчас мысль перескакивает на это слово: «технология» имеет вкус железа и нефти и вся словно дрожит. Потом я посмотрю на орхидею и скажу себе, что они должны были добавить немного черной, и в этот момент вспомню о маленькой словачке Илоне, потому что у нее были красивые черные волосы. Как только мне это придет в голову, я вспомню про Ирку и Кая, лагерных близнецов. Они восхищались тем, что Илона умеет говорить по-словацки, а ведь совсем еще маленькая… Как только я вспомню об этих двух глупых мальчишках, сразу начинаю думать о Маке, потому что Мак несколько лет назад выглядел как этот Кай.

Мак, Мак, а какое мне, собственно, дело до Мака — и я забыла измерить фотографию. На какой же, собственно, я остановилась? Я просматривала одну за другой, но измерять их забыла.

А что же с паном Вацеком? Где он так долго задерживается? Оставил тут своего голубчика в одиночестве. Ну и ладно!»

Мирка осмотрелась кругом. Она разглядывала большие аппараты, занимавшие всю середину помещения.

«Аппараты для фотографирования, а выглядят как слоны! И как только на них работают, и для чего проложены рельсы между вертикальной доской и аппаратом? Хорошо, что я здесь одна. Если бы рядом со мной сидела Дана или другая девчонка, мы уже наверняка болтали бы.

Пан Вацек мне очень понравился. Он выглядел суровым, когда мы пришли, но на самом деле он не такой. Сколько ему лет? Может быть тридцать, а может быть и сорок, бедняге. В этом я совсем не разбираюсь. У него приятные глаза. Вот он идет».

— Ну, голубчик, а теперь за дело! — сказал пан Вацек. С вертикальной доски над рельсами снял черную тряпку.

— Да, пан Вацек!

— Ну, ну, голубчик, не называй меня паном Вацеком, товарищ, понимаешь, девочка, товарищ.

— Да, пан Вацек, то есть товарищ.

Вацек улыбнулся и тотчас снова стал серьезным.

— А тебя зовут Мирка, да? Так я тебя и буду звать Миркой. Ну, а теперь за работу, девочка. Ты будешь вот сюда ставить фотографии, точно одну за другой по номерам, и назовешь указанный размер, а я ее буду фотографировать. Тебе понятно, голубчик?

Они принялись за работу. Товарищ Вацек почти не разговаривал. Улыбался и только время от времени чертыхался, когда у него на экране появлялась плохая фотография.

— Ужасная работа! И это называется фотография! И это они хотят репродуцировать. Я бы этому парню обломал руки и аппарат выбросил во Влтаву…

Мирка виновато улыбалась.

«Я тут ни при чем, подождите, вот когда я буду фотографировать, тогда увидите!»

Мирка все равно не понимает, почему фотографию нужно снова фотографировать, разве нельзя ее сразу отпечатать?

Она закрепила пружинами на экране очередную фотографию, ей она понравилась.

— Кто это делал? Кто это делал? — заинтересовался товарищ Вацек. От восторга у него расширились глаза.

— Я ведь… Я не знаю, товарищ Вацек.

— Так, душенька, посмотри сзади на печать. Это скорее всего Прошек или Гаек, вот это мне нравится…

Мирка сняла фотографию и посмотрела. «Йозеф Прошек», — прочитала она.

— Разве я этого не говорил, девочка? Сразу видно, что Прошек. Поставь его на место.

Мирка была довольна, что у нее такой же вкус, как у товарища Вацека, и главное потому, что товарищ Вацек тоже был доволен этим.

Она вставляла все новые и новые фотографии. Иногда пан Вацек недовольно вертел головой: «Девочка, девочка, это мне не нравится», но Мирка уже знала, что это относится не к ней. Вдруг он произнес:

— Да, голубчик, больше мы уже не успеем, жаль.

— Как так? Почему? — удивилась Мирка. — Ведь тут и осталось-то всего ничего.

— Уже время, девочка, уже время.

«Надо же», — подумала Мирка. — «В жизни время еще не пролетало так быстро. Если время, значит время, но вы хоть куда, пан товарищ Вацек, я думаю, что у вас я многому научусь, ей-богу».

Когда она выходила, то обратила внимание, что Лойовачка там уже нет, и суеверно добавила, что все-таки четверг еще возьмет свое, покажет когти. И она была права.

На тротуаре стоял Михал. Он, как видно, ждал ее.

«Вот увидит меня кто-нибудь с ним, и будут смеяться! И чего это Маку взбрело в голову? Ведь здесь мы не в школе, где его каждый знает».

Мирка хотела ускользнуть, затеряться среди людей, но было уже поздно. Михал заметил ее. Его совсем не волновало то, что их может кто-нибудь увидеть, и он закричал:

— Мирка, Мирка!

Мирка подбежала. Встала почти вплотную и злобно крикнула:

— Замолчи, совсем не обязательно каждому знать, что ты пришел за мной!

— Извини, но почему? Что здесь особенного?

— Ничего! — отрезала Мирка. Она увидела, что Дана выходит из ворот и идет, о Господи, прямо к ним. Остановилась перед ними и ждет. «Чтоб тебя черти съели», — подумала Мирка.

— Это Михал Барта, из нашей школы, а это Дана Милерова…

«Надо же, Дана над Михалом не смеется и на Мирку ехидно не смотрит».

— Идемте с нами купаться, — приглашает Дана Мачека.

Мирка видит, что Михал смотрит на нее с большим интересом. Это Мирку и радует и злит.

— Спасибо за приглашение, девушка. Я приехал за Миркой. Мне ей надо кое-что показать.

«Очень интересно, что ты будешь мне показывать. А приехал, очевидно, он имеет в виду трамвай, вот глупый парень. Хочет, чтоб мы подумали, будто его ожидает там по меньшей мере «Волга».

— Что ты хочешь мне показать? — спрашивает Мирка с презрением, в то время как Дана дружески улыбается, чтобы показать свои двести пятьдесят белоснежных зубов.

— Я приехал на мотороллере и скоро отчалю. — Михал небрежно махнул рукой в сторону синей машины.

— Это ваш? — В голосе Даны звучит удивление.

«Что тут говорить, — одергивает ее про себя Мирка. — Чего ты ему удивляешься, ведь это все вот тот же мальчишка из шестого класса, с разбитыми коленками. — И вдруг разозлится: — Ты еще будешь кокетничать с Михалом? Видишь его впервые в жизни».

— Жаль, что ты меня не можешь подвезти, — скажет она с очаровательной улыбкой.

— Приходите завтра в бассейн, хорошо? — позовет его Дана.

Вот так раз, как Дана старается. Мирке бы это никогда в голову не пришло. А кроме того, это Миркин друг, он приехал за ней, и вообще…

— Привет, Дана!

Мирка улыбнулась Маку, ей уже было все равно, что ее кто-то увидит.

Я СЕГОДНЯ ЗАХОДИЛ К МИХАЛУ

— Я сегодня заходил к Михалу…

Мама с папой подняли головы. Руки с блестящими столовыми приборами замерли на полдороге ко рту, как будто в эту минуту фотограф высунул голову из-под черного покрывала и сказал: «Пожалуйста, постарайтесь не шевелиться, головку, пожалуйста, сюда, вот так». Мирку это рассмешило.

Тишину нарушил Пепичек:

— Я хочу пивааа!

Блестящие приборы завершили свой путь. Голова фотографа исчезла под черным покрывалом. Ужин продолжался.

— Нельзя, у тебя голова заболит, Пепик! — Мама положила вилку на тарелку, посмотрела на Зденека. — Ну, рассказывай!

— Да чего там… — коротко отрезал Зденек.

— Как бабушка, как бедняжка Ярмила? Уже устроились? Как у них обстановка?

— Обстановка? Хм… Напряжение порядка тысячи вольт, прикасаться опасно для жизни.

— Подожди. — Отец предостерегающе поднял нож. Сталь отбросила короткую искру на середину стола и ударилась в белый фарфор. — Оставь ты, наконец, свой электрический жаргон!

— Ведь я рассказываю… мы провели электричество в прихожую, лампочки к кроватям. Бабушка ругалась: «Кто будет платить за электричество?» Я ей говорю: «Это задаром, теперь все оплачивает государство, и государство не допустит, чтобы люди жили в темноте».

— Надо же придумать такую чепуху, насмехаться над старой женщиной! Для этого тебя пригласили?

— Бабушке это понравилось: «Если государство, то пожалуйста. Пускай эта лампочка горит днем и ночью, чтобы никто не споткнулся».

— Нам такие знакомы, — кивнул головой отец. — Если за счет государства, то экономить незачем.

— А что, им уже что-нибудь прислали? — спросила мама шепотом.

— Как видно, нет. Они ничего не говорили.

Мама перестала есть, выпрямилась и несколько вызывающе посмотрела на мужа.

— Ты слышишь? Из Простеева — ничего. Ярмиле дали только тысячу крон перед похоронами. — Это звучало как обвинение — не против простеевцев, а против Йозефа Веселого.

Он, задетый за живое, помрачнел:

— Да, это не слишком много. Что-нибудь они должны были им выплатить.

Было видно, что отцу это тоже неприятно.

— Уж лучше бы не обещали, а то ведь сказали: «Товарищ Бартова, рассчитывайте на нас, мы вам поможем — ведь у вас дети — хотя бы на первое время. Конечно, пошлем». Вот тебе и послали… — сказала мама с горечью. — Пока оформит пенсию, умрет с голода вместе с детьми, а зарплату вперед ей тоже никто не даст… — Она посмотрела на мужа с укоризной.

«Почему мама упрекает отца? — размышляла Мирка, молчавшая до сих пор. — Ведь папа в этом не виноват. Он-то работает здесь, в Праге. Он не может приказать простеевцам. О вдове своего лучшего рабочего забывать они не имели права, это так, но разве папа виноват, что те поступают неправильно?»

Они сидели над веселой скатертью, хорошо одетые люди, в красивой квартире, и молчали, но молчание их было красноречивее всяких слов и означало, что каждый хочет остаться один на один с собой и ничем не выдать своих мыслей. Поэтому лица людей вокруг яркого стола были похожи на застывшие лица реклам. Только Пепик со своим хорошеньким личиком немного избалованного ребенка не участвовал в этой игре. Он продолжал жевать салат и размышлять о чем-то понятном и приятном. Когда он видел, что никто на него не смотрит, хотя глаза у всех были открыты и глядели прямо на стол, он потихоньку подливал себе немножко пива из маминого стакана.

