Никита Аверин, Игорь Вардунас

Противостояние

Часть первая

Охота на ведьм

«Видя, что вы поглощены вихрем забот, мы находим полезным облегчить ваше бремя.

Мы решили послать братьев проповедников против еретиков.

Приказываем вам принять их дружески и оказывать им в том помощь, дабы они могли хорошо исполнять свою службу».

20 апреля 1198 года. Иннокений III

Пролог

Если невиновный несправедливо осужден, он не должен жаловаться на решение церкви, которая выносила свой приговор, опираясь на достаточные доказательства, и которая не может заглядывать в сердца, и если лжесвидетели способствовали его осуждению, то он обязан принять приговор со смирением и возрадоваться тому, что ему выпала возможность умереть за правду.

Николас Эймерик, «Directorium Inquisitorum»

Фожерен, Лангедок

Двери невысокого сарая, притулившегося к столь же кособокому двухэтажному дому, с трудом провернувшись на изрядно побитых ржой петлях, распахнулись, не став задерживать на пороге столь представительную делегацию. Впрочем, если бы нечто подобное пришло в прогнившие мозги заплесневелых досок, то вряд ли помогло бы – гости вынесли бы створки таранным ударом крепких плеч.

Но для пришедших, судя по решительному выражению их лиц, не стала бы непреодолимой преградой и фаланга македонцев. Первыми вошли внутрь два арбалетчика, наставив на заключенного, сидящего на низенькой лавке, острые жала болтов. Следом на пороге появился еще один воин, держащий в руках факел. Осторожно оглянувшись, он удостоверился, что соратники держат заключенного на прицеле и каких-либо неожиданностей со стороны того ждать не следует.

Хмыкнув, вошедший перехватил рукоять факела левой рукой, взяв в правую длинный кинжал, размерами более схожий с коротким мечом. Сплюнул в соломенную труху, скопившуюся у истертого сотнями ног порожка, и решительно шагнул внутрь помещения. Стражник прошел вдоль стен, старательно освещая все углы замшелой сараюхи. Придирчиво оглядел кривую лестницу с прибитыми вразнобой плашками, обреченно вздохнул, поудобнее перехватил рукоять кинжала и начал подниматься на чердак, немилосердно скрипя ступенями. Один из арбалетчиков, тот, что стоял справа у двери, перевел оружие в сторону чердачного лаза. Второй чуть сместился в сторону, продолжая удерживать в прицеле заключенного, все так же сидящего без малейшего движения. Проверяющий, не поднимаясь целиком, поводил факелом, освещая подкрышевое пространство. Выругался, поминая нерадивых хозяев, паутину и прочие происки Нечистого.

– Никого. И ничего, – кивнул он арбалетчикам, спустившись. Затем стражник вытащил из-за пояса небольшой холщовый мешок и бросил заключенному, с трудом поймавшему его скованными руками: – Надевай!

Заключенный, молодой парень с живыми сверкающими глазами и здоровенным, на пол-лица, синяком, неловко завозившись, кое-как натянул мешок на голову, сопровождая каждое свое движение злобным ворчанием. Сжимая кинжал, к нему опасливо подошел стражник, судя по неуверенным движениям, в любой момент готовый или полоснуть с размаху, или, что вернее, отпрыгнуть в сторону. Затянул немного завязки, идущие по нижнему краю мешка, подергал кандалы.

– Готово!

Один из арбалетчиков кивнул и, обернувшись, крикнул в двери:

– Все в порядке!

Лишь после сигнала стрелка в помещение осмелились войти остальные делегаты, до этого держащиеся подальше от темного провала двери.

В сарай, заполошно озираясь по сторонам, вошли трое монахов и пожилой муж с сединой на висках, судя по важному виду – сельский староста. Тут же стало очень тесно, но ни один из пришедших не рискнул бы зайти сюда в одиночку и за все сокровища мира. Ведь человек, запертый в сарае до вынесения приговора, вовсе не обычный вор или убийца! Он был страшным еретиком-альбигойцем! Монахи держались поувереннее, но вот староста и не пытался скрыть своего волнения. Он неустанно крестился, а бисеринки пота так и сверкали на лице, чей бледный овал, окаймленный неровно подстриженной бородой, светился пуще луны в ночном небе.

Монахи, облаченные в домотканые некрашеные ризы, монотонно перебирали четки и шептали молитвы, став в неровный ряд, подобием полумесяца обтекающим скамью. Невольному свидетелю они могли бы напомнить больших серых мух, плотоядно жужжащих над кучей конских яблок. Впрочем, не каждому свидетелю. Одному из арбалетчиков монахи почему-то напомнили стервятников, сгрудившихся над свежим трупом. Стрелок испуганно зашептал слова молитвы, стараясь прогнать подальше диавольское наваждение.

Староста еще раз размашисто перекрестился и, запустив руку в отворот рубахи, с облегчением сжал нательный амулет. Прикосновение к нагретому плотским теплом мешочку с неведомым содержимым немного успокаивало. Самую малость помедлив, староста мысленно досчитал до десяти, шевеля губами, и кивнул стражнику с факелом. Воин приставил лезвие своего недомеча к горлу заключенного, придавив посильнее. Заключенный стойко перенес подобное обращение, прекрасно понимая, что с мечом у горла злобность лучше не проявлять. А то ведь тонкое полотно с готовностью разойдется под отточенным клинком. И кожа с мясом так же послушно разойдутся в разные стороны, выпуская грешную душу…

– Отец Ансельм, может, не будем тянуть крысу за хвост да прямо здесь тварь порешим? – обратился староста к одному из монахов. – Чиркнем по горлу…

Договорить староста не успел. Служитель Господа обвел пальцем вокруг себя, приложил к уху, словно желая сказать «нас подслушивают», а затем ожег его взглядом, столь переполненным ненавистью, что от страха во рту у старосты немедленно пересохло. За всеми треволнениями тот и позабыл, что перед тем, как зайти в импровизированную темницу, монах строго-настрого запретил называть имена. Что присутствующих, что посторонних. – Прошу простить меня, святой отец, я не нарочно…

Но у разгневанного монаха не было ни малейшего желания выслушивать блеянье неловко оправдывающейся деревенщины. Отец Ансельм поморщился и коротким жестом прервал заикающийся поток извинений. Затем глубоко накинул на голову капюшон, целиком укрыв его тенью лицо от нежелательных взглядов зрителей, коих за стенами сарая скопилось уже немало. Его жест повторили и другие монахи. И теперь различить служителей Святой Церкви было возможно лишь по объемам тела, так как и по росту они являлись одинаковыми. Торопясь загладить грубую ошибку, староста махнул рукой:

– Выходим!..

Солнце понемногу всходило, щедро окрашивая небо багровыми тонами, способными навеять на маловерующего человека мрачные мысли о пролитой крови. Но на небо мало кто смотрел. Не до того было. Несмотря на столь ранний час, большая часть жителей деревни уже столпилась на площади. Народ приходил семьями, оставив дома лишь больных да вовсе уж малых детей. А небо? Да что небо, оно и так над головами каждый Божий день!

Воодушевление крестьян, собравшихся поглазеть на редкое зрелище, было вполне понятно разумному человеку, знающему толк в жизни. В размеренной, да и, что греха таить, скучной жизни Фожерена и его окрестностей не столь много развлечений. Свадьба, похороны… А уж казнь еретика – и вовсе редкость! Среди собравшихся оказалось немало народу, не сумевшего отказать себе в столь редком зрелище и явившегося из окрестных деревень. Многие готовы были и полдюжины лье отшагать, лишь бы не пропустить действа.

Людская толпа бурлила, подобно вареву в котле придорожной харчевни. Ложкой, помешивающей это варево из человеков, уловленных зрелищем будущего сожжения, служил высокий столб, к коему каждый из пришедших делал подношение. К подножию столба кто клал несколько прутиков, кто валил целую вязанку хворосту. Пара монахов придирчиво осматривала «подношения», отбрасывая подальше как совсем уж сырые ветви, так и высушенные до звона. От первых – много дыма, позволяющего казнимому сгореть уже задохнувшимся, а от вторых – слишком много жару, что тоже изрядно ускоряет конец.

Настроение у толпы было праздничное, люди шутили и смеялись. По рукам ходила нехитрая закуска и баклажки с перекисшим вином. На вкус – премерзкое пойло, но в голову бьет сущим молотом. А чего желать больше? Все тут – простецы с простецкими же вкусами. А если и затесался в толпу какой неведомый потомок Меровингов, то он про это и сам не знает, а посему хлебает винище, проливая на грудь и пачкая одежду наравне со всеми. И пчелы рядом не кружатся, и волосы не струятся волной…

– Колдун! Колдуна ведут! – кто из вездесущих мальчишек первым поднял крик, увидев процессию, сопровождающую заключенного, узнать не сумел бы и самый дотошный дознаватель. Ведь через краткую долю мига неумолчный гул повис над всей площадью.

– Колдуна ведут!!!

Когда народ разглядел альбигойца, чье лицо по-прежнему скрывал мешок, то волнение забурлило с новой силой, готовое перехлестнуть через край. Люди принесли с собой не только хворост и пироги с баклажками. Каждый, кто шел, не забыл прихватить с собой и десяток камней. Кое-кто не пожалел и испорченных продуктов, обоснованно решив, что без пары гнилых брюкв свин, хрюкающий в загородке, не помрет, а вот хозяину сей снаряд весьма пригодится. Всякий присутствующий на площади считал своим священным долгом метнуть булыжник в еретика. Отцы собственноручно вкладывали камни в ладони чумазых сынов и дочерей, подсказывая, как ловчее угодить колдуну прямо в мерзкую рожу. Лицо осужденного, привезенного лишь вчера откуда-то из пограничных земель, было незнакомо зевакам, но никто не сомневался в наличии поросячьего пятачка и пары рожек, скрытых до поры под волосами. Соответственно, что рожа премерзкая, было ясно и последнему козопасу. Ну а те единицы, кто знал осужденного, предпочитали не возражать, благо с течением времени и сами готовы были возложить грязную ладонь на Библию да поклясться в истинности данного утверждения.

Но преждевременная народная расправа не входила в планы никого из власть имущих. Ни хозяина здешних мест, наместника сеньоры Монпелье, ни главы инквизиторов, доминиканца отца Ансельма, ни прячущегося в глубине крытой, охраняемой савойскими арбалетчиками повозки папского легата кардинала Годэ…

Повинуясь приказу, десяток копейщиков окружил процессию, отгоняя самых наглых крестьян. Во все стороны раздавались крепкие тумаки, нескольких вовсе уж разошедшихся человек пришлось охаживать древком по загривку. Стражники могли только отогнать подальше, не более. А вот полностью оградить заключенного от попаданий тяжелыми снарядами людской ненависти могли разве что легионеры славного Цезаря, вздернувшие свои прямоугольные щиты ввысь, соорудив подобие черепашьего панциря.

Камни и тухлые яйца летели со всех сторон. По большей части крестьяне метили в голову еретика, но доставалось и сопровождающим. Командир ополченцев истошно призывал толпу к порядку, но его зычный голос тонул в реве толпы, чья ненависть выплевывала короткие слова:

– Смерть еретику! Сжечь! Сжечь! Смерть!

Наконец, процессия, понеся не тяжелые, но пакостные потери в виде десятка шишек и пары ссадин, сумела протолкаться сквозь разъяренную толпу к центру площадки снаружи крепостной стены, к столбу, чье основание было уже неразличимо под грудами хвороста.

Перед столбом людское сопротивление поутихло. Даже те, чей рассудок помутнел от хмельной смеси вина и ненависти, понял, что альбигоец от справедливой кары не уйдет. И лучше не мешаться под рукой у Церкви. Чтобы окончательно расчистить необходимое для вынесения приговора пространство, копейщикам пришлось раздать всего дюжины полторы затрещин и пару пинков. Толпа раздалась в стороны, жадно высматривая блестящими от жажды зрелища глазами каждое движение.

Заключенного поставили к столбу. Затем привязали веревками, каждую из которых два самых ражих воина проверяли на крепость, делано дергая перед собой. Толпа сопровождала очередной виток радостным гулом. Ноги, торс, руки…

Грязные веревки окончательно выпачкали одежду смертника. Впрочем, казнили не убийцу, чье носимое имущество отходило палачу, поэтому никто не обратил на это и грана внимания.

Пока на площади вовсю кипела работа по устройству аутодафе, монахи и староста направились к охраняемому фургону. Отец Ансельм безмолвно кивнул одному из своих помощников. Монах торопливо выудил из заплечной сумки толстый, ни разу еще не использованный лист пергамента и с почтением вручил кардиналу. Не удосужившись поблагодарить монаха даже чуть заметным наклонением головы, Ришар Годэ, не глядя, капнул на пергамент каплю горячего воска, подкрашенного красным, и приложил перстень со знаком папской канцелярии – двумя перекрещенными ключами. После чего вернул пергамент инквизитору. Ансельм, нервно пожевав губами, передал пергамент начальнику стражи, отвечавшему за исполнение казни.

Все формальности соблюдены. А значит, не стоит дарить преступившему Божий закон ни одного мгновения жизни. Следовало начинать. Вернее, заканчивать. Отец Ансельм шагнул к краю помоста, вглядываясь в тревожно волнующееся людское море под ногами. Поднял руки, призывая собравшихся к спокойствию и тишине. В тот же миг над площадью повисла гробовая тишина. Внимательно оглядев собравшихся, стараясь охватить как можно больше глаз, монах начал говорить:

– Подлежит ли еретик наказанию? Если, как инструмент злой воли демонов, он подрывает основы нашей святой веры и отказывается признавать папу наместником самого Спасителя на земле! Если он участвует в богохульных, осуждаемых Церковью «ритуалах». Если его альбигойская ересь несет людям вред, порчу, подвергает несчастьям и насылает всяческие беды! Нет сомнений, что он подлежит, как и всяк преступник, суровому наказанию, в меру своих преступлений!

Отец Ансельм обращался ко всем, но каждому казалось, что монах говорит именно с ним.

– Рассмотрев и взвесив все прегрешения этого человека, мы, скромные братья нищенствующего ордена доминиканцев, которым поручено самим папой отыскивать и искоренять ересь по всей земле, приняли решение о передаче его дела в руки светской власти…

Последние слова монаха потонули в обрадованном крике толпы, схожем со сладострастным ревом зверя, кроющего свою самку. Передача преступника в руки наместника означала одно – костер. Сожжение, уничтожающее без остатка грешное тело. То, ради чего они собрались здесь, отринув прочие заботы!

Во время всеобщего ликования никто не услышал последние слова прикованного к столбу человека.

– Это еще не конец. Слышишь, Годэ, или как там тебя? Слышишь?! Это только начало!..

Глава 1

Я клянусь и обещаю до тех пор, пока смогу это делать, преследовать, раскрывать, разоблачать, способствовать аресту и доставке инквизиторам еретиков любой осужденной секты, в частности такой-то, их «верующих», сочувствующих, пособников и защитников, а также всех тех, о которых я знаю или думаю, что они скрылись и проповедуют ересь, их тайных посланцев, в любое время и всякий раз, когда обнаружу их.

Бернар Ги, «Наставление инквизиторам»

Майнц, Германия.

– Ну, думаю, ты – сучье охвостье! Простите, святой отец, это я не о вас думал! А все об том прохвосте, волк его заешь! А как не думать? Они же в два раза цену скидывают, ироды! В два! А я что, ломлю? Кто ломит, я?! Да ведь иначе захочу – не выйдет! Ну нету у меня возможностей таковских, чтобы дешевше товар отпускать! Святой отец, сами посудите! Мы с братом вкалываем от зари и до ночи! Рук не покладаем, присесть некогда! Сеем, пропалываем, жнем, молотим, урожай растим! Молиться тоже не забываем, как можно?! С Божьей помощью и растет. Неплохо растет. Что греха таить, хотелось бы побогаче, но по трудам и плоды, все по справедливости да милости Божьей…

А этот? Сам толстущий, как бочка, ряшка жиром затекла, глаз, и тех не видно, хуже борова, право слово! Руки видели? Вот! У меня о мозоли косу править можно, а у него ладони, как булки! Какой из него честный труженик? Хоть епитимью накладывайте, хоть плетями бить велите, но не верю я! Не может человек, палец о палец не ударивший да ни капельки пота не проливший, таким сытым быть! И овощи свои за десяток лье тащить тоже не будет! Радость ему прямо великая – цену мне сбить… Я вам как на исповеди скажу, святой отец, – тут дело нечисто! Очень нечисто! И серой пахнет… нет, нет, запаха не чую, к слову пришлось! Да, выдержаннее в словах буду… Ну так вот, этот хряк толстогузый не с добром пришел! Точно вам говорю – заразу притащат! Не приведи Господь, с их травы мор пойдет, а то и, страшно сказать, чтобы не накликать, поветрие!..

Обычное дело – заезжий торговец сбил цену на ярмарке. Вот и побежал косой Густав не в кабак заливать горе вином, как сделал бы кто другой, а, как богобоязненный христианин, к священнику, в исповедальню, дабы срочно известить о своих подозрениях. Ну и под шумок сыпануть руками Святой Церкви конкуренту соли на хвост.

Такое происходило чуть ли не каждый день. Согласно тайной энциклике папы Иннокентия Третьего, любые доносы о ереси или колдовстве с недавних пор обязаны ложиться на бумагу и отправляться в ближайший монастырь братьев-доминиканцев, которым поручено пропалывать изрядно заросшие бурьяном церковные грядки. Толку от подобных лжесвидетельств немного, за подобный навет еще ни разу никого не потащили в подвал. Вот если помимо простого сведения счетов между селянами появится что-то серьезное, тогда да, возникает вероятность, что рано-рано утром постучатся к кому-то в дверь добрые братья-доминиканцы, улыбнутся грустно и устало и отведут в поджидающую неподалеку карету цвета ночи…

– Продолжай, сын мой, – приободрил молодой священник косого. Его скрывала резная перегородка, но что исповедующийся зеленщик обильно потел – понял бы и слепой. Смрад так и разливался. Любой другой захотел бы достать платок и приложить к лицу. Но Карл сдержался и, дабы отвлечься, решил продолжить. – Так как, говоришь, зовут того человека?

– Бернаром его кличут, – радостно ответил Густав. – Как по мне, вранье это все, что он из провансальцев, – говор не ихний! Я в тамошних краях бывал – иначе говорят.

– Прошу тебя, сын мой, не растекайся мыслию по древу. Говори по существу.

– Так я и говорю, что этот сучий хвост есть еретик и колдун! Какая же зелень?! У нас что, своей петрушки и салата нету?! Да полно! А он свою прет! Да, свежая, но опять-таки – как?! Не один день ведь к нам добираться, а он ее прет аж из деревни своей, из Фожерена!

– Откуда? – незнакомое слово резануло слух и пыталось осесть в сознании.

– Из Фожерена, святой отец! Он сказал, что он оттуда и приехал! Но мыслимое ли это дело – зелень за сотню лье везти?

– Сын мой, я все понял, достаточно! – достаточно грубо оборвал исповедник бурный поток словоизъявлений.

Густав испуганно вздрогнул и замолчал.

Скомканно отпустив косому скандалисту все его грехи, Карл вышел из исповедальни. Но не через ту дверь, что вела в зал, а через потайную дверцу, за которой располагалась комната, служившая рабочим местом брату Зигмунду, слушавшему благочестивые трели горожан, торопящихся облегчить душу пред Господом. Тайна исповеди – нерушима. Но если она не выходит из круга скромных служителей церкви, нет большого греха в том, дабы излияния очередного грешника слушали сразу двое…

В комнате отсутствовали окна, и все освещение состояло из двух толстых свечей и маленького отверстия, сквозь которое брат Зигмунд слушал исповеди горожан, спешивших облегчить душу перед Господом.

– Что ты на это скажешь? – поинтересовался Карл, взяв со стола глиняную кружку секретаря и отхлебнув теплой воды.

– Если бы этот вопрос мне задал инквизитор Ансельм, я бы ответил следующим образом. На кельнской ярмарке объявился новый зеленщик, некто Бернар. По имеющимся сведениям, он около года назад прибыл в наш приход, купил водяную мельницу и начал зарабатывать перепродажей зелени и овощей. Судя по всему, он из графства Тулуза.

– Почему именно Тулуза? – Священник внимательно слушал. Зигмунд стал его помощником всего год назад, но за это время успел произвести стремительный подъем от церковного служки до личного секретаря настоятеля в богатом Майнцском приходе.

– Ну, что вы, об этом совсем нетрудно догадаться тому, у кого есть уши и кто хочет услышать! – улыбается от уха до уха секретарь. – Выговор лангедокский, да он и сам особо не скрывает, откуда родом. А у меня рядом с мельницей живет троюродный брат. Они частенько попивают вино на пару… Виновен мельник или нет, решать не мне, но выводы напрашиваются сами.

– Какие выводы? – вскинул брови Карл. – Уж не хочешь ли ты сказать, что принимаешь в расчет болтовню косого?

– Ну что вы, отец Карл, конечно нет. Всю эту чушь, про то, что Бернар привез свой товар с родины, Густав придумал по дороге к церкви. Я думаю, что пришлый приехал, осмотрелся и занялся тем делом, что может принести хороший доход. Ведь майнцские зеленщики завышают цены едва не втрое, так что тот, кто хоть немного опустит цену, даже не в базарный день распродаст свой товар еще до того, как солнце поднимется над землей… Так что для Густава и прочих нерадивых торгашей он просто бревно в глазу.

– В этом я с тобой согласен. Но все же, какие выводы ты еще сделал? Думаешь, что Бернар – еретик?

Снова эта улыбочка в ответ! Ох, Зигмунд, не заиграйся…

– В самом начале я сказал, что такой ответ я дал бы Ансельму. И вывод для его ушей сделал бы именно такой: «Добропорядочный католик вычислил опасного еретика, бежавшего к нам из Лангедока, дабы укрыться от карающей десницы Господней и насаждать ересь и смуту в сердца добропорядочных жителей Майнца!»

– А что бы ты сказал мне? – Молодой священник уже порядком утомился дышать спертым воздухом секретной комнаты и хотел как можно скорее покончить с затянувшейся умственной игрой.

– А вам, отец Карл, я скажу чистую правду. Бернар Жертье – младший сын небогатого рыцаря, по каким-то причинам вынужденный покинуть родные места и изображать из себя добропорядочного бюргера. А учитывая то, что такими причинами, скорее всего, является преследование еретиков в его родном Лангедоке, то…

Задушевную беседу неожиданно прервал громоподобный крик, донесшийся с улицы:

– Отец Карл!!! Вы здесь?! Посыльный от его высокопреосвященства архиепископа Майнцского!

– Ладно, – сказал священник, уже подходя к двери. – Запиши о доносе зеленщика, но без выводов и подробностей. Нам положено докладывать, вот мы и доложим. А там уже пусть доминиканцы соображают. У них капюшоны высокие, такие же как полномочия по искоренению ересей. Вот пусть и думают, и решают.

Зигмунд поелозил пером по смытому пергаменту, быстрым и ловким движением присыпал чернила песком и подал свиток. Карл махнул рукой на прощание и согнулся в три погибели, чтобы протиснуться в узкую дверь. Секретарь записывал все точно, не позволяя никакой отсебятины, проверять его не было необходимости.

Весеннее солнце ослепительно било в глаза, и Карл, прикрывшись рукой, сразу же отодвинулся во внушительную тень, отбрасываемую всадником.

– Такое вот дело, герр Карл, – важно произнес курьер, – вас желает видеть архиепископ!

Пожелание архиепископа Майнцского Зигфрида фон Алленштайна, примаса королевства Германия, имперского архиканцлера, первого Великого курфюрста Священной Римской империи, а также и президента коллегии императорских выборщиков для меня, рядового приходского священника, это даже не приказ. Это воля, подобная урагану, которую нужно исполнять столь стремительно, как это позволяют ноги мула и состояние дорог благословенного Майнца. Благо до замка, в коем изволит пребывать архиепископ Зигфрид, каких-то два или три часа пути…

* * *

Резиденция архиепископа располагалась в отлично укрепленном замке, выстроенном на вершине поросшего лесом холма, куда вела длинная, закрученная серпантином дорога. Примерно на середине склона мул откровенно устал и сбавил шаг. Чтобы понапрасну не мучить животное, Карл выбрался из седла и зашагал, схватившись за луку и размышляя, зачем он, собственно, так срочно понадобился дядюшке Зигфриду.

Грозный архиепископ Майнцский, фактический правитель Германии и полновластный наместник пребывающего на Сицилии императора Фридриха, собственно родным дядей Карлу не был. Он являлся мужем тети Агаты. Точнее – бывшим мужем, потому что тетушка уже двенадцатый год как покоится в фамильном алленштайновском склепе на недоступном для простых смертных кладбище кафедрального собора…

Зигфрид фон Алленштайн, рыцарь и крестоносец, был воинским наставником императора Генриха, умершего от лихорадки вскоре после того, как дядюшка стал вдовцом. На смертном одре в сицилийской Мессине Генрих поручил своему наставнику управлять Германией до тех пор, пока его малолетний сын Фридрих не достигнет совершеннолетия и не сможет самостоятельно руководить обширной империей. Для этого Зигфрида немедля рукоположили в священнический сан (благо его вдовство снимало всяческие препятствия) и тут же особым распоряжением тогдашнего мягкого и покладистого папы, с полного одобрения имперского рейхстага, возвели в архиепископы Майнцские с одновременным получением и прочих титулов.

В исполнении завещания покойного императора дядюшка преуспел – он оказался воистину выдающимся политиком. Однако в душе он по-прежнему, невзирая на прожитые пятьдесят с лишним лет, оставался все тем же рыцарем-крестоносцем, который некогда отвоевывал Гроб Господень. Вот и сейчас он предавался отнюдь не государственным или церковным делам, а обучал своих рыцарей каким-то хитрым боевым приемам.

Через арку распахнутых настежь ворот было видно, что на заросшей травой площадке между внешней стеной и нереально высокой, устремляющейся к небу всеми своими восемью ярусами башне донжона рубятся на мечах конные латники.

При появлении Карла один из рыцарей, внешне ничем не отличимый от остальных, кроме большого роста и под стать всаднику огромного вороного коня, властно махнул рукой и вложил в ножны полуторный меч. Учебная схватка немедленно прекратилась, и десяток рыцарей, развернув коней, поскакали в сторону коновязи, где их ожидали слуги и оруженосцы. Высокий рыцарь направил коня прямо на Карла, едва ли не до смерти напугав несчастного мула, и остановился в двух шагах от священника. С легкостью, внушающей трепет, с учетом того, что на всаднике было надето никак не меньше двадцати фунтов железа, рыцарь спрыгнул на землю и без сторонней помощи снял с головы топхельм размерами с колодезное ведро.

Архиепископ Зигфрид – двухсаженный германец с белыми волосами до плеч и сапфирово-пронзительными глазами – не глядя бросил повод мигом подскочившему конюху и позволил оруженосцам избавить себя от перевязи с мечом, панциря и наплечников. С кряхтением (годы все же берут свое) фон Алленштайн стянул кольчугу и остался в плотной холщовой рубахе с большими пятнами пота. Слуга подал архиепископу ярко-красный кушак и накинул на плечи расшитое золотом сюрко, после чего грозный родственник наконец удостоил вниманием скромного посетителя.

– Быстро же ты добрался, Карл! – сказал он, придирчиво, от макушки до пят, оглядывая молодого священника. – Я тебя раньше ужина и не ждал.

– Ваше время слишком ценно, святой отец! – отвечал Карл, в голосе которого звучало уважение, но без тени подобострастия. – И если вы прислали за мной курьера, значит, дело не терпит…

– Да уж, в Парижском университете учат на совесть, – с удовлетворением в голосе произнес архиепископ. – И к счастью, не только теологии и юриспруденции, но и умению отличать важное от второстепенного. Не зря, бог видит, я отдал такие деньги за четыре года твоего обучения.

– Я ваш должник и вечный слуга! – сказал священник. – И готов выполнить любой ваш приказ.

– Вот об этом мы и поговорим, насчет любых приказов-то, – ответил архиепископ. – Только не здесь, а наверху, в кабинете. Дело, которое я хочу обсудить, не терпит чужих ушей и глаз.

Подъем на предпоследний этаж донжона по тесной винтовой лестнице для Карла, с детства опасавшегося замкнутых пространств, оказался истинной пыткой, но вид из окна, что раскинулся перед его взором, стоил любых жертв. Под ними среди живописных холмов серебряной лентой змеился полноводный Рейн. Величие кафедрального собора, царившего над невысокими городскими постройками, ярко демонстрировало, какую власть на земле завоевала Святая Римская церковь…

– К делу! – Карла вырвал из грез голос архиепископа.

Фон Алленштайн сидел за огромным резным столом, усеянным беспорядочным ворохом документов. Став уже не воином и даже не церковным прелатом, но канцлером, отягощенным многочисленными государственными заботами…

– Садись, слушай и не перебивай! Ты достаточно осведомлен о происходящем в мире, чтобы была нужда вдаваться в подробности. Могу не рассказывать о том, что папа Иннокентий, взойдя десять лет назад на Святой престол, едва ли не с первого дня начал беспощадную борьбу с ересью. Все бы хорошо, ересь она и есть ересь, а потому никому не нравится. Да только почему-то еретиков папские ищейки-инквизиторы находят исключительно в тех землях, правители которых отказываются признать светскую власть Церкви. Для того чтобы держать дело в своих руках, Иннокентий учредил новый орден. Доминиканцы, «псы Господни». Им дано право выискивать ересь по всем христианским владениям, а все местные священнослужители и власти обязаны оказывать этим вот инквизиторам любую помощь, какую они потребуют.

Карл, весь превратившись в слух, кивнул, ожидая, когда архиепископ перейдет от преамбулы к сути. Что и последовало незамедлительно.

– Как раз сейчас у нас в Майнце, – продолжал Зигфрид, – находятся три доминиканца-инквизитора во главе с небезызвестным фра Ансельмом, который в прошлом году в Турине за два дня отловил столько еретиков, сколько воров не ловят за год в кишащем преступниками Кельне. Но был бы он прислан к нам один – полбеды, я такими монахами закусываю после вечерней трапезы по семь на пучок. Главная неприятность состоит в том, что этой троицей командует небезызвестный кардинал Ришар Годэ. Ты о нем слышал?

– Еще бы! – старательно закивал Карл, обрадованный тем, что дядя позволил ему говорить. – Ришар Годэ, происхождения темного, едва ли не выкрест-иудей, а то и пиренейский сарацин. О нем много шепчутся, но никто ничего толком не знает. Начал свой путь послушником в Цистерцианском монастыре, отвечавшим за чистоту отхожих мест. Принял постриг и через несколько лет был переведен в Клюни, монастырь в Шампанских землях, где формируется политика Святого престола и в тиши лесов готовятся служители для Латеранского дворца, где находится папская резиденция…

– Не нужно меня наставлять, как неофита перед первым причастием! – рявкнул теперь уже совершенно по-рыцарски Зигфрид. – Что тебе известно о нынешнем положении этого Годэ?

Карл от страха вжал голову в плечи.

– То же, что и всем, ваше высокопреосвященство. Кардинал назначен папой легатом по надзору за действиями инквизиции. Путешествует в собственном фургоне с монахами-дознавателями под охраной трех десятков савойских наемников. Везде, где легат появляется, еретиков отлавливают косяками, как рыбу во время нереста. Правда, на казнь он отправляет одних лишь дьяволопоклонников и колдунов, однако все идет к тому, что скоро вешать, топить и сжигать начнут всех, кто подвергает малейшему сомнению хоть какие-то каноны истинной веры…

– Именно так, – сощурил глаза архиепископ. Теперь перед Карлом сидел хитрый, как лис, и дальновидный, словно орел, прелат. – Прислан он к нам неспроста. Епископы, а стало быть и священники в Германских княжествах назначаются светскими владетелями с одобрения архиепископов. Поэтому папа спит и видит, как бы обвинить тут нас в ереси, дабы заставить Кельн, Аахен, Майнц и прочие города благословенной Германии целовать его туфлю. Но, к счастью, я смог окружить пришлых инквизиторов столь плотной «заботой» (при слове «забота» у архиепископа хищно сверкнули зубы), что они не то что завалящего еретика – обычного прелюбодея за два месяца в городе не нашли. И все бы хорошо. Вот только мои люди перехватили и сумели расшифровать одно письмецо, отправленное кардиналу из Рима. В нем Иннокентий дает Ришару Годэ новое задание. Он должен прибыть в деревеньку на границе Прованса и Лангедока, где, по слухам, еретик на альбигойце сидит и катаром погоняет, и устроить там большой показательный суд, чтобы оскоромиться кровушкой еретиков и отправить их на костер…

– Но это же где-то далеко на границе, – набравшись смелости, вставил свои полмарки Карл. – Прованс – земля Священной Римской империи, но Лангедок – это часть Тулузы, чей граф является вассалом французского короля. Какое нам здесь, в Германии, дело до того, что люди папы сожгут несколько тамошних еретиков?

– Самое прямое! – жестко ответил Зигфрид. – Мои осведомители докладывают, что папа смог заручиться в этом деле поддержкой французского короля. Граф Раймунд Тулузский слишком богат и слишком независим, чтобы Филипп-Август мог терпеть такого вассала. После того как Годэ зажжет первые костры, в Лангедок ринутся сотни доминиканцев, выискивая ересь в каждой навозной яме. Папа объявит крестовый поход, а французский король «не будет возражать», если его подданные добровольно возьмут крест и отправятся верхом, с обнаженными клинками, огнем и мечом искоренять ересь. А если папа сделает Лангедокские епархии своей церковной провинцией, а Филипп-Август расчленит Тулузское графство и превратит его в личный королевский домен, то оба они, и Святой престол, и французская корона, усилятся настолько, что попытаются отобрать у Империи пограничные земли, Лотарингию, Бургундию и Прованс. Поэтому мы любой ценой должны не допустить расправы над этими несчастными поселянами.

– Но поможет ли это? – осторожно спросил Карл. – Ведь если кардинал Годэ потерпит неудачу, то через год-другой придут новые инквизиторы, и рано или поздно папа добьется своей цели.

– В том то и дело, что рано или поздно, племянник. Император Фридрих Гогенштауфен только в этом году достиг совершеннолетия и начал править самостоятельно. Сейчас он наводит порядок у себя на родине, на Сицилии, и уже через несколько лет сможет прибыть в Германию. Объединенным силам империи, раскинувшейся от Северного моря до берегов Африки, будут не страшны притязания французского короля. Потому, – заключил архиепископ, – именно тебе, Карл, предстоит отправиться в Лангедок вместе с кардиналом и его прихвостнями и сделать все, чтобы его судилище закончилось крахом…

– Н-но к-как ж-же я смогу присоединиться к ик… инквизиторам? – ошарашенный Карл от неожиданности начал заикаться.

– Об этом не беспокойся. Я уже давно оговорил с папой то, что по землям Империи вместе с Годэ будет ездить уполномоченный мной священник. Деревушка, о которой идет речь, спорное владение между Арльской коммуной и сеньорой Монтелье, так что ты вполне можешь там быть, как на земле, принадлежащей Провансу. А наградой за хорошо выполненное дело станет для тебя пост каноника Майнцского кафедрального собора…

– Каноника? – от такого предложения Карл мигом перестал заикаться. Еще бы! Ведь самое большее, на что он рассчитывал в ближайшие годы, – пост секретаря при дядиной канцелярии. Каноники кафедрального собора Майнцского архиепископства, фактически церковные министры, были самыми богатыми и влиятельными людьми в стране после герцогов и курфюрстов. – Да я, дядя Зигфрид, буду землю зубами грызть и перетоплю этих доминиканцев как крыс! В выгребных ямах!

– Воевать с кардиналом и монахами, которых, кстати, охраняют лучшие воины, каких можно нанять за деньги, тебе, племянничек, не потребуется, – усмехнулся архиепископ. – Вслед за вашей делегацией отправится двадцать рыцарей из моей личной гвардии под началом капитана Дитриха. Этот воин по моему приказу не то что какому-то кардиналу, самому папе кишки выпустит, рукой не дрогнув, а на следующий день пойдет в ближайшую церковь, покается и получит полное отпущение. Впрочем, вот и он.

Карл обернулся к лестнице, по которой поднимался рыцарь. Отсутствующий шлем давал прекрасную возможность рассмотреть сплющенный нос, ниспадающие на узкий лоб русые волосы. Немного косолапя, рыцарь подошел к архиепископу, коротко кивнул.

– Знакомьтесь, господа! – махнул ладонью фон Алленштайн. – Мой племянник Карл. Капитан Дитрих!

Рыцарь снова наклонил голову:

– Будем знакомы, святой отец!

Карл кивнул в ответ:

– Будем, капитан. Я искренне рад нашему знакомству.

– Ну вот, – подвел итог разговору архиепископ. – Если вам обоим все ясно, то ты, Карл, завтра утром отправляйся в монастырь к доминиканцам представляться кардиналу, он там живет. А ты, Дитрих, готовь людей и отправляйся в сторону Фожерена…

– Вы сказали Ф-фожерен, ваше в-высокопреосвященство? – переспросил Карл, к которому при упоминании этого названия мигом возвратилось заикание. – Но не далее к-как сегодня один мой прихожанин сделал донос на соседа, который как раз родом из этого Фожерена, и обвинил его в колдовстве…

Выражение лица у вскочившего с места Зигфрида начало меняться столь быстро, что ошарашенный Карл так и не смог до конца понять, кто сейчас перед ним – рыцарь, политик или прелат. Справившись с гневом, фон Алленштайн заревел так, что, казалось, еще немного, и обрушится старый донжон:

– Так какого дьявола ты молчал все время, Карл, душу твою в адский огонь!!! Теперь кардинал у нас в кармане! Дитрих, бери людей и немедленно отправляйтесь за этим, язви его, колдуном. Привезете его сюда, мы назначим собственных судей, отправим их в Фожерен и тем самым опередим инквизиторов… Ну что стали? Бегом!!!

Карл и Дитрих прогрохотали по лестнице, и неизвестно, кто создавал больше шума: закованный ли в железо рыцарь, или молодой священник, почуявший тяжкий груз ответственности…

Глава 2

Вследствие сильного душевного напряжения происходят изменение и перемещение в элементах тела. Это изменение происходит главным образом в глазах, и из них происходит излучение. Таким образом глаза заражают воздух на определенное значительное расстояние. Отсюда – новые и чистые зеркала становятся тусклыми при смотрении в них женщин во время месячных очищений, как это и указывается Аристотелем (о сне и бодрствовании). Если душа неудержимо клонится ко злу, как это бывает в особенности у женщин, то это происходит, как нами ранее указано. Их взгляд ядовит и несет порчу. Главным образом он вредит детям, обладающим нежным телосложением и впечатлительностью.

Яков Шпренгер и Генрих Инститорис, «Молот ведьм»

– Смазки пожалели… – сказал кто-то за спиной.

– Что? – обернулся Карл.

– Смазки, говорю, пожалели, скареды! – Один из рыцарей, чьи имена Карл забыл, не успев запомнить, пока их наскоро представляли во дворе архиепископского замка, изрядно поживший муж, с траченными сединой обвислыми усами, ткнул пальцем в сторону реки.

Капитан Дитрих, единственный, кого Карлу не требовалось представить еще раз, промолчал, вглядываясь в темные воды, вспученные недавним ливнем.

– Мельница рядом.

Впрочем, и без подсказки можно было догадаться, откуда доносится назойливый скрип водяного колеса, хитрой системой ремней соединенного с жерновами. Скрип был поистине казнью египетской, прямо-таки терзающей слух. Карл даже на секунду посетовал, что не может натянуть на многострадальные уши зимнюю шапку, надежно отсекающую лишние звуки. И на всякий случай пожалел местных жителей, слышащих сей ужасный звук ежедневно и еженощно. Хотя, с другой стороны, Бог создал человека, способным привыкнуть ко всему…

Кавалькада одолела небольшой подъем, оказавшись на возвышенности. Дорога убегала вниз, струясь серой пыльной змеей по направлению к деревне, расположенной чуть дальше. Нужная же им мельница, стоящая в неглубоком распадке у самого берега, была видна как на ладони. А возле нее, буквально в трех шагах, у миниатюрной рощицы из полудюжины сгорбленных олив, возносящих к небу перекрученные, будто подагрой, ветви, стояло несколько лошадей. И вовсе не измученных непосильным трудом и паршивой кормежкой крестьянских одров. Нет, у мельницы стояли толковые кони, годные под седло даже самому привередливому из рыцарей.

Капитан привстал в стременах, оглянулся, мысленно подсчитывая спутников. Все на месте. Хотя с чего бы это вдруг кому-то отставать? Не по лесу ведь скачем, а по дороге. Пусть по проселочной и разбитой, но дороге.

– Прибавим ходу, мы уже близко!

Но рыцари, не дожидаясь приказа командира, пришпорили коней. Неизвестных лошадей увидел каждый. И что ничего хорошего эта неожиданность не несет, также понимали все.

То ли услышав топот приближающейся процессии, то ли еще по какой причине, из раскрытых ворот мельничного подворья вышел человек в смутно знакомых одеждах. Увидев всадников, он не ретировался, а, прянув обратно, заорал:

– Чужие!

Тут же навстречу остановившимся всадникам высыпала дюжина крепких парней с арбалетами. Следом за ними наружу выбрались еще несколько человек, среди которых явственно угадывалась и цель визита.

Наделяя пришлого дельца неблагозвучными эпитетами, косой Густав, как оказалось, не далеко погрешил от истины. Мельник Бернар, или как там его звали на самом деле, был толст, обрюзгл и совершенно по-свинячьему круглолиц. Сходство с сим злокозненным и грязным животным многократно усиливали глаза: меленькие, шныряющие и хитрые.

Судя по неверным шагам и паре ссадин на присыпанном мукою щекастом лице, мельник пытался сопротивляться. В пользу последнего говорили и его накрепко скрученные чуть ли не до плеч руки, и след от сапога на обширнейшем брюхе.

Незнакомые воины тем временем решительно готовились отстаивать оказавшуюся в их руках добычу. Закряхтели коловороты, натягивающие тугие «рога», зашипели металлом о металл мечи, покидающие уютную тесноту ножен…

Карл почувствовал, как по спине медленно-медленно покатилась капелька пота. Холодная до полнейшей пронзительности. Священник невольно позавидовал окружающим его рыцарям, хоть и знал, что недешевые хауберки, в которые они были облачены, плохо спасают от болта, выпущенного в упор. Но кольчуга все же лучше полотна мирской одежды. Пусть даже пыльной и покрытой толстой коркой грязи…

– Савойцы… – с нескрываемой злобой прошипел за плечом священника все тот же вислоусый рыцарь.

За спиной раздраженно засопел капитан, морща и без того узкий лоб.

Тишину тягостной паузы, повисшей над мельницей, нарушил человек, чьего появления Карл никак не ожидал. Из ворот, припадая на левую ногу, вышел сам Ришар Годэ. Как и Карл, одет он был в мирское платье, более пригодное для дороги, нежели приличествующее по сану убранство высокого церковного иерарха. И легат, конечно же, сменил свои войлочные тапки, о которых ходили уже легенды, на мягкие сапоги.

Кардинал оглядел диспозицию блекло-голубыми, будто выцветшими глазами. По тонким губам, обезображенным шрамом, о чьем происхождении не знал никто, пробежала ироничная улыбка.

– Хватит, дети мои!

В голосе кардинала не было ни стали, ни грохота каменного потока. Но тут же лязгнули мечи, вложенные обратно, и начали щелкать вхолостую спущенные арбалеты. А Карлу почему-то захотелось незаметно вытащить из сапога пригревшийся за голенищем стилет. И затем ударить Годэ в печень. Несколько раз.

– Отче! – Карл спешился. Растоптанная грязь радостно хлюпнула под сапогами. – Не ожидал встретить вас здесь!

– Если я скажу, что удивлен не меньше, брат Карл, то нисколько не погрешу против истины! – по-прежнему улыбаясь, ответил кардинал.

Арбалетчики расступились, пропуская легата.

Годэ подошел к неловко топчущемуся Карлу. Дружески подмигнул, обернулся, указывая на помятого мельника:

– Как я понимаю, нас обоих привела в местные палестины одна и та же причина? Данная заблудшая овца, способная навредить всему стаду?

Карл кивнул. Спорить с очевидным фактом он не собирался.

– Вы быстры, брат мой! И зорки! Что ж… – Годэ замолчал, подняв глаза к небу. Тучи над головами сплетались в диковинный узор, в коем можно было увидеть драконов, рыцарей, волков, преследующих незадачливого путника… – Я был бы несказанно рад видеть вас, мой дорогой брат, среди своих соратников, денно и нощно выкорчевывающих ересь с лица нашего прекрасного Лангедока. И, надеюсь, мой возлюбленный брат, вы не откажетесь наведаться в наше скромное пристанище, дабы поучаствовать в совместной инквизиции.

Капитан Дитрих засопел вовсе уж яростно…

* * *

Доминиканцы в Майнце обосновались совсем недавно. Не больше двух лет прошло с тех пор. Впрочем, сказать, что «псы Господни» не появлялись здесь до той поры вовсе – погрешить против истины. Появлялись, и часто. Но так уж устроен человек, что при упоминании об орденских братьях он тут же начинает искать черную рясу с белой пелериной. А на мирянина в изговнянных сапогах и в жизни не подумает. Ну а тот, пользуясь своим внешним обликом, будто шапкой-невидимкой из сказок презренных схизматиков, услышит и увидит прегрешений человековых гораздо больше…

Процессия, разделившаяся на две части, а что вернее, так и не сливавшаяся в одно целое, медленно ехала по узким городским улицам. Впереди бок о бок – служители Церкви, следом арбалетчики, посреди строя которых, намертво привязанный к седлу, болтался из стороны в сторону мельник Бернар, с таким бледным лицом, будто хватанул добрую кружку уксуса. Позади, отстав от замыкающих савойцев на десяток лошадиных корпусов, двигались рыцари архиепископа во главе с капитаном Дитрихом, раздувшимся, как жаба с соломинкой, запиханной шаловливыми мальчишками в задницу.

Сразу видно, что город строился людьми, живущими в окружении лютых врагов. Повороты и переулки сменяли друг друга. Улицы закручивались и пересекались под такими немыслимыми углами, что будь Карл не столь привычным, то неминуемо проблевался бы от головокружения. Наконец, за очередным поворотом открылась небольшая площадь, даже скорее площадишка, привольно раскинувшаяся мощеным телом напротив ничем не примечательного здания, более напоминающего своими серыми стенами и примитивной архитектурой странноприимный монашеский дом, а не монастырь столь знаменитого ордена. Доминиканцы в очередной раз не отступили от принципа минимальной заметности и даже не украсили фронтон своей излюбленной «факельной собакой».

Годэ, спешившись удивительно ловко для своего возраста и хромоты, бросил повод хмурому арбалетчику с наполовину отсеченным ухом и отдал приказ:

– Мельника внутрь!

Несчастного тут же низвергли с коня, для скорости рубанув ножом по натянутым веревкам, и, подгоняя увесистыми пинками в ту часть спины, где она уже не спина, сноровисто потащили внутрь.

Кардинал с кроткой улыбкой наблюдал за происходящим. Когда тяжелая, судя по фактуре – дубовая, дверь захлопнулась, Годэ, повернувшись к Карлу, сказал:

– Пройдемте, брат Карл, омочим наши глотки, пересохшие за долгий путь, пока нашего будущего собеседника, так сказать, подготовят к разговору.

Назвать свою глотку пересохшей после долгого пути под моросящим дождем молодой священник не рискнул бы. Но возражать кардиналу не стал. Кивнув мрачному Дитриху, Карл последовал вслед за кардиналом. Тот направился не к двери, поглотившей Бернара, а к другой, расположенной в торце здания.

– Так ближе, – не оборачиваясь, пояснил Годэ. Карл, перед тем как войти внутрь, кинул взгляд на площадь. Рыцари фон Алленштайна, коих, что греха таить, священник был бы не против считать своими, покидали площадь, не собираясь ожидать окончания инквизиции под открытым небом.

За дверью скрывалась еще одна, чуть побольше. С привратником, чьи объемы вполне могли соперничать с мельниковскими. Но если Бернар представлял собой скопище дурного мяса с жиром, то сей достойный представитель породы Голиафов был одним сплошным мускулом. Он безмолвно посторонился, пропуская священников, смерил достаточно тщедушного Карла взглядом, в котором наличествовала странная смесь легкого презрения к никчемной букашке, с завистью к букашкиным карьерным достижениям…

– Брат Антуан из земли Бобриньяк, – сказал кардинал, когда священники миновали стража и начали подниматься по деревянным ступеням. – В детстве на беднягу напали волки, и с тех пор он нем как рыба. Даже не мычит.

– Неисповедимы пути Господни… – неопределенно ответил Карл.

Братья поднялись на второй этаж. Годэ гостеприимно распахнул перед спутником дверь, ведущую в келью.

Карл прошел внутрь. Помещение было ничем не примечательно. Узкая кровать, застеленная суконным одеялом, простая мебель, сколоченная из плохо ошкуренных досок… Если бы не роскошный письменный прибор на столе, то келью можно было принять за обиталище простого монаха, а вовсе не кардинала.

Годэ присел на краешек кровати, наклонился, вытащив свои знаменитые войлочные тапки. Морщась, стянул сапоги, отставив их в сторону.

– Прошу прощения, возлюбленный брат, но возраст, возраст…

Карл понимающе кивнул. Действительно, кардинал хоть и держится удивительно крепко, но все же он совсем не мальчик, а разменявший седьмой десяток старец.

– Ах да, точно! – хлопнул себя ладонью по морщинистому лбу Годэ. – Брат мой, я же забыл истинную причину, приведшую нас в мою скромную обитель! Слева от вас, в шкафу. Емкости – чуть ниже.

Карл, повинуясь указаниям, вытащил на свет бутылку. Пробка вышла с легким хлопком, и остро пахнущая струя плеснула в подставленные кубки. Вино оказалось непривычно терпким, но на вкус весьма и весьма приятственным.

Кардинал встал с кровати, притопнул правой ногой, смешно шлепнув задником тапка.

– Ну все, я во всеоружии, брат Карл. Спускаемся в обитель истины, скрываемой до поры?

Подвал встретил новоприбывших не обязательным для подобных помещений запахом сырости и прячущейся по углам плесени, вкупе со струящейся по склизким камням ржавой водой… Нет! Здесь сразу чувствовалась рука подлинного мастера фортификации, вложившего в оборудование комнаты весь свой талант.

Внутри было удивительно сухо и опрятно. В крыше виднелись узкие колодцы, забранные мелкой деревянной решеткой и уходящие ввысь.

– Вентиляция, – пояснил кардинал, заметив удивление спутника. – Выведены на крышу. Оттуда к нам поступает свежий воздух, а наружу не доносится ни звука. Хоть ты тут еретика в масле вари.

Судя по всему, вентиляция действительно работала, справляясь даже с чадом жаровни, пышущей огнем у дальней стены.

Вообще, спуск под землю несколько изменил спокойного доселе Годэ. Глаза старика затянуло маслянистой пленкой, посверкивающей в свете трех дюжин свечей, расставленных по всему подвалу…

– А вот и наш дорогой друг! – потирая ладони, кардинал приблизился к сидящему посреди подвала мельнику. Выколачивающий зубами панический ритм толстяк восседал на стуле с высокой спинкой, вмурованном в пол. Цепь охватывала запястья и лодыжки мельника, ощутимо впившись в жирное тело.

Рядом с пленником стоял, дожидаясь указаний, тот самый корноухий арбалетчик, сменивший доспех на кожаный фартук. После кивка кардинала воин отшагнул к невысокому столику, чуть поодаль, и сдернул с него покрывало. Ничего подобного Карл, хоть и побывавший на многих допросах, не видел. Всю столешницу занимали самые разнообразнейшие инструменты, о назначении которых второй мысли и быть не могло. Вот о применение Карл тут же споткнулся. Он просто не мог придумать, что же делать минимум с двумя третями устройств. Ришар Годэ же явно знал толк в пыточном мастерстве. Будто лаская, кардинал провел по железкам кончиками пальцев. Губы его изогнула та самая кроткая улыбка, не сулившая толстяку ничего хорошего…

– Швальбе, все готово? – спросил кардинал. Арбалетчик кивнул в ответ.

– Вот и славно, вот и замечательно. А теперь, окажи любезность, покинь нас.

Корноухий, так и не сказав ни слова, вышел, аккуратно притворив за собой дверь.

Кардинал встал напротив трясущегося мельника. Надел тонкие перчатки из белой кожи. Двумя пальцами приподнял жирный подбородок, взглянув в заплаканные глаза. И сказал с нескрываемой грустью:

– Мы еще не начинали, а ты уже готов рассказать все, что знаешь?

Мельник, будучи не в силах сказать что-то членораздельное, часто-часто закивал.

– Нет, все, что знаешь, начиная от сотворения мира, рассказывать мне не надо, – покачал головой кардинал. – Нам, – Годэ посмотрел на Карла, присевшего на подходящий табурет, – с братом Карлом требуется только истина. И ничего кроме. Ты же будешь говорить только истину?

Толстяк затряс головой так часто, будто желал, чтобы она отвалилась.

– Брат Карл, ты готов записывать? Чернила и пергамент у правой стены.

– Готов, брат Ришар! – в тон кардиналу отозвался молодой священник, быстро обнаруживший искомое и усевшийся поудобнее, дабы фиксировать каждое слово, прозвучавшее здесь.

– Итак, тебя зовут Бернар?

– Истинно, святой отец! Бернар меня зовут! Бернар де Монтрезор!

– Де Монтрезор? – нахмурился кардинал. – Стало быть никакой не Жертье… Брат Карл, оторвитесь на мгновение да подайте мне вооон ту штуку, с краю. Да, с зубчиками. По-моему, любезный Бернар, ты лжешь!

– Святой отец! – возопил мельник, стараясь не глядеть на ту самую штуку с зубчиками, которую Годэ задумчиво вертел у самого носа допрашиваемого. – Ну не виноватый я, что так вышло! Семейство разорилось! А я воинскими талантами обделен оказался, вот и пришлось заниматься делом, противным сословию!

– Ладно, – с явной неохотой кардинал отложил инструмент, – поверим, что сын рыцаря мог стать зеленщиком. С трудом, конечно, но поверим. А скажи-ка мне, любезный Монтрезор, раз ты уже решился быть откровенным, зачем ты оставил Фожерен и перебрался сюда?

– Ну это… – Несмотря на прохладу, толстяк обильно потел. – Обидели меня там! Жизни не давали! Дом чуть не сожгли! Через ограду гадюк кидали! В дымоход пакость засовывали!

– Только дегтем ворота не мазали, – тихонько, чтобы никто не услышал, проворчал Карл, склонившись над пергаментом.

– А что послужило причиной столь пристрастного к тебе отношения, Бернар? Поведай нам.

– Ну это… – снова стушевался мельник. – Я им… Они мне…

– Понятно, – хлопнул ладонью себе по колену Годэ. – Можешь не продолжать. Хотя, если я предположу, что тебя, как истинного христианина, не желающего видеть, а тем более участвовать во всех мерзостях тамошней еретической секты, просто хотели выжить из Фожерена?..

Кардинал сделал многозначительную паузу.

Глаза де Монтрезора, не верящего тому, что он услышал, засветились счастьем. Бернар, захлебываясь от восторга и понимания, что ему не грозит ни калящаяся в жаровне кочерга, чей кончик приобрел уже вишневый цвет, ни один из жутких предметов, лежащих так близко…

– Вы в корень зрите, святой отец! Я же всех их на чистую воду вывести хотел! Только совсем чуточку не успел! Вы сами меня нашли! А теперь, теперь я им всем покажу, как грешить!

На радостях забывший о своем нынешнем, весьма жалком положении, де Монтрезор попытался подскочить но, удержанный цепью, звучно плюхнулся обратно.

– Не стоит спешить, любезный мой брат! – сказал Годэ. – Мы сейчас с тобой уточним все детали, подлежащие выяснению. Кто глава тамошнего змеиного клубка, кто еще замешан. А вот когда все уточним, тогда придет мой любезный капитан Швальбе да распутает все узлы. Он слишком их сильно затянул для моих старческих пальцев. А тебя, брат Карл, я попрошу оставить свое занятие и, поднявшись наверх, передать мое распоряжение готовиться к отъезду. Сегодня же. Да, скажи, чтобы Швальбе твоего лавочника привез. Того, что сделал донос. Возьмем с собой, он нам не помешает.

Молодой священник кивнул, отложил пергамент, на котором успел вывести всего несколько строк, и вышел, искренне надеясь, что он не слишком долго проблуждает по незнакомому монастырю и выберется наружу раньше, чем кардинал и мельник договорятся…

* * *

Прованс, две недели спустя

Отряд, уже проделав большую часть пути, двигался по дороге, ведущей от Марселя до Арля. Карл, невзирая на то что в земли Прованса они въехали еще несколько дней назад, не переставал дивиться красотам здешних мест. Пыльная дорога, широкая, как река, бежала мимо цветущих садов и тучных полей. Справа лазурной гладью манило Средиземное море, слева у горизонта поднимались укрытые лесом холмы.

Хотя, положа руку на сердце, и боевой отряд инквизиторов представлял собой зрелище не менее живописное, нежели окрестности. Впереди на одномастных серых тяжеловозах, сгоняя на обочину бредущих крестьян и нечастые купеческие обозы, скакала тройка савойцев во главе с корноухим Швальбе. За ними, поднимая в воздух целые облака едкой дорожной пыли, полз шестиколесный фургон. Передвижное обиталище кардинала Годэ было размером с немаленький дом и увлекалось вперед четверкой флегматичных волов. За фургоном, укутав лица платками, следовали верхом остальные савойцы. За савойцами на открытой платформе шла большая железная клетка, в которой сидел, нахохлившись, словно сыч, подсудимый Бернар. Кучером платформы с клеткой был немой Антуан. Горою возвышаясь на облучке, он хмуро поглядывал по сторонам, в каждую секунду готовый ожечь длинным бичом любого чужака, по неосторожности своей оказавшегося в опасной близости. Замыкали колонну несколько телег со скарбом, слугами и прикованным длинной цепью за ногу (чтобы не сбежал) свидетелем – лавочником.

Карл на своем многострадальном муле, сторонясь по возможности общества Годэ и его лихих инквизиторов, скакал вровень с телегами, обозревая окрестности и в который раз прокручивая в голове свой последний разговор с архиепископом.

Фон Алленштайн принял его перед самым отъездом. От Дитриха он уже знал о провале миссии, а потому обрушивать на племянника гнев не стал. Тем более что Карл, лихорадочно размышлявший всю дорогу от монастыря доминиканцев до архиепископского замка, тут же представил ему свой план.