Папа тоже смотрит на середину стола, на глубокую стеклянную миску с салатом, — его листы так хрупки и тонки, что свет, проникая сквозь них, бросает на скатерть нежнозеленую тень.

Отец видит перед собой холодные клубы пара, который разрывается в клочья от резкого света высоко подвешенных ламп, а когда пар расплывается, то видно, что идет густой снег. Все окна их фабрики светятся желтым светом. Грузовые машины хрипло заводят моторы. В административном здании копошатся люди, несмотря на то что уже поздний вечер. Их огромные тени, длинные, сгорбленные и толстые, трясутся и извиваются на прозрачном полотне спущенных штор. Бесформенные, суровые тени. Рабочим во дворе холодно, и они топчутся на месте. В руках у них винтовки, и они охвачены ненавистью.

Наконец сторож широко открывает железные фабричные ворота, и все вываливаются наружу, на улицу, где группами собираются люди.

Навстречу потоку рабочих, тяжелые башмаки которых стучат по мостовой, выбегают несколько молодых худощавых людей. Они почти незаметны рядом с этой молчаливой массой, которая выливается из широко открытых фабричных ворот. Молодые люди бегут по улице под грохот тяжелых рабочих башмаков и резкими молодыми голосами выкрикивают: «Специальный выпуск! Сегодня товарищ Готвальдддд…», но грохот шагов заглушает их голоса.

Взгляд отца отрывается от нежных листьев салата. Пепик смотрит на него лукаво и показывает ему пустую тарелку. Но отцу странно, что все молчат и никто не удивляется, почему здесь вдруг грохочет их цех. Когда это, собственно, началось? Высоко у них над головой огромный передвижной кран щелкает железными челюстями. Он доезжает до конца ангара, огромного и пустынного, как степь, и крановщик слезает по зеленой лестнице и идет домой. Отец видит, как он стоит за сгорбленной спиной Тонды Барты, своего друга, и кричит: «Тонда, не делай глупости! Иди домой, доделаешь это завтра!» Но Тонда не отвечает, упрямо вкладывает в токарный станок следующую шероховатую деталь, станок фырчит, нож с жадностью врезается в металл. Звенит раскаленная сталь, охлаждаемая мыльной водой, а на пол падают синие стальные стружки. И Тонда стоит один в огромном ангаре, пустынном, как степь. Потом отец видит его, покрасневшего и разозленного, на заседании заводского комитета. Он обращается к своему другу Йозефу Веселому в твердой уверенности, что тот с ним согласится. Но Йозеф Веселы смотрит ему в глаза и тихо говорит: «Тонда, дружище, пойми же, наконец! Ты не прав, не прав. Ведь людей сразу не переделаешь. С людьми надо по-человечески, терпеливо». Тонда тоже смотрит ему в глаза. Он уже и не кричит, не злится, он никак не может поверить, что Йозеф не поддержал его, он горбится и уходит прочь. Через месяц после этого он уехал в Моравию и больше они не встречались.

Йозеф Веселы ясно видит высокую сгорбленную фигуру Тонды, заснеженный двор их фабрики в феврале 1948,— это как в кино, потому что там смешиваются и другие образы, о которых он давно забыл, и грохот рабочих башмаков, сине-серые волны их плеч, и безучастный голос непрошеного комментатора произносит: «Тонда был не прав, Тонда был…»

Пепичек придвинул миску с салатом к себе. С опаской посмотрел на стол. Никто не обращал на него внимания. Отлично. У взрослых опять что-то серьезное. Только мама улыбается, но тоже ничего не говорит.

Ей пришло в голову: «Не взять ли к себе Андульку Бартову? Но ведь Ярмила ее все равно не отдаст. Михал взрослый человек, долго дома не задержится, и помощи от него ждать не приходится. Бабушка — брюзга, и единственная Ярмилина радость — это Андулька. Ярмила всегда думала больше о других, чем о себе, еще когда была девчонкой. О ней, наверное, никто не помнит. А уж о том, чтобы хоть немного ей помочь, и подавно!»

Мама вздохнула.

«Рассказать им про мотороллер? — размышлял между тем Зденек. — Будут спрашивать, откуда он его взял, если им так туго приходится. Где ж его взять? Купил. Даже мне не пришло в голову спросить у Мака, как он у него оказался. Я тоже у мамы выпрашивал деньги, когда начал увлекаться радио. Нужны были радиолампы, проволока и инструменты. Но мне не нужны были сразу тысячи. Мне хватало и двух десяток, а то и меньше. Когда же понадобилась сотня, я сказал об этом отцу. То, что мне мама перед этим трижды давала по двадцать крон, я ему, конечно, не сообщил, и мама не пожаловалась. Она была рада, что я сижу дома и не шатаюсь по Праге в какой-нибудь сомнительной компании. Мне все равно было неинтересно просто так шататься. Я лучше соберу радиоприемник, телевизор или магнитофон. Мотоциклы меня тоже не интересовали. Я знал старшего Барту; могу поспорить на что угодно, что тот бы Михалу машину купил. Тот — наверняка.

Но теперь Барты нет, теперь другое дело. Могли бы с этим мотороллером повременить, пока Михал не начнет по-настоящему зарабатывать.

Покупай, пожалуйста, но за свои, как говорит наш отец. Он наверняка бы так сказал, и, как ни странно, в данном случае он был бы прав».

Тяжелая, круглая капля масла скатилась с салатного листа в середину миски и там разлетелась на тысячи масляных монеток.

В комнату влетела ночная бабочка. Она тихо кружилась вокруг лампы, выбрала место, уселась и расправила шелковые крылышки.

— Какая красивая! — закричал Пепик.

Мирка смотрела на бабочку. И впервые за пятнадцать лет показалась себе в этот момент какой-то иной. Она смотрела на отца, и на маму, и на Зденека, как будто видела их впервые в жизни, — откуда они взялись? Почему она сидит с ними? Мирка не слышала, о чем говорят родители, оказавшись в загадочном мире старого сада. Она понимала, что тот солнечный полдень с Михалом не пройдет бесследно. Когда это было: вчера, сегодня или годы назад? Она потеряла чувство времени, не знала, хорошо ли или плохо, что она так изменилась, но исправить уже ничего не могла. Все время возникал в ее памяти тихий шелест растрескивающихся стручков акации, она видела желто-серые стены старого дома и его причудливые фронтоны, трогательное сияние красных розочек, торжественно-зеленый блеск каштана. И вдруг начинали сиять колокольни старого города и плотина. Это их видели тогда они с Михалом. Разноцветные кольца и спирали танцевали в воздухе, сливаясь в фантастические картины, и Мирка напрасно старалась уловить в них лицо Михала, она видела только его карие глаза и танцующие в них золотые искорки.

— А у Михала есть мотороллер, — внезапно сказал Зденек.

И все словно пробудились от своей задумчивости. Отблески обеденных приборов заметались и спугнули шелковую бабочку.

Мирка виновато опустила глаза. Она сама не понимала, почему покраснела, и была рада, что на нее никто не смотрит.

— У Михала? Мотороллер? — переспросил папа раздраженно, словно возмутился, что кто-то здорово провел его. — Как он у него оказался?

— Что ты говоришь? Откуда Ярмила могла взять деньги на мотороллер? — усомнилась мама, испытывая те же самые чувства, что и ее муж.

Мирке очень хотелось вмешаться и все объяснить, откуда у Михала мотороллер. Когда он ей сегодня об этом рассказал, она не очень-то поверила, но сейчас, в эту минуту, была убеждена, что все обстоит именно так, как Михал рассказал ей. Он его выиграл, вот и все.

Она уже хотела было сказать, и если бы речь шла не о Михале, то давно бы уже вмешалась. Но сейчас было не время. И Мирка промолчала, она ждала, что скажет Зденек.

— Откуда он у Мака, не знаю. Но он у него есть, совсем новый.

Отец Веселы красноречиво взглянул на жену: «Вот видишь, девочка, ты волнуешься, как они будут жить, а у мальчишки машина. В общем, у тебя слишком мягкое сердце. Ты боишься и беспокоишься, что Ярмила и дети умирают с голода, ну так смотри: у мальчишки машина».

Мама поняла: «Ты прав, Йозеф, я всегда попадаю впросак. Сколько же такая штука может стоить? Не меньше двух тысяч. Я бы считала себя ненормальной, если бы купила детям такую вещь. Ярмила, Ярмила, не ожидала я от тебя…»

— Этого Ярмила не должна была делать, — сказал старший Веселы почти про себя. — Черт возьми деньги, но… мальчишке этого не понять, если он не знает, как трудно достаются кроны.

— Папа, — решительно прервала его Мирка, — папа, понимаешь, Михал этот мотор выиграл в каком-то соревновании.

Она посмотрела на отца: поверил ли он? Однако в его лице ничто не изменилось, только глаза стали еще холоднее. Мирка искала помощи у матери. Вместо понимания она прочла в ее глазах упрек:

«Так ты знала, что у него мотороллер? Выиграл? Может быть, и выиграл, но мне все это не нравится».

— Он сегодня мне похвастался, — ответила она на мамин немой вопрос и тут же готова была дать себе подзатыльник: «Похвастался»… Ведь Михал совсем не хвастался, только так сказал. Ну и дубина я!»

Однако никто ее не слушал. Было ясно, что все думают о чем-то другом. Над столом нависла тяжелая холодная туча, и Мирку охватила гнетущая тоска. Ну почему они молчат?!

— Мама, а я все съел! — заявил Пепик.

МИХАЛ ВСКОЧИЛ В ТРАМВАЙ

«Михал вскочил в трамвай и уехал. Еще с площадки он наклонился, и я испугалась, как бы он не упал, — пола его плаща громко засвистела, как флаг, резко взвившийся на флагштоке. Он что-то кричал — что-то ужасное. Весь день он кричал на меня и говорил мне только неприятные вещи. Глаза у него горели, но при этом казалось, что в них стоят слезы. Люди оглядывались на нас, но мне было на все наплевать. Я видела только побледневшее лицо Михала, покрасневшие волчьи глаза, грязные, растрепанные волосы, лицо, искаженное дикой злобой и превратившееся в отвратительную маску, которую я не знала и не хотела знать и боялась.