– Широко мыслишь, вьюнош! – похвалил священника Зигфрид. – Если Бернар, доставленный в Фожерен, прямо на суде откажется от своих показаний, то Годэ, как ни крути, сядет в лужу. Придется ему не солоно хлебавши из Лангедока катить. А пока папа и его прихвостни вновь соберутся с силами и найдут еще один подходящий повод, юный Фридрих прибудет в Германию во главе сильного войска, и я со спокойной совестью смогу уйти на покой, посвятив остаток жизни рыцарским турнирам и веселым пирушк… то есть, что я говорю? В смысле, полностью отдав себя служению Господу и матери наше Святой Равноапостольной церкви… А Бернару этому так и передай. Что архиепископ Майнцский своим честным словом обещает. Если он все сделает как положено, то получит от меня доходный фьеф неподалеку от Нюрнберга, пять тысяч серебряных марок и полную защиту от любого преследования. Если захочет, то и имя ему поменяем… А чтобы оградить вас от любых неприятностей, за вами последует Дитрих со своими людьми. После того как ему пришлось уступить савойцам, капитан готов по трупам пойти, но вернуть вас обратно в целости и сохранности. Только вот нужен человечек, который бы связь между вами держал. Есть у тебя такой?

– Как не быть, дядя, – радостно кивнул Карл. – Зигмунд, мой секретарь. Он обязан мне всем, и ради того, чтобы мне угодить, радостно в петлю полезет.

– Кстати, – сказал на прощание фон Алленштайн. – Перстенек-то свой ты лучше сними и спрячь. Не по чину столь дорогая игрушка скромному приходскому кюре. Нашу с тобой родственную связь лучше пока особо никому не показывать, а ты перстенек этот, как я погляжу, денно и нощно носишь…

Карл тронул перстень на своем безымянном пальце и окинул взглядом отряд.

«Обязанный» Зигмунд, за неимением собственной конной или хотя бы ослиной тяги, трясся со слугами на телеге, и уже на подъезде к Марселю представлял собой зрелище жалкое. Даже запертый в клетку Бернар выглядел на его фоне бравым орлом. Встретившись взглядом с Карлом, Монтрезор нахмурился и чуть заметно кивнул, мол, знаю, помню. Не робей, молодой начальник, все сделаем в лучшем виде.

«Вербовка», которую Карл долго не решался начать, состоялась только позавчера в Марселе, и прошла на удивление лихо. Внимательно выслушав священника, пришедшего ближе к ночи под видом желания исповедать свидетеля, «свидетель» тут же увидел неплохой шанс и, немного поторговавшись, согласился на все.

– Этот Годэ уж точно меня в живых не оставит, – флегматично прокомментировал он свой выбор. – А фон Алленштайн, все говорят, человек слова. К тому же под его рукой целое войско. Ну что же, бог не выдаст, свинья не съест…

Солнце клонилось к живописному горизонту, и в поле зрения Карла уже понемногу вырастал город Арль, последнее место ночевки до прибытия в Фожерен. Именно в Арле, по уговору с Дитрихом, будут во время следствия ждать его весточки бравые германские рыцари, готовые сразу сорваться с места и, ворвавшись в пограничное селение, как выразился капитан, «во славу его светлости архиепископа порубать в капусту любую инквизиторско-савойскую мразь»…

Глава 3

Я клирик на службе у Бога, короля и королевы,

Я требую исповедаться и истинно верить,

Любыми средствами очистить и исцелить еретиков,

Сжечь их демонов.

Господь на моей стороне,

Он дружески приглядывает

За каждым моим движением,

Мои методы им одобрены.

Не позволите ли вы мне облегчить вашу печаль?

Позвольте мне провести с вами эту ночь,

Поверьте, все мои методы невинны и безболезненны,

Если только вы случайно не боитесь света.

«The Inquisitor», гр. Kamelot

Карл с тоской вспоминал о прохладной погоде, окружавшей его две недели назад. Глупец, он тогда ругал небо за проливаемые оттуда хляби. Да, грязно, да, мокро. Но зато хоть не жарко! И мухи со слепнями не кружатся серой тучей вокруг. О, тучи! Священник никогда не числил среди своих достоинств склонности к стихосложению, но сегодня он готов был вознести подлинную оду бесформенным защитницам, укрывавшим многострадальную землю от палящих лучей безжалостного Солнца.

Египтяне – язычники, достойные лишь геенны! Надо же, поклоняться треклятой, подлинно горькой звезде!

И пыль, пыль! Не выдержав, Карл догнал авангард савойцев, там хотя бы не приходилось осязать ее на зубах. Ветер, не несущий облегчения, тем не менее принес запах дыма. Не лесного пожара – дыма очага. Едущий рядом Швальбе шумно потянул ноздрями, почесал огрызок уха и выдал вердикт, подтверждающий мысли Карла:

– Мясо подгорает…

– Значит, близко! – отозвался священик.

– Хоть пожрем…

Как ни странно, но за долгий путь Карл не то чтобы сдружился с молчаливым капитаном, по совместительству исполняющим обязанности пыточных дел мастера, но начал с ним общаться, отличая от остальных. Тот оказался совершенно простецким человеком, не испытывающим ни малейшей радости от смежной должности.

– Тут какое дело, отец Карл. Ежели не я, то кто? Остальные-то ведь неумехи. А меня – цверги учили.

Вот на вопрос, каким образом савойец с немецким именем связался со сказочными подземными жителями, Швальбе молчал, лишь многозначительно почесывая ухо.

Запах усилился. Теперь в него вплелся «утонченный» запах навоза. Всем стало ясно, что цель близка. Не прошло и пятнадцати минут, как копыта коней ударили в мостовую Фожерена. Издалека кажущаяся прекрасно выполненной игрушкой, спрятавшейся подальше от городов. Утопающая в яблоневых садах и оливковых рощах, щедро дарующих свои плоды рачительным хозяевам. Увитая виноградными лозами, на которых висят тяжелые грозди, готовые лопнуть от сладчайшего сока, переполняющего прозрачные оболочки…

И навевающая мысли о погосте вблизи. Нет! Повсюду не топорщились из земли оплывшие холмики могил, и на окружающих деревьях не каркало воронье, справляющее поминки по очередному рабу Божьему, ушедшему в последний путь. Но что-то такое витало в окружающих воздусях. Нехорошее и странное.

Не бегали вокруг колонны вездесущие мальчишки, готовые обрушить град не обидных дразнилок на любого, подвернувшегося под их острые языки. Не шмыгали молодки, призывно виляющие перед мужчинами тугими задами. А если и мелькала где-то вдалеке фигура, очертаниями схожая с женской, то укутана была так, будто ее хозяйка решила уподобиться сарацинке. Даже собаки не брехали из-за высоких заборов. На проезжающих глядели только закрытые ставнями окна да редкие старики, молча провожающие всадников тяжелыми взглядами.

Процессия выехала на центральную площадь, не встретив ни единого человека. Карл не услышал приказа, но воины кольцом окружили обоз, не торопясь покидать седла. То ли заранее оговорено было, то ли лишь у него рука тянулась к рукояти кинжала.

Из своего фургона выглянул кардинал, подозвал кинувшегося к нему со всех ног Ансельма. Получив приказание, доминиканец коротко кивнул и отправился на поиски местного сеньора. Повинуясь движению корноухой головы, вместе с монахом двинулись два савойца, не погнушавшихся заранее взвести арбалеты.

– Во избежание, – коротко прокомментировал Швальбе и продолжил бдительно шарить глазами по окружающей местности, особое внимание уделяя закрытым окнам, выходящим на площадь. Не стронется ли с места ставня, освобождая путь тяжелой стреле, не отдернется ли плотная занавесь, выдавая скрывающегося за нею врага?

Карл вдруг осознал, что почти перестал дышать, замерев в ожидании схватки. Громко выдохнув, молодой священник прислушался. Тихо. Никто не лязгал железом и не шептал слова последнего приказа перед дракой…

– Возвращаются!

От неожиданных слов капитана Карл дернулся, но, совладав с собой, посмотрел в сторону улицы, по которой ранее уехали разведчики. Действительно, возвращались. Но уже вчетвером.

Рядом с монахом, держась за луку седла, широкими шагами двигался седой, длинный, как жердь, мужик с важным взглядом и неровно подстриженной бородой.

– Это кто такой? – склонив голову набок, внимательно рассматривал мужика кардинал.

– Местный староста, – доложил Ансельм.

– Нету у нас сеньора! – уперев руки в бока, без малейшего пиетета, заявил староста. – От Адама общиной живем, общиной же и управляемся! – Тут же, разглядев смурную физиономию сидящего в клетке Бернара, он вдруг позабыл обо всем и ринулся поближе, норовя заплевать несчастного узника. Первый плевок цели не достиг, а второй совершить не удалось.

Кончик кнута, отправленного в полет могучим возницей, пребольно ожег плечо старосты, разорвав до тела холщовый рукав.

– Что же это делается-то такое?! – заверещал староста, ловко уклонившись от бича, щелкнувшего возле самого лица. – Вы сего негодяя, хорька позорного, в клетке держите и защищаете, невинных да честных людей избивая?!

Кардинал, которому явно наскучила вся эта возня, выразительно глянул на ближайшего к старосте арбалетчика. Тут же старик оказался уткнут лицом в землю, с выкрученными под неестественным углом руками. И что-то неразборчиво заныл.

– Поднять!

Яростно вращающего выпученными глазами на испачканном лице старосту воздели и поставили обратно на ноги.

– Так, сучий ты потрох! – перешел на язык, более пристойный воину, а не служителю Церкви, Годэ. – Заткнул свою вонючую пасть и отвечай! Раз нету сеньора, кому платите налоги?

Отплевавшись от грязи, налипшей на губы и явно оказавшейся и во рту, староста промямлил, что, мол, налоги, это самое… Кому плотят? Ну как сказать, святой отец, кому плотят… Вы же сами понимаете! Вон вы гладкий какой, все науки превзошли…

– Понимаю, – кивнул Годэ, – Но еще лучше я понимаю, что такие понятия, как «орднунг и дисциплинус», определенно никому не ведомы в этой местности…

Горько вздохнув, кардинал продолжил:

– Раз сеньора нет, то все вопросы по размещению к тебе. Кто хозяин того дома? – кардинал махнул в сторону двухэтажного каменного строения, выделяющегося среди прочих кроме внушительных размеров еще свежей крышей, судя по яркости черепицы, перекрытой в этом году, и надежным глинобитным забором.

– Зять. Зять мой там хозяином, – задергался староста. – Только у него ж дети, куда ж вы его…

– А у меня кто? – кардинал обвел ладонью хмурых арбалетчиков и не менее угрюмый обоз. – И ежели мне выбирать между тем, кого оставить на эту ночь без крова над головой, то я выберу третий вариант, и лучше прикажу спалить дотла вашу сраную деревню. Вместе с тобой и твоим зятем.

Не ожидавший такого, староста сник, резко став ниже ростом. Впрочем, удивился даже Карл, непривычный к такому поведению кардинала, напоминающего нынче больше предводителя банды наемников, а не духовное лицо…

– С высоты своего опыта, мой любезный брат, могу сказать одно: недочеловеки ласковому обращению предпочитают кнут. Даже идя к женщине, тоже следует не забывать о сем орудии. А этот… – кардинал не стал продолжать, занятый раскладыванием на столе знакомой уже Карлу коллекции пыточных инструментов.

Комната на первом этаже дома нисколько не напоминала подвал доминиканского монастыря, разве что несколько уподобляясь размерами. Но Ришар Годэ, готовясь к запланированному на утро процессу, стремился не к полному внешнему сходству, а к той же эффективности.

* * *

Свежий утренний ветерок холодил лицо Карлу. Проглотив невкусный холодный завтрак, совершенно без души состряпанный одной из хозяйских дочек, выбранной кардиналом в кухарки, священник, ночевавший на сеновале, постоял на крыльце и решительно вошел в дом.

Комната, приготовленная для допросов, вдохновляла и звала на подвиги ради торжества истинной веры. Кардинал устроился в углу напротив окна, за которым просматривался двор, заполненный лошадьми и телегами. Швальбе деловито копошился у заботливо разложенных пыточных инструментов. Двое охранников столь же деловито прикручивали к грубому креслу Бернара. Тот недовольно сопел, бросая недовольные взгляды поочередно то на кардинала, то на вошедшего Карла.

Следуя указующему персту Годэ, Карл пересек комнату и занял место за небольшим столиком, на котором стоял прибор для письма – доска с чернильницей и песочницей, писчие перья и горка чистых листов пергамента. Судя по всему, всесильный папский легат окончательно закрепил за германским порученцем обязанности судебного секретаря.

Не успел Карл как следует разложиться, как в раскрывшуюся дверь влетел запущенный добрым савойским пинком первый «подозреваемый» – староста. Потирая лоб, которым он преизрядно влепился в косяк, глава сельской общины Фожерена испуганно оглянулся и принял обычную крестьянскую позу смирения – ссутулился, голову опустил, уставившись в пол, а ладони сложил лодочкой, прикрывая пах.

Вместе подозреваемый и свидетель представляли собой довольно комичное зрелище. Бернар – взъерошенный и красный, словно только что вытащенная из земли свекла, и староста, длинный и нескладный, как колодезный журавль.

– Знаешь ли ты этого человека? – с места в карьер задал первый вопрос кардинал Годэ, глядя на старосту и указывая пальцем на выпирающий из веревок живот Бернара.

– Как не знать! – с готовностью ответил деревенский предводитель, потирая ушибленный лоб. – Звать его Бернар де Монтрезор. Он из нимских Монтрезоров разорившихся! У них от всего дворянского титула осталось два акра худой земли…

«Два акра! – записывая за старостой, охнул про себя Карл. – Это же клочок, с которого не то что рыцаря в войско снарядить, даже семью не прокормишь… Да для такого «дворянина» мельница в Майнце не просто богатство, а королевская роскошь. Вот только где и как он на нее денег добыл?»

– У нас служил сторожем при гороховом поле, – тем временем продолжал староста. – А как прознал, где хранится казна нашей общины, так взломал сундук и сбежал. А денежки там хранились на случай неурожая да для того, чтобы уважаемых господ при случае принимать должным образом.

– То есть ты утверждаешь, – глухо произнес кардинал, – что этот человек вор и сбежал из Фожерена, обокрав его жителей? Швальбе! – негромко произнес инкивизитор. Савоец у него за спиной начал с веселым звоном перекладывать свои хитроумные инструменты.

Староста глянул на стол с пыточной амуницией, побледнел, сделал подряд несколько сухих вымученных глотков, так что по длинной шее вверх-вниз заходил кадык, и нехотя произнес:

– А, так вы об этом, ваше преосвященство! Ну тут дело грязное, да и сами понимаете, мне, как человеку здесь живущему, говорить о нем невместно…

При этих словах глаза у Бернара забегали, и он стал елозить по путам складками жира.

– Ага! Похоже, уже теплее! – Глаза кардинала замаслянились, а лоб начал покрываться бисеринками пота. Годэ поглядел на старосту, затем на Бернара, после чего долго, с какой-то затаенной нежностью начал рассматривать стол, вокруг которого продолжал хлопотать, мигом сосредоточившись, Швальбе.

– Да что теплее, горячее некуда, ваше преосвященство! – плаксиво отвечал староста. – Сами понимаете, вы-то приедете да уедете, а мне здесь жить…

– Ну насчет «жить» вопрос не такой уж и однозначный, – ласково сказал кардинал. – Опять же сам понимаешь, что стойких допрашиваемых не бывает. Бывают только неумелые инквизиторы. А наш Швальбе, поверь мне, хоть и не монах-доминиканец, а простой арбалетчик, в этом деле стоит троих дознавателей в сутанах. Ты и сам не заметишь, как выложишь всю подноготную… – при последнем слове голос кардинала слегка задрожал.

Староста решительно не желал убедиться в правоте слов легата на собственной шкуре. И даже на собственных ногтях. Машинально спрятав руки за спину, он вздохнул и сказал:

– Ну да ладно, что уж тут. Вам, святой отец, все выложу, как на исповеди.

Карл дрогнувшей рукой обмакнул перо в чернильницу. Кардинал в предчувствии момента истины сощурил глаза. Староста набрал в легкие воздуху и выдал на одном дыхании.

– Так и есть, ваше преосвященство! Именно этот Бернар дочку наместника Монпелье снасильничал и обрюхатил. Потому из Прованса и сбежал. А наместник свою толстуху тут же замуж выдал за какого-то знатного арагонца. Так что если он узнает, что я вам обо всем рассказал, прикажет вырвать язык, колесует и утопит в мешке…

– Да кто ее насильничал?! – завизжал привязанный Монтрезор. – Эта шалава, которую отец выслал из города от греха в загородное поместье, перелюбилась со всем Фожереном и ближайшими деревнями. Так что неизвестно, чей у нее ребенок…

– Но указала-то она на тебя! – торжествующе громыхнул староста. – И копейщики наместника не за кем-то, а за тобой пришли в Фожерен.

– Пришли! – отвечал Бернар. – Именно поэтому мне и не оставалось ничего иного, как бежать из Лангедока, и чем дальше, тем лучше!

– А казну ты зачем прихватил?

– А что мне, с пустыми карманами было бежать? С тебя не убудет. Это ведь ты и твоя родня меня наместнику сдали. Чтобы лапу наложить на последние оставшиеся у нашей семьи владения…

Староста взвился, словно осел, которому сунули под хвост раскаленный уголек, и обрушил на Бернара ушаты площадной брани. Тот достойно ответил…

Выражение лица у кардинала Годэ, молча слушавшего нарастающую перепалку меж этими двумя то ли обвиняемыми, то ли свидетелями, стало точь-в-точь как у легавой собаки, у которой вытянули из пасти заслуженную добычу.

Карл же безмолвно торжествовал. Теперь в показаниях Бернара и особой необходимости не было. Даже ребенку ясно, что ни о какой ереси речи здесь не идет, а есть обычная провинциальная свара, наподобие тех комедий, что на потеху толпе разыгрывают ярмарочные комедианты.

– Хватит! – наконец оборвал перебранку Годэ. – Мы прибыли сюда не для того, чтобы разбирать ваши деревенские страсти. Этого пока что в подвал, – он указал на старосту. – А мы пока что послушаем остальных.

Опрос десятка других свидетелей, среди которых были самые разные люди – мужчины, женщины, старики и старухи, никаких особых новостей не принес. Все они, с ужасом поглядывая на Швальбе, пусть и не слово в слово, но повторяли историю, которую рассказал староста. В общем, дело было ясным, как ключевая вода в ручьях далекого Майнца: преследуемый Бернар, виноватый в том, что ему приписывали или нет, неважно (хотя, скорее всего, был-таки виноват), вынужденный скрываться в Германии, был для обвинения в ереси здешних крестьян свидетелем скверным. А если уж совсем точно, то никаким. Мотивы его оговора были очевидны и лежали на поверхности. Трудно было представить себе тот суд, который в такой ситуации примет сторону инквизиторов…

На обед кардинал убыл в мрачном молчании, и Карл, ожидая, когда легат даст команду сворачивать дела и покидать Фожерен, в мыслях уже прикидывал, какого веса нагрудный крест он, как новоиспеченный каноник, закажет у лучшего майнцского ювелира. Выходило, что крест нужно делать в полтора фунта, не меньше…

Однако после трапезы кардинал об отъезде даже не заикнулся. Деловито прошествовал в допросную мимо Карла, захлопнул дверь перед самым носом священника, после чего приказал возвратить в родную клетку Бернара, а к нему доставить томящегося в подземелье старосту. К разговору со старостой не был допущен даже сам Швальбе, и Карл начал проявлять беспокойство. К августинке не ходи, инквизитор что-то задумал. Но что именно? Это нужно было выяснить любой ценой, до того, как Годэ не начал действовать!

Делая вид, что он томится от вынужденного безделья, Карл вышел на улицу и начал неспешно прогуливаться по двору. Ага. Окно в допросной, рядом с которым должен сидеть кардинал, осталось приподнятым на полставни… Карл, словно записной деревенский бездельник, прогулявшись вдоль стены дома, выбрал место, откуда лучше всего слышались приглушенные голоса, сел, опершись спиной на прогретую за день стену, и превратился в слух.

– Ты не понял, крестьянин, – продолжал говорить Годэ. – Мне не нужны твои деньги и твои женщины. Женщины, может быть, и заинтересуют моих людей, но, поверь, савойские наемники возьмут то, что захотят, без твоего разрешения. Речь идет о том, выйдешь ли ты отсюда целым. Заметь, я не говорю «живым». После того как над тобой потрудится Швальбе, ты будешь просто молить о смерти…

– Так что же вы на самом деле хотите, святой отец? – голос старосты звучал глухо и обреченно. – Вы уж объясните селянину неразумному, а я уж постараюсь услужить чем могу. Только пока что ничего я не понял…

– Все ты отлично понял, смерд! – голос кардинала источал чистый змеиный яд. – В Фожерене есть тайные еретики. Трое. Нет, лучше пятеро. Ты мне на них укажешь и обеспечишь еще свидетелей. Мы их осудим и очистим твое стадо от шелудивых овец. Это понятно?

– Теперь уже почти что понятно, – крякнул глава фожеренской общины. – Есть у нас тут одно семейство. Злодеи, всяко хуже любых еретиков. У моего рода, который издревле пшеницу растит, с маслобойщиками давняя вражда. Деды сказывают, что началась она с тех давних пор, еще когда римляне у деревни свой форт держали. Ихний маркитант сказал, что будет провиант закупать в деревне только из одних рук. Вот наши пращуры за тот подряд горшки и побили. До сих пор спим и видим, как друг друга со свету сжить…

– Мне ваши тяжбы до большого толедского семисвечника, – перебил старосту кардинал. – Ты сказал «почти все понятно». Что ты имел в виду?

– Дык то и имел, ваше высокопреосвященство. Непонятно мне пока что, что я буду за это дело иметь…

– Твоя целая шкура. Жизнь и безопасность твоей родне. Понятное дело, защита Церкви.

– Еще бы к этому всему деньжат подкинуть… – словно на что-то решившись, прокряхтел староста.

– Ну ты и наглец, – рассмеялся Годэ. – Впрочем, по моим наблюдениям, тот, кто служит за деньги, всегда служит на совесть. Ну и сколько же ты хочешь, мой искренно верующий друг?

– Прованские вилланы лишнего не возьмут, – с гордостью ответил прелату староста. – Достаточно, если господней милостью будет возвращено в казну то, что похитил привезенный вами мошенник.

– Ладно! – после короткой паузы произнес кардинал. – Не нам, Господи, не нам, а только для прославления имени твоего. Называй имена! Впрочем, погоди. Швальбе!!!

Кардинал проорал так, что Карл, напряженно вслушивавшийся в негромкую речь, содрогнулся всем телом.

Скрипнула входная дверь. Вероятно, корноухий арбалетчик вошел в комнату.

– Сейчас новый свидетель укажет тебе имена здешних еретиков и дома, в которых они живут, – голос кардинала звенел благородным металлом. – Завтра утром, до того как деревня проснется, возьмешь людей и всех их доставишь в подвал. И уж поверь, ты сможешь себя достойно вознаградить за сегодняшнее безделье…

– Ну так, значится, – деловито начал староста. – Главный у них – маслобойщик Гарен. Его дом, ежели отсюда считать, три… четыре… седьмой с первого левого поворота… в подручных у него старая карга Клоэ. Остальные…

Запоминая имена, а главное, расположение домов, где живут обреченные, Карл осторожно отползал от окна. Благодаря злокозненному уму старого инквизитора ситуация полностью изменилась. У Карла не было ни малейших сомнений, что Швальбе вырвет из арестованных все нужные показания, которые, будучи подкреплены другими односельчанами, приобретут законную силу и дадут возможность вынести воистину судьбоносный для всех приговор. Любой ценой их нужно предупредить еще до утра, ведь как говорится, нет человека – нет процесса…

Карл, дрожа от страха, забрался на сеновал и лежал там как мышь, дожидаясь прихода ночи.

Глава 4

Круг замыкается, как только

Седьмая появляется ведьма.

Все они сестры и все они

Не ведают страха.

Ночь окружает их как грязная

Черная пелена.

Слушая внимательно ветер,

Ты услышишь их громкое пение,

Поклоняются и славят ночь,

Объятые даром ясновидения.

Все справедливо к знаку

Потемневший Божественной славы.

Я наблюдал за ними издалека,

Я знаю, что игры их нечестивы,

Страх пробирает меня изнутри.

Тем не менее я не могу отвести

от них взгляда.

Я стал их жертвой…

«Seven Witches», гр. Seven Witches

Если днем утопающий в садах Фожерен казался сошедшим на землю раем, то ночью безмолвное обезлюдевшее селение с наглухо запертыми воротами и опущенными тяжелыми ставнями казалось Карлу преддверием преисподней. Осторожно пробираясь вдоль стен и пересекая короткими перебежками открытые места, он двигался в сторону дома, где жил Гарен-маслобойщик, на которого староста указал как на главаря фожеренских еретиков. Благо его было легко узнать по вывешенной над воротами бочке, символизирующей профессию своего хозяина.

Добравшись до места, Карл спрятался за кустарник, укрытый густой тенью от глухой стены соседнего здания, и осторожно огляделся по сторонам. Сельские жители во все времена опасаются ночных визитеров, так что, неосмотрительно постучавшись в ворота, можно было запросто вместо благодарности за предупреждение о грозящей опасности получить в голову выпущенный из пращи камень либо на собственной шкуре оценить крепость хватки и остроту зубов злой дворовой собаки.

Осторожность оказалась совсем не лишней. Не прошло и нескольких минут, как калитка в гареновых воротах тихо раскрылась и из нее, так же как и Карл, хоронясь в тени, начали выскальзывать одна, две, три… в общей сложности семь фигур, облаченных в длинные, до пят, балахоны, с кругловерхими капюшонами, укрывающими лица и головы.

Тени проскользнули в двух шагах от того куста, за которым укрывался священник, и начали бесшумно спускаться по улице, ведущей к деревенской окраине. По мере следования процессии к ней, так же неслышно выскальзывая из расположенных справа и слева домов, присоединялись новые и новые люди. Охваченный любопытством Карл, держась на безопасной дистанции, последовал за этой загадочной группой.

Дойдя до крайних домов, процессия, которая по выходу из деревни насчитывала уже не меньше тридцати, а то и сорока человек, покинула Фожерен и так же безмолвно двинулась по едва заметной тропинке в сторону седловины меж двух холмов, засаженных оливковыми деревьями.

«Вероятно, Гарен и его родня узнали о завтрашнем аресте, – подумал Карл. – И без моей подсказки решили укрыться от инквизиции. Но почему они нацепили эти нелепые балахоны? И почему не взяли с собой никаких вещей?» Желая разобраться во всем до конца, он продолжал свое преследование. Благо спрятавшаяся за тучи луна и густые заросли вдоль тропы позволяли оставаться незамеченным без особых к тому усилий.

Фожеренцы перевалили за седловину и оказались в небольшой ложбине, укрытой со всех сторон холмами. Деревьев в ложбине было совсем немного, и это были не оливки, а редкие в здешних местах раскидистые дубы. Меж дубами, среди высокой, почти по пояс, с серебристым отливом травы чернели прямоугольники каменных плит.

Это место, судя по всему, и было целью путешествия людей в балахонах. Дождавшись, когда все участники процессии втянутся в ложбину и начнут образовывать кольцо вокруг большой горизонтально лежащей плиты, изготовленной, судя по цвету, из мрамора, Карл огляделся по сторонам, подыскивая удобную позицию для наблюдения. Лучшим местом оказалась едва заметная впадина за развилкой двух не особо толстых стволов, прикрытая с одной стороны косо торчащим из земли осыпавшимся плоским камнем. При внимательном рассмотрении на камне обнаружились остатки надписи, сделанной на латыни. Карл понял, что место, в которое его привели эти странные люди, – сотни лет назад заброшенное римское кладбище…

Тем временем один из балахонщиков вышел в центр круга и встал у торца мраморной плиты. В руках он держал толстую книгу в кожаном переплете и большое каменное распятие. Внимательно оглядев присутствующих, человек сипловато заговорил:

– Братья и сестры! Не лучшее время мы выбрали для того, чтобы провести молебен. В селении окопались паписты, которые ради мирских благ и светской власти жаждут крови людей, с риском для жизни сохраняющих идеалы истинного учения, данного нам самим Христом. Но выбирать не приходится. Сегодня последнее полнолуние перед папистской пасхой, а мы давно не совершали всеобщинную исповедь, apparellamentum, без которой Всевышний не может отпустить нам грехи.

Балахонщики в кругу одобрительно загудели.

– Но и это еще не все, – тем временем продолжал предводитель. – Среди членов нашей общины есть молодые люди, достигшие возраста посвящения. И наш сегодняшний молебен мы начнем с обряда consolamentum!

«Крещение огнем и мечом!» – тут же перевел Карл, и по спине заструился холодный пот. В университете профессор, преподававший Ветхий Завет, растолковывая эту фразу, говорил, что ее с недавних пор взяли на вооружение дьяволопоклонники-сатанисты!

Предводитель церемонии положил на край могильной плиты свою книгу, рядом с ней поставил распятие и махнул рукой, призывая кого-то из окружающей безликой толпы. Тут же из круга вышли два балахонщика и опустились перед ним на колени.

– Готовы ли вы к посвящению, неофиты? – громогласно спросил предводитель.

– Готовы, Совершенный! – ответили коленопреклоненные высокими, едва не детскими голосами.

По знаку Совершенного неофиты разом откинули балахоны. Они оказались совсем молодыми людьми, лет по шестнадцать – пухлощекий курносый юноша и девушка со светлыми волнистыми волосами.

Совершенный, прикоснувшись пальцами рук к макушкам неофитов, начал распевно читать молитву. Впрочем, молитва это или, вовсе наоборот, сатанинское заклинание, Карл определить не сумел, так как язык, на котором теперь говорил предводитель общины, оказался совсем не знаком священнику.

Завершив молитву, Совершенный по очереди возложил свою книгу на голову юноше, а затем и девушке, и, накладывая поверх книги руки, усеянные перстнями, громко произносил какую-то фразу, которую вслед за ним повторял неофит, а за неофитом хором и все присутствующие. Затем Совершенный взял распятие и провел им по телу каждого сверху вниз, ото лба и до низа живота. Над толпой снова поднялся одобрительный гул.

– Наша вера не признает брачных уз, что придумали лжехристиане, – завершив первую часть церемонии, произнес, обращаясь к юноше с девушкой, Совершенный. – И теперь вы двое как полноправные члены общины имеете те же права, что и мы все. Желаете ли вы по согласию сочетаться друг с другом? Ты, сестра?

– Желаю! – с чуть испуганным дрожанием в голосе ответила девушка.

– А ты, брат?

– Желаю! – произнес юноша. Его голос тоже дрожал, но не от страха, а скорее от возбуждения.

– Так сочетайтесь!

С этими словами Совершенный властным движением рук поднял посвященных на ноги и тут же, наклонившись, взялся за нижний край и ловко стянул с девушки балахон.

В свете луны, выглянувшей из-за края облака, сверкнули ладные круглые ягодицы. Ошарашенный Карл зажмурился. Когда он открыл глаза, обнаженная девушка уже раскинулась на плаще, расстеленном на мраморе, а юноша лихорадочно разоблачался, но уже без помощи наставника.

– Братья и сестры! – зычно произнес Совершенный. – Теперь же, когда посвящение завершается, обменяйтесь Поцелуями Мира!

Стоящие в кругу люди тут же откинули капюшоны и начали обниматься, кое-где объятия тут же переросли в страстные поцелуи. Карл, находясь в деревне, не вглядывался в лица крестьян и не знал их по именам, а потому в неверном свете луны не узнавал никого из присутствующих.

Тем временем прямо у него на глазах, «всеобщая исповедь» переходила в разнузданный свальный грех. Юноша-неофит, наконец-то избавившись от балахона, взобрался на плиту, и теперь неумело целовал девушку, все больше наваливаясь на юное гибкое тело. Девушка, все более распаляясь, отвечала на поцелуи и раскрывалась… Возбужденные зрелищем «братья и сестры» от относительно скромных «поцелуев мира» начали приступать к более решительным действиям. Объятия превратились во взаимные ощупывания и оглаживания, поцелуи становились все дольше и сладострастнее, а некоторые из присутствующих начали понемногу задирать друг другу подолы…

Дортуары парижского университета отнюдь не монашеские кельи, и Карлу в бытность свою студентом доводилось участвовать в разгульных пирушках. Но то, что сейчас разворачивалось перед его глазами, было просто ужасно.

– Иоанн Предтеча, увидев Христа, сказал, – подвывал Совершенный теперь уже по-провански, так что Карл его понимал: «Я крещу вас водою, но идет Сильнейший меня, у Которого я недостоин развязать ремень обуви. Он будет крестить Вас Духом Святым и огнем»… Так пусть же огонь воспылает в ваших сердцах!

Под его монотонное вытье в колыхающейся траве сплетались и расплетались в разнообразных позах и сочетаниях рычащие, стонущие, охающие и визжащие люди. Но это были отнюдь не боги античных скульптур, а простые крестьяне – дебелые матроны с колышущимися чреслами, иссушенные старухи, замученные тяжелой сельской работой плоскогрудые тощие девицы и отвратительные в своей наготе, поросшие неровной шерстью кривоногие мужики.

Зрелище было настолько отвратным, что Карл, не в силах более терпеть сей сатанинский шабаш, сплюнув, отвел глаза. Тут же у него в поле зрения оказалась незамеченная раньше девица лет двадцати, единственная изо всех «братьев и сестер», включая извивающуюся на мраморном надгробии неофитку-юницу, кто вызывал хоть какие-то приятные чувства. Девушка была невысокой, пухлогубой и черноволосой. С плотной, но стройной и ладно сложенной фигурой и вызывающе высокой, довольно-таки большой для ее роста и телосложения грудью.

Черноволосая красавица вроде бы и участвовала в общей «исповеди», однако, как быстро заметил Карл, ужом передвигаясь через месиво потных тел, хоть и давала себя целовать и гладить, ни разу не воссоединилась ни с одним из козлирующих мужчин.

В разгар непотребного действа Совершенный, вероятно утомившись ролью стороннего наблюдателя, резко оборвал очередную «молитву» (которую, впрочем, давно уже никто из присутствующих не слушал) и, стянув с себя балахон, устремился за черноволосой девицей. Предводитель катарской секты оказался отнюдь не маслобойщиком Гареном, как предполагал Карл. Это был плюгавый мужичонка с огромной проплешиной и вывернутыми губами, за которыми виднелись редкие пеньки сгнивших зубов. Черноволосая, увидев Совершенного, остановилась, наблюдая за его на глазах растущим вожделением, а когда он приблизился к ней на два или три шага, легкой ланью сорвалась с места и помчалась прочь из ложбины, в сторону кустов, в которых таился Карл.

Совершенный ринулся было в погоню, но был коротконог и одышлив, а потому сразу отстал. Рядом с ним из травы поднялась на колени пышнотелая баба, охнула, оценив по достоинству то, что находилось у нее на уровне глаз, и в мгновение ока утопила своего духовного пастыря в колышущихся тестом, сбежавшим из квашни, телесах.

Совершенный и толстуха упали в траву, а черноволосая красавица, хохоча, продолжала бежать, пока не достигла дерева, которое служило ему укрытием. Вдруг зацепившись за что-то и охнув, она картинно растянулась на корнях, выступающих из земли.

Карл, объятый ужасом вперемешку и за то, что сейчас его могут раскрыть, и за целость упавшей девушки, тут же вскочил с належанного места и подскочил к недвижному телу. Но страхи его, точнее вторая их половина, оказались напрасны. Черноволосая удачно приземлилась на толстый ковер из мха и отделалась легким испугом. Карл взял ее за руку, пытаясь перевернуть на спину, но девушка сделала это сама. Вывернулась из его рук, приподнялась на локтях и теперь с интересом рассматривала своего то ли виновника падения, то ли спасителя.

– Ты кто? – скорее для того чтобы не усугублять собственную неловкость молчанием, шепотом спросил Карл.

– Я? Арабель… – ответила девушка с некоторым удивлением. Мол, кто здесь ее не знает? Две прекрасные полусферы покачивались в такт ее словам, и Карлу пришлось предпринять над собой неимоверное усилие, чтобы перевести взгляд от набухших возбуждением сосков на лицо собеседницы.

Луна неожиданно освободилась от кутавших ее туч, и словно яркий фонарь осветила их лица. Но, к счастью, за деревом их никто не заметил.

– А я знаю! – засмеялась, разглядев Карла, девушка. – Ты тот красавчик, который приехал с этими мерзкими святошами и привез мошенника Бернара? Так ему и нужно, негоднику, он мне обещал парчовый отрез на платье, да так и не подарил.

– Почему ты участвуешь во всем этом? – спросил Карл.

Арабель игриво хихикнула:

– Вера у нас такая. Мы с детских лет молимся по древним обычаям. Ваши попы ведь тоже учат, что Бог – это Любовь…

– Это совсем другое! – хмуро перебил ее Карл, которому все труднее давалась борьба с зовом плоти, почему он и злился. – Не путай похоть греховную и божественную любовь…

– Ну как скажешь, – быстро и чуть лукаво согласилась с ним девушка, не дав закончить фразу. – Если божественная, значит божественная. Давай я тебе хоть сейчас исповедуюсь по вашему римскому канону, а ты мне отпустишь все грехи.

Привычные слова притупили бдительность Карла, чем девушка немедленно и воспользовалась. Ее рука ловко нырнула к нему под рясу. Нащупав там то, к чему не прикасалась ни одна женщина с тех пор, как Карл был рукоположен в священники, Арабель восхищенно надула губы, словно выговаривая длинное «о-о-о!». О том, было это восхищение притворным или же настоящим, Карл уже не думал. Потеряв всяческую способность рассуждать и осмысленно действовать, он ринулся вперед, заваливая смеющуюся катарку на мягкий, словно перина, щекочущий кожу мох…

Когда нарушивший целибат священник (причем нарушивший его неоднократно и самыми что ни на есть греховными способами) пришел в себя, на старом кладбище стояла мертвая тишина. Не открывая глаз, Карл провел рукой по телу и убедился, что единственным предметом одежды, на нем оставшимся, является лишь перстень на безымянном пальце правой руки. Он сел и открыл глаза.

Свальный «молебен» давно закончился. Катары, изможденные развратом, спали, развалившись на траве, поодиночке и в обнимку, укрытые смятыми балахонами и подставившие под неверный лунный свет свои сомнительные прелести. В двух шагах от Карла, на не примеченном раньше надгробии, подстелив собственный балахон и рясу Карла, тихо посапывала, по-детски подложив ладошки под щеку, обнаженная Арабель.

«Самое время покинуть этот Содом», – подумал священник. Но добраться до рясы, при этом не разбудив девушку, не представлялось возможным…

Он тронул Арабель за плечо. Девушка улыбнулась во сне и что-то неразборчиво пробормотала. Карл потряс сильнее. Арабель открыла глаза и, увидев склонившегося над ней Карла, сладострастно потянулась к нему всем телом.

– Перестань! – оттолкнул ее Карл. – Лучше приподнимись и отдай мою рясу. Нужно идти, пока не проснулись твои «братья и сестры»…

Девушка покорно сдвинулась на край надгробной плиты, но осталась лежать, с интересом наблюдая за тем, как он облачается. Карл хотел ей сказать что-то теплое и хорошее, однако опыта таких ситуаций он не имел, а потому просто не знал, что в таких случаях следует говорить…

Короткий сон возвратил ему, хоть и отчасти, способность к трезвому рассуждению, и он вспомнил, где слышал до этого имя девушки.

– Тебе нужно сегодня же, а лучше прямо сейчас покинуть Фожерен, – сказал он, оправляя рясу и стряхивая с нее прилипшие листья и травинки. – Ты ведь Арабель, племянница маслобойщика? Вашей семье грозит большая опасность…

– Все в руках Господа, – безмятежно ответила девушка. – Мое дело работать в поле, готовить еду, любить и быть любимой. А о том, чтобы наша община не пострадала, пусть заботятся Совершенные…

– Еще раз говорю, глупая! – повторил Карл. – Передай своему дяде, что сегодня Годэ отдаст приказ взять вас под стражу. А староста будет свидетельствовать, что вы еретики (что, впрочем, подумал он про себя, как выяснилось, чистейшая правда).

– Я передам, – улыбнулась ему в ответ Арабель. – Но зачем старосте свидетельствовать против дяди? Ведь все жители Фожерена, даже сбежавший Бернар, исповедуют катарскую веру…

У Карла от неожиданности перехватило дух. Более не в состоянии сказать ни слова, он развернулся и помчался, не разбирая дороги, в сторону проклятой деревни.

Ряса, напитавшаяся водой, давила на плечи, путалась в ногах, при этом испуская головокружительный мускусный запах женского тела. Когда он, изрядно поплутав средь оливковых рощ, вышел наконец к деревенской окраине, над холмами занимался рассвет.

* * *

Карл просочился во двор, оттуда осторожно пробрался в сарай и закопался в ароматное сено. Утро вступало в права, спать оставалось от силы час, но священник, возбужденный увиденным и пережитым, никак не мог себя заставить не то что уснуть – просто закрыть глаза.

Фожерен оказался и вправду настоящим рассадником альбигойской ереси, и он, как служитель церкви, обязан был приложить все силы, чтобы ее одолеть. Но ведь на другой чаше весов – обещанное архиепископом место каноника, которое даст немалую власть и позволит ощутимо влиять на события. Однако дело тут не столько, да и не только в его, Карла, карьере. На карту поставлена судьба Германии, да и не только ее – жизни десятков и сотен тысяч ни в чем не повинных людей, которых поглотят вспыхнувшие костры инквизиции.

И был в рассуждениях Карла еще один немаловажный момент. Путающий все планы и не дающий сделать холодный и трезвый выбор. Звали его, а точнее ее – Арабель. Несколько часов, проведенных в объятии девушки, пробудили в душе Карла почти забытые уже, далеко не священнические мысли и чувства, так он и сам того не заметил, как стал упорно думать не о задаче, поставленной архиепископом, и не о судьбах Европы, а о том, как спасти девушку и увезти ее с собой в Майнц. О том, что будет дальше, он особо не беспокоился, целибат и обет безбрачия никогда не останавливали жизнелюбивых германских священников. У каждого уважающего себя епископа непременно имелась в доме «экономка», «служанка» или дальняя родственница, детей которой тот воспитывал как «племянников», на что как прихожане, так и высшие иерархи с пониманием смотрели сквозь пальцы.

Мечты о том, как он и Арабель заживут в Майнце после того, как он, Карл, блестяще справившись с порученным делом, станет каноником и купит себе большой трехэтажный дом с видом на речную излучину, были прерваны самым неожиданным и, как оказалось, страшным образом.

– Эй, священник! – заорал, широко раскрыв дверь сарая, довольным голосом Швальбе. – Выходи, закончилось наше безделье. Взяли пятерых, прямо тепленькими, когда они с шабаша возвращались.

– К-кого взяли? – делая вид, что спросонок ничего не понимает, задал вопрос Карл.

– Да альбигойцев этих! – почесывая несуществующее ухо, ответил савоец. – Староста прознал, что они ночью на блудодейство свое пошли, под утро сообщил кардиналу. Тот, не дожидаясь завтрашнего дня, тут же отправил меня с десятком ребят в засаду. Тут мы голубчиков и застали. Пятерых поймали, остальные, правда, ушли. Верткие они, как угри. Девка одна мне даже палец вот прокусила.

– Д-девка? – переспросил Карл, холодея от ужаса.

– Да еще какая! – цокнул языком Швальбе. – Черная, грудастая, кровь с молоком. Жаль, что кардинал всех пойманных на костер отправит, не успеем попользоваться…

Не дослушав до конца арбалетчика, Карл метнулся во двор, куда как раз заводили связанных пленников. Возглавляла процессию старая сморщенная карга, вылитая ведьма из майнцских сказок. Вслед за ней, со связанными за спиной руками, семенил, испуганно озираясь по сторонам, давешний Совершенный. За ним, переваливаясь с ноги на ногу, шла та самая баба, с которой он валялся в траве. Баба, в отличие от главы секты, вид имела гордый и независимый, вероятно, потому и получила больше, чем остальные, – ее глаз и скула были украшены свежими синяками. За спиной у бабы болтался еще один незнакомый мужик, судя по описанию старосты, тот самый маслобойщик Гарен. Последней в ворота арбалетчики ввели притихшую Арабель. Девушка шла устало, смотрела в землю и улыбалась какой-то виноватой, обреченной улыбкой.

Карл, опершись на стену, молча наблюдал за тем, как пленников выстраивают рядом с крыльцом, на которое через некоторое время вышел Годэ. Нельзя было сказать, что кардинал рад. Инквизитор торжествовал и не скрывал своего ликования. Внимательно оглядев пятерых несчастных, он оперся руками на ограждение и произнес:

– Ну что же, стало быть не зря Его Святейшество нас отправил именно в эту деревню. Фожерен, истинный рассадник черной проклятой ереси! И эта ересь будет вырвана с корнем, словно жало у ядовитой змеи. Выполота, как гадкий бурьян! Выжжена, как зачумленный дом!!! – голос у кардинала с каждым произнесенным словом становился все громче и торжественнее. – Швальбе! – крикнул Годэ.

– Здесь! – раздался из глубины сарая голос савойца.

– Этих пока в подвал. Отправь людей, чтобы привели всех свидетелей, через пару часов будем начинать допрос. Также нужно отправить гонцов во все ближайшие города. Пусть владетели соседних земель, а также аббаты, епископы и священники прибудут сюда назавтра, чтобы поприсутствовать на суде. Ну и, конечно, казни.

– А вы уверены, ваше высокопреосвященство, – тихо поинтересовался из-за спины своего начальника брат Ансельм, – что мы до завтра успеем закончить следствие?

– Мы его уже закончили, брат! – не соизволив и оглянуться, отвечал кардинал. – Погляди на их одеяния, это же наряды для сатанинского шабаша. Кроме того, у главаря были при себе катарская «библия» и распятие, а у женщин, вплоть до этой, – он брезгливо указал на старуху, – на теле и одеждах обнаружены следы самого что ни на есть гнусного разврата. Так что дело осталось лишь за тем, чтобы произвести все предписанные процедурой инквизиции действия и правильно оформить полученные показания. До вечера управимся. Правда, Швальбе?

– Куда уж проще! – отвечал корноухий арбалетчик, выходя из сарая. – Сперва каждого побреем по всему телу, чтобы найти сатанинские родимые пятна. Потом немножко поджарим, чтобы были сговорчивее, потом полчаса на дыбе. Ну и пощекочем немного. Моими железками. Чтобы не сильно тянули с чистосердечными признаниями…

Кардинал, плотоядно втянув воздух, пропахший страхом катаров, кивнул и скрылся в глубине дома. Арбалетчики начали загонять пленных в подвал.

Карл, объятый лихорадочным ужасом, пробрался поближе к дверям узилища и, дождавшись, когда мимо него будут проводить Арабель, тихо, чтобы слышала одна лишь девушка, произнес:

– Я спасу тебя, слышишь! Признавайся во всем, соглашайся на все, только бы избежать пыток. Завтра утром в Фожерен прискачут подчиненные мне рыцари, и мы вместе уедем в Майнц, где никто не посмеет тебя тронуть и пальцем!

Девушка, выслушав Карла, кивнула, но не очень уверенно и, стараясь не споткнуться, зашагала в черноту погреба по высоким и неровным ступенькам.

В доме началась суета. Хлопали двери, со всех сторон доносились ругань савойцев и жалобы инквизиторов. В допросную тянули старосту и членов его семьи. Несколько арбалетчиков седлали коней, чтобы исполнить поручение кардинала.

В суматохе никто не заметил, как через боковую калитку, ведя за собой Карлова мула, осторожно выбрался Зигмунд. Отойдя задами на безопасное расстояние, секретарь забрался в седло, ударил пятками покладистое животное и начал удаляться по дороге, ведущей в Арль.

Карл, посланный кардиналом в местную лавку, чтобы закупить побольше пергамента и чернил, смотрел ему в спину и тихо молился о том, чтобы его послание поскорее оказалось в руках у Дитриха.

Глава 5

Когда-то моя жизнь была проста и ясна.

Я вспоминаю…

Когда-то мое невежество было счастьем.

Сумерки вторглись,

Как поцелуй змеи,

В мой беспокойный разум…

Почему… о, мой Бог, почему

Ты оставил меня?

В моем прозрении,

За старым обличьем,

Я твое смущенное дитя.

Так помоги мне пересечь широкую реку…

Была связана клятвами

Моя душа.

Великие иллюзии сбивают с пути,

Ледяные ветры замели мое сердце.

Забери меня назад, к себе!

«Abandoned», гр. Kamelot

Карл проснулся от громкого стука в дверь. Открыв глаза и оглядевшись по сторонам, священник понял сразу две вещи. Первое – он лежит не на сене, а на относительно мягкой кровати. Второе – судя по солнцу, дело движется к полдню. Чтобы разъяснить эти наблюдения, требовалось произвести определенную умственную работу, на которую у него откровенно не было сил. Все тело болело, словно он весь предыдущий день и всю ночь проработал в поле, уши будто заложило ватой. Мысли ускользали, словно шмыгающие крысы. А тут еще этот стук, словно молотящий по макушке…

– Попозже! – Карлу казалось, что он проорал это слово во всю глотку, однако изо рта его вырвался лишь глухой и сдавленный сип. Впрочем, этого оказалось достаточно. Стук прекратился.

Карл сел и опустил ноги на пол, мучительно пытаясь припомнить, как он сюда попал. Шаря взглядом по комнате, он обнаружил рядом с кроватью стол, а на столе – кувшин. Протянул руку, взял. В глиняном сосуде плескалась какая-то жидкость. Карл принюхался. В нос ему ударил терпкий запах – вино! Священник, словно похмельный пьяница, сделал пару глубоких глотков.

Ломота, терзающая члены, помалу начала отпускать, в голове зашумело, но быстро прошло, да и вата из ушей чудодейственным образом испарилась. Прояснившись, голова заработала в полную силу, и Карл вспомнил все…

Вчерашнее дознание кардинал Годэ проводил в темпе сбора персиков при надвигающейся буре, грозящей посбивать с веток нежные фрукты. Либо последним маневрам внутри оборонительного строя, в то время когда противник уже надвигается, развернувшись в конную лаву. Едва за пойманными катарами захлопнулась дверь подвала, как во двор, словно баранов на бойню, загнали «свидетелей», на которых указал староста. Годэ занял привычное место в облюбованном кресле, Швальбе у пыточного стола, рядом с которым уже была обустроена дыба, а Карла усадили на секретарское место, и пошла писать инквизиция…

Арбалетчики по одному извлекали катаров из темницы и передавали их доминиканцам. Привычные к дознавательской процедуре монахи раздевали подследственных, и в поисках сатанинских отметин брили их начисто, от паха и до макушки, включая и подмышки с бровями. В комнату для допросов эти несчастные попадали в голом и довольно нелепом виде, где их уже ждали свидетели.

Годэ при появлении очередного еретика задавал для порядку вопрос об имени и роде занятий, после чего, откинувшись в кресле, наблюдал за происходящим, а к допросу приступал брат Ансельм. То, что производил доминиканец, собственно и допросом-то не было. Он задавал пару механических вопросов свидетелям, после чего предлагал арестанту немедленно сознаться в своих грехах. Совершенный тут же согласился на все и предложил любую посильную помощь, старуха злобно шипела и норовила доплюнуть до кардинала, а толстая баба причитала и жаловалась на жизнь.

Вне зависимости от того, что отвечал подследственный, его тут же передавали Швальбе, который при помощи двух подручных вздымал жертву на дыбе и, поигрывая в руках одной из своих заковыристых железяк, повторял заданные вопросы, ласково потыкивая подвешенное тело в самые уязвимые места. Карл, как того требовала процедура, записывал каждое слово, произнесенное обвиняемым.

До смерти перепуганные свидетели, не желая оказаться на дыбе, наперегонки обвиняли односельчан во всех смертных грехах, которые им приходили в голову, от сатанинских шабашей и пития крови невинных младенцев до рукоблудия и воровства моркови с соседского огорода.

Четвертой на допрос привели Арабель. Девушка, потеряв свои роскошные волосы и лишившись бровей, со следами грязных наемничьих пальцев по всему телу, выглядела поистине жалобно. При виде девушки Карл, опасаясь выдать свои чувства проницательному Годэ, опустил глаза и вжался в пергамент. Впрочем, девушка вела себя именно так, как просил ее Карл. Открывала рот, лишь когда ее об этом просили, сознавалась во всех деяниях, в которых просил сознаться отец Ансельм. В общем, вела себя столь покладисто, что и на дыбе ее Швальбе подержал скорее уж для порядку, не вздергивая так, чтобы вывихнулись суставы.

Первая часть процесса, определяющая степень вины подследственных, завершилась к полночи. Оставалась вторая, более важная часть – получение показаний про оставшихся на свободе соратников. Точнее, если называть вещи своими именами, не получение, а выбивание. Ибо в столь важном деле, как выявление еретических «гнезд», святая римская инквизиция никогда не опиралась на столь хлипкий фундамент, коим, по мнению всех мировых юристов, является добровольное признание и явка с повинной. Каждого из подследственных требовалось вдумчиво и беспристрастно подвергнуть пыткам, дабы он мог очистить совесть, вспомнив даже то, о чем говорил епископ Варезе с антипапой Сильвестром на ломбардской границе.

К тому времени как начали пытать Совершенного, Карл, почти не спавший предыдущую ночь, уже вовсю клевал носом, то и дело оставляя на пергаменте вместо четких строчек, нечитаемые завитушки и крючки. Даже дикие вопли катара, которому прижигали нежные части тела, не смогли вырвать из наваливающейся дремы. Заметив это, Годэ приказал одному из доминиканцев занять место секретаря, а Карла отправил спать. Швальбе, проявив неожиданную заботу, разрешил священнику воспользоваться его каморкой, мол «все равно поспать не удастся, уж больно работы много».

От воспоминаний Карла отвлек повторный стук.

– Святой отец! – осторожно, но настойчиво проговорил за дверью слуга. – Его высокопреосвященство велит вам приходить в себя и готовиться к выходу. Приглашенные собрались, через час или два суд начнется!

* * *

Никогда ранее просторный заливной луг, что располагался по правую руку от тракта, уходящего на Майнц, не видел столько народу за раз. Даже когда, годов этак тридцать назад, тут сошлись в нешуточной драке, разбирая старые межевые споры, фожеренцы с объединенными силами трех других деревень, и то меньше было. Хотя не в пример кровавее. Тогда под дерновое одеяльце ушло полторы дюжины честных христиан. Вчера же вся кровь ограничилась парой отрубленных пальцев, так и прыснувших в разные стороны от неудачного удара топором, коим неуклюжий слуга норовил вырубить потерявшуюся в дороге стойку для шатра.

Сооружение же прочих построек обошлось дешевле, ограничившись парой ссадин да полусотней заноз. Зато на траве луга, которому не суждено было в этом году быть выкошенным, меньше чем за ночь вырос целый лагерь, издали напоминающий воинский. Однако лишь издали. Шатры стояли как попало, между ними не бродили насупленные стражники, ожидающие ужина и пересменки. Лишь шныряли вездесущие слуги, так и норовящие перевести в свою собственность все, что плохо лежит, да чинно фланировали на пленэре расфуфыренные дамы и представители местного дворянства мужескаго полу, нанося дружеские и не очень визиты.

Ближе к полудню лагерь практически обезлюдел. Большая часть населения перебралась поближе к центральной части палаточного лагеря, изогнувшегося сарацинским луком. Там, в грудах опилок, белели свежеошкуренными боками примитивные сиденья, представляющие собой длинные жерди, положенные на невысокие столбики, наскоро вкопанные в утоптанную землю. В паре мест их все еще доделывали, остервенело вбивая гвозди в неподатливую сырую древесину.

Представители благородного сословия не спеша рассаживались на импровизированные сиденья, прекрасно понимая, что без них не начнут, а от того и вовсе став подобием снулых улиток. За телодвижениями дворян, поглядывая на солнце, потихоньку взбирающееся в зенит, наблюдали остальные присутствующие.

А их на новоявленном месте судилища так же набиралось предостаточно. Простолюдины из окрестных местностей оказались не менее любопытными, нежели знатные люди. Так же не сумела остаться в стороне Церковь, допустившая столь вопиющие факты среди окормляемого населения. То там, то там черными грачами мелькали фигуры священников.

Чуть поодаль от остальных сгрудились, разбившись на две группы, фожеренцы. И глядели они друг на друга со столь нескрываемой ненавистью, что, того и гляди, над их головами могли засверкать огни Святого Эльма. Мелькали сжатые кулаки и дубинки. Внимательный взгляд мог заметить и несколько длинных ножей для забоя скотины, предательски выглядывающих из-под одежды. От возможного смертоубийства деревенских оберегал в первую очередь сурово поглядывающий в ту сторону кардинал Годэ, чинно восседающий под навесом. Ну и с полдюжины савойцев, расположившихся на невидимой линии, делящей расстояние меж гневными фожеренцами точнехонько пополам.

Наконец, когда небесному светилу до точки зенита осталось совсем немного, кардинал подал знак. Гнусаво взревели начищенные трубы, а по кривоватому флагштоку поползло наверх знамя, трепещущееся на ветру. Суд начался.

Не успели трубы смирить свой нестройный рев, как на грубо сколоченную кафедру взобрался доминиканец, отец Ансельм. Именно он, а не легат Ришар Годэ юридически был председателем инквизиции. Прокашлявшись и с ухваткой опытного оратора оглядев присутствующих, он начал:

– Сегодня прекрасный день для веры, братия и сестры, сыновья и дети Равноапостольной Римской церкви! Как прекрасен для веры сей день, в который мы собрались. Скажем откровенно, братия, прекрасный день для веры, ибо мы с вами собрались здесь для того, чтобы творить Божий суд. Еще святой Августин говорил «Мир есть тело». Но что же нужно, чтобы это тело нормально существовало? Здоровье! И как же нам сохранить сие здоровье? Лишь отсекая пораженные органы и делая целительное кровопускание! Враги нашей веры и нашей Церкви – вот пораженный орган! – Ансельм картинно указал на пятерых альбигойцев. По толпе собравшихся пробежал одобрительный гул.

Карл, слушая речь доминиканца, мучительно пытался припомнить, где же он раньше мог слышать все эти тезисы, но вскоре сдался. Подобной риторикой были набиты все богословские трактаты, от папских булл и до выступлений ярмарочных проповедников. Сейчас же его мысли более всего занимало, успеет ли Дитрих со своими людьми до казни и насколько точно выполнит свои обещания позабытый в суматохе последнего дня Бернар.