Люди входили и выходили, здоровались и прощались, улыбались и хмурились, а я стояла не шевелясь, потому что боялась упасть. На этой площадке я поняла, что имеют в виду, когда пишут в книгах, что «сердце у него разрывалось от жалости».

Но человек — существо сложное. Я думаю, что в каждом из нас живет несколько различных существ. Одно такое мое существо, спокойное и деловитое, заслонило второе, злое и раздраженное, оно вело меня и вело в правильном направлении, потому что через минуту я стояла у реки. Стояла. Больше делать было нечего. Какая-то толстая гражданка, любительница сенсаций, назойливо расхаживала вокруг, размахивая сеткой, полной красных яблок. Очевидно, она думала, что я хочу прыгнуть в воду. А я смотрела на другую сторону, на карусель.

Вчера мы катались на ней с Даной. Когда темнеет, вода становится серой, черной и розовой, фонари отбрасывают на нее синие и желтые блики, а ты весело летишь на карусели по воздуху. Вот бы упасть с такой высоты в эти блестящие цветные омуты. По мосту проносятся поезда, музыка звучит та-ра-та-дзин-дзин, ветер свистит в ушах; я мечтала когда-нибудь прокатиться на карусели с Мишей. Мы были бы одни над городом. Гражданка с яблоками начала мне что-то рассказывать, и я заспешила прочь. Вода бешено блестела и манила, а я все время видела перед собой лицо Михала, искаженное злобой. Напрасно я старалась вспомнить, с чего все началось, но я точно знала, что это началось вчера, когда я увидела Михала у ворот.

Ох уж этот четверг! Мой несчастный день. Я обещала Мише, что поеду с ним за город.

Сегодня он снова ждал меня, сказал, что забросит мотороллер в гараж, а потом мы встретимся у железнодорожного моста в пять, когда я буду возвращаться с волейбола. Он хотел меня проводить и договориться о субботе.

— Ребята придумали кое-что умопомрачительное, вот увидишь, — сказал он мне.

Михал немного опоздал. Бабушка сердилась, мама кричала, Андулька плакала. Михал очень любит свою сестренку, больше, чем я нашего Пепика. Он заботится о ней, помнит все, что она рассказывает. Но это, может быть, потому, что Андулька умная девочка, а Пепик совсем обыкновенный.

Мы поднимались на гору, на Вышеград, и держались за руки. Но как только я это заметила, я тотчас отпустила руку Михала. Мы сели наверху, на скамейку. Светило солнце. Под нами проносились поезда. Они ужасно шумели, как дети, которые нарочно пытаются разозлить взрослых, чтобы те обратили на них внимание. Михал совсем обычным голосом сказал, что они договорились с ребятами о поездке.

— Уже точно? — спрашиваю я. — Ну, а на чем мы туда попадем — на поезде или автобусе?

Михал усмехнулся самодовольно; он был похож на киногероя, владевшего необыкновенной тайной.

— На машине, — сказал он.

— О Господи!

На вокзале засвистел паровоз, и я присвистнула тоже. Потом я рассмеялась. Ну должен же человек посмеяться над дурацкими остротами именно потому, что они такие дурацкие. Однако это не было шуткой. Михал начал рассказывать о Петре и его дяде, изворачивался как мог, но я сразу поняла, что они хотят совершить что-то скверное. Глупое, грязное и опасное.

Так я и сказала Маку, но он не хотел меня понимать. Я стояла на своем, и вот тут-то я и не могу вспомнить, как мы поссорились. Мне казалось, что я сплю и вижу страшный сон, что вот-вот я проснусь и увижу над собой белый потолок с золотистыми волнами реки, а из кухни услышу звуки радио. Но вместо этого я слышала, как кричит Мак:

— Иди, иди, жалуйся, ты предаешь ребят, потому что боишься! Ты трусиха!

А я сказала:

— Если вы хотите взять дядин автомобиль, то это все равно что вы его украдете, а я ничего не боюсь и вовсе не трусиха.

Мак смеялся, говорил, что я гусыня… что, собственно, может случиться? Я страшно разозлилась и стала бить его кулаками. Внезапно Михал побледнел, схватил меня за руки и прошипел в лицо, чтобы я сейчас же прекратила, иначе он меня поколотит. А потом рассказал мне все про мотороллер, чтобы меня еще больше разозлить… Нет, все было не так. Начала, собственно, я.

— Ну, а как дела с твоим мотороллером? — спросила я. — Наши все равно не верят, что ты его выиграл.

Ну и вид у него был! Он покраснел как рак. Я сразу сообразила, что здесь что-то неладное, что Мак боится, как бы наша мама не заговорила об этом с пани Бартовой.

— Ну, так что там с мотороллером, Мак? — Я его нарочно назвала Маком. Я все время называла его Мишей, чтобы он знал, что для меня он не только Мак, как для ребят, и я знаю, что ему это было очень приятно.

— А что, собственно, с ним может быть?..

— А твоя мама знает, что у тебя есть мотороллер?

— Почему это тебя интересует, Мирка?

Теперь я была твердо уверена, что Мак что-то натворил. Он посмотрел на меня так, что мне стало его жаль, но я сказала себе, что не успокоюсь, пока не узнаю правду.

— Отец не верит, что ты его выиграл, он сказал, что выяснит, в каких это соревнованиях дают мотороллеры. — Это я наврала, ничего подобного отец не говорил.

— Послушай, Мирка, мне очень неприятно, что твой отец интересуется моим мотороллером. Я тебе сам все расскажу, Мирка. Собственно, это было так…

— Ты его у кого-то одолжил, но этот человек об этом не знает, да?

— Нет, Мирка. Мотороллер, как это ни странно, мой. Я купил его, но…

Мяч у детей откатился прямо к нашей скамейке, он был красный, и мне стало очень грустно, что мы с Михалом не можем играть в мяч, а должны говорить обо всех этих гадостях.

— Мирка, за мотороллер я заплачу, факт, я за него маме заплачу, как только начну по-настоящему зарабатывать…

— Как это так — маме? — Я была похожа на обвинителя, но совсем не гордилась этим. — Почему ты за него будешь платить маме?

— Знаешь, Мирка, папа купил бы мне его обязательно, факт. Мы копили на него вместе. Но папы нет, он мне его купить не может, так я купил его себе сам.

— Из тех денег, которые вы с папой накопили?

— Понимаешь, Мирка, это не совсем так… это не были папины деньги, но они, конечно, были его. Знаешь, как бы тебе это объяснить… Мама на них не рассчитывала, честное слово, не рассчитывала. Я был дома совсем один, когда их принесли с фабрики товарищи отца. Так я подумал, что папа бы ничего против не имел, поскольку это на мотороллер, а у мамы я их одолжил, но не все, нет…

— Господи Иисусе!

Меня охватил такой черный страх, что я бы с удовольствием взяла Михала за руку и увела его прочь отсюда. Я бы сказала: «Миша, убежим, здесь так ужасно, я боюсь оставаться здесь». Потом я слышала, как шепчу:

— Миша, ты говоришь это мне назло, чтобы я заревела… Это неправда, скажи, что это неправда!..

Михал посмотрел мне в глаза, но я отвернулась. Я не могла на него смотреть, раз он мог совершить такое.

— Что ты наделал, что ты наделал! — кричала я, и мне было безразлично, что на нас оглядываются люди.

— Мирка, я прошу тебя, не кричи! Я верну эти деньги маме… Ты не можешь себе представить, как мне хотелось иметь такой мотоцикл, до обалдения, я останавливался возле каждого и представлял себе, что это мой, что я несусь на нем по шоссе. Папа мне хотел его купить, а я его…

Это было уж слишком!

Он, видите ли, страшно его хотел! Если бы каждый из нас просто брал то, о чем он мечтает, это было бы здорово! Я вот тоже мечтаю о многом, а что толку? Я мечтала о дружбе, и что же?..

— Мирка, ты не думай, что это было легко…

Я не знаю, что он хотел сказать, — наверное, нелегко было быть около мамы и знать, что ты обворовал ее… ну да, обворовал! Я заплакала и побежала прочь. Михал догнал меня. Мы стояли перед высоким костелом, его башни давили на нас всей своей каменной тяжестью. Михал шел рядом со мной и говорил. Сначала тихо и печально… А на меня напала такая тоска, еще больше, чем в тот раз, когда мама сожгла моего самого любимого медвежонка. Я не знала, что сказать Михалу, потому что у меня в голове все время шумело: Миша сделал ужасную вещь! Я испугалась и за их поездку. Внезапно мне пришло в голову, что это может плохо кончиться. Я уже видела их, как они лежат где-то на шоссе, машина разбита вдребезги, всюду стекло и кровь… И снова я видела маму Михала, в тот первый день, когда они к нам пришли. Вот она сидит, вся в черном, печальная, убитая горем женщина из другого мира. Я ничего подобного не могла бы сделать.

— Мирка, честное слово, я это все маме верну, как только начну зарабатывать..!

— Нет, Михал, — сказала я ему, — ты скажешь ей об этом сейчас, мотороллер продашь, все деньги ей вернешь… Миша, как ты только мог?!

Голова у меня болела, я ощущала ее, словно огромный железный глобус: все реки мира на глобусе были живые, они текли и шумели у меня в голове.

Но в Михала словно бес вселился, и он снова начал кричать:

— Так иди, иди, ты, примерная девочка! Расскажи все маме, скажи ей, что я вор, ну, скажи! Предаешь друзей!.. — Он вскочил в какой-то трамвай.

…У нас дома, к счастью, никого не было. Я написала маме записку, что иду с нашей группой в кино. Я обманула ее, но мне нужно было успокоиться. Мне не хотелось ничего объяснять. Да и что я могла сказать маме?

Я сидела на разбитой панели за домом. Видела окно нашей кухни, как там мама ходит, и радио услышала, и как кричат наши мальчишки: Зденек с Пепиком вечно спорят. Потом в окне показался папа; он посмотрел на небо, проверил, хорошая ли погода будет в воскресенье. Звезды сияли ярко — значит, в воскресенье будет погода как по заказу. Хорошо бы, пошел дождь, ливень, чтобы эти ненормальные ребята остались дома.

Что я должна делать? Что же мне делать?..»