– Может быть, кто-то мне возразит, что наша Церковь осуждает кровопролитие? – продолжал меж тем Ансельм, строго оглядывая ряды слушателей, словно ожидая среди них найти несогласного. – Однако, заметьте, братья, что мы, святая инквизиция, не проливаем крови еретиков. Мы лишь разыскиваем их, устанавливаем степень вины и передаем мирскому суду. Однако и мирскому суду мы не разрешаем кровопролития. Пойманные и осужденные еретики подвергаются повешению, утоплению либо очистительному сожжению, аутодафе! И в этом, братия, проявление высшей гуманности, которой никто из этих грешников не заслуживает. Но к делу! Сегодня мы передаем в руки наместника Монтелье пятерых сатанистов-катаров, чья вина подтверждается многочисленными свидетельствами добропорядочных христиан, а равно и их собственными признаниями…

Карл, уже не вслушиваясь в словоплетения инквизитора, прищурив глаза, устремил взгляд на солнце, будто бы пытаясь его задержать на месте до тех пор, пока на выгон не влетят доблестные майнцские рыцари. Однако дорога, ведущая в Арль, оставалась пустынной. Последние слова, которые произнес Ансельм, неожиданно дошли до сознания Карла.

– Первым свидетелем обвинения, уважаемый наместник, выступит вассал сеньоры де Монтелье, Бернар Монтрезорский!

«Почему же Бернар? – недоумевал Карл. – Его же вчера даже на допросы не вызывали и если уж собирались выслушать, то должны были сделать это в самом конце…»

Тем временем два арбалетчика из охраны наместника Монтелье подтащили к трибуне связанного Бернара.

– Ответствуй! – сказал Ансельм. – Признаешь ли ты обвинение в колдовстве, выдвинутое против тебя майнцским зеленщиком Густавом?

– Признаю, но только отчасти, – выпучив глаза, отвечал толстяк. – Колдовал, было дело. Но не от греховных мыслей и побуждений, но только лишь потому, что и сам был околдован еретиками и действовал под силой их чар…

– Вот как! – делано усмехнулся Ансельм. – И что же, ты сможешь назвать тех, кто напустил на тебя сии чары?

Карл понял, что все пошло совершенно не так, и в глубине души уже догадался, чье имя назовет подлый вор и растлитель. По фальшивым голосам Монтрезора и инквизитора было ясно, что перед публикой разыгрывается заранее срепетированный спектакль, однако разум Карла протестовал против столь вероломных действий, вдохновителем которых несомненно был…

– Могу! – громко произнес Монтрезор. – Околдовавшим меня еретиком был некий лжесвященник из Майнца. – Произнеся эти страшные слова, Монтрезор протянул руку (похоже, что именно для этих целей не связанную) в ту сторону, где стоял Карл.

Люди, стоящие рядом, шарахнулись в стороны. В мгновение ока вокруг Карла образовалось пустое пространство. Он ошарашенно повернулся туда, где стояло кресло Годэ. Кардинал, прищурив глаза, смотрел на него в упор, как повар смотрит на курицу, избранную для будущего бульона. Подчиняясь чуть заметному кивку головы кардинала, пятеро савойцев во главе с Швальбе подошли к Карлу и взяли его в каре.

– Однако, отец Ансельм, не кажется ли вам, что для столь тяжелого обвинения одного свидетеля недостаточно? – ханжески поинтересовался Годэ. – Ведь отец Карл был рекомендован инквизиции самим архиепископом Майнцским и выполнял обязанности секретаря на нашем процессе…

– Свидетели есть, ваше высокопреосвященство! – с готовностью ответил Ансельм. – Кто как не единомышленники являются лучшими обличителями его страшной вины. Ведь, как выяснилось, Карл принимал участие в их шабаше!

Повинуясь незаметным для публики безмолвным распоряжениям кардинала, к трибуне подтащили и поставили рядом с Бернаром лысую Арабель. Судя по тому, как тяжко девушка передвигала ноги, Годэ после допроса все же отдал ее на поругание своим верным савойцам…

– Он, – кивнула девушка, со злостью смотря на Карла. – Прибыл к нам из Майнца, как представитель тамошней катарской общины. На греховном молебне, от участия в котором я открещиваюсь в искреннем покаянии, он нарушил цели… цела… ну в общем, он надругался надо мной, и совершил блю… блудодеяние, посредством… – далее предательница в подробностях и с чувством расписала, каким именно образом «надругался над ее невинным телом» заезжий еретик. В подтверждение своих слов, она указала, где именно у него на теле имеются царапины от ногтей, которые она сделала, «пытаясь защитить свою честь». Карлу тут же бесцеремонно задрали рясу, представив взорам взревевшей публики означенные царапины.

– Ну вот, какие же еще доказательства требуются для того, чтобы удостоверить уважаемый суд в том, что именно этот человек и является истинным организатором и вдохновителем всей здешней ереси, – с фальшивой горечью произнес Ансельм. – Что же, столь неожиданно открывшиеся обстоятельства требуют дополнительного расследования. Мы не варвары и не можем отправить на костер человека, не исполнив прежде всех необходимых и обязательных процедур. Святая инквизиция просит суд подождать до завтра. Сегодня же, для того чтобы не разочаровать ожиданий собравшихся здесь добрых христиан, жаждущих торжества закона и справедливости, мы передаем в руки наместника Монтелье пятерых сознавшихся альбигойцев, колдуна Бернара де Монтрезора, Зигмунда, пособника лжесвященника Карла, а также и зеленщика Густава. Все они прошлой ночью сознались в своих прегрешениях, а потому мы, братья доминиканского ордена, смиренно просим уважаемый суд назначить им гуманное наказание. В виде повешения.

Палач и двое его подручных кинулись расправлять спутавшиеся на ветру петли. Под довольный рокот толпы к виселице поволокли обреченных. Альбигойцы при этом гордо молчали, лишь Арабель недоуменно хлопала безбровными глазами, будто ребенок, у которого отобрали только что подаренную конфету. Зато троица из «примкнувших» устроила такой вой, что почти заглушила толпу.

– Я не виноват, – словно боров под колуном бойца визжал Зигмунд. – Я же все сделал, как вы сказали, ваше высокопреосвящ… – последнее его слово оборвал кулак конвоира, но эстафету перехватил Монтрезор.

– Не хочу умирать!!! – верещал он, совершенно потеряв человеческий облик. – Карл, прости, они обещали из меня жир вытапливать, пинту за пинтой. А девке этой сказали, что именно ты их предал и в засаду привел…

Зеленщик, пребывавший в ступоре с того самого дня, когда его доставили в Майнц люди Швальбе, цеплял носками сапог истоптанную грязную землю и выл побитым псом.

Что происходило дальше, Карлу увидеть не довелось. Трудно рассматривать подробности, когда тебя роняют лицом в пыль и крутят руки…

Глава 6

Они должны заботиться о том, чтобы процесс был разобран и был передан им, первоначальным судьям, для окончательного приговора. Они должны также заботиться о скорейшем возвращении на места своей обычной деятельности, чтобы уныние, неприятности, заботы и расходы не отразились вредно на их здоровье. Ведь это все вредит церкви, еретики начинают чувствовать себя сильнее, а судьи не найдут должного почитания и уважения и не будут вызывать страха при своем появлении. Когда другие еретики видят, что судьи утомлены долгой работой при римской курии, они поднимают голову, начинают презирать судей, становятся злостными и дерзновеннее сеют свою ересь.

Яков Шпренгер и Генрих Инститорис, «Молот ведьм»

Глухо лязгнула задвижка. На полсекунды мелькнула рожа тюремщика, демонстрирующего бдительность. Загремели засовы, но тяжеленная дубовая дверь, для крепости усиленная крест-накрест приклепанными полосами железа, отворяться не спешила.

– Святой отец…

– Хватит! Я не так уж стар, чтобы не справиться со связанным мальчишкой!

– Свя…

– Швальбе, заткнись!

Наконец, дверь распахнулась, пропуская в камеру кардинала Годэ. В освещенном коптящим факелом коридоре маячила раздосадованная физиономия капитана.

Годэ не стал подходить к нарам, на которых полусидел Карл. Кардинал облокотился на стену, не беспокоясь о чистоте облачения. Впрочем, священник был одет в неприметную рясу с чужого плеча, выделяющуюся на фоне любой другой разве что излишней потрепанностью. Годэ скрестил руки на груди, внимательно изучая по-прежнему молчащего Карла. Короткие рукава обнажили крупные кисти, с по-старчески выделяющимися узловатыми венами. И двумя перстнями. Один, издалека схожий с изящной копией Кольца Рыбака, был интересен, но привлекал внимания меньше. А вот второй…

Четыре миниатюрных узких темных камня, будто лучи, исходящие от округлого камня посредине. Серебряная оправа… Карл носил очень похожий! Нет, не полностью такой же, но определенно вышедший из рук одного мастера!

Свои! Неужели?! Вот это совпадение!

Карл невольно заерзал, пытаясь принять более удобное положение:

– А…

– Не беспокойся, мой нелюбезный брат! – кардинал перехватил взгляд, брошенный на дверь. – Швальбе послушный цепной пес. И беспрекословно выполняет любой приказ. И отвык удивляться чему-либо. Он не услышит ни слова, прозвучавшего здесь.

Карл молчал, пытаясь сообразить, что же ему делать дальше…

– Молчишь? – Годэ улыбался. – А зря. Молчуны раскалываются быстрее, чем те, кто сыплет проклятиями с самого начала. Начнем с самого простого, откуда ты такой… – кардинал смерил презрительным взглядом избитого и грязного парня, – некрасивый?

– Из какого офиса тебя прислали, гнида? – Карл задал вопрос в лоб. – Париж? Берлин? Ведь по всему видно, что ты из Европы?

– Из Европы, да не совсем… – ехидно бросил Годэ, пропустивший мимо ушей оскорбление. Или решивший припомнить его позже.

– А, значит из славян! – приподнялся Карл. – Русский? Хотя нет, скорее всего поляк.

– Какое это имеет значение, Карл? Ни в нашей, ни в вашей корпорациях национальность никогда не имела значения. Из ваших слов несложно сделать простой вывод, – вслух начал рассуждать Годэ, – скорее всего, вы являетесь агентом «Хронос-2» совсем недавно. И вы не кадровый разведчик. Скорее всего, вы родом из этой эпохи и вас завербовал более опытный агент. Да, ваши любят использовать для полевых заданий людей из числа местных… – задумавшийся кардинал начал потихоньку прокручивать перстень. Карл мимолетно коснулся своего. Тут же дернуло болью в сломанном пальце.

Годэ заметил. Прищурился:

– По-хорошему, стоит снять с тебя эту игрушку. Но, думаю, если ее оставить, то будет еще веселее. Для того, чтобы ее активировать, необходимо с силой надавить на перстень в определенных точках. Легко сказать, но сложно сделать, когда все пальцы побывали в крепких объятиях жома[1]. Впрочем, как посмотрю, снимется она лишь топором. А проливать кровь без суда, особенно благородному… Ты же не простой рядовой?

– Оперативный агент парижского офиса, – не стал запираться Карл.

– Оля-ля! – лицо кардинала прямо-таки озарилось. – Я угадал, ты из местных! Тебя отправили выполнять задание в родной исторической и языковой для тебя среде, да? Ну что же, я был лучшего мнения об этом вашем начальстве, отправлять для коррекции такого мальчишку. Наверняка даже не удосужились объяснить суть твоего задания? Просто сказали – убей такого-то или помешай вот этому…

Карла передернуло. Мнимый кардинал был прав. Шесть лет назад Карла завербовали агенты «Хроноса», и с тех пор он выполнял для них различные поручения, о конечных целях которых он никогда не задумывался. Как-то в голову не приходило задавать подобные вопросы. Он был опьянен невероятными возможностями новых друзей из корпорации «Хронос», в первое время считая их кем-то наподобие ангелов. В том, что это обычные люди, чей технический прогресс позволил путешествовать во времени, он убедился во время своей стажировки в Париже. Но в том Париже был не 1202-й, а 2012 год. По окончании стажировки Карл вернулся в родной тринадцатый век и получал указания через своего вербовщика, дядю Зигфрида фон Алленштайна. И о том, что Годэ может быть агентом конкурирующей корпорации, Зигфрид племянника не предупредил.

От Годэ волнение парня не укрылось.

– Да, малыш, да! Я ненавижу тебя и всех подобных тебе! Вы надоедливые крысы, разносящие на своих хвостах заразу разложения! Вы постоянно ставите нам палки в колеса, даже не понимая, для чего вы это делаете! Вы думаете, что благодаря вам в Аушвице не сгорел миллион! Но они горели ради благой цели! Благодаря им спасли бы миллиарды!

Карл, наконец-то справившийся с потрясением от неожиданного поворота, делано хмыкнул. В страстной речи кардинала он не понял и половины. Но самое главное, как ему показалось, вычленить сумел:

– Навешали вам, значит, по всем фронтам?

Кардинал буквально взревел:

– Мелкий мальчишка! Я обещаю, нет, я клянусь могилами своих предков, что твоя смерть будет долгой! Надеешься на архиепископа?! Зря! Ты не нужен этому напыщенному ублюдку!

– Вы, Годэ, можете думать все, что вам угодно, – пожал плечами Карл. Прежний, мягко улыбающийся кардинал страшил гораздо больше нынешнего бесноватого психопата, брызгающего слюной. – Вот только, заруби себе на носу, всех не сожжете! Мы с вами всего лишь пешки, а значение имеют лишь Короли и Ферзи. Историю всегда можно переиграть.

Неожиданно лицо кардинала разгладилось. Он улыбнулся разошедшемуся Карлу:

– Время покажет, кого выберет Время.

Хлопнула дверь. Застучали засовы. Карл откинулся назад, облокотившись о холодную стену каменного мешка…

Где-то рядом шуршали крысы. Или мыши? По звуку не разобрать. Понятно, что кто-то мохнатый и с лысым хвостом. Но вот кто именно…

Впрочем, шуршащие не приближались, предпочитая заниматься своими загадочными делами, не пытаясь отгрызть кусок человечинки. И то хлеб. Кстати, о хлебе… Пожевать бы. А то как все началось, было не до этого. Да и потом про пленника предпочли забыть. Эх, круассан бы сейчас, с джемом, да под глоток ванильного капучино… И залпом сто граммов коньяка из пузатой рюмки… Против воли губы сами собой блямкнули. Тьфу, пропасть! Ты еще, агент, слюну по подбородку пусти. Может, местные за юродивого примут да побрезгуют руки марать?

Мечты-мечты. Ты же нынче колдуном объявлен, и плевать окружающим, что колдовство – сплошные суеверия и противоречие материализму. Дремучий тут народ! Одно слово – феодализм!

Карл поймал себя на том, что мысли у него пошли совершенно несообразные эпохе. Тут-то и слов таких не знают. «Материализм», «феодализм»… Видно, прав был профессор Термен, утверждавший, что рано или поздно, а при нервических потрясениях скорее рано, наведенная его хитрым аппаратом «шелуха личины» сползет, приоткрыв истинную личность. Эх, Льюис, правы вы оказались, ох и правы!

Пленник пошевелил руками, закованными в ржавые кандалы. Цепь зазвенела. Как там, на лекции по действиям танков писали? «К главным недостаткам мелкозвенчатой гусеницы следует отнести неудобность извлечения фрагментов противника из межтракового пространства». И какая сволочь не вовремя подсунула? Лучше бы про эту кровавую собаку Годэ лишнего материала накопали…

Поспать бы. Все равно делать нечего. В толковой камере хоть гулять можно, а тут – как раб на галере. Послышались шаги. К сараю приближалось несколько человек. Навскидку – семь-восемь. Ну все. Началось… Карл коснулся перстня, глубоко врезавшегося в распухший палец. Взять и уйти. Очнуться среди своих. Вдохнуть чистого воздуха, не отравленного отсутствием канализации… Нет, брат, отставить панику! Уйдешь, и вся операция коту под хвост! А тебе ведь высокое доверие оказали. Соответствуй. На всякий случай, чтобы точно уж удержаться от соблазна, Карл убрал руку от «перебросчика».

Жутко заскрипев, отворилась дверь. Внутрь, старательно целясь в него из арбалетов, вошли, встав у двери, два стрелка. Следом шагнул кряжистый воин с горящим факелом. Карлу захотелось мучительно застонать, чтобы прогнать назойливые воспоминания о теплой рукояти новенькой «беретты», которую так и не довелось пристрелять в тире офиса корпорации.

Факелоносец старательно исходил весь сарай. Даже наверх поднялся, поскрипев на лестнице сапогами. Так никого и не обнаружив, подошел поближе. Кинул мешок, приказав надеть. Кое-как, стараясь не тревожить пальцы, тут же начавшие ныть, Карл натянул грязную тряпку на лицо.

Воин подтянул завязки. Но не сильно, так, чтобы мешок с головы не свалился. Сквозь достаточно-таки тонкую ткань в полумраке видно было плохо, но ведь в уши чопики никто не забивал. После очередного крика в сарай вошли еще несколько человек. Тут же к горлу прижался клинок. Карл, и до того особо не ворочающийся, замер. Дернешься ненароком, и тогда точно все.

Наконец, посетители, среди которых Карл узнал всех, как ни старались монахи со старостой маскироваться, прекратили ломать комедию. Его, подхватив под руки, подняли. Под ногами пару раз бухнул молоток, расклепывающий цепь. Зато резко дернули руки, заставив вытянуть перед собой. На запястьях схлопнулись кандалы, соединенные между собой, наверное, разнообразия ради, не цепью, а единым, достаточно длинным жестким звеном. Карл начал понемногу паниковать – массивные браслеты блокировали доступ к перстню.

Улица встретила свежим воздухом, легко проникающим под мешковину. Идти приходилось осторожно, стараясь не зацепиться за неровности дороги. Растянешься посреди мостовой, еще напинают. Нет, лучше идти, опираясь на руки стражников.

Вскоре Карл понял, что допустил большую ошибку, не попытавшись активировать перстень раньше. Ко всем неприятностям добавилась еще и толпа, забрасывающая процессию камнями, пополам со всякой гнилью. Да еще этот мешок на голове, не дающий возможности заранее увидеть летящий в голову булыжник…

Как ни странно, но, судя по ругани, большая часть «подарков» доставалась эскорту. По крайней мере, в самого Карла попали от силы раз пять. А взрывов возмущения от стражников он, даже примерно, насчитал пару десятков. Злобные вопли то накатывали так близко, что казалось, орут прямо в уши, то, подобно волне, убирались подальше…

Их путешествие кончилось неожиданно. Процессия резко остановилась. Карла, по инерции клюнувшего впереди идущего стражника, снова подхватили и потащили куда-то наверх. Карл почувствовал, что прижат спиной к чему-то твердому. Его дернули за руки, вывернув вверх до боли в связках. Затем содрали мешок, не удосужившись развязать. Перед лицом мелькали кожаные спины стражников, опутывающих его веревками. Под ногами у них отчаянно хрустели целые охапки хвороста. Карл поспешно перевел взгляд.

За редкой цепочкой стражников бесновалась толпа. К счастью, уже обходящаяся без метания всяких непотребств. То ли снаряды кончились, то ли боятся зашибить раньше времени.

Сбоку, на кривоватом помосте, со старающегося завернуться в трубочку пергамента что-то читает Ансельм. Звуков не слышно – глушат люди. А по губам не разобрать, что он там читает. Монах окончил, торжествующим жестом вздернул свиток повыше. Толпа заорала вовсе уж яростно. Стало тоскливо, мучительно закололо в боку…

Тут же ближайший к столбу монах рухнул на колени, ударил кремнем по огниву. Раз, другой. Из переплетения веток поползла струйка дыма, вторая, третья. Оглушительно заколотилось сердце. Карл изо всех сил попытался дотянуться до перстня. Не вышло. Он обмяк, будто израсходовав в попытке весь остаток жизненных сил. Неожиданно пришло спокойствие. Полное и отрешенное. Есть время жить, а есть время умирать. Сейчас пришло последнее. Немного грызла совесть, но и она отступала от запаха гари. Что же, смотрите, сволочи, как умирают коммунары!

– Это еще не конец. Слышишь, Годэ, или как там тебя? Слышишь?! Это только начало!..

Карл бросил последний взгляд поверх окружающих. И не поверил сам себе. К столбу, рыча совсем не хуже бесноватых горожан, ломился отряд майнцских рыцарей, безжалостно прорубаясь сквозь начавшую разбегаться толпу. В командире, орудующем здоровенной алебардой, буквально расшвыривающей незадачливых зрителей, Карл с удивлением опознал знакомый расплющенный нос капитана Дитриха. Но горожан было слишком много, и спасатели, потеряв первоначальную скорость, начали вязнуть в неповоротливом людском тесте. И к тому же на пути у рыцарей фон Алленштайна начали выстраиваться городские стражники, за их спинами заскрипели арбалетами савойцы Ришара Годэ…

Бой обещал быть долгим. И у Карла не было сомнений, что до финала он если и доживет, то будет чувствовать себя точной копией Жанны д’Арк…

Понял это и Дитрих. В неповоротливом рубаке мало кто мог угадать не только талант воина, но и разум полководца. Капитан прибавил ходу, круша противников направо и налево. Но он не успевал, отчаянно не успевал…

Карл уже ничего не видел, потому что пришлось закрыть глаза. С неприятным похрустыванием начали обугливаться ресницы. Стало трудно дышать. Каждый глоточек воздуха кошачьими лапами драл гортань…

Пронесся маленький вихрь. Тут же над головой увесисто бумкнуло, сотрясая все сооружение. Марево вдруг отринуло от лица. Карл, почувствовавший, что руки свободны, открыл тут же заслезившиеся глаза. Точно в середине столба торчала алебарда Дитриха, а сам капитан, оказавшийся чуть ли не у самого подножия, рубится на мечах сразу с тремя стражниками.

Дрожащими руками Карл все же нащупал камни, морщась и подвывая от боли в обожженных пальцах, сдавил в нужной комбинации…

Куда пропал колдун, из-за которого столь много почтенных горожан пало от рук презренных швабов, так никто и не узнал. Кроме, конечно же, кардинала Ришара Годэ. Но он предпочитал о своем знании не распространяться…

Эпилог

Я теперь другой,

Они изменили меня,

Но я все еще считаю,

Что людей слишком много.

Я не могу их вынести,

Они терзают меня

своими остротами.

Нет большего зла,

Чем биение их сердец.

Я не могу,

Не могу это вынести.

Стойте!

Прекратите биться!

Смирно! Мертвое сердце

В груди – не потеря!

Не двигаться!

Стойте!

«Halt», гр. Rammstein

«Тревога! Возгорание в блоке D! Тревога! Возгорание в блоке D!..»

Бесцветный механический голос резал уши.

Все, кто в этот момент находился в соседствующей с блоком D лаборатории, бросились к огнетушителям и пожарным гидрантам. Каждый лаборант четко знал свои обязанности в случае возгорания в блоке хрономашины. Одним надлежало охлаждать водой из гидрантов огромные механические запоры, другие проверяли электронику и показания датчиков.

– Температура в помещении всего 122 градуса![2]

– Источник возгорания… движется?

– Да что, мать вашу, там происходит? – начальник безопасности Медекис, словно тайфун, пробился сквозь толпу лаборантов и приник лицом к маленькому иллюминатору на двери, ведущей в блок D. – Ни черта не видно, все в дыму. Открывайте!

– Но, сэр… – испуганно пискнул стоявший рядом с начальником безопасности паренек по фамилии, если верить бейджу, Паташек. Паренек держал огнетушитель на манер винтовки, направив шланг с распылителем в потолок. – Там же возгорание…

– Я сказал: открыть! Что, твою мать, здесь непонятного?

Паташек аккуратно поставил огнетушитель на пол и, предусмотрительно накинув свой халат на рулевое кольцо дверного замка, открыл дверь. В лица лаборантов пахнуло горячим сухим воздухом.

– Что за…

Медекис растерянно уставился в центр зала, на раскинувшегося рядом с хрономашиной человека. Одежда нежданного гостя дымилась и тлела, все тело покрывали следы сильных ожогов. Обожженный пытался ползти, гребя по полу руками и ногами. К тому же пальцы на руках были явно переломаны.

Заметив людей в дверном проеме, обожженный медленно повернул к ним голову и просипел:

– … по… помогите…

Лаборанты бросились на помощь раненому, кто-то уже принес аптечку. Медекис, как человек опытный, тут же набрал на коммутаторе номер медблока и отдал распоряжения готовиться к приему и размещению раненого. Повесив трубку на рычаг, начальник безопасности вновь растолкал лаборантов и склонился над лицом обожженного:

– Назовите себя! Агент, вы меня слышите?

Раненый из последних сил старался не потерять сознания, но безуспешно. Закатив глаза, он отключился.

– Агент! Проклятье! – Медекис поочередно указал пальцем на самых крепких сотрудников лаборатории. – Так, вы трое, хватайте нашего гостя за руки за ноги и пулей несите в медблок, его там уже ждут. А, Хосе, вот и ты!

В помещении стало еще тесней, когда в нем появились заместитель начальника безопасности Хосе Мешадо и трое его подчиненных. Угрюмые сотрудники отдела безопасности выглядели непринужденно, но руки держали поближе к поясным кобурам.

– Шеф, – поприветствовал Хосе своего начальника, – вызывали?

– Да! У нас тут внештатная ситуация, и одному мне не справиться. От этих халатов больше вреда, чем пользы. Очисти помещение от посторонних и приставь к хрономашине пару своих людей. На тот случай, если к нам еще пожалуют незваные гости.

– Будет сделано.

– И еще отправь пару бойцов в медблок, чтобы они приглядели за этим барбекю на палочке. У меня к нему есть вопросы. Много вопросов. И мне не хотелось бы искать его по всей базе, если, придя в сознание, он вдруг решит прогуляться.

– Без проблем.

Пока Хосе отдавал распоряжения, Медекис отправился к лифту, ведущему на самые нижние уровни. Ему предстояло отчитаться перед начальством, что ситуация взята под его строгий контроль.

– Твою же мать! – выругался начальник безопасности еще раз, вымещая свое раздражение на кнопке лифта. – А ведь день так хорошо начинался…

* * *

– Карл, давайте еще раз пройдемся по вашему докладу. Значит, вы утверждаете, что миссия была провалена по вине агента конкурирующей корпорации?

– Да.

– Агент представлялся как Ришар Годэ?

– Да! Сколько можно повторять! – Карл поморщился, ожоги под повязками отозвались болью на резкое движение. Медекис задавал свои вопросы уже второй час, гоняя Карла по тексту его же отчета о проваленной операции. Карл пришел в себя лишь на третий день после того, как ему удалось активировать прыжок-перстень и вернуться на базу «Хроноса». И тут же над ним стал виться, словно гриф-падальщик, начальник службы безопасности. Похоже, Медекису дали указание выжать как можно больше информации из опального агента и выяснить, не переметнулся ли он на сторону противника. Медекис расстарался, пустив в ход гипноз, полиграф и все техники допроса. Только сыворотку правды не вколол, боясь, что сердце допрашиваемого, еще не до конца оправившегося от ранений, может не выдержать.

– Повторять мы будем до тех пор, пока я или поверю тебе на все сто процентов, или поймаю тебя на лжи. А задницей чувствую, что ты явно что-то мне недоговариваешь.

Карл устало откинулся на подушку. Медекис устраивал свои марафонские забеги по воспоминаниям пациента прямо в палате медблока. Врачи пытались было противостоять, но Медекис лишь махнул рукой, и его верный помощник Мешадо буквально силой вытолкал медиков из помещения.

– Можете чувствовать своей филейной частью что угодно. Я рассказал все как есть.

– Посмотрим-посмотрим. – Начальник безопасности закрыл толстую папку с копией показаний Карла и поднялся. На выходе из палаты он оглянулся и пристально посмотрел на собеседника. – На сегодня достаточно. Но я еще вернусь.

Плотно закрыв за собой дверь, Медекис поманил к себе пальцем насупившегося медика.

– Приятель, не стоит обижаться. Вы делаете свою работу, а мы свою. – Видя, что его слова не вернули сотрудника медблока в позитивное русло, Медекис наклонился и практически прошептал ему на ухо: – Вы же не обрадовались бы, если этот парень оказался самозванцем или того хуже – перебежчиком? При таком раскладе он вполне мог засадить вам в глаз скальпель или шприц с иглой. А, приятель? Хотел бы ты, при таком раскладе, чтобы рядом с тобой в этот момент оказался я или мой заместитель Хосе?

Врач, побледневший под стать своему халату, судорожно закивал.

– Вот так-то, приятель. – Медекис добродушно похлопал медика по спине. – Хосе, глаз с пациента не спускай.

Закончив обход, начальник безопасности вновь отправился на нижний уровень базы. Необходимо было доложить о результатах допроса, а после можно было завалиться на боковую. Проспать дюжину часов кряду – вот что сейчас было пределом мечтаний для усталого блюстителя порядка Медекиса.

Спустившись на нужный этаж, Медекису пришлось пройти три уровня досмотра, прежде чем он смог попасть в кабинет начальства. Обстановка там, как и во всех помещениях на базе корпорации, была спартанская. Минимум мебели, сейфы и ящики с документами, никаких абстрактных картин на стенах и прочей модной офисной чуши. В этих кабинетах не делали деньги, здесь творили историю. В прямом смысле этого слова.

– А, Медекис! – мужчина средних лет, занимавший кресло напротив входа, приветственно махнул рукой. – Проходите, я вас ждал, – дождавшись, когда посетитель усядется на единственный стул в центре кабинета, мужчина спросил: – Ну, как там наш подопечный?

– От своих первоначальных показаний не отказался. Поймать его на обмане я не смог. – Медекис, бравый начальник безопасности, почему-то избегал смотреть в глаза собеседнику.

– Значит, все, что он рассказал, – правда?

– Возможно. Но еще остается вариант, что я просто не смог расколоть этот крепкий орешек.

– Вот как? – хозяин кабинета взял лежащие перед ним на столе бумаги и принялся просматривать их с задумчивым видом. Пауза затягивалась, и Медекис начал чувствовать капли пота, выступающие у него на лбу и висках. Мужчина напротив заставлял его сильно нервничать.