Я БЫ С УДОВОЛЬСТВИЕМ НА ВСЕ ЭТО ПЛЮНУЛ

«Я бы с удовольствием на все это плюнул, — сказал себе Мак с отвращением, когда ехал в трамвае с работы. — На все! На ребят, на нашу поездку, на машину и на свой проклятый мотороллер! Факт, и на свой мотороллер. Зачем мне это нужно?.. Что я им — извозчик? Если бы поехала Мирка, тогда другое дело, но Мирка не поедет, она разозлилась… А что, если мы попадем в аварию? Или нас задержит милиция… О Господи, этого еще не хватало! Лучше бы на все плюнуть. Поезжайте сами… Но только ребята скажут: а кто первый это предложил? Кто хвастался, что умеет водить машину? Кто уговаривал: «Ребята, поедем, это будет здорово, девчонки рты разинут…»? И снова меня понесло, снова я начал фантазировать. Вот было бы здорово оказаться за рулем… Мотор спокойно урчит, как пишут в книгах. Восемьдесят… сто… Конечно, я поеду на ста: если ехать, так только так. Да и за рулем я не новичок. Нет, я свое дело знаю. По Карловарскому шоссе — это я вам скажу, господа, дорожка! А какое наслаждение!.. Надену перчатки. Ведь всем известно, что за рулем сидят в замшевых. Локоть выставлен из окна — и гони! А в Подборжанах? Вот где будет сенсация! Девчонки, посмотрите, ведь это Михал Барта! Известно, что это Мак. О люди, Мак приехал на авто! И как чешет! Ну и молодчик этот Мак!..»

Михал был зачарован нарисованной картиной. Он видел себя на шоссе в красном «Спартаке». Тени от огромных деревьев отражаются в кузове, солнце блестит на никеле ламп, мотор укрощен твердой рукой Михала. С заднего сиденья наклоняется Петр и орет Михалу прямо в ухо: «Не гони так, это, наверное, не меньше ста?»

Лицо Майкла сияет от радости. Майкл от восторга поет. Майкл кричит: «Обгони его, Мак, жми на газ как следует, Мак, покажи этому мяснику в «фиате»! Мак, Мак, ты классный водитель!»

«Дьявольщина, а что, если… Без водительских прав в чужой машине — это может плохо кончиться. — Мак провел по разгоряченному лицу потной ладонью, выглянул из трамвая. — О проклятье, я уже дома». Михал пробрался через переполненный трамвай к выходу.

Майкл в это время рылся в шкафу: «Эти брюки я не надену. Нет, в машину вельветовые не годятся. А что скажет мама, если я надену новые полотняные и красный свитер? Я уже слышу: «На хмель такие брюки, ну и придумал!» От мамы не скроешь. Нет, эти полотняные я не надену!

Лучше бы я в это дело не ввязывался. Но все решено, и ребят подводить не годится. Правда, можно здорово влипнуть, такое натворить, что тебе атомный взрыв! Маку я верю; если он говорит, что умеет водить, так это точно — умеет. Он бы не стал нас уговаривать, но Петр… Петр ненормальный, он должен был бы думать о своем ТМФ и световых эффектах, гитаре и поэзии… Возможно, он нам сейчас скажет: «Извините, господа, но ничего не получится. У меня нет ключа от гаража, дядя вернулся, папа с мамой отправились путешествовать», или что-нибудь подобное. Нет, Петр ненормальный. Отличный парень, но немного ненормальный.

Конечно, было бы здорово снова собраться всей компанией. Вот бы ребята глазели! О Господи, а шуму было бы! Вечером бы мы разожгли костер, я бы настроил свое сладкозвучное древо — и поехали! Культурный вклад в страдальческую жизнь самоотверженных сборщиков хмеля. Музыкальное сопровождение Михала Копрживы, по прозвищу Майкл, всемирно известного специалиста в области твиста, рокка, ча-ча и т. д.

Все-таки надену эти, полотняные. Если культура, то и культура одежды тоже. — Майкл вынул светло-серые полотняные брюки с отутюженными складками. Он с удовольствием посмотрел на них и уже хотел натянуть. Внезапно остановился. — А если придется лезть под машину что-нибудь исправлять и… Мака за рулем я еще не видел, это факт, но ведь заставить он нас не может. Если что, так исправит сам. Надену эти — и порядок!»

Петр сидел над чистым листом бумаги. Он собирался творить. Утром он посмотрел с железнодорожного моста на пристань с пароходами. Его охватила печаль, на него повеяло ветром далеких странствий, он увидел сверкание Южного креста, и ему в голову пришли великолепные стихи, только бы вспомнить их сейчас. От такого стихотворения не посмеет отказаться и та старушка из редакции. Возможно, Петр вспомнил бы этот отличный стих, пронизанный далями и блеском южных морей, если бы он был способен сосредоточиться. Но ничего не выходит. Ничего не получается, потому что он со страхом думает о том часе, когда они отправятся в эту проклятую поездку…

«Черт возьми, и кому это пришло в голову? Разве шутка — взять чужую машину?! А что, если отцу вздумается пойти посмотреть на гараж? А если он накроет нас именно в тот момент, когда мы будем выезжать? Лучше об этом не думать. А может случиться и так, что отец заявит о краже машины и нас привезут домой как воров.

Дядюшка сойдет с ума. Его «спартачок» в опасности! Лучше уж остаться дома, прилечь на траву и смотреть в небо. Знаете что, милые, катитесь вы со своей поездкой к чертям! Да и ты, Дзынькалка, тоже!

А что, если Мак его разобьет?»

Петр представил себе машину технической помощи, как она тащит дядюшкин «спартачок», а у того вид, будто он столкнулся с бульдозером.

При этой мысли Петр мгновенно покрылся потом. Он вытер пот со лба и посмотрел в книгу, которую начал читать. Веркор…

«Нет. Никуда он не поедет, будет читать Веркора, хрустеть яблоками — и привет… Только что скажут ребята? Ведь я сам предложил им дядину машину! Я их подзуживал, я рисовал перед ними красоты… А что если сказать им, что на машине поехал отец. Фи! Ребятам я лгать не могу, ведь это мои друзья и врать им — трусость. Так не пойдет!

А кто, собственно, считает, что мы не должны ехать? Почему бы нам не поехать? Отец. За целый месяц он ни разу не взглянул на дядину машину, он даже о ней и не помнит, почему же вдруг сегодня? Сегодня суббота; насколько я знаю папу, он будет копаться в саду, там созрели помидоры, да и сливы почти готовы. Или пойдет на выставку любоваться готическими мадоннами — он их видел только три раза, — наверняка пойдет в галерею…

Пожалуй, следует приготовиться».

Петр пошел в прихожую, взял ключ от дядиного гаража и спокойно сунул его в карман. Дело сделано.

ГОЛУБЧИК…

— Голубчик, что с тобой случилось? — спросил Мирку в субботу утром товарищ Вацек.

Это прозвучало так, словно к ней обратился папа, и именно этот тон Мирку испугал. Она боялась, что Вацек начнет ее расспрашивать, это родители любят. «А что я ему скажу?»

— Ничего со мной не случилось… — ответила она холоднее, чем хотела.

— Известное дело, ничего не случилось… Я-то не слепой, девочка. Ведь ты похожа на дождливое утро. Ну, так ты ничего не хочешь мне рассказать?

Мирка склонилась над столом — она раскладывала старые негативы по коробкам, — втянула голову в плечи, чтобы Вацек не мог разглядеть ее лицо.

— Честное слово, товарищ Вацек, ничего не случилось, это только голова…

— Известное дело — голова. Все начинается с головы. Что-то с ней произойдет, человека охватывает страх — и пошло… Только не бойся, душенька, я расспрашивать не стану.

«Он такой хороший, — подумала Мирка. — Если бы я знала его давно, то наверняка бы ему все выложила. Сразу бы легче стало. Все бы ему рассказала. Э, нет, не все. Я рассказала бы ему только о поездке.

Что бы мне товарищ Вацек посоветовал? Скорее всего, закричал бы, что этому надо помешать. «Мирка, ты должна этому помешать!» Про всякие там «душеньки» и не вспомнил бы, сказал бы: «Мирка, ты должна этому помешать!»

И он был бы прав. Это безумие, что они хотят сделать! Украсть машину! Да, украсть, иначе это не назовешь. Одолжить что-то без ведома хозяина — это все равно что украсть.

Мака выгонят из училища, Майкла и Петра — из школы. Спорю, что их выгонят!

А если с ними что-нибудь случится?

А если они налетят на столб при повороте? Они могут разбиться. Каждый день на шоссе кто-нибудь разбивается, даже опытные водители. Я бы потом упрекала себя, я бы считала, что виновата во всем, ибо только я знала об их затее. Пускай Мак называет меня ябедой, кричит, что я боюсь, пускай он со мной до самой смерти не разговаривает! Только бы с ними ничего не случилось… Я найду себе новых друзей — только бы с ними все было в порядке!

Вот бы узнать, кто все это придумал! Если Мак, то я его до самой смерти не хочу видеть! Да еще этот мотороллер… Как он только мог такое сделать? Об этом я Вацеку рассказать не смогу. Никому, никому я не смогу об этом рассказать, никогда!

Ушел бы, что ли, Вацек в свою темную комнату. А то он смотрит на меня, наверняка смотрит на меня. Подите вы прочь, товарищ Вацек, идите прочь! Если бы этот Вацек не был такой хороший…»

Товарищ Вацек на Мирку не смотрел, он рассматривал свои работы, но думал он о Мирке.

«Кажется, это хорошая девушка, сообразительная, надежная, проворная. Что с ней случилось? Неужели ей у нас не нравится? Или что-нибудь дома… Плачет. Что же делать? Довериться мне она не хочет, а сам я выспрашивать не буду».

«Я должна была обо всем рассказать маме или хотя бы Зденеку. О мотороллере — нет, это очень неприятно, они еще подумают о Маке, что… но о поездке — определенно. Мак Зденека послушает. Пусть он считает меня ябедой, но это неправда, я не хочу, чтобы с ними что-нибудь случилось…

А может быть, просто рассказать отцу? Нет, он рассердится, у него крутой характер. Но мама — она бы, пожалуй, все уладила. Сколько же сейчас времени?»

Мирка повернулась к дверям, над которыми висели электрические часы. Мельком бросила взгляд на Вацека. Он смотрел на нее, словно хотел просветить ее рентгеном, — спокойно и мудро, иногда на нее так смотрел отец. И Мирка тут же принялась за работу.