– Хорошо! – хозяин кабинета наконец-то нарушил молчание и протянул бумаги начальнику безопасности. – Мы решили проверить Карла на деле. Вот документы, передайте их ему при следующем визите. Его следующее задание поможет узнать нам, на чьей стороне он выступает.

– Но… не проще ли дождаться, когда он будет физически готов к использованию пентатола натрия? – возразил Медекис.

– Думаю, вам не хуже меня известно, что даже под действием медицинских препараторов можно солгать. Гораздо надежнее проверить человека на деле. Вот пусть Карл и докажет, что в провале его предыдущей миссии виноват агент Ришар Годэ, а не он сам. История пошла по неприятному для нас пути. В 1209 году под неофициальным патронатом короля Франции началась война, вошедшая в историю как Альбигойский крестовый поход. Этот «поход» продолжался несколько десятилетий и, по нашим данных, унес более двадцати миллионов жизней. И все эти жизни на нашей совести, – видя сомнение на лице начальника безопасности, мужчина добавил стальных интонаций в свой голос: – Вы что-то хотите добавить?

– Н-нет, – Медекис протянул руку и забрал бумаги. – Разрешите идти?

– Ступайте, – кивнул хозяин кабинета. Дождавшись, когда начальник безопасности закроет за собой дверь, мужчина подошел к висевшему на стене коммутатору. Аппарат отличался от тех, что располагались на верхних этажах базы корпорации «Хронос». На нем не было цифр для набора номера. Лишь одна крохотная красная лампочка, индикатор соединения. Сняв трубку и дождавшись момента, когда огонек индикатора вспыхнет красным, мужчина произнес: – Профессор, ваше поручение выполнено. В скором времени Карл отправится на охоту.

Часть вторая

Охота на зверя

Я бегу прочь сквозь туман нового дня,

Я пришел из тумана наступившего дня.

Я охочусь и таким образом существую,

Собираю урожай в виде мертвых ягнят.

Я бегу прочь сквозь туман нового дня,

Я пришел из тумана наступившего дня.

Мы подстраиваем пульс под ритм Земли,

Наша стая рыскает по земле, пока ты спишь.

Меняю свой облик и держу нос по ветру,

Меняю свой облик и забываю, кем я был.

Теперь я быстрее, а чувства острее,

Ответный подарок Земли на смысл жизни.

Луна в звездном свете такая яркая,

Этой ночью воздух холодный, словно сталь.

Мы слышим вой ветра и меняем свой облик,

В твоих глазах страх, ты понял, но слишком

поздно.

Я чувствую, что возвращаюсь

В прошлое, в лучшие времена,

Шерсть у меня на холке встает дыбом.

Естественность – путь к сохранению жизни.

Так поищи волка внутри себя!

«Of Wolf And Man», гр. Metallica

Пролог

Первое воскресенье 1765 года от р. Х.

Служение начиналось обыденно, только в руках священников, восходящих на кафедру, были не молитвенники, а свитки, высочайшее послание от епископа, подлежащее оглашению по всем приходам. Настало время молебна в связи с превеликим бедствием, постигшим землю Жеводана, где безнаказанно свирепствует кровожадный Зверь…

Кюре приходилось упрощать текст послания для крестьянской паствы.

– Жизнь ваша полна страданий и лишений, причиною которых стала затянувшаяся война, обездолившая земли Французского королевства! Повальный мор скота, буйство стихии – бури, проливные дожди, заморозки не по сезону и град – повлекли за собой небывалые опустошения и лишения крестьян хлеба насущного. Злосчастье зримое, близкое сердцу каждого прихожанина, кое низверглось на бедную животворящую землю, словно беспощадная кара небесная.

Лютый Зверь, в здешних краях доселе не виданный, обрушился на нас, точно злой рок, Бог весть откуда. И всюду, где бы он ни возникал, остаются кровавые следы – свидетельства чудовищных злодеяний. Ужас и горе отныне поселились в каждом доме. Угодья опустели. Даже истинные храбрецы, отродясь не ведавшие страха, трепещут при виде жуткого зверя и не смеют выйти безоружными из дома.

Думаете, удастся вам отсидеться? Нет! За каждым придет, и никто не знает, когда настанет его черед. Одолеть его трудно еще и потому, что помимо недюжинной силы он наделен редкостной хитростью и коварством и нападает всегда нежданно-негаданно. Он невероятно проворен и вездесущ – его можно видеть в одно и то же время в разных местах. Жертвами его становятся в основном дети, женщины и немощные старухи – словом, беззащитные создания.

Верою полны ваши сердца, я знаю, но веры той недостаточно. Господь взывает к вам. Воспряньте в вере Христовой, люд Жеводанский! Очистите душу свою – и Зверь изыдет прочь!

Глава 1

Цыганское сердце не знает преград,

Везде, где б я ни был, мой кров

Тянет, как волка к луне, пленительный зов.

И женщины нет, что могла б удержать,

Свобода – единственный друг,

За поворотом Судьба мне привиделась вдруг.

Преследую солнце, однажды его

Схвачу я на крае земли.

Огни городов промелькнут и растают вдали.

Отмечу на карте еще один пункт.

И с чего мне грустить, дело в том, что пока

Предо мною дорога, то повсюду мой дом.

Из прошлого голос звенит на ветру,

В грядущем еще не предстал

Пункт назначенья, но знаю, что я буду там.

И сколько бы ни было пройдено миль,

Знает каждая, как меня звать.

И мне никогда не осесть и покорным не стать.

«Wolf To The Moon», гр. Rainbow

1767 год от р. Х.

Городом Мельзье, построенным на берегу небольшой, но бурной речушки Трюйер, всецело владели два состояния: старость и серость. Старостью он был обязан Альфонсо Второму, что построил здесь первые укрепления еще во времена крестоносцев. Серость же поселения диктовалась окружающими его горами. Все хоть сколько-то выдающиеся здания города были выстроены из добываемого в карьере неподалеку серого гранита: стены и башни, здание ратуши и колокольня церкви, дома и хозяйственные постройки. Кое-где яркими пятнами выделялись красные черепичные крыши, но и они были всего лишь наследниками уже забытого здесь благополучия, давно поседевшими от времени и вечных в этом краю туманов.

Ришар Годэ въехал в город поздним вечером, перед самой темнотой, всего на несколько минут опередив ливень, вскоре перешедший в грозу, а потом и в настоящую бурю. Годэ возблагодарил Бога, что успел оказаться под защитой городских стен до того, как ненастье окончательно разгулялось. Дома не спасали путника от косого ледяного дождя, но хотя бы защищали его от резких порывов ветра. Даже местные жители, явно более привычные к жеводанской погоде, спешили как можно скорее оказаться под крышей. В одночасье улицы опустели. Не найдя у кого спросить дорогу, Годэ просто направил коня вперед, ожидая, пока улица приведет его на центральную площадь. Расчет оправдал себя – в таком маленьком городе, как Мельзье, заблудиться просто невозможно, и вскоре всадник очутился возле «отель-де-виль». Слева от здания городского совета возвышалась старинная церковь, а вывеска заведения напротив гласила, что это и есть самый лучшая гостиница графства – прославленная таверна «Белый крест».

Годэ пересек покрытую щербатой брусчаткой площадь и остановился в нерешительности. Изнутри веяло теплом и доносились громкие голоса, но оставить коня на улице в такую ночь, пусть даже ненадолго, показалось Годэ преступлением. Парижанин свернул на боковую улочку и поспешил к воротам, ведущим на задний двор таверны. Похоже, новых постояльцев здесь уже не ждали: не только створки, но и низкая калитка оказались заперты. Годэ заколотил в дверь кнутовищем, сомневаясь, что его услышат за шумом дождя и частыми раскатами грома. Через несколько минут, когда Ришар уже смирился с мыслью, что придется спешиться и вернуться к главному входу, калитку, наконец, отворил хмурый мальчишка-конюший, прятавшийся от ливня под старой попоной.

– Что угодно, мосье? – спросил он, глядя на всадника сверху вниз и моргая от летящих в его конопатое лицо капель.

– Войти, – буркнул Годэ, нетерпеливо поеживаясь под плащом.

Мальчишка задумался.

– Надо, наверное, позвать хозяина.

– Так зови! Только сперва впусти меня и позаботься о лошади.

Годэ нашарил в кошеле мелкую монетку и бросил парню. Тот машинально поймал кругляш, посмотрел на свою ладонь, на незнакомца и снова на свою руку. Недоверчивое лицо мальчишки просветлело, и по его восторженно округлившимся глазам Годэ догадался, что заслужил преданность юного жеводанца до конца дней.

– Сию минуту, ваша милость. – Конюший бросил попону прямо в грязь и кинулся открывать ворота. Засов, похоже, оказался для него тяжеловат, и Годэ пришлось провести еще несколько холодных и мокрых минут на улице, прежде чем створки распахнулись. За ними помимо мальчишки, зажимавшего багровеющее правое ухо, обнаружился и хозяин заведения – невысокий тощий тип с морщинистым лицом.

– Добро пожаловать в «Белый крест», мсье! Желаете отужинать?

Годэ спрыгнул наземь, снял с коня дорожные сумки и перепоручил его заботам парня, незаметно сунув ему в руку еще одну полушку. Парень опасливо покосился на трактирщика и поспешил убраться под навес, ведя лошадь за собой.

– Отужинать первым делом. И еще – комнату, на одного. Постель тоже на одного, то есть без клопов.

– Без клопов? – переспросил сбитый с толку владелец гостиницы.

– Разве что они у вас симпатичные и сговорчивые… А, неважно. Комнаты свободные есть?

– Мде… Не было ни гроша, и вдруг – алтын, – не слишком понятно отозвался трактирщик и направился к дверям. Годэ последовал следом, на минуту задержавшись, чтобы присмотреться к зданию гостиницы. Стены «Белого креста» могли бы послужить хроникой заведения. Строение стояло на высоком добротном фундаменте, от которого вверх поднималась аккуратная кладка из хорошо подогнанных и тщательно обтесанных камней. Ближе ко втором этажу строители перешли на более дешевый материал, а под крышей стена и вовсе превратилась в хаотичное нагромождение грубых булыжников, наспех скрепленных раствором. Похоже, под конец хозяева стремились закончить строительство как можно скорее и как можно дешевле. Ришар покачал головой, испытывая к владельцам смесь жалости и уважения. Чтобы открыть в такой глуши гостиницу, требовалось немалое мужество и отчаянная вера в собственную удачу. Королевские курьеры, мытари и прочий служивый люд останавливались в здании городского совета; крестьяне, выбиравшиеся в Мельзье только в ярмарочный день, предпочитали сэкономить пару медяков, ночуя в составленных под городской стеной телегах, а местные землевладельцы во время коротких деловых визитов предпочитали селиться в собственных особняках на северной окраине города.

– Я и говорю – хоть какая-то польза от проклятого Зверя, – как ни в чем не бывало продолжал говорить хозяин, когда Годэ нагнал его в дверях. Трактирщик даже не оглянулся.

– Любезный, мне бы вещи поставить. И помыться бы с дороги не помешало, – сказал Годэ, отряхивая воду с треуголки и разгибая ворот плаща.

Владелец гостиницы уставился на него в недоумении:

– Так я же и говорю – мест нету. Охотники за Зверем со всей провинции съехались. Вповалку спят. Всяк хочет попытать счастья – десять тысяч ливров, такие деньги!

– Кстати, о деньгах, – вздохнул Годэ и вложил в мозолистую руку хозяина серебряную монету.

– С другой стороны, – ничуть не смутился тот, – господин д’Энневаль-сын уже выехал, а господину д’Энневалю-отцу две комнаты явно без надобности. Пойдемте, мсье, я вас провожу наверх.

Комната оказалась крохотной каморкой под самой крышей, с узкой кроватью и низким комодом, заодно служившим и как стол. Треугольное оконце, размерами больше напоминавшее слуховое отверстие в крыше, было плотно забрано дощатой ставней, но из него все равно нещадно сквозило.

– Устраивайтесь, мсье, заживете не хуже сеньора графа, – совершенно серьезно заверил парижанина трактирщик. – Ужинать спускайтесь в общий зал. Там бывает немного шумно, зато стряпает моя хозяйка – язык проглотите.

– Вот уж не хотелось бы, – пробормотал себе под нос Годэ. Наскоро переодевшись в сухое платье и развесив мокрую верхнюю одежду сушиться, он вышел прочь, столкнувшись в коридоре с высоким статным стариком, который покидал соседнюю комнату.

– Добрый вечер, сударь! – поприветствовал Ришар постояльца. – Ришар Годэ, к вашим услугам. Я надеюсь, мой приезд вас не потревожил?

– О, не волнуйтесь, – успокоил его старик, – Жан-Шарль д’Энневаль. Ничуть. В крайнем случае вскорости я смогу сполна отомстить вам, когда буду съезжать. В графстве я, увы, не задержусь.

Годэ вежливо улыбнулся, потом изобразил на лице почтительное удивление:

– Неужели знаменитый д’Энневаль из Нормандии, «величайший охотник всех времен», Губитель волков?

Старик невесело рассмеялся.

– Не такой уж и Губитель, как выяснилось. – Он бросил взгляд на лестницу за спиной Ришара.

– Я собирался ужинать, господин д’Энневаль, – верно понял намек парижанин. – Почту за честь, если вы составите мне компанию.

– Благодарю вас, мсье, но у меня несколько иные… планы. Впрочем, после трапезы, если пожелаете, загляните ко мне. Давно я не слышал свежих парижских сплетен.

С этими словами нормандец откланялся и поспешил вниз по лестнице.

– Непременно, господин д’Энневаль, с удовольствием, – ответил спине старого охотника Годэ, удивляясь проницательности егеря.

Отыскать общий зал оказалось еще проще, чем центральную площадь. Ришар спустился на первый этаж и пошел на гул голосов. Тяжелая дубовая дверь, окованная по углам железом, вела в большую комнату, где над столами из широких плохо пригнанных досок нависал низкий, закопченный потолок. Вместо стульев вдоль стен стояли приземистые лавки, а камин заменяла длинная печь. Ставни были уже закрыты, и единственными источниками света служили несколько свечей, расставленных на столах там и тут, да пара жаровен посреди зала. Время от времени девочка-служанка подбрасывала на тлеющие угли щепотку сухих листьев, и тогда горьковатый аромат полевых цветов ненадолго перебивал витавшую в воздухе чесночную вонь и кислый запах дешевого клерета.

За столами собралась самая разношерстная публика, какую обычно можно встретить только в портовых кабаках или на приграничных ярмарках.

Годэ задержался у входа, высматривая свободное место. В конце концов, он обнаружил свободный стул в самом углу, за отдельным столом, уставленным кувшинами из-под местного пива. Либо посетители «Белого креста» были очень суеверны, либо никто не хотел оказаться в компании с сидевшим в углу человеком в потертой ливрее.

Ришар поймал за рукав проходившую мимо молоденькую служанку и велел принести ему двойную порцию лучшего, что есть на кухне. Когда он указал на дальний столик, девушка сморщила носик, но пообещала мигом все доставить.

Проталкиваясь к облюбованному месту, Годэ прислушался к общему разговору. В центре помещения стоял молодой человек в добротном кафтане и что-то доказывал собравшимся. Несмотря на грамотную речь, осанка и натруженные руки выдавали в нем человека, привычного к тяжелому крестьянскому труду. Спор, судя по всему, набирал обороты.

– Кто это? – с любопытством спросил Годэ у одного из сидящих.

– Ноэль, сельский староста, – ответил тот. – Хороший парень, но пропащий. Учился аж в самом Менде, а ума не набрался.

Годэ прислушался с удвоенным интересом.

– Ай, оставьте! Что мы, никогда волков не видели? – продолжал Ноэль. – Да, почитай, в каждом доме по нескольку шкур вместо одеял. Честный люд Жеводана живет среди этих бестий испокон веку, и никогда такого не было, чтобы волки вдруг начинали добрых христиан терзать. Животин наших резать – это они с удовольствием, псов дворовых давить тоже любят. Но чтобы детей рвать? Говорю вам, люди, не волк это!

– Правильно! – поддержал его кто-то. – Сам достопочтенный епископ Мандский, монсеньор де Шуазель на проповеди так и сказал: «Темна природа Зверя и не хищник это лесной вовсе, а кара, посланная нам за грехи!»

– Так и есть! Не могли гонения на святой орден остаться безнаказанными. За то страдаем!

– А если не волк, то кто же? – перебил Годэ, добравшийся до столика в углу. Дремавший рядом с ним мужчина в ливрее, похоже, даже не заметил его появления.

– Оборотень! – завопили оборванцы, сидевшие у главного входа. – Давеча лесорубы видели, как он перебегал Трюйер на задних лапах!

– Я не знаю, насчет оборотня… – смутился Ноэль. – Но если это простой волк, то почему драгуны никак его не изловят?

– А ты не шуми, – вмешался в разговор здоровенный детина, до того сидевший к оратору спиной. Он повернулся, перекинул ногу через лавку и, вальяжно опершись локтем на стол, сплюнул на пол у самых ног деревенского старосты. Мужчина, как и многие собравшиеся в таверне, был одет в шерстяную куртку и потертые кожаные штаны, но Годэ привычно опознал в его манерах казарменные повадки. – Ишь, какой громкий. Господа драгуны, присланные Его Величеством, охраняют тебя, деревенщина, от беды. Пока они стояли под Сен-Шели-д’Апшье, там не было ни одной жертвы. Зверь туда и носу не казал. Скажите, добрые люди, видели летом у Сен-Шели эту тварь?

– Верно говорит! Не появлялся там Зверь, – поддакнул кто-то в другом углу.

– Там не появлялся, зато в Маржеволе разорвал девушку. А потом в Фо-де-пер и в Шольяке. Что же теперь, Его Величество к каждому пастуху по солдату приставит?

– Во-от, – перебил его ряженый в охотника драгун. – Теперь ты, свинопас, дело говоришь. Если твои крестьяне такие до волков ловкие, чего сами живодера не поймали? А не можете, так благодарите господина Дюамеля за защиту да помалкивайте.

– А почему бы господину Дюамелю не раздать селянам ружья? – подлил Годэ масла в разгорающийся спор. Драгун смерил его угрюмым взглядом, отметил нездешний крой платья, добротную обувь и модную шляпу и не стал ничего возражать, только презрительно махнул рукой. – С дрынами и вилами много не навоюешь. А от пули даже оборотню не убежать.

– Он прав! – воодушевился Ноэль. – Получи мы оружие со складов арсенала Лангедока, и Зверь давно был бы мертв. Мы обращались с этим прошением к господину Дюамелю, но он поднял нас на смех!

– Дюамель боится, как бы его самого не подстрелили заместо Зверя, – крикнул кто-то из оборванцев.

– Еще неизвестно, кто хуже, – проворчал стоявший неподалеку от Годэ человек. Увидел заинтересованный взгляд парижанина и стал пробиваться сквозь толпу зрителей к выходу.

– Это за что же? – рявкнул детина. – Уж не за то ли, что морозит своих солдат в горах, пока вы, местные, прячетесь под бабскими юбками?

– Да уж есть за что! – ответили сразу несколько сердитых голосов. – Драгуны твои с честными жеводанцами обращаются, будто мы гугеноты какие. Последнее у людей отнимают. Девок наших насильничают, черти усатые.

– От девок не убудет, – отмахнулся здоровяк. Кто-то из браконьеров одобрительно захохотал, остальные в восторге затопали ногами.

– А капканы? – расхрабрившись, снова подал голос Ноэль. – Всюду понаставили своих ловушек, ям волчьих нарыли. На той неделе в одну такую провалилась корова моего соседа, все брюхо себе распорола. Так мучилась, бедняжка, пришлось забивать. Где теперь соседу молоко брать? Чем детей кормить?

Переодетый солдат поморщился и недобро сощурил глаза.

– Корову тебе жалко, свинопас? Людей бы лучше пожалел.

– А что людей? Уж на что Мария была красотка – третьего дня пропала, солдаты Дюамеля даже искать не…

Драгун резко выпрямился и без замаха ткнул говорящего кулаком в челюсть. Ноэль упал, прижимая ладонь к щеке и ошеломленно глядя на обидчика.

– За что?!

Здоровяк зловеще ухмыльнулся и снова поднял тяжелый кулак. Его руку перехватил кто-то из браконьеров. Солдат было дернулся, но на помощь охотнику уже подоспели двое его товарищей – плотно сбитые мрачные мужчины, по самые глаза заросшие бородой. Без лишних церемоний, хотя и без особой грубости, драчуна выволокли из-за стола и под насмешливые выкрики собравшихся выбросили на улицу.

– Пусть охолонет чуток, – словно извиняясь за оборванную забаву пробасил браконьер. Деревенскому старосте тем временем помогли подняться, поставили перед ним кружку с пивом.

Однако, к разочарованию Годэ, разговор увял. Один из оборванцев затянул старую моряцкую песню, несколько простуженных голосов подтянули ее – каждый на свой лад, и парижанин решил, что пришло время воспользоваться приглашением д’Энневоля. Когда он вставал, его сосед по столу вдруг схватил Годэ за руку.

– Собака!

Кровь бросилась парижанину в лицо.

– Что вы сказали, любезный?!

Тот посмотрел на него мутными глазами.

– Я псарь! Лучший псарь графства. Я! Собака! Моя собака! – потом он заметил Годэ. – А ты кто?

– Проспись, – брезгливо бросил ему парижанин и поспешил прочь.

Глава 2

Забытое временем место,

Луна и солнце в бесконечной погоне

Уступают друг другу

Царствование в небесах…

Полночный час начинает смеяться,

Надгробие летних вечеров,

Ветра теряют разум,

Лишь только начинается шторм…

Появляются бешеные вихри

В грозе и в дожде.

Ничто не может удержать

Пришествие шторма.

Крылья черного дерева

Окутают темными волнами лес.

Бешеные вихри предупреждают

Эхом в воздухе…

«Storm», гр. Blackmore’s Night

Карл Тандис не любил бывать в обществе местечковой знати. В большинстве своем это были люди вспыльчивые, большие любители спорить по мелочам и сотрясать воздух из-за ерунды. Но дело есть дело. Да и общество де Ботерна придавало его эфемерному статусу необходимый вес и официальность, что может значительно облегчить Карлу жизнь. Кроме того, он желал составить собственное мнение обо всех, кто играл в Жеводане ключевые роли. Сегодня почти все они собрались в небольшом зале замка Бессе.

Правил бал Франсуа-Антуан де Ботерн, Лейтенант Охоты, главный егерь Франции и личный друг Его Величества, который выглядел необычайно скромно для своего высокого положения. Причиной тому была накопленная с годами мудрость – первый ловчий королевства достиг почтенного седьмого десятка – и отличающее опытного интригана стремление быть незаметным, оставаясь незаменимым. Сеньор Антуан, как его прозвали жители графства, отличался подчеркнутым равнодушием к моде и всегда носил платье самого просто кроя, что, однако, не делало камзол, пошитый у личного портного Его Величества, дешевле небольшого дома. А на стоимость самоцвета, украшавшего безымянный палец старого охотника, в Жеводане можно было купить несколько деревень вместе с крестьянами и скотиной.

Впрочем, именно руки выдавали в де Ботерне неидеального придворного – это были сильные руки мужчины, привыкшего помимо столовых приборов пользоваться и другими ножами. На правой ладони Тандис заметил бледное пятно старого ожога – похоже, след от неудачно воспламенившегося при выстреле пороха. Карл припомнил, что де Ботерна когда-то считали одним из лучших стрелков Франции. Нынче возраст, конечно, начал брать свое, но твердость руки и глаза еще не совсем подводят старого охотника.

Де Ботерн сидел за столом в центре зала. Расстеленную на столе большую карту провинции по углам придавливали свечи, охотничий кинжал в грубых ножнах и почти порожние бутылки вина. Поверх карты лежали наваленные как попало письма, записки и донесения со всех концов Жеводана. Сейчас де Ботерн занимался тем, что делал пометки на полях заинтересовавших его посланий и иногда оставлял на карте особые значки.

Рядом, вытянувшись по стойке смирно, что было не очень-то легко при его комплекции, стоял драгунский капитан Дюамель. Изрядно запустивший себя мужчина все же сохранял положенный военному бравый вид, чему немало способствовали форменный мундир и шикарные седые усы, украшавшие лицо кавалериста. В выпученных голубых глазах драгуна Карл отчетливо читал неуверенность – жеводанский кризис сулил спокойной и размеренной карьере провинциального капитана либо триумфальный взлет, либо непоправимую катастрофу. Насколько знал Тандис, ко второму Дюамель был теперь гораздо ближе.

Кюре из города Мельзье был, что неудивительно, самой невзрачной фигурой из собравшихся. Священник, стоя у окна, перебирал четки и, кажется, вполголоса читал молитву.

Уже начало темнеть, когда в Бессе наконец явился последний участник срочного военного совета – печально известный при дворе своей страстью к гнусным авантюрам маркиз д’Апшье. От замка маркиза до временной резиденции де Ботерна был всего какой-то час езды, но д’Апшье явно не спешил. Возможно, он желал предстать перед посланцем из столицы во всем доступном блеске, возможно, просто тянул время, выказывая строптивость, каковую иногда проявляют крупные провинциальные землевладельцы. Внимательно, хоть и украдкой, рассматривая маркиза, Карл пришел к выводу, что в его случае имели место сразу оба варианта.

Маркиз был невысок и не слишком хорош собой, что, впрочем, вполне маскировал толстый слой косметики, покрывавшей его лицо. Всегда, когда он не забывал это делать, маркиз растягивал пухлые губы в любезной улыбке, но в минуты задумчивости или волнения уголкам его рта возвращался первоначальный изгиб, превращавший лицо маркиза в маску злого капризного ребенка – помесь Пасквино и Скарамуша. Беспрестанно шевелящиеся пальцы и бегающие глаза довершали картину, многое говоря внимательному наблюдателю о темпераменте д’Апшье.

Если царедворец де Ботерн одевался со строгостью человека, привыкшего к роскоши, то маркиз, похоже, предпочитал в нарядах вычурность и нарочитую дороговизну. У Карла в глазах зарябило от обилия драгоценных камней и золотого шитья на камзоле д’Апшье.

– Здравствуйте, господа! Вы не представляете, как я счастлив видеть вас всех в добром здравии, – громко приветствовал собравшихся маркиз. – Монсеньор де Ботерн! Простите мне невольную задержку. В темноте гнать коня по этим предательским тропинкам… Я торопился, как мог! Мое почтение, господин кюре. О, мой дорогой Дюамель! И вы здесь! – Тут он соизволил заметить Тандиса: – А этот молодой человек… Мы, кажется, не представлены…

Парижанин с достоинством поклонился:

– Карл Тандис, ваша милость.

Д’Апшье улыбнулся, словно услышав удачную шутку, и повернулся к де Ботерну за разъяснениями.

– Карл, – Де Ботерн в задумчивости посмотрел на Тандиса, подбирая слова. Тот ответил ему открытым и честным взглядом, какой бывает только у святых и профессиональных лжецов. – Прибыл из Парижа. Да, прибыл из Парижа.

Капитан Дюамель хмыкнул в усы, а д’Апшье всплеснул руками:

– Для каких-то особых поручений, хотите вы сказать? – с шутливым намеком осведомился маркиз. Убедившись, что Тандис не путешествующий инкогнито представитель знатной фамилии, д’Апшье тут же утратил интерес к его персоне. – О, это же так интригует!

Главный ловчий Франции пожал плечами и склонился над записями, жестом приглашая гостей занимать стулья вокруг стола. Маркиз, не колеблясь, уселся на самое почетное место, с торца. Карта оттуда почти не просматривалась, но это его, кажется, не слишком заботило. Капитан занял стул напротив де Ботерна. Тандис, разумеется, остался стоять.

– О, Его Величество слишком щедр! Я не смею утверждать, что мы обойдемся совсем без вмешательства Версаля, нет. Напротив, мы очень рады вашему прибытию, господин де Ботерн. Поохотиться плечом к плечу с Носителем королевской аркебузы – это не только честь, но и большое удовольствие. Просто я не понимаю, зачем вам здесь другие помощники? Приказывайте и располагайте моими людьми и мною самим! В деле поимки этого мерзкого Зверя я целиком в вашем распоряжении и готов оказать любую посильную помощь…

– Как вы помогали моему предшественнику? – язвительно спросил маркиза де Ботерн. – Мсье Лафон, субинтендант Лангедока, любезно показал мне все ваши письма его патрону и министру относительно д’Энневаля.

– Разумеется, исключительно, чтобы ввести вас в курс дела? – дерзко парировал д’Апшье, но не выдержал сурового пристального взгляда сеньора Антуана и отвернулся.

– О, видели бы вы этого самоуверенного молодчика, господин де Ботерн. Вместо того чтобы заниматься делом, подобно вам или мне, он целыми днями просиживал в кабаке Мельзье – этой цитадели лавочников, нуворишей-лесоторговцев и прочей черни, вообразившей себя вольнодумцами!

– Этот, как вы, дорогой маркиз, изволили выразиться «молодчик» вам по возрасту в отцы годится. А то и в деды, – обронил де Ботерн и, посчитав тему закрытой, вернулся к изучению карты.

– К счастью, только по возрасту, – возразил маркиз, впрочем, настолько тихо, что услышал его только стоявший рядом Тандис.