«Только десять, еще целый час — шестьдесят минут. В час ребята хотели выехать. Что же мне делать?»

До одиннадцати часов Мирка тысячу раз задавала себе этот вопрос. Она уже сказала «до свидания» товарищу Вацеку, уже пробила карточку, уже прошла через бледно-голубые ворота и все еще не знала, что она должна делать.

Старая узкая улочка была полна грохота от оживленного движения транспорта. Трамваи дребезжали, словно у них не было колес и они волочили свои железные животы по булыжникам мостовой. На подножках висели люди; почти задевая их, проносились автомобили. На перекрестке, где сходились четыре улочки, суматоху усиливали люди. Они вываливались с предприятий, заполняли магазины, задерживались на остановках, не вовремя переходили улицы, мотались между автомобилями.

Тормоза автомашин скрипели и рыдали, шоферы ругались, и Мирка ясно представляла себе Мака среди такого же дикого движения, — как он бледнеет, стискивает зубы и вместо тормоза нажимает на газ, их машина проносится, как вспугнутый конь, и врезается прямо в трамвай… От страха Мирка зажмурила глаза. Спешащие люди натыкались на нее, она чувствовала, как по ногам ее бьют сумки озабоченных хозяек, слышала, как они ругают ее.

В эту минуту она решила, что должна, должна вмешаться!

Мирка добежала до трамвая, втиснулась в вагон. Она чувствовала, как бешено колотится у нее сердце. «Только бы отца не было дома! Нет, сегодня у него занятия в милиции. Зденек тренируется… Почему трамвай тащится так медленно? Если бы у мамы было хорошее субботнее настроение и Пепик был еще в садике! Только бы она мне не сказала: «Девочка, дорогая, а мне-то какое дело, каким его Ярмила вырастила, таким пускай и получает. Если она смогла купить мальчишке мотороллер, значит, она за него не боится. А чего же тогда бояться мне?..» Нет, так мама наверняка не скажет. Но что она сделает, что вообще еще можно сделать?»

Поднимаясь по лестнице, Мирка перепрыгивала через три ступеньки. Быстро открыла дверь и приготовила первую фразу… Но что это? Почему в кухне не включено радио? Мама его включает, как только открывает дверь кухни. Почему не слышно ударов половника о края кастрюль? Тишина, и послеобеденные запахи улетучиваются через открытое окно. На столе Мирка заметила листок бумаги, прислоненный к солонке. У нее подкосились ноги… Тишина навалилась на нее, оглушила, словно рев сирен, от тишины веяло ужасом. Мирка со страхом приблизилась к листочку. «Мне пришлось пойти на работу. Обед в духовке. Мируня, выглади папе рубашку, белую, особенно тщательно воротничок. Пепика возьми из сада в два. Мама».

Мирка заплакала. Именно сегодня мама должна была пойти на работу! Именно сегодня! Мирке это показалось бесчеловечным, злым, жестоким. Что теперь? Не лучше ли плюнуть на все, пускай эти ненормальные мальчишки разбиваются…

«Ведь я их предупреждала, у них тоже головы должны работать, ведь они не дети… — Мирка устало вздохнула. — Если бы я знала, кого мама заменила и ездит ли она на двадцать первом, как обычно. Уже полдень. Если я ее не найду…»

Снова сломя голову, через три ступеньки — на улицу.

«Нет, я не сошла с ума, пани, не смотрите на меня так. С вами ведь ничего не случилось… — Во весь дух на трамвай. — Нет, все напрасно, я оставила дома проездной. Да нет же, глупая гусыня, ты держишь его в руке! Как это сказал Вацек?.. «Дождливое утро». Он прав. А теперь самое главное — быть внимательной. Не пропустить диспетчера. Почему у меня так бешено стучит сердце? Ну и выгляжу я! Если бы меня увидел отец!..

Двадцать первый!

Только бы не опоздать!»

— Пан водитель, извините, вы не знаете, на каком ездит Весела, ну, знаете, моя мама?

— О драгоценная! Сегодня суббота. Сегодня мы работаем не по графику. Едем с нами, у моста стоит диспетчер, он тебе скорее скажет.

Отличная идея!

— Спасибо, пан водитель.

Мирка протискивалась между узлами и рюкзаками дачников, спотыкалась о чемоданы и сумки, она хотела пробраться к окну, чтобы не прозевать маму, если та случайно поедет навстречу.

«Я могла бы пойти к ребятам сама, я знаю, где они соберутся, но они меня высмеют, они меня не послушают… Я должна найти маму!»

Перегруженный трамвай двигался с ужасным шумом. Мирка прижимала нос к стеклу. Чего бы она сейчас не сделала, только бы в идущем навстречу трамвае увидеть маму! Никогда она не казалась ей такой красивой и такой милой. Вот она сидит у своего пульта с рычажками и кнопками, уверенная, спокойная, внимательным взглядом изучая путь перед собой, она видит все впереди, вокруг себя и за собой и едет, золотая моя мама…

Трамвай громыхает к мосту.

«Будет ли там диспетчер? Он должен там быть, ведь сегодня суббота, а в субботу на этой трассе всегда ужасная неразбериха. Он там! Этот меня знает».

— Пан диспетчер, вы не скажете, на котором ездит моя мама?

— Ты что, ее не видела? Как раз на том, который выезжает с противоположной станции. Не сходи с ума, девочка! Ты ее не застанешь и не пытайся!

«Как же я могла ее прозевать? Вот уж, действительно, обалдеть можно! Мама едет на Жижков. Кто знает, когда она вернется, возможно, уже будет поздно. Я действительно сойду с ума».

— Что мне делать, пан диспетчер? Я должна маму перехватить! Иначе произойдет несчастье!

— Прыгай здесь на семнадцатый, может быть, и догонишь ее у Ираскова моста.

Мирка даже не поблагодарила, вскочила через заднюю дверь в семнадцатый.

— Ай-я-яй! Девушка, через заднюю не входят, — сделал ей замечание кондуктор.

Мирка знает, что через заднюю дверь не входят, но нельзя же было пропустить трамвай!

«Если бы кондуктор знал, какие у меня заботы, он бы не пикнул. И какая я ему девушка? Моя мама водит трамвай — значит, мне можно».

— Я знаю, извините, пожалуйста.

У моста Палацкого, между двадцать первым и семнадцатым, вклинился еще один трамвай.

«Проклятая старая шкатулка! Теперь уж мне маму не догнать. И мама мне уже не сможет помочь, она уезжает на противоположный конец Праги. Но я должна ее догнать! На конечной я ее захвачу. По дороге назад я ей все объясню, а что дальше? Разве мама может оставить трамвай и носиться по городу за ненормальными мальчишками? Что же мне делать? Может быть, поехать к Бартам, но ведь Мака я уже не застану — он на пути в гараж, и маме Михала я не смогу ничего сказать, у нее своих забот хватает».

На площади Ирасека Мирка увидела, как мамин трамвай выезжает на поворот. Она вскочила в следующий; наверное, маму она догонит на Вацлавской площади, там иногда трамваи стоят подолгу.

«Это было бы чудо! Мама ездит на своем новом трамвае с такой скоростью! Уже половина первого. Ребята, наверное, уже встретились у Майкла. Потом они пойдут за Петром и в гараж. Если бы я знала, где этот гараж находится! В Подоли, недалеко от дома Петра, там в виллах есть гаражи.

А что, если поехать к Майклу? Нет, он уже ушел. Его мама начнет расспрашивать и задержит меня. Трамвай — это допотопное средство передвижения. Он такой же нудный, как обязательное школьное чтение. Я всегда думала, что все знаю лучше всех. Мама меня каждую минуту упрекала: «Наша Мирка? Так она знает все лучше всех». Зденек тоже: «Наша гениальная Мирка знает все лучше всех». Они надо мной смеялись, а я-то, глупая гусыня, думала, что все-таки в этом есть хоть крупица признания. Ничего я не знаю лучше всех. Я вообще ничего не знаю и ничего не умею».

На Вацлавской площади Мирка необдуманно выскочила из трамвая.

— Пардон, простите… — извинялась она заранее, пробираясь между людьми, наступая им на ноги, обгоняя трамваи, но свой двадцать первый увидела где-то вдалеке.

«Я такая несчастная, я такая ужасно несчастная! Неужели другие девчонки в моем возрасте переживают такие же мучения, как я?

Все напрасно. Пусть будет, что будет! Пускай они все разбиваются. Пусть будет, что будет!»

С такими мыслями она села в следующий трамвай и даже не посмотрела, куда едет.

«Не буду больше думать о мальчишках. Пусть будет, что будет. Я сделала все, что могла… Теперь я уже не могу им помочь».

Она представила Мака за рулем, как он самоуверенно управляет машиной, смеется. Майкл рядом с ним бренчит на гитаре, у Петра от удовольствия блестят глаза и в голове рождаются поразительные стихи. Время от времени он вдохновенно произносит:

«Господа, вот это здорово!»

Мирке захотелось плакать. Она быстро повернулась к стеклу задней площадки, чтобы никто не видел ее лица. Выглянула наружу и вытаращила глаза. Двадцать первый!

Не мамин, но другой, который идет следом за маминым, и на конечной они встретятся, там она ее успеет перехватить.

На следующей остановке Мирка пересела в этот трамвай.

МАЙКЛ ШЕЛ НЕПРИВЫЧНО МЕДЛЕННО

Майкл шел непривычно медленно, с гитарой через плечо. Он делал вид, что скучает. На нем были не серые отутюженные полотняные брюки, а вытертые вельветовые. На перекрестке он с безразличным видом огляделся и лениво направился к Маку, который сидел недалеко на металлических перилах.

И Мак притворялся, будто он никого не ждет. Волосы небрежно спадали на сморщенный лоб.

— Привет, — поздоровался Майкл.

— Ну и погодка, — сказал Мак. Он медленно поднялся и потащился за Майклом. Они присели на низкую кирпичную ограду. Майкл поставил гитару между колен, посмотрел на Мака.

— Да, погодка что надо, — сказал Майкл. — Мы уж думали, что в этом году купаться больше не придется, а посмотри… — Он испытующе посмотрел на Мака. «Если бы ты сказал знаешь что: «Плюнем на поездку и пойдем купаться», это было бы лучше».

— Да, выкупаться было бы неплохо, — согласился Мак.

«Не очень-то ты разговорчив», — подумал Майкл и помрачнел.

— Если мы не выкупаемся сегодня, так уж другого времени не выберем, — с упреком произнес Майкл.

У Мака заблестели глаза. Он внимательно посмотрел на друга. «Что это Майкл задумал? Неужели ему тоже не хочется? Да нет, он, наверное, считает, что мы сможем выкупаться по дороге. Ведь Майкл так хотел поехать! Конечно, ему-то что, он ни за что не отвечает».

— А я в этом году почти не купался, — пожаловался Мак. — Там совсем не то, что здесь. — И он показал приятелю свою незагорелую руку.

— На том берегу, да? Здесь-то здорово, есть река. Если сегодня не выкупаемся, так уж никогда, — скоро похолодает.

Мак обрадовался. «Так, значит, Майклу все-таки не хочется. Это отлично. Если он предложит пойти искупаться, то черт с ней, с поездкой! Я — «за». Сам я этого сказать не могу, потому что он подумает, что я боюсь править «Спартаком». Управлять я не боюсь, Майкл, но боюсь, что нас накроет автоинспекция. Приятного мало. Без бумаг, на чужой машине — это не шутка. Я бы лучше пошел пешком, вот честное слово, пешком! Мирка была права, когда кричала: «Но я-то знаю лучше, как это опасно, чертовски опасно!»

— Ну, так что? — спросил Майкл напряженным голосом и зло ударил по струнам.

«Ну давай. Только начни, Майкл, только начни… Мне кажется, я тебя понимаю. Не спрашивай «ну что», а скажи «не едем» — и баста! Я ведь это сказать не могу».

С противоположного тротуара прозвучало:

— Приветствую вас, господа!

Петр улыбался, и ребятам показалось, что он улыбается многообещающе, но он улыбался виновато. Может быть, он скажет: «Господа, ничего не выйдет, у меня нет ключа от гаража». Тогда все решилось бы само собой. Короче — значит, они не едут.

Петр был в брюках и рубашке, словно на минуту выскочил из-за стола. И это пробуждало надежду. А то, что он держал в руке книгу, еще больше укрепляло ее. Ведь не поедет он за город кое-как одетым и с книгой в руке. Петр тоже не очень торопился, несмотря на то что по плану они давно уже должны быть в гараже.

Пятнадцать минут второго. Опоздали все.

— Так в чем дело, господа?

Ни Мак, ни Майкл не знали, что отвечать. Майкл делал вид, что очень занят подтягиванием струны на гитаре. Мак ни с того ни с сего начал перешнуровывать полуботинок.

— Мы как раз с Маком говорили, — отозвался наконец Майкл, — что самое время искупаться.

— Да, погодка как по заказу. Майкл предлагал пойти искупаться, — сказал Мак и немного покраснел. «Про купание говорил больше я», — подумал он.

— А почему бы нет, господа, я — «за»! — воодушевленно выпалил Петр.

Ребята с удивлением посмотрели на него.

— Как ты себе это представляешь? — спросил Майкл.

Петр растерялся: «Ага, они думают, что я не хочу одолжить им машину, что я — трепач. Мне-то, собственно, совсем не хочется, господа, это факт, но подводить вас я не желаю. Что я обещал, то исполню».

— Как я себе это представляю?.. Мы можем выкупаться где-нибудь по дороге. Нет?

Оба Михала разочарованно склонили головы.

— А ключ с тобой? — проворчал Майкл. «Хоть бы он сказал, что нет. Пускай придумывает любую несуразность, я все проглочу, только бы сказал, что нет».

— Само собой, — сказал Петр без малейшего колебания.

«Гром тебя разрази! — подумал Мак. — Теперь уже ничего не сделаешь. Если ключ у него, придется ехать».

— А ключ от машины тоже? — спросил Мак, еще не теряя надежды.

— Ты что, сомневаешься? — спросил Петр. «Может быть, они скажут, что раздумали, что поняли, в какую опасную историю мы ввязываемся. Может быть, они поняли, какой это риск. Да что им, они ничем не рискуют, а вот я…»

Ребята нехотя поднялись, не сказали ни слова и побрели к гаражу.

— Ненормальные ребята… — сказала мама, но это прозвучало беззлобно, скорее со страхом. — Тебе просто сказать — спаси, а как?.. Иди садись, Мирка, здесь нельзя стоять. А я пока подумаю.

Мирка не села, она должна была стоять возле мамы, чтобы чувствовать ее рядом с собой, чтобы чувствовать, что стоит только протянуть руку и можно будет дотронуться до мамы, только так, слегка, чтобы она даже этого не заметила. Мирка стояла у кабины водителя и смотрела в боковое зеркало на маму. Мама наверняка что-нибудь придумает.

Улицы всё еще были полны движения, словно все сошли с ума и в последнюю минуту пытались сделать то, что они не успели сделать за неделю. Но мама ехала сквозь эту суматоху так легко, будто управляла не громоздким трамваем, а «Татрой-603».

— Тебе повезло, девочка… — сказала мама, даже не посмотрев на Мирку. Они подъезжали к большому светофору — хоть бы проскочить! — А как фамилия этого Петра?

— Клима, мама. Петр Клима.

— А, понятно, я его знаю. Только бы их застать…

У мамы уже созрел какой-то план. Мирка успокоилась. Посмотрела на мамину спину в серо-черной форме водителя, и этот безрадостный цвет показался ей радужным.

«Без пяти час. Ребята как раз собираются. Как долго им добираться до гаража? Медлить они не будут, потому что это опасно, их кто-нибудь может увидеть. Боюсь, что мы их не застанем. Если бы я хоть могла заглянуть в табличку с расписанием, лежащую у мамы перед глазами».

— Мама, скоро мы будем в Подоли?

— Теперь помолчи! — сказала мама строго. — Прочитай вот это! — Она кивнула головой в сторону надписи: «Во время езды не разговаривайте с водителем». — Я не могу отвлекаться. Этот перекресток очень трудный…

«Ну и придумали ребята! Прогулка на автомашине. Хорошо, что Мирка прибежала».

Мирка следила, как мама ловко переключает рычаги, напряженно следит за улицей, тормозит, прибавляет скорость, зажигает боковые фонари, открывает и закрывает двери, звонит, едет и едет.

«Сколько раз ей удалось избежать столкновений, — чуть-чуть и в трамвай бы врезался «фиат», который хотел проскочить, как мышка, между вагонами. А эти глупые мальчишки наверняка ехали бы так же отважно, — они это называют отвагой, а это просто глупость. Даже отличный водитель может попасть в беду: налетит на него другая машина — и все.

Вацлавская площадь. Половина пути уже за нами. Мама наверняка едет не по расписанию, а если бы дорога была свободной, она пронеслась бы как ракета».

Мирка посмотрела на маму. Она слегка побледнела, наклонилась вперед, словно собственным телом хотела сначала очистить дорогу, словно на большом расстоянии могла устранить все преграды, перекрыть путь всем машинам, мотоциклам, автобусам и трамваям, а себе дать зеленый. Мирка уловила мамин внимательный взгляд в сторону, поняла, что она торопится и хочет опередить другой идущий сбоку трамвай.

«Уже час и четыре минуты. Все напрасно, мы не успеем, даже если у нашего двадцать первого вырастут крылья».

По набережной одна машина за другой, между ними, как надоедливые и опасные насекомые, мотоциклы и велосипедисты; на всех остановках толпятся нетерпеливые туристы, их свертки, сумки и рюкзаки всем мешают, все о них спотыкаются. Люди ругаются, жалуются, кричат, смеются, и все одержимы только одной навязчивой мыслью — сесть на Миркин двадцать первый, у которого совсем нет времени задерживаться из-за их медлительности, толкотни и ругани. Кондуктор напрасно призывает пассажиров проходить в заднюю часть вагона и освободить вход. Они лучше будут стоять. Они лучше будут стоять впереди, друг у друга на головах, только бы не идти дальше. Да чего там говорить, они настоящие пражане!

— Ну, Мирка, теперь болей за меня, — сказала мама на остановке у железнодорожного моста.

Куда она так торопится? А, к диспетчеру. Это тот самый, с которым Мирка уже говорила. Мама держит его за отвороты форменной куртки, уговаривает его, возбужденно размахивает руками; тот пожимает плечами, мама хватается за голову, диспетчер что-то говорит маме, тоже размахивает руками, показывает в обе стороны. Но мама не сдается, и вот он в смятении нерешительно идет за мамой, он идет, он входит в трамвай.

— Может произойти большое несчастье, поверь мне, ведь ты меня знаешь… Неужели ты думаешь, я стала бы тебя беспокоить из-за пустяков?

— Ну да, я знаю, Зденка, но и ты меня пойми: сегодня суббота, я не могу бросить свою работу и ездить на твоем двадцать первом…

«Трамвай трогается, теперь диспетчеру Вацлаву не убежать; собственно, он уже убежал со своего поста, уже едет. Только бы не опоздать!»

— Проклятые мальчишки, чего эти сорванцы только не придумают! Они от этих машин с ума посходили! — ворчал диспетчер Вацлав. — Совсем недавно, ну, может быть, четверть часа тому назад, ты бы посмотрела, Зденка… Тоже такие вот молодцы. На полной скорости машина шла на поворот, а знаешь, там места маловато, не вышло у него, и — бац! — угодил прямо в фонарь.

Мирка испугалась: «О Господи! Неужели это ребята — Мак, Майкл и Петр?!»

— «Седан» разнесло пополам, — продолжал Вацлав. — Один, кажется, разбился насмерть…

«Седан»! Он не перепутал? Это не был «Спартак»?»

— Такие молодые… Наверное, не больше двадцати пяти, — добавил диспетчер Вацлав.

«Нет, это не ребята. — Мирка с облегчением вздохнула. — Было бы ужасно, если бы они разбились…»

— Ну, мы прибыли, — сказал диспетчер. — Теперь пусти меня, Зденка, и беги, но не слишком задерживайся, нам сейчас туго приходится. — Он сел на мамино место.

«Ура! Мама свободна, мы пойдем к Климе. Только бы не опоздать! Мама в Подоли хорошо ориентируется, мы пойдем прямо к Петру. Как бы я здесь блуждала одна… Ох, только бы не было поздно!»

Мирка шла за мамой. Она чувствовала, что ее охватывает дрожь, она не могла владеть собой, зубы стучали как в лихорадке.