– Итак, господа, медлить больше нельзя, – начал импровизированный совет де Ботерн, сопроводив свои слова ударом ладони по стопке писем. – Не стану скрывать, что Его Величество обеспокоен слухами о Жеводанском Звере, которые, ко всему прочему, бесцеремонно раздуваются некоторыми газетами. Еще больше Версаль недоволен возможностью возникновения у населения вредной иллюзии о неспособности королевской власти справиться с каким-то волком. Мы должны покончить с этим людоедом в самое ближайшее время – таково недвусмысленное пожелание Его Величества, переданное мне министром в последнем письме. Сегодня утром нам представился к этому счастливый…

Кюре смущенно кашлянул.

– …но в чем-то, конечно, весьма трагический случай, – не меняя интонации, поправился де Ботерн. – Людоед загрыз молодую женщину в деревне неподалеку – всего в получасе ходьбы от этого места! Причем несчастная в тот момент кормила охотничьих собак, которых любезно одолжил мне граф де Турнон. Хваленая свора даже не пыталась спасти бедняжку, а забилась в углы и щели и жалобно скулила. Что вы на это скажете?

– С виду такие великолепные кобели… Граф ими очень похвалялся, – довольно рассмеялся маркиз.

– Это не первый подобный случай, монсеньор, – осторожно высказался капитан. – Деревенские часто отмечали, что собаки в присутствии Зверя сильно трусят. И, напротив, мирный домашний скот: коровы, овцы и даже свиньи – бесстрашно атакуют чудовище и повергают его в бегство.

– Так что же нам теперь, вместо своры борзых брать на охоту поросят? – продолжал веселиться маркиз.

– Мы все ценим ваше чувство юмора, господин маркиз, но…

– Простите меня, простите. Умолкаю, господа, умолкаю. – д’Апшье поднял руки в примирительном жесте – Но этот Турнон такой… Молчу-молчу!

– Полторы сотни нападений за менее чем два года. И почти все – в этом районе, – де Ботерн обвел участок карты, густо испещренный пометками, – в треугольнике между Апшье, Мендом и Лангонью. Здесь его охотничьи угодья, сюда он приходит собирать свою жатву. Облавы, проводимые капитаном, не принесли результатов…

– Монсеньор, мы уничтожили около тысячи волков! – поспешно возразил Дюамель.

– И среди них был Жеводанский Зверь?

– Нет, но…

– Не принесли никаких результатов, потому что убийца является сюда откуда-то извне. Я направил нескольких очень толковых егерей сооружать засады в местах, подходящих для его лежки.

– Вы вычислили логово Зверя, господин де Ботерн? – быстро переспросил маркиз, вмиг став серьезным.

– Я предположил, где оно может находиться. И завтра мы проверим мои догадки. Это будет не обычная облава, господа. На этот раз мы не станем пытаться поймать Зверя сетью. Мы постараемся вынудить живодера забиться в его нору, вернуться туда, где он полагает себя в безопасности. Там-то людоед из Жеводана и встретит свой конец.

Лицо драгунского капитана осветилось надеждой, маркиз выглядел озабоченным и задумчивым.

– Монсеньор, – торжественно произнес, вставая, д’Апшье, – я почту за честь лично сопровождать вас в этом предприятии.

– Ничто не доставило бы мне большего удовольствия, господин д’Апшье, однако я рассчитываю на вашу помощь другого рода. Я надеюсь, что именно вы возглавите один из трех отрядов, которые мне нужны. В первом будут крестьяне прихода Апшье и ваши люди – кому же еще возглавить их, если не вам, маркиз? На рассвете вы выйдете из Апшье и будете продвигаться на север. Городское ополчение из Мельзье во главе с господином кюре, – священник поклонился, – отправится к Согу. Ну а мы вместе с драгунами господина Дюамеля займем самый центр охотничьего участка вашего Зверя и будем ждать известий от моих егерей.

– О… – протянул д’Апшье и неопределенно помахал рукой.

– Маркиз, в этом деле мне понадобится человек опытный и организованный. Человек, которому я смогу всецело доверять. Я ведь могу вам доверять, дорогой маркиз?

– Всецело, господин де Ботерн! Всецело!

– Я очень надеюсь на вашу выдержку, дорогой господин д’Апшье. Ваши люди не должны гоняться за любой встреченной лисицей или замеченным волком. Наша задача состоит в другом, вы понимаете?

Д’Апшье кивнул, постукивая пальцами по столу.

– Господин кюре, горожанам вашего прихода тоже не придется делать ничего сверхъестественного. Идите по направлению к Согу и побольше шумите. Они справятся?

– Создавать шум из ничего – в этом лавочники Мельзье большие мастера! – воскликнул маркиз. Дюамель ответил ему смехом.

– Отлично, – де Ботерн обвел собравшихся взглядом. – Тогда давайте на этом закончим. Отправимся отдыхать и готовиться. Нас ждут нелегкие дни. И да поможет нам Бог!

После того как остальные покинули зал, де Ботерн взял с каминной полки маленький золоченый колокольчик и позвонил. Открылась дверь, и внутрь вошел широкоплечий молодой человек, чем-то отдаленно напоминающий самого де Ботерна.

– Риншар, вы обо всем позаботились?

– Да, монсеньор. Ваш Зверь уже на месте, Пелисье и Лакур при нем и готовы выпустить тварь в любой момент.

– Вы позаботились, чтобы на шкуре не осталось следов от капкана и веревок?

– Насколько это было возможно, монсеньор.

Де Ботерн постучал перевернутым колокольчиком по подбородку.

– Прекрасно, прекрасно…

– Монсеньор… Осмелюсь спросить – а что, если завтра вам встретится истинный Зверь?

– Что ж, – с недоброй улыбкой повернулся к егерю де Ботерн, – тогда я убью в один день сразу двух чудовищ. Чем не подвиг?

* * *

Знаменитый охотник действительно ждал его визита. Стоило Годэ постучать, как дверь распахнулась. Нормандец тепло поприветствовал Ришара и пригласил войти. Этот человек, несмотря на странную и даже страшную профессию, обладал редким обаянием и умением моментально расположить к себе.

– Что за шум там внизу? – спросил д’Энневаль, усаживая гостя за стол и наполняя второй стакан вином. – Опять драка? Ох уж мне эти южане. Горячий народ.

– Кажется, жеводанцы недолюбливают королевских солдат. – Ришар сделал глоток и одобрительно поцокал языком.

– Вы о драгунах? Тому есть причина. И не одна. Не стоит видеть во всех местных крестьянах бунтовщиков и революционеров, мсье. Просто они еще не забыли зверства королевских войск во время охоты на черных камизаров. Тогда драгуны не особенно утруждали себя выяснением, кто гугенот, а кто – добрый католик. Жгли и грабили все, что попадалось на глаза. Да и славный капитан Дюамель успел отличиться за прошлый год. Пока его временно не отозвали, капитан чуть не каждый месяц сгонял на облавы в горах по нескольку тысяч крестьян из тамошних приходов. Причем умудрялся выбирать для этого самое неудобное для горцев время. Сперва деревенские терпели убытки молча, потом стали роптать и жаловаться господам, а в конце концов и вовсе начали разбегаться. Созовут на облаву сотню «добровольцев», а через час их в лесу останется хорошо если пара десятков. – д’Энневаль обреченно махнул рукой. – Пустая трата времени.

– Судя по тому, что говорили люди внизу, ваши методы оказались и популярнее, и эффективнее.

– Не хочу показаться хвастуном, мсье, но я хотя бы видел Зверя. И не просто видел – я его подстрелил. Хотя, что толку спорить, чье ружье лучше, если утки давно улетели? Конечно, не стоило торопиться с письмом в Версаль об успехе. Но кто мог подумать, что животное способно оправиться после трех ранений?

– Странно, что вас отзывают обратно в Нормандию так скоро. Мне думается, что всего одна «осечка» не повод для уныния.

– Что сказать, дорогой Годэ, я хороший охотник, но плохой политик. – Годэ недоверчиво изогнул бровь. – Не сомневаюсь, что рано или поздно изловил бы Зверя, а вот господа местные землевладельцы оказались мне не по зубам, – прославленный егерь вздохнул. – Ну, или я им, с чьей колокольни посмотреть.

– Господин д’Энневаль, позвольте мне утолить свое любопытство из первых, так сказать, рук. Расскажите мне об этом ужасном Звере. Насколько я знаю из газет, первое нападение случилось еще в июне прошлого года?

– Да, четырнадцатилетняя Жанна Буле, я встречался с ее родителями. Мне хотелось понять, откуда Зверь пришел и почему начал убивать.

– Разве не голод гонит хищника на охоту?

– В том-то и дело, мой дорогой мсье Годэ, что печально знаменитый Жеводанский людоед не пожирает свои жертвы. Осмотренные мною тела, как правило, были обглоданы падальщиками или другими лесными хищниками, но сам Зверь ведет себя иначе. Он разрывает добычу на части, грызет лица, выдирает внутренности. Но не ест! Просто разбрасывает вокруг. Извините меня за такие подробности на сон грядущий… Если Зверь что-то и утоляет во время своих вылазок, то вовсе не голод, а свою безумную жажду человеческой крови.

– Я не понимаю, сеньор д’Энневаль. Раз он не ест добычу, зачем же он тогда нападает снова и снова?

– Это вопрос не дает мне покоя с самого первого дня. Мне известен только один ответ, хотя я и не в силах в него поверить, – старый охотник удрученно покачал головой и долил вина в свой стакан. – Похоже, Зверь делает это из чистого удовольствия, ему просто нравится убивать. Но мне известно лишь одно живое существо, которое умеет охотиться ради забавы. Это – человек!

– Не хотите же вы сказать, господин д’Энневаль…

– Вы про ликантропию? Чушь и ерунда! Заверяю вас, дорогой друг, байки про оборотней я слышал везде, где в больших количествах водятся волки. Но за всю свою долгую жизнь я не встречал ни одного доказательства вздорной сказки. Это всего-навсего крестьянские суеверия. Ряженый в шкуры безумец тоже никак не может быть Зверем – слишком эта тварь быстра и живуча для нашей с вами породы.

– Тогда кто же?

– О, если бы я знал, – засмеялся старик и поднял бокал в шутливом тосте. – За недоступное людям знание! Вот, кстати, еще странный момент – эта его дьявольская ловкость, с которой живодер избегает расставленных на него ловушек. Он обходит силки и капканы, не трогает отравленную приманку – уж поверьте, я в изрядном количестве раскидал ее на горных склонах! – прекращает свои набеги перед крупными облавами, словно осознает степень риска. Нет, мсье Годэ, мой любознательный товарищ, Жеводанский Зверь это не волк. Он – нечто иное!

Они помолчали, размышляя каждый о своем, но не забывая отдавать должное вину и закускам.

– Я вижу, дорогой Годэ, вас живо интересует тема Жеводанского Зверя, – продолжил беседу нормандец, – гораздо больше, чем простого обывателя. Заметьте, сударь, я не спрашиваю вас, чем вы занимаетесь, поскольку предполагаю в вас собрата-охотника. Правда, я подозреваю, что вы охотитесь не с мушкетом, а с пером. – д’Энневаль посмотрел парижанину в глаза и удовлетворенно кивнул. – Что ж, я так и думал. Кстати, завтра назначен сбор городского ополчения Мельзье – сеньор де Ботерн организует крупный поход. Говорят, он грозится завтра же избавить графство от этой хитрой бестии. Думаю, никто не будет возражать, если вы присоединитесь к нам. Я тоже отправляюсь с добрыми горожанами. Так сказать, моя последняя Жеводанская охота, лебединая песня. Вдруг в этот раз повезет? Составите компанию старику?

– Разумеется. – Годэ поднял стакан. – Предлагаю тост за вашу завтрашнюю удачу!

– И за вашу, дорогой друг! За удачу!

Глава 3

Я чувствую, как ветер развевает мои волосы

И шепчет, рассказывает мне

О шторме, который собирается неподалеку.

Полный сил, я расправляю свои крылья.

Теперь я оставляю свои переживания позади,

Чувствую свободу тела и рассудка,

Я начинаю свое путешествие,

Ветер гонит меня.

Я иду.

Я всюду охочусь,

Пикируя с небесных высот,

Я снова в поисках.

Я всюду охочусь,

Я могу выиграть, а могу и проиграть,

Это всего лишь игра, в которой я участвую.

После шторма будет затишье,

Сквозь облака пробивается луч солнца.

Я далек от всего, что может причинить мне вред,

Нет никого, кого я не смог бы опередить.

Теперь я оставляю свои переживания позади,

Чувствую свободу тела и рассудка,

Я начинаю свое путешествие,

Ветер гонит меня.

Я иду.

«Hunting High And Low», гр. Stratovarius

Выйдя от де Ботерна, маркиз раскланялся с кюре и командиром драгун, смерил Тандиса недоуменным взглядом и громогласно велел подать его коня немедленно, потому что ему совсем не хочется свернуть себе шею, пробираясь по косогорам в полной темноте. Гораздо больше опасений д’Апшье Карла заинтересовал сопровождавший аристократа не то адъютант, не то телохранитель. Скорее второе, решил Тандис, разглядывая странную перевязь на спине мужчины, где в ножнах висел необычный кинжал с широким у основания и сильно сужающимся к острию лезвием. Кажется, Тандис встречал рисунок чего-то подобного в старинном итальянском трактате о фехтовании. Кроме древнего клинка, другого оружия Карл не заметил. Впрочем, учитывая богатырскую стать спутника маркиза, парижанин не было уверен, что оно ему вообще нужно.

– Заинтересовались новой игрушкой господина маркиза? – спросил Карла драгунский капитан. – Интригующая история. Говорят, будто сеньор д’Апшье выкупил этого итальянца из плена султанских пиратов и теперь этот головорез обязан служить ему до конца жизни. Но мы, разумеется, не верим досужей болтовне.

– Конечно, – согласился Тандис. «Некоторые мужчины хуже базарных сплетниц, – подумал он, потом с улыбкой добавил про себя: И это очень удобно».

Без видимого напряжения итальянец придерживал стремя маркиза, пока тот забирался в седло. Слуги открыли ворота, и странная пара покинула Бессе.

– Что вы думаете о завтрашнем предприятии, господин капитан? – сменил тему Тандис. Они спустились по лестнице, у подножия которой Дюамеля ожидали несколько солдат.

– Боюсь, сеньор Антуан не представляет, с чем имеет дело, – покачал головой капитан Дюамель. Карл повернулся к нему и вопросительно приподнял брови, предлагая развивать мысль. Дюамель со вздохом достал кисет, неторопливо набил трубку, сделал знак одному из своих людей принести огня и только после этого продолжил: – Жеводанский Зверь не обычный хищник… Я вообще не уверен, что это просто животное, Божья тварь.

– Полно, капитан, – улыбнулся Тандис, – вы ведь человек просвещенный, неужели вы верите крестьянским сказкам про оборотня?

– Нет, конечно. Но… – Подошедший солдат подал Дюамелю уголек, и тот принялся раскуривать трубку, искоса поглядывая на парижанина. – Я почти год гонялся за этой бестией, полагая, что имею дело с волком-людоедом.

– И что заставило вас переменить мнение? – поинтересовался Карл. Свободные от несения службы драгуны собрались вокруг капитана, чтобы послушать беседу.

– Встреча со Зверем, мсье. Не стану лукавить, скорее это он выследил нас, чем мы его. Мы начали окружать небольшую рощицу, на которую показывали местные крестьяне, когда тварь неожиданно выскочила из-за кустов. Я… Я ни разу не видел ничего подобного. Если это и волк, мсье, то немыслимо крупный. Монстр был ростом с крупного теленка – добрых три фута в холке, с мощной грудью и вытянутым рылом…

– Рылом? – быстро переспросил Тандис. – Как у свиньи?

– Нет, скорее как у собаки. Я не натуралист, господин Тандис: рыло, морда… Все одно, это было самое жуткое страшилище, какое я когда-либо встречал. Зверь обвел нас глазами, оскалил клыки и вдруг бросился прямо на меня. И знаете, что меня поразило больше всего? Тишина! Монстр атаковал нас в совершеннейшем молчании – он не рычал, не выл, мы слышали только его хриплое дыхание. Я, признаться, растерялся, но армейская выучка взяла свое – я вскинул на плечо ружье и выстрелил ему прямо в грудь.

– Попали?

– Клянусь, попал! Я, может, и не лучший стрелок Франции, но с такого расстояния и слепой бы не промахнулся. – Драгуны вокруг согласно закивали. – Он аж отскочил назад. Мои парни окружили тварь, пытались колоть и рубить Зверя саблями, но он вертелся между лошадьми будто грешник на сковородке. При этом тварь успела покусать ноги двум лошадям и даже цапнула за сапог нашего Жако, но, на его счастье, не смогла прокусить голенище из грубой кожи. И все это в полном молчании…. Я сразу же схватился за пистолеты – Зверь находился всего в четырех шагах от меня! – но так и не смог выстрелить наверняка, боялся попасть в своих парней. Клянусь, сегодня я бы лучше застрелил кого-то из них, чем позволил монстру улизнуть!

Дюамель затянулся из трубки и замолчал, то в задумчивости поднимая голову к пасмурному небу, то принимаясь разглядывать натертые до блеска носки собственных сапог. Тандис ждал окончания истории, переминаясь с ноги на ногу и отгоняя перчаткой мошкару, столпившиеся вокруг драгуны почтительно молчали.

– Из моего рассказа, мсье, вам может показаться, что мы возились с этой бестией полдня, но на самом деле схватка заняла меньше минуты. В какой-то момент Зверь проскользнул под брюхом одной из лошадей и метнулся прочь. Спасения он, заметьте, искал не в лесу, как поступил бы любой нормальный хищник, а бежал в сторону скал. Словно понимал, что верховые там не пройдут. Парни, конечно, преследовали тварь, стреляли из пистолетов, но всякий раз пули летели мимо, словно Зверь был заговоренный! Наконец, добравшись до скал, Зверь одним прыжком забрался на высоченный валун и был таков.

Капитан кивнул одному из своих людей, и тот, сделав маленький шаг вперед, добавил:

– В тех валунах сам черт ногу сломит. Пока мы их объехали, Зверя и след простыл. Сперва мы пытались его нагнать – господин капитан как есть подстрелил чудище, да и мы с ребятами его малость посекли. У меня клинок был на три дюйма в крови!

Драгун вынул из ножен саблю и показал, покуда он вогнал его в спину хищника.

– Но через четверть лье кровавый след на траве оборвался, словно… – Жако посмотрел на товарищей округлившимися глазами и нервно сглотнул. – Словно раны Зверя вдруг разом закрылись. В тот день, мсье, мы его больше не видели.

Тандис посмотрел на притихших драгун и с трудом сдержал улыбку. Как все-таки люди склонны приписывать своим неудачам мистические причины.

– Господин капитан, так что же заставляет вас полагать, что Зверь – нечто противоестественное? Волки – очень живучие бестии, возможно, Зверю в тот раз просто повезло?

Солдаты недовольно заворчали. Дюамель ответил парижанину невеселой усмешкой и поманил его наклониться к себе поближе.

– Глаза, мсье. Когда чудовище мчалось на меня, я встретился с ним взглядом – вот как сейчас с вами. Это были человеческие глаза!

Карл подчеркнуто восхищенно присвистнул:

– Похоже, господин капитан, вы действительно хорошо рассмотрели Зверя. Я уверен, в следующий раз вы не промахнетесь.

– Это уж будьте спокойны! – воскликнул Дюамель, ничуть не оскорбленный недоверчивостью собеседника. К драгунскому капитану начало возвращаться самообладание. – Я основательно подготовился к нашей встрече. Вот, взгляните!

Уже почти стемнело – стремительно и незаметно, как всегда в горной местности, – и Дюамель вошел в круг света от фонаря на воротах замка. Капитан снял с пояса изящный дорогой пистолет и протянул рукоять Карлу.

– Извольте, – Тандис с интересом осмотрел оружие и одобрительно поцокал языком. – Какая прекрасная работа. Серебряная чеканка?

– Подарок маркиза д’Апшье, – между делом обронил капитан, принимая пистолет обратно. – Но главное – сие оружие по моей просьбе освятил сам Его Преосвященство монсеньор епископ Мендский. Лично! И теперь я всегда заряжаю пистолет серебряной пулей.

– Капитан, вы все же допускаете мысль, что мы имеем дело с порождением адской бездны?

– Не то чтобы… Но береженого, знаете ли, мсье, Бог бережет. – Дюамель жестом пригласил Карла подойти ближе. – И теперь, когда эта тварь кружит вокруг замка, я иногда задаюсь вопросом: а не меня ли оно ищет? Хочет поквитаться за нанесенную ему рану. Признаюсь, впервые я не знаю, жажду я этой встречи или страшусь ее…

Словно в ответ капитану издалека, с гор, донесся протяжный волчий вой. Дюамель заметно вздрогнул и с преувеличенной бодростью ткнул пальцем в темноту – вот, мол, слышите? Тандис машинально посмотрел в указанном направлении и, уловив неясное движение, вдруг обомлел. Из-за ворот в круг света ворвалась человекоподобная фигура с густо заросшим волчьей шерстью торсом. Существо с ворчанием протянуло мохнатые руки к Дюамелю. Длинные грязные пальцы оказались в каких-то двух футах от лица капитана. Парижанин почувствовал, как зашевелились волосы под париком.

Грянул выстрел, и пришелец с воплем покатился по земле. Карл первым отошел от неожиданности и заслонил собой лежащего от сбежавшихся на шум драгун.

– Спокойно! Сабли в ножны! – Тандис заступил дорогу Жако, который с клинком наголо пытался прорваться к раненому. – Господин капитан!

– Делайте как он говорит, парни, – отозвался Дюамель и, опустив вниз дымящийся ствол пистолета, привалился спиной к створке ворот. – Что это было?

– Успокойтесь! – еще раз громко повторил Тандис и, только удостоверившись, что его слова дошли до слуха всех собравшихся, повернулся к человеку на земле. – Это никакой не оборотень. Видите – это обычный человек. Пистолет выстрелил случайно!

В затуманенном взгляде капитана Дюамеля блеснули понимание и признательность.

– Если это не оборотень, зачем же капитан в него стрелял? – недоверчиво спросил Жако, с подозрением приглядываясь к лежащему мужчине. Саблю он опустил острием к земле, но убирать ее в ножны не спешил.

– Пистолет выстрелил самопроизвольно. Посмотри внимательно, дубина – пуля попала в руку. Не думаешь же ты, что твой капитан с двух шагов не размозжил бы несчастному голову, пожелай он его прикончить?

Жако потупился и, бормоча что-то под нос, отступил в сторону. Тандис наклонился над раненым. Тот уже лежал спокойно, зажимая здоровой рукой простреленное плечо и изредка всхлипывая. Это бы крупный мужчина с грубыми чертами лица, маленькими глубоко посаженными глазками и широким, слегка искривленным носом. Одет он был в теплую куртку из волчьего меха, какие можно было видеть на многих местных охотниках или, вернее сказать, браконьерах. Слетевшая с головы пришельца шапка из того же волчьего меха валялась в пыли неподалеку. Тандис беззвучно присвистнул – в темноте бедолагу действительно можно было принять за дикую помесь человека и волка.

– Кто ты такой, приятель? Что тебе нужно в Бессе? – спросил Карл и, ухватив мужчину за плечи, помог ему сесть. – Эй, принесите воды промыть рану и, ради бога, перевяжите уже его.

Раненый ошалело озирался по сторонам. Наконец, глаза его остановились на капитане Дюамеле, и взгляд мужчины стал осмысленным.

– Господин капитан Дюамель! – низким хриплым голосом закричал он. – Господин капитан, сеньор! За что?! Я ведь за помощью хотел. Я прошу… я требую… Да, я требую справедливости, сеньор. Моя дочь Мария…

– Что он мелет? – резко и неприязненно спросил Дюамель. Ему было стыдно за свой испуг, за порывистость, за неудачный выстрел, в конце концов. У человека образованного стыд вызвал бы раскаяние и чувство вины, но в огрубевшей душе драгунского капитана он пробудил единственное привычное тому чувство – гнев. – Откуда взялся этот мерзавец?

– Моя дочь! Третьего дня, как пропала наша красавица…

– Какая еще дочь? При чем здесь я? – раздраженно вскричал Дюамель. Он подошел ближе и сейчас угрожающе навис над жертвой.

Тандис переводил взгляд с одного мужчины на другого. Интуиция, редко подводившая парижанина, сейчас подсказывала ему какую-то недосказанность, крывшуюся за агрессивным поведением капитана. Драгуны, переглядываясь, стали понемногу расходиться. Из-за их спин выглядывали любопытные слуги. Хлопнула дверь – какой-то мальчишка осторожно тащил на вытянутых руках большой таз, над которым в свете фонаря клубился горячий пар.

– Как это при чем? Она же пропала! Третьего дня уже…

– Зверь ее сожрал, наверно, что ты от меня-то хочешь?

– Мосье капитан, господин сеньор, почему же ее никто не ищет? Если Зверь мою Марию погубил, то где тело? Почему ваши драгуны отказываются искать мою дочь? Они ведь цельных два месяца ошивались у нашего дома, совсем голову задурили бедняжке, а теперь, значит, что?

– Ты на что, подлец, намекаешь? – Капитан было замахнулся на охотника, но под укоризненным взглядом Тандиса опустил руку. Чуть дрожа от гнева, Дюамель снял с пояса кошель и бросил в пыль несколько монет. – Сумасшедший, как и все горцы. Вот тебе на лечение, пьянчуга. И чтобы с утра ноги твоей не было в замке.

Извинившись перед парижанином, командир драгун развернулся на каблуках и направился обратно во двор. Карл проводил его задумчивым взглядом. У дверей в отведенный для егерей и драгун флигель к Дюамелю подбежал Жако. Капитан схватил подчиненного за рукав, притянул к себе и что-то очень раздраженно прошептал ему на ухо. Солдат, понурив голову, покорно кивал. Когда Дюамель, наконец, позволил ему идти, Жако подозвал слугу, взял у него фонарь и, миновав ворота, скорым шагом отправился куда-то в темноту ночи, прочь от замка.

Недолго думая, Тандис отступил в тень и последовал за ним. Первое время драгун двигался в сторону гор по дороге, помахивая фонарем и печатая шаг, словно на плацу. Он не оглядывался, не таился и не проявлял нервозности, которая обычно сопровождает неблаговидные темные делишки. Карлу уже начал казаться нелепым его порыв проследить за драгуном, когда тот вдруг остановился, заозирался и свернул с дороги прямиком в лес. Придерживая шляпу, парижанин поспешил следом. Тандису пришлось изрядно потрудиться, чтобы не потерять Жако из виду. Пятно света, служившее отличным ориентиром на дороге, в ночном лесу потускнело и постоянно скрывалось за деревьями, временами совершенно пропадая. Тогда Карл почти бежал туда, где видел драгуна в последний раз, молясь о том, чтобы не налететь в темноте на сосну и не вывихнуть ногу в сплетении корней. О скрытности пришлось забыть. Пару раз, когда под ногами Тандиса с оглушительным треском ломалась сухая ветка, Жако резко останавливался и, подняв фонарь высоко над головой, начинал пристально вглядываться во мрак. Кажется, преследуемому было не по себе. Он тоже ускорил шаг, иногда продираясь сквозь заросли вместо того, чтобы обойти их.

Наконец, впереди забрезжил свет. Жако кто-то окликнул, он со смехом ответил. Подобравшись ближе, Тандис увидел небольшую поляну с установленным посредине походным шатром, у входа в который плясал небольшой, но жаркий костер. На перекладине над огнем кипел котелок, человек в наброшенном на плечи мундире помешивал варево ложкой. Еще один солдат спал в палатке, судя по торчащим оттуда сапогам и громкому храпу. За светом костра парижанин не сразу разглядел главное – на земле, у подножия росшей рядом с палаткой сосны, лежала девушка. Грязный чепец сбился на затылок, растрепанные волосы закрывали лицо, оставляя открытым только большой лиловый кровоподтек на подбородке. Одежда пленницы была в еще большем беспорядке, напоминая скорее наброшенное сверху тряпье, нежели платье. В том, что девушка находилась в лесу не по своей воле, Карл не сомневался – запястья несчастной были перетянуты веревкой, конец которой был обмотан вокруг дерева.

Жако подошел к похищенной, носком сапога пошевелил тело и что-то сказал сидящему у костра сослуживцу. Девушка испуганно сжалась и отползла к стволу сосны, подальше от драгун. Внимательно наблюдая за солдатами, Тандис стал подбираться ближе. На поляне разгорался спор. Жако что-то горячо доказывал сидящему, котловой отмахивался от его аргументов грязной ложкой, для вящей убедительности поминутно сплевывая на землю. Спящий в палатке уже проснулся, сел и спросонья ошалело мотал головой, переводя взгляд с одного говорящего на другого. Исчерпав доводы, Жако выругался и, наклонившись, вынул из-за голенища сапога нож. Карл решил не дожидаться развития события и вмешался.

– Надо полагать, это и есть якобы унесенная Зверем Мария? – громко спросил он, выйдя на освещенный участок. – Не трудитесь вставать, господа.

– Ваша… Что вашей милости здесь нужно? – в замешательстве спросил Жако и спрятал руку с ножом за спину.

Костровой наградил Жако презрительным взглядом и без особого смущения уставился на парижанина.

– Я мог бы спросить то же самое у тебя, мерзавец. Но все и так очевидно. Девица пойдет со мной. А вы сворачивайтесь и возвращайтесь в казарму. Капитан Дюамель, надо полагать, в курсе ваших забав?

Жако потупился и что-то засопел под нос.

– Понятно. – Тандис обошел костер стороной и, не выпуская из виду подобравшегося котлового, наклонился над пленницей. Проснувшийся драгун переглянулся с тем, кто сидел у костра, и оба одновременно потянулись к оружию: первый потащил из палатки сабельные ножны, второй схватился за маленький топор, которым колол дрова.