Ребята шли к гаражу по длинной крутой улице, окаймленной кустами боярышника. По такой улице можно идти только медленно, но ребята шли уж слишком медленно. Еле волочили ноги и устало молчали, словно, обремененные рюкзаками, совершали восхождение на гору Снежку. Едва тащились, молчали и делали вид, будто никуда не идут.

В голубом небе появился вертолет. Ребята долго и серьезно следили за ним, хотя вертолет видели не менее ста раз и он вообще их не интересовал.

— Это милиция, — сказал Майкл со знанием дела, — с этого вертолета они контролируют и регулируют движение транспорта на дорогах.

Мак кивнул, соглашаясь. Он был благодарен Майклу за замечание, самому ему это в голову не пришло.

— Ну, факт, Мак, не веришь?

Мак Майклу верил, он ничем не выразил своего недоверия.

— Ты еще будешь меня учить, Майкл. Если хочешь знать, так я это случайно знаю немножко лучше тебя, потому что я с ними уже имел дело, — Мак показал на небо, — у меня уже опыт. А известно ли тебе, что с такой высоты виден и номер машины?

— Это факт, — охотно согласился Майкл.

— Достаточно допустить какую-нибудь ошибку на шоссе, — продолжал Мак, — и они уже сообщат вниз. У них есть передатчик, понятно? «О Господи, ну и лживое же я чудовище, — подумал Мак, — если способен наговорить такое! Я никогда бы не стал так глупо лгать, если бы у них была голова на плечах и они отказались бы».

— Господа, следовательно, это означает, — добавил Петр, — что они могут записать наш номер…

— Мы пропали! — прервал его Мак. — Они запишут номер и пригласят нас…

— «Нас, нас»! Кого это «нас»? — вмешался Майкл. — Если бы они пригласили нас, так еще можно было бы отвертеться, но ведь они позовут владельца машины — значит, дядю Петра.

— Именно это я и хотел сказать, а ты не даешь мне договорить! — злобно огрызнулся Мак. — Это ясно, что они позовут также и дядю Петра. «Пан дядюшка… или как вас там зовут, мы установили, что в воскресенье такого-то и такого-то там-то и там-то на шоссе вы совершили то-то и то-то, отдайте ваши водительские права. Привет!» С ними шутки плохи, ясное дело.

Петр тяжело вздохнул. Он представил, как его почтенный дядя стоит в канцелярии милиции, заикаясь что-то объясняет, клянется, потеет, злится, отчаивается, доказывает: «Я… я… я был в это время в Болгарии…»

«Черт бы побрал эту ужасную поездку! И чего это мне в голову пришло, зачем я хвалился машиной? Но что делать, не стану же я обманывать ребят. Ключ у меня в кармане, через минуту мы в гараже, теперь отступать некуда».

— Ну и правильно, что они такие строгие. Ведь на дорогах творится такое…

— Это факт. Даже если ты водишь машину как сам господь бог, и то можешь попасть в неприятную историю.

«Ну и выдал я им, — подумал Мак, — теперь-то уж до них дойдет, что это не игрушки. Похоже, что Майкл с удовольствием отказался бы, только вот Петр, Петр…»

Они шли дальше по кривой улице, которая уходила в небо, все так же еле передвигая ноги, словно им некуда было торопиться; они смотрели на кроны деревьев, на горизонт, на размягченный асфальт тротуаров и на искусную булыжную мозаику мостовой, — красные, белые и черные камни сменялись в сложном рисунке, как в детском «Строителе».

Петр думал: «Господа, вы говорите так, будто готовы на попятную. Ну так выскажитесь, я голосую «за». Поймите же, я не могу вам предложить это сам, вы подумали бы, что я — трус и хвастун…»

Медленно поднимались они. Никому не хотелось говорить и тем более начинать неприятный разговор. Внезапно они почувствовали себя чужими, будто сошлись случайно и не было у них ничего общего, кроме этой тягостной дороги на бесконечный холм. Из окон дач доносились звуки радио; они говорили об упорядоченной жизни своих владельцев, которые в садах собирали сливы, окапывали на зиму розы. Над головами ребят ворковали голуби, хриплыми голосами, — как репродуктор, который забыли выключить. Слегка похолодевший синеватый воздух благоухал созревшими яблоками и миндальным запахом первых пожелтевших листьев, глина запахла влагой. Время от времени Майкл ударял по струнам. Улица все поднималась и поднималась вверх и кончалась в небе.

— Уже половина второго, — сказал Мак.

— Ну? — спросил Майкл.

Он надеялся, что Мак скажет, что теперь уже поздно, что скоро в садах возле гаражей будет полно народу и кто-нибудь обязательно расскажет обо всем отцу Петра.

Однако Мак молчал; он смотрел на свои ноги, независимо от его воли ведущие его к несчастью, он думал о Мирке. Что-то она делает сейчас?..

Отвлекшись от размышлений, Мирка поняла, что впервые в жизни видит маму спешащей. Когда они вместе куда-нибудь ходили, Мирка шла шагов на пять впереди и всегда про себя возмущалась, что мама ходит медленно, как старая женщина. А теперь мама вышагивает так, что Мирка едва за ней поспевает, бежит рядом, как собачонка возле машины. Мама тяжело дышит, и Мирке становится жаль ее. Ведь это из-за ее ненормальных приятелей маме приходится переживать такое.

— Вот там этот дом, Мирка, — произносит мама с трудом. — Тот, угловой.

— Только бы ты оказалась права и отец Петра был дома.

— Там как-то слишком тихо, девочка.

«И почему это мама определила, что там слишком тихо? Здесь, на этих дачах, всюду тишина и покой».

На зеленой крашеной калитке блеснула табличка:

«Архитектор П. Клима».

Пани Весела нажала на кнопку и нервно вздрогнула, когда где-то внизу дома завыл звонок. Такой звук мог разбудить и мертвого, звонок дребезжал как сигнал бедствия. Голуби в саду испуганно взлетели, и мама снова зазвонила. Потом одернула кофту. И Мирка поняла, что мама еле жива от страха. Лучше не смотреть ей в лицо, чтобы не видеть ее крепко сжатых бескровных губ и испуганных глаз.

«Мне хотелось сказать маме, что я ее очень люблю и что благодарна ей за заботу об этих идиотах. Но я не сказала ничего, только напряженно вглядывалась в застекленные двери веранды Климовой дачи».

Двери отворились, и в них появился высокий мужчина. Спокойно, лениво он спустился по ступенькам к калитке. Казалось, что такой переполох был у них в доме обычным делом и что ничего особенного не произошло. Он смотрел на гостей без всякого интереса. Только у самой калитки надел очки, и его худое лицо оживилось, как будто в нем загорелся огонь.

— Ведь вы пани, пани…

— Весела, — сказали они одновременно.

— Ну конечно же, пани Весела! — И зеленая калитка распахнулась.

Петр непроизвольно сунул руку в карман, нащупал ключ. С каким удовольствием он швырнул бы его через забор.

Но они шли дальше, еле-еле передвигая ноги. Радио объявило время — тринадцать часов тридцать минут.

Голуби ворковали как ошалелые, яблоки благоухали, и сливы мягко падали в плетеные корзинки. В конце кривой улочки показался первый дом с коричнево-красной крышей на фоне светло-голубого неба. Петр свернул вправо и застыл пораженный…

Папа!

Он стоял огромный, молчаливый, как скала. Смотрел на ребят. Потом протянул руку. Он не произнес ни одного слова. Петр послушно положил ключ на его ладонь.

В КУХНЕ СИДЕЛ ЗНАКОМЫЙ МАЛЬЧИК

В кухне сидел знакомый мальчик. Было похоже, его сюда засунул через открытое окно красный подъемный кран, и потом, спокойно убрав свою длинную руку, он заботливо склонился над соседним сахарно-белым панельным домом в поисках настоящего мужского дела.

Мальчик встал. Слегка расправил плечи, улыбнулся совсем как взрослый, твердо зная, что так положено, и сказал шутливо-грубым голосом: «Добрый вечер», хотя было всего четыре часа и солнце светило как по заказу, а детишки на площадке кричали и визжали.

Мирка улыбнулась. В ее правой руке была сумка, полная покупок. Запахло свежим хлебом, кофе и яблоками. Левой рукой Мирка перебирала пестрые бусы; она смотрела прямо на Михала и не знала, что говорить, как вести себя, что делать. Он был необыкновенно дорог ей, будто вернулся из опасного путешествия или выздоровел после тяжелой болезни. Когда он в полдень позвонил ей по телефону, у нее перехватило дыхание, словно она прыгнула с высокой вышки в воду.

— Голубчик, это тебя, — сказал товарищ Вацек.

В черной трубке что-то зашумело, затрещало — это звучал незнакомый мир карлинской «Теслы». Механический цех, где работал Михал, заявлял о себе равномерными ударами и писклявыми звуками, как будто там втаскивали плохо смазанную коляску на крутой холм.

Мирка в этот момент чувствовала себя как на сцене театра в какой-то неудавшейся пьесе, где каждый знает, что вот сейчас будет решаться очень важный вопрос, как пишут в рецензиях.

— Это я… — заикался Михал.

— Это ты?

— Михал Барта.

— Мирослава Весела.

— Привет, Мирка!

— Привет, Мак!

Мирка тихонько засмеялась. Писк и грохот карлинской «Теслы» скрыли от него ее смех. Она смеялась и при этом немилосердно крутила белые мелкие бусы. Ее ноги непроизвольно — просто так, от радости, — начали вытанцовывать.

Вошел мастер Вацек, как всегда в белом халате, улыбающийся; он, как обычно, осторожно нес перед собой мокрые пленки.

Мирка улыбнулась ему, она вся светилась от счастья.

— Ты не пойдешь с нами в кино на шесть? На Чаплина.

Ноги Михала выдавали нервное напряжение. Он то переступал с ноги на ногу, то стоял просто на одной ноге как аист. В то время как Мирка быстро тараторила, Михал нервно теребил рукой волосы. Его цех придавал ему смелости — своими машинами, запахом металла, керосина и масла, всей своей серьезной деловитостью… Из дома он никогда бы не отважился позвонить.

— Ну, Мак, я не знаю…

— Это великолепно, они бросаются друг в друга сливочными тортами! — Рука Михала продолжала теребить волосы, и ноги в грязных кедах стали наступать друг на друга в каком-то отчаянном танце.

Мирка точно и не поняла, куда ее Мак зовет. Она была счастлива, что он объявился, — значит, ребята не злятся, не считают ее ябедой. Мирке не надо искать новых друзей, она не будет спорить с Михалом из-за разных дурацких вещей, потому что Михал, конечно, понял, что…

— Миша, знаешь что, я пойду, — говорит она в черную трубку.

Мирка удивленно оглянулась. Ей казалось, что она должна находиться сейчас где-то на улице, среди деревьев и цветов, а не здесь, в этой тихой комнате, где слабо пахнет химикалиями.

Ей надо было бы помочь товарищу Вацеку. Он посматривал на нее с другого конца комнаты, но вел себя так осторожно и тихо, будто его там не было совсем.

Мирка повернулась к окну. Ей нужно было время, чтобы успокоиться. Она посмотрела на четкий контур Петршина на фоне синего неба. «Это удивительно, — пришло Мирке в голову. — Мы пережили такие ужасные вещи, столько страху натерпелись, а вокруг ничего не изменилось». Она засмеялась и вынула зеркальце. Увидела знакомое лицо. «Мирослава Весела, Мирка, Дзынькалка. Знакомые черты, и все-таки что-то другое. А глаза могут вырасти? Никогда в жизни у меня не было таких больших и таких серых глаз. Я — другая, другая…»

Она быстро посмотрела на мастера. «Обратил ли он внимание на то, как я разглядываю себя!» Но товарищ Вацек тихонько исчез.

«Теперь я уже могла бы ему все рассказать, он такой хороший. Ничего не выспрашивает, только тихо ходит, словно я больная и он хочет мне внушить, что ничего страшного нет. Я ему все расскажу». Мирка ощутила, что на нее хлынула волна чувствительности. Она поднялась где-то в мозгу, быстро побежала по всему телу. Ее невозможно было удержать, она была непреодолима как тайфун, ураган, метеор или какое-нибудь другое стихийное бедствие.

Мирка знала, что лучше было бы смолчать, но она не могла противиться волне, которая всегда побеждала ее, закручивала в прибое и выбрасывала на берег или относила дальше потоком, в зависимости от того, что было у Мирки на сердце.

Мама сердилась на Мирку за это, говорила, что это ужасное качество, что такая взрослая девушка должна владеть собой. И может быть, она была права.

Мирка умела, как она это называла, вылезти из собственной кожи и посмотреть на себя издали, это нечто подобное аэрофотосъемке. Обычно она видела себя фигуркой из прозрачного стекла. Стоит, сидит и говорит, все о себе расскажет; ей не мешало бы помолчать, но ей это не удается: как бы она ни хотела, она не может не говорить. И сегодня тоже. Она почувствовала, как неудержимая волна докатилась до сердца, которое сжалось, дыхание перехватило.

— Товарищ Вацек, я…

— Да, голубчик. Я загляну в комнату, а ты пока поставь воду для кофе.

— Товарищ Вацек, это вас наверняка заинтересует. Я должна вам рассказать, что не могла вам сказать тогда, в субботу, я тоже ничего не знала, а сегодня я хотела бы вам рассказать… не о Маке и его мотороллере, этого я не скажу никогда и никому, но о моей маме, потому что моя мама…

— И не экономь, голубчик, я вот только это отнесу.

Он исчез, и Мирка вынуждена была замолчать…

Мак стоял перед Миркой. Правой рукой она раскачивала сумку с покупками — благоухал хлеб, кофе, яблоки, — левой она крутила бусы. Мак смотрел на нее как послушная собака, которая ждет ласки от хозяина.

Все окна в их новой и красивой квартире были распахнуты настежь, и они могли слышать рев пароходной сирены, свист паровоза, высокий и жалобный, скрежет тормозов трамвая, ворчащий комбайн, скрип землечерпалки и радио со стройки.

— Вы идете компанией? — спросил Зденек.

— А ты что, сомневаешься? — ответил Мак, но ему было не по себе.

Мирка говорила медленно, тягуче, важно, как говорила иногда мама. И обращалась постоянно к Зденеку, как будто Михала здесь и не было.

— Я купила груши, но не для того, чтобы Пепик их все сразу слопал. А здесь чистое белье для детского сада. Не забудь его!

Зденек удивленно поднял голову от своих любимых радиодеталей. Такой он Мирку не знал.

«Что это за спектакль она разыгрывает? Или еще злится на Мака и набивает себе цену? Никогда не поймешь этих девчонок».

Мак бросил взгляд на часы. «Почему Мирка так медлит? Что она говорит? И так понятно, что за таким ребенком, как Пепик или Андулька, надо следить, но ведь Зденек это знает и без Миркиных указаний. Еще не хватало, чтобы пришел старый Веселы. Старый Веселы — это последний, с кем бы мне хотелось встретиться после всей этой истории.

Ничего бы, конечно, не случилось, когда-нибудь все равно это произойдет. Отец Мирки — хороший человек, но это друг моего отца и он думает, что должен меня опекать. Он бы не упустил случая спросить хотя бы в воспитательных целях: «Мачек, Мачек, так как же это случилось?» Больше бы он ничего не сказал, но и это произнес бы таким тоном, чтобы сразу стало ясно, что Мак совершеннейший щенок.

Нет, Мирке надо бы побыстрее собираться, не то он придет, а зачем ворошить прошлое».

Мирка в гостиной выбирала бусы. Отложила красные, потому что они были на ней в тот понедельник, когда Мак впервые пришел со своей мамой. «Блестящие сегодня не годятся, в них она была, когда поругалась с Мишей наверху, на Вышеграде, когда она думала, что может умереть, и всю ночь не спала. А эти — золотые? Компания — это тоже общество, не так ли? Золотые бусы. У Миши в глазах тоже золотые искорки, и когда он смеется, то золотые точки разбегаются от зрачка как солнечные лучи, как стеклышки в калейдоскопе. Это здорово, что она идет с ребятами, но с одним Мишей было бы лучше, если бы я могла ему рассказать все, что мне пришло в голову в ту субботу в полдень и как я боялась за ребят. Зимой мы вместе будем ходить кататься на коньках, возьмемся за руки — у Миши такие надежные руки, — а весной и летом… Мы должны вместе увидеть уйму вещей!»

Мирка поправила золотые бусы, посмотрела в зеркало: «Весела, Весела, очень грустно, что ты так глупа». Она показала себе язык.

Мак уже в десятый раз смотрел на часы. Время неслось стремительно, ему казалось, что он сидит здесь не менее двух часов, но стрелка почти не двигалась. Как это может быть? Он нервно провел рукой по лицу. Посмотрел на Зденека. Тот пел все время начало одной старой песенки и разбирал при этом радио. Осторожно вынимал миллион деталей, раскладывал их на одеяле, расстеленном на полу, и притворялся, что его ничто не касается.

— Купишь старую развалину, немного ее исправишь, а потом продашь как новейшую модель, правда? — Едва Мак это произнес, как тут же понял всю неуместность своего замечания.

Зденек высунул голову из коробки радиоприемника, насмешливо подмигнул и засвистел старую неприличную мелодию, которая вполне могла заменить ответ, но Зденек еще добавил:

— Знал я одного умника, который купил новый мотороллер, дважды на нем прокатился и потом за полцены продал. — И снова начал высвистывать это противное начало старой песенки.

Мак покраснел. «Значит, не нужно было приходить и старому Веселому! Отделать бы Зденека как следует! И это говорит мой друг…»

— Зденек, прекрати! — крикнула Мирка из комнаты.

— Представь себе, что я не прогадал, изобретатель, — сказал Мак уже стоя.

Он не мог сидеть, земля просто горела у него под ногами, и он чувствовал, что если Мирка в ближайшую минуту не появится, то он убежит. Но Мирка уже стояла в дверях гостиной. Она посмотрела на разозленного Михала, он показался ей немножко смешным — так явно хотелось ему уйти. «Нет, Зденеку следовало бы помолчать».

— Мы можем идти, Миша. Привет, Зденек!

Перед домом они на минуту остановились. Собственно, Михал остановился. «Сейчас мы встретимся с ребятами и уже с Миркой не поговорим. Мне нужно побыть с ней хоть минуту одному, как в тот раз, в саду… забудет ли она когда-нибудь историю с мотороллером и посмотрит ли на меня, как там, в саду…»

— Мирка, я…

Мирка огляделась: ей нужно было остановить взгляд на каком-то предмете, чтобы не надо было смотреть на Мишу, она очень боялась посмотреть ему прямо в глаза.

— Мирка, знаешь…

— Вон уже идет наш трамвай, побежали, Миша!..

Они держались за руки и бежали. Металлические золотые бусы Мирки весело позвякивали.

Примечания

1

В чешском языке, как правило, ударения ставятся на первом слоге. Здесь и далее примечания переводчика.

2

Градчаны — пражский кремль.

3

Промышленный район Праги с вагоностроительными, пивоваренными и стекольными заводами.

4

Родео (исп.) — название спортивной игры, распространенной в странах Американского континента.

Content

Адлова Вера Мирка

В КУХНЕ СИДЕЛ НЕЗНАКОМЫЙ МАЛЬЧИК

МИРКА ЛЕЖАЛА НА ТАХТЕ

МИХАЛ ВЫТАЩИЛ МОТОРОЛЛЕР

МИРКА СТОЯЛА НА КОЛЕНЯХ НА ПОЛУ

ЭТО БЫЛ ИХ ОСТРОВ

СТАРАЯ УЗКАЯ УЛОЧКА

МИХАЛ ОСТАНОВИЛСЯ НА УГЛУ

ВЫСОКИЙ СТРОЙНЫЙ МИХАЛ И МАЛЕНЬКАЯ ТОЛСТАЯ АНДУЛЬКА

СО ВРЕМЕН, КОГДА ОНА БЫЛА СОВСЕМ МАЛЕНЬКОЙ ДЕВОЧКОЙ

Я СЕГОДНЯ ЗАХОДИЛ К МИХАЛУ

МИХАЛ ВСКОЧИЛ В ТРАМВАЙ

Я БЫ С УДОВОЛЬСТВИЕМ НА ВСЕ ЭТО ПЛЮНУЛ

ГОЛУБЧИК…

МАЙКЛ ШЕЛ НЕПРИВЫЧНО МЕДЛЕННО

В КУХНЕ СИДЕЛ ЗНАКОМЫЙ МАЛЬЧИК

Примечания