– Ой, да бросьте. На виселицу захотели? – Тандис демонстративно положил ладонь на рукоять пистолета и угрожающе добавил: – Я сказал – бросайте.

Жако схватил товарища за запястье и что-то ему прошептал. Тот, поколебавшись мгновение, разжал пальцы, и топорик воткнулся в укрытую хвоей землю.

– Так-то лучше. А если я еще раз услышу о пропавших красотках, то ты, Жако, непременно познакомишься с какой-нибудь «тощей вдовушкой». Счастливо оставаться, господа.

Карл перерезал путы на запястьях пленницы и помог ей подняться. Девушка мелко дрожала и, кажется, не совсем понимала, что творится вокруг. Сквозь порванное платье просвечивало покрытое царапинами голое тело, но Мария не обращала на это внимания. Тандис прихватил висящий на суку поношенный форменный камзол и накинул на плечи крестьянки, которая еле переставляла ноги. Карл с тоской подумал, что вряд ли сегодня успеет выспаться.

Когда они достаточно удалились от тайного лагеря драгун, Тандис свернул в сторону и, вернувшись немного назад, затаился под прикрытием кустов. Негромкий плач Марии превращал маскировку в фарс, но Карл все равно выждал некоторое время, вглядываясь в темноту – не идут ли по их следу драгуны. В одном капитан Дюамель был несомненно прав – береженого Бог бережет. Жако не слишком умен, но даже в его голову вполне может прийти простая мысль: нет свидетелей – нет и преступления.

Только убедившись, что их никто не преследует, Тандис продолжил путь. Мария, ослабевшая от выпавших на ее долю испытаний, шла очень медленно, часто просилась присесть отдохнуть. Вдобавок они немного поплутали в лесу – Карл не хотел выходить на дорогу далеко от замка. В итоге к воротам Бессе путники вышли, когда начало светать.

У входа парижанин придержал Марию за локоть и с неохотой вложил ей в руку звякнувший кошель.

– Вам с отцом лучше уехать подальше. – Мария непонимающе уставилась на него. – Ты ведь знаешь, что такое деревенские сплетни, милая. Длинные языки все равно не дадут вам спокойной жизни. Езжайте туда, где тебя никто не знает, начните новую жизнь.

Девушка сдержанно кивнула. Не удовлетворившись таким ответом, Карл приподнял ее подбородок и заглянул в испуганные глаза.

– Длинные языки, особенно твой бойкий язычок, не доведут вас с отцом до добра. Никому не болтай о том, что было. Ты меня поняла?

– Да, мосье. Я никому не скажу.

– Ну, вот и умница. А я уж позабочусь, чтобы господа драгуны тебя больше не обижали. Ступай с Богом, беги к отцу.

Сполоснув лицо из стоявшей неподалеку бочки с дождевой водой, Тандис поднялся к себе. У дверей его ждал хмурый драгунский командир.

– В столице так принято, мсье, – совать свой нос в чужие дела?

– Моему носу, сударь, нет дела ни до пастушек, ни до ваших шалостей. Но коль уж мы заговорили о носах, то крепко зарубите на своем – подогревая подобными глупостями крестьянское возмущение, вы рискуете навлечь на себя неудовольствие Его Величества. Считайте, что сегодня я оказал вам дружескую услугу, Дюамель. О, не благодарите!

С этими словами Тандис вошел в свою комнату и крепко захлопнул дверь перед мясистым носом капитана.

* * *

Утром общий зал «Белого креста» был наполовину пуст. Ополченцы сонно поглощали холодный завтрак, заливая его и похмелье дешевым пивом. Годэ присмотрелся к фигуре за столиком в углу. Кажется, за ночь главный псарь маркиза д’Апшье ни разу не пошевелился. Ришар подозвал заспанную служанку:

– А его не следует разбудить? – парижанин указал на мужчину в ливрее. – Разве псарь не должен участвовать в облаве?

Девушка звонко рассмеялась:

– Этого пьяницу? Да кому он нужен! Вы его больше слушайте, ваша милость, – псарь он, как же. Его Светлость маркиз выгнали нашего Пьера – сразу как Зверь объявился прямо под стенами родового замка сеньора д’Апшье. И не просто объявился, а задрал пожилую женщину прямо на глазах у замковой челяди. Спустили на тварь всю свору, а хваленые гончие нашего Пьера в кучу сбились. Говорят, сколько ни понукали, те только скулили да мочились со страху. Ну и кому такой псарь нужен?

– Брешешь! Брешешь, скотина! – вскинулся вдруг пьяный. Девушка взвизгнула и спряталась за спину Годэ. – Это уже после того было, как меня выгнали. Чтобы мои собачки испугались какой-то нечисти лесной?! Да маркизова свора на медведей! Как крыс их давила! Да мои собачки, если хотите знать… – Он со всхлипом упал на стул и запричитал что-то, обнявшись с кувшином: – Собачки мои милые…

Годэ подсел к нему за столик и положил руку мужчине на плечо.

– Так за что же вас рассчитали, любезный?

– Рассчита-али, – насмешливо протянул Пьер не поднимая головы, – ничего не рассчита-али, просто выкинули на улицу как хромого щенка. Хотя почему как? Я и есть хромой. Гляди!

Бывший псарь, помогая себе рукой, вытащил из-за стола правую ногу. Годэ увидел, что конечность неправильно срослась в колене и теперь не сгибается.

– А ты знаешь, – с пьяной фамильярностью наклонился к парижанину Пьер, – как я заработал свою хромоту? Оседлал секача, когда тот пытался зарезать любимую борзую Его Светлости. И все… Оттанцевал свое!

– Но собаку-то вы спасли?

– Собаку спас. Так что, плохой я псарь? То-то!

– Неужели совсем без причины? Маркиз вроде не слывет самодуром.

– Причина-то есть, – закивал Пьер. – Есть причина. Здоровая такая, на две головы выше меня причина. Джованни. А может, Джузеппе – дьявол разберет этого итальяшку, как его там кличут. Новая игрушка Его Светлости. Фа-во-рит! Все со своим семейным кинжалом ходит, носится как с писаной торбой. На виду таскает, поперек спины – смотрите, мол, какой я страшный…

Пьер пошарил рукой по столу, с грохотом роняя пустые бутылки. Потом нырнул под стол и показался оттуда с полной кружкой. Мужчина сделал несколько жадных глотков, проливая вино за ворот рубахи и шумно отдуваясь.

– Ну и что? А какой он псарь? Он знает, как щенков выхаживать? А чем кормить, а где на след ставить? Циркач он поганый, вот он кто! Я, говорит, львов учил. Львов! – Пьер прыснул от смеха. – Я, говорит, тигров с ладони кормил. Ну откуда, – Пьер всплеснул руками, разливая содержимое кружки себе на колени, – откуда в Жеводане взяться тигру? Циркач паршивый. Всех моих собачек загубит, наверное. Голодом заморит, ирод итальянский. Пилат проклятый. А у меня собачки знаешь какие? Собачки мои хорошие…

Пьяница согнулся в три погибели, наклонив голову к увечному колену и что-то жалобно бормоча.

На улице затрубил рог, созывая ополченцев на построение. Годэ подозвал служанку, велел ей принести несчастному Пьеру еще бутылку, подхватил с подноса пирог с рыбой и, расплатившись, поспешил на сбор.

* * *

Карлу все же удалось немного поспать. Выезд, назначенный на раннее утро, несколько раз откладывали. Сперва в Бессе заявился маркиз д’Апшье, чтобы еще раз заверить владельца охоты в полной своей готовности следовать его указаниям. Затем дожидались прибытия нескольких членов свиты сеньора Антуана – в основном наследников знатных семейств графства. Напоследок выяснилось, что в замке недостаточно мягких корзин для перевозки всей своры господина де Ботерна. Попытка предложить гончим делить одну корзинку на двоих привела главного охотника Франции в ярость. Потом не могли отыскать капитана Дюамеля. В итоге выяснилось, что он не сможет принять участия в походе по причине внезапного приступа подагры, спровоцированной ужасным жеводанским климатом. Из разговоров прислуги Тандис узнал, что драгун попросту мертвецки пьян. Вместо него солдат возглавил второй офицер – некто Гольер, показавшийся Карлу толковым малым.

Солнце уже перевалило через стену замка, когда, наконец, прозвучал сигнал к выступлению. Всего первого ловчего Франции сопровождали полторы дюжины драгун, два десятка опытных егерей и гости, которых де Ботерн, ничтоже сумняшеся, перепоручил заботам Тандиса. Кроме того, охотничью партию сопровождали около сотни слуг и целый табун вьючных лошадей, на которых были нагружены палатки, кухонная и столовая утварь, напитки, закуски, несколько смен одежды, десяток ящиков ароматических свечей и Бог знает что еще. Со стороны пестрый, разряженный в пух и прах отряд де Ботерна напоминал не столько отряд охотников, выступающих ловить Жеводанского людоеда, сколько караван из сказок «Тысячи и одной ночи», въезжающий под стены Багдада. Не хватало разве что верблюдов.

Прощались с ними, однако, так, словно де Ботерн уводил своих людей на войну. Провожать сеньора Антуана высыпало все население Бессе – исключая, конечно, мучимого подагрой Дюамеля – и окрестных деревень. Крестьяне выстроились вдоль дороги и с надеждой смотрели вслед всадникам. Некоторые женщины даже плакали.

Однако вскоре Тандис получил возможность убедиться, что Антуана де Ботерна не зря называют лучшим охотником Франции. Путешествие, начавшееся как фарс, постепенно приобрело черты армейской операции. Через два часа отряд Ботерна нагнал пеших загонщиков, вышедших еще засветло. Конные егеря постоянно сновали между кавалькадой и окрестными деревнями, сообщая королевскому ловчему новости о передвижении дичи и замеченных волках. Но особенно поразила Карла подготовка дороги. Чтобы не тратить время на объезд, де Ботерн заблаговременно распорядился проредить и расчистить некоторые участки леса. В итоге даже по жеводанскому бездорожью отряд продвигался довольно споро, что заставляло непривычных к нагрузкам молодых аристократов умолять об остановке.

Но де Ботерн был неумолим – привал протрубили только после полудня. Слаженный механизм, который до того представляла собой большая облава, распался на отдельные части. Измотанные длительным переходом загонщики с ворчанием устраивались на влажной от улетучившегося тумана траве, разворачивая свертки со скромными припасами. Драгуны столпились вокруг собственного костра, передавая по кругу фляжку, а для удобства знатных господ прислуга сноровисто разбила несколько палаток и принялась разогревать обед. Парнишка-конюший взял под уздцы серую кобылу шевалье Бернье и повел ее вместе с другими лошадьми в сторону от лагеря.

– Куда это он? – изумился шевалье.

– За тем холмом должен быть настоящий родник, – вспомнил кто-то разговор егерей, – должно быть, хочет напоить лошадей.

– А ему не боязно идти в лес одному, без оружия? – передернул плечами Вержес. – Карл, вам следовало одолжить юноше один из ваших пистолетов. Будет ужасно, если монстр нападет на него так близко от нашего лагеря.

– Напротив, господа, – с видом заговорщика подмигнул всем шевалье Бернье, – если Зверь соблазнится молодым мясом, тут-то мы его и схватим. На живца – так, кажется, это называется?

– Шевалье, вы все перепутали. У нас здесь охота, а не рыбалка.

– Неужели он не устал? Эти деревенские дети отличаются выносливостью?

Представители жеводанского света понимающе переглянулись. Тандис втайне забавлялся тем, какой помятый вид приобрели эти щеголи, проведя всего полдня в седле. Нахохлившись и поеживаясь, они сгрудились у жаровни рядом с палаткой главного ловчего Франции. Один лишь шевалье Бернье упорно изображал бодрость:

– Господа, господа! Мы должны стойко переносить ужасные лишения этого похода и подавать пример стойкости духа нашим слабым крестьянам. В конце концов, наш долг, как верных подданных Его Величества, оказать посильную помощь господину де Ботерну.

– Не знаю, как для вас, шевалье, а для меня это не столько обязанность, сколько привилегия. Большая честь быть соратником такого человека, как Антуан де Ботерн! Вы согласны, дорогой Вержес?

– Большие почести, большие награды… Газеты только и пишут, что о его облаве. А он здесь не один…

– Увы, – посетовал шевалье, – как только господин де Ботерн изловит бестию, в наш край снова вернется провинциальная тоска. Поэтому я еще раз повторяю, господа, нам следует быть бодрее и радоваться, радоваться! Когда еще выпадет такой замечательный случай!

– Уж лучше скука, чем чудовище под окнами. Вы читали, в том месяце тварь видели совсем близко от Сен-Шели-д’Апшье?

– Право, складывается впечатление, что эти журналисты знают о Звере больше нашего. В прошлом номере «Газет ле Франс» ему посвятили почти две колонки! Больше, чем делам королевского двора.

– Что ж, это справедливо, ведь в Жеводане явно царствует Зверь…

– В Жеводане, – холодно перебил говорящего подошедший к огню Франсуа-Антуан де Ботерн, – как и в любом другом месте Франции, у людей, зверей и птиц только один король. Здесь властвует наш возлюбленный монарх, Его Величество Людовик XV.

Прежде чем сконфуженный молодой человек принялся оправдываться, королевский ловчий повернулся и вернулся в палатку. Только Тандис, стоявший ближе всех, расслышал, как де Ботерн пробормотал про себя:

– Тем важнее поскорее убить тварь – пока народ не начал сомневаться в главенстве короны.

Пока слуги расстилали скатерть и расставляли столовые приборы, господа успели отойти от неловкости и вполголоса перебрасывались шутками, заключая пари, кто из них первым увидит Зверя. Однако спокойно отобедать им не пришлось.

Из леса, перекрывая гомон охотников, ржание лошадей и лай собак, донесся истошный вопль. Исполненный первобытного ужаса и нечеловеческой муки, голос взвился до недоступных человеку высот и, сорвавшись на тонкий визг, оборвался. На мгновение лагерь оцепенел. Прекратили грызню гончие, замерли в испуге люди. Даже лошади прекратили переступать с ноги на ногу, вслушиваясь в дыхание леса. Слышно было, как стонет ветер в переплетенных стволах деревьев, как с хриплым карканьем сорвалась вдалеке с голых ветвей стая птиц. Долгий томительный миг охотники приходили в себя от потрясения, а потом все разом забегали, загомонили.

– Это с водопоя! – крикнул кто-то. – Там мальчишка, там конюх!

Драгуны ловили коней. Усталые загонщики поднялись на ноги и без команды развернулись широкой цепью в направлении леса. Егеря пытались совладать с ошалевшей сворой. Среди этого хаоса беспомощно стоял шевалье. Бледный, как собственный парик, Бернье открывал и закрывал рот, разводя руками и поворачиваясь к товарищам, словно оправдываясь за свои неосторожные слова, но никому не было дела до его душевных терзаний. Тандис первым оказался в седле и с места бросил коня в галоп, подгоняя его свистом и легкими ударами. Гольер отстал от него буквально на минуту. Следом растянулись остальные драгуны. Кое-кто бежал в лес пешком, с ружьем наперевес.

Сразу за холмом тропинка делала крюк и сужалась. Из-за поворота, не разбирая дороги, навстречу охотникам огромными прыжками неслось что-то большое, с черным пятном на спине. Карл судорожно дернул поводья влево и почувствовал, как пот ледяными каплями стекает ему за воротник. Он пытался нащупать рукоять притороченного к седлу пистолета и тут же бросил эту затею, сосредоточив все усилия, чтобы остаться в седле. Мимо, с треском ломая кустарник, пронеслась массивная туша – так близко, что Тандис мог бы прикоснуться к ней рукой. Он увидел оскаленную морду, налитые кровью вытаращенные глаза, покрытую царапинами шкуру и хотел криком предупредить ехавших позади драгун, но не успел. Гольер вскинул ружье и, не целясь, всадил животному пулю почти в упор. Три или четыре выстрела слились в один. Промахнуться с такого расстояния невозможно, но торжествующие возгласы тут же сменились бранью, когда охотники увидели, что, подминая заросли, на землю сползает в конвульсиях вовсе не чудовищный Зверь, а всего лишь несчастная кобыла шевалье Бернье…

В другое время Карла позабавила бы ирония ситуации, но сейчас он лишь развернул коня и погнал его дальше по тропинке, как можно плотнее прижимаясь к шее животного. Было бы глупо окончить жизнь в чаще жеводанского леса, случайно напоровшись на ветку. Неподалеку он услышал громкий стон и затем тонкие прерывистые всхлипы. Значит, парень еще жив? «Спугнули…» – на секунду Тандис устыдился испытанной от этой мысли досады.

Несчастный конюх полз по тропинке навстречу Карлу, цепляясь руками за корни деревьев и отталкиваясь от земли правой ногой. Левая нога тащилась вслед за ним, извиваясь и дергаясь не в такт движению туловища, будто жила отдельной, самостоятельной жизнью. Ниже колена штанина была пуста и волочилась по траве изодранными лентами, словно вырванная из хватки огромных зубов. От раненого в темноту под деревьями уходил кровавый след. Если юноша и увидел Тандиса, то на его мертвенно-бледном лице это никак не отобразилось. «Волк… Волк…» – непрерывно скулил он и слепо полз вперед. Позднее Карл убеждал себя, что колебался – не нужно ли спешиться и попытаться оказать парню помощь, но в действительности ярость и азарт охотника гнали его вперед. В конце концов, он ведь не врач, следовавшие за ним по пятам драгуны куда опытнее в обращении с подобными ранами…

До родника уже рукой подать, и если Зверь еще там, упускать его никак нельзя. Тандис вообразил себе монстра, жадно грызущего оторванную конечность, и пришпорил коня. Не желая второй раз оказаться застигнутым врасплох, парижанин вынул и заранее взвел пистолет. Выезжая на прогалину, где бил ключ, он все же чуть придержал скакуна и огляделся. Карл чувствовал, что готов ко всему, но только не к тому, что предстало его взгляду. Поляна была пуста. На тропинке, почти у того самого места, где сквозь землю пробивался фонтанчик ледяной воды, расползалось во все стороны жирное алое пятно. Красно-оранжевая листва вокруг только усиливала впечатление, что вся земля залита человеческой кровью. И даже родник, подкрашенный розовым, казалось, сочился ею. А в центре всего этого багрового кошмара, сомкнув железные зубы на потерянной конечности конюха, стоял захлопнувшийся охотничий капкан…

Оставшуюся часть пути до остановки на ночлег отряд де Ботерна проехал в напряженном молчании, ничем не напоминавшем радостное возбуждение и беззаботную болтовню начала похода. Шевалье Бернье с откровенным страхом поглядывал на темнеющий лес вокруг кавалькады всадников. Кажется, впервые спутники Тандиса поняли, что на этой охоте они сами могут в любой момент оказаться в роли дичи.

* * *

Отправляясь с д’Энневалем на облаву, Годэ ожидал большего. Ранним утром разношерстная толпа не выспавшихся горожан выступила за пределы Мельзье и по оставшейся от вчерашней бури слякоти пошлепала на северо-восток. Утренний холод быстро прогнал сон, но не скуку: люди шли молча, не глядя по сторонам. Для них это была утомительная повинность, и, даже несмотря на присутствие в отряде всеми уважаемого нормандского охотника, никто не верил в успех похода. К обеду ополченцы достигли относительно ровной местности и идти стало значительно легче. Выглянуло солнце, воздух потеплел, и буржуа постепенно повеселели. Время от времени однообразие марша нарушалось появлением мелкой дичи: в основном зайцев, которых почтенные отцы города преследовали с азартом котят, преследующих жука. Наблюдая за ними, Годэ открыл для себя новое значение выражения «палить из пушки по воробьям» – по несчастным зайцам били столько ружей одновременно, что выпущенных зарядов с лихвой хватило бы и слону. Промахи горожане встречали едва ли не с большим восторгом, чем меткие выстрелы.

Во время привала д’Энневаль, уступая просьбам жителей Мельзье, устроил целое представление, показывая некоторые сцены из королевской охоты. Найдя ровную площадку, нормандец начертил на земле большой квадрат, в углах которого разложил по большому костру. В центре на собранных со всего отряда платках аккуратно разложили добытую за день дичь. По границам квадрата он расставил нескольких похожих между собой молодых ремесленников, вручив им факелы из сосновых сучьев и велев держать их высоко над головой. Сам д’Энневаль, нацепив сразу несколько головных уборов и держа ружье наподобие жезла, прикладом кверху, играл роль главного церемониймейстера и с надутым видом нарочно долго распределял добычу между наиболее отличившимися охотниками. При этом он специально коверкал имена и постоянно намекал, что за соответствующую взятку готов отдать лучшие куски даже самым неудачливым стрелкам. Годэ от души веселился. Хоть он никогда и не бывал на королевской охоте, но ничуть не сомневался, что там все происходит именно так. Остальные зрители тоже были в восторге.

Остаток дневного перехода ополченцы провели в приподнятом расположении духа. Годэ не терял времени даром. Переходя от группы к группе, он заводил знакомства и вел осторожные разговоры, проникаясь настроениями обычных жителей далекой от столицы провинции. К вечеру перед глазами парижанина рябил хоровод из полузнакомых лиц, но он был уверен, что стал лучше понимать жеводанцев.

На ночлег устраивались основательно. Горожане установили несколько больших общих шатров, вокруг которых, как грибы под деревьями, выросло кольцо палаток поменьше для тех, кто предпочитал спать в уединении. Перед лагерем разожгли огромный, выше человеческого роста костер, который тут же забросили на произвол судьбы, потому что из тележек начали извлекать колбасы, сыры, хлеб и, главное, плетеные бутылки с домашним вином.

Д’Энневаля наперебой звали то в одну компанию, то в другую, но он предпочел собственный костер и общество Годэ. Им даже не пришлось доставать собственные припасы – горожане завалили нормандца подношениями. После ужина оба некоторое время молчали, вглядываясь в ночь.

Над темным частоколом леса и чернеющими на фоне звездного неба Маржеридскими горами раздался волчий вой. Первому хищнику ответил второй, затем третий, и вскоре с востока на запад неслась единая многоголосая звериная песня. Годэ вслушивался в нее, пытаясь различить нотки тоски или страха.

Проходивший мимо костра нетрезвый горожанин погрозил темному небу зажатой в кулаке бутылкой:

– Ничего-ничего, голубчики. Дайте срок – и до вас доберемся!

– Дурак, – беззлобно констатировал д’Энневаль. Буржуа, покачиваясь, уставился на старого охотника, икнул и, вероятно, сочтя за благо промолчать, ретировался к группе своих товарищей. Нормандец пошевелил палкой костер и пристроил над огнем прутики с тонкими ломтями мяса – их с Ришаром ужин. Со стороны он казался совершенно поглощенным этим занятием, но у Годэ создалось впечатление, что старик внимательно прислушивается к волчьему вою.

– Я всегда считал, что волки должны выть на Луну, – сказал Ришар, поднимая голову к пустому небу.

– Заблуждение, – негромко возразил д’Энневаль, – как и многое другое. Например, что воют исключительно самцы-одиночки, которые так изливают одиночество и тоску. В действительности все прямо наоборот: стая так общается между собой. Иногда, вы не поверите, дорогой Ришар, на огромных расстояниях. Эти хищники гораздо умнее и организованнее, чем принято думать. Видели бы вы, как они зимней порой загоняют огромного оленя в глубокий снег, где он не может им сопротивляться. Это настоящий танец, куда там нашей неуклюжей облаве.

– И что же они сейчас говорят?

Егерь засмеялся:

– За свою жизнь я убил более тысячи волков и изучил кое-какие их повадки, но понимать язык зверей так и не научился. Полагаю, они сообщают, все ли в порядке. А может, потешаются над нами.

Нормандец перевернул мясо, сбрызнул его вином из бутылки, сам сделал оттуда щедрый глоток и затем продолжил:

– Невежественные крестьяне и этот не в меру ретивый драгунский капитан только осложнили мне задачу своими бесконечными облавами на волков. Они могли бы стать нашими союзниками в борьбе со Зверем. Вместо того чтобы травить их, следует наблюдать за поведением волчих стай, изучать их маршруты и лежки. Так мы быстрее вычислим местонахождение логова Зверя.

– Думаете, у монстра есть логово?

– Разумеется! Все должны где-то спать и куда-то возвращаться, чтобы переждать непогоду. Зверь – кем бы он ни был – не исключение. Ваши зубы острее моих, Ришар. – Старый егерь предложил собеседнику попробовать мясо и неожиданно сменил тему. – Как вы считаете, Годэ, куда мы завтра направимся?

– На восток, надо полагать. Я слышу волков там.

– Вот именно! – д’Энневаль хитро прищурился и довольно покивал головой. – Монсеньор де Ботерн не только искушенный царедворец, но и опытный охотник. Ему прекрасно известно, что стая не потерпит на своей территории чужака. Волки не страшатся ни медведя, ни тигра, когда защищают свои охотничьи угодья. Забреди к ним Зверь, не видать ему спокойной жизни. И раз волки на востоке ничем не взбудоражены, значит, искать чудовище следует на западе. Туда-то мы двинемся с утра.

Словно в ответ на его слова с гор донесся низкий глухой рев. Д’Энневаль резко выпрямился и прислушался. Даже шумная компания лавочников у соседнего костра притихла. Звук повторился, на этот раз чуть тише – существо удалялось на запад. Это был голос существа бесконечно одинокого, но кроме одиночества и тоски в нем слышалось еще кое-что – лютая, невыносимая злоба.

– Так ненавидеть может только разумное существо, только человек, – прошептал Годэ.

– Нет, это хищник, тварь бессловесная, немая – вот и ревет в ночи, – отозвался нормандец. – Такой трофей… И завтра мы его добудем, я уверен!

– Хотите пари?

Старый егерь промолчал, ожесточенно пережевывая мясо.

Глава 4

Радость наступила. Взошла вместе

с утренним солнцем,

Как холодный пот на моем лбу.

Это первые слова, которые упали с моих губ.

Я пролежал с волком,

Он ищет меня и жаждет моей компании

В углу переполненной комнаты

Со словами безумия и пылающими слезами.

Когда тень пала на меня,

Я знал, что я бежал с волком.

Я видел его глаза, обернувшись назад,

Я этому научился, и я это знаю,

Вы не можете избежать зверя, когда вы

идете по его следу

«Lain With The Wolf», гр. Primordial

Лейтенант Охоты и Носитель королевской аркебузы Франсуа-Антуан де Ботерн проснулся в ужасном расположении духа. Годы и приближающаяся стариковская немочь давали о себе знать. Несмотря на то что вечером слуги построили для него некое подобие настоящей кровати, а ночной холод удерживали за порогом шатра четыре большие жаровни с углями, сеньор Антуан с утра чувствовал себя неповоротливым и закостеневшим, как старая коряга. Де Ботерн медленно и осторожно разогнул занемевшую спину и с трудом удержался от недовольного ворчания. Суставы припухли и слушались его с неохотой, горло саднило от дыма, скопившегося в палатке. Внезапно главный королевский ловчий со всей ясностью очевидного понял, что уже слишком стар для таких приключений. Облава на Жеводанского людоеда слишком отличалась от привычной охоты в королевском лесу, где все действо напоминало скорее театральную постановку, в котором красавец-олень в нужный момент появлялся прямо перед Его Величеством, любезно подставляя под монарший выстрел лоснящийся бок. Нужно заканчивать эту историю со Зверем как можно скорее – если не в интересах короны, то хотя бы ради себя самого.

Де Ботерн несколько раз хлопнул в ладоши, разгоняя кровь. Полог шатра тотчас откинулся, и в палатку вошел подтянутый адъютант из местной знатной молодежи. Юноша держал в руках поднос с чашкой горячего говяжьего бульона и кубком подогретого вина со специями. Поразмыслив минуту, королевский ловчий остановил выбор на вине. Ему хотелось переменить платье на свежее, но сеньора Антуана заставляла ежиться одна только мысль о переодевании на утреннем холоде.

Сделав большой глоток и кивком поблагодарив молодого человека за наброшенный на плечи меховой плащ, де Ботерн вышел наружу. Лагерь уже проснулся. Драгуны занимались лошадьми, дневальные хлопотали у расставленных котлов, корытничие раскладывали по собачьим мискам овсяную кашу, добавляя туда узкие полоски сырой конины. К Антуану в корзинке с мягким дном поднесли его любимую гончую – слишком дряхлая, чтобы преследовать дичь, она оставалась для главного ловчего Франции чем-то вроде талисмана и сопровождала де Ботерна во всех поездках. Старый егерь почесал старого пса за ухом и обменялся с ним понимающими взглядами – им обоим хотелось сидеть у хорошо натопленного камина и вспоминать старое доброе время, когда солнце светило ярче, а дичь была сочнее.

Заметив появление де Ботерна, от группы из полудюжины егерей отделился некто Риншар из Сен-Жермена, по слухам доводившийся сеньору Антуану двоюродным племянником. Он оставил на землю тарелку с завтраком, который торопливо поглощал до того, и остановился в почтительном отдалении от дяди, ожидая, покуда Первый охотник Франции подзовет его для доклада. Но не успел де Ботерн.

Его опередил маркиз д’Апшье, который буквально ворвался на небольшой пятачок между палатками. В своем красном с золотым шитьем охотничьем камзоле, вычурном берете и узких сапогах с огромными шпорами он удивительно напоминал бойцовского петуха. За спиной хозяина угрюмо возвышался его новый итальянский фаворит. Маркиз, от нетерпения покусывая нижнюю губу, подскочил к де Ботерну и, едва не хватая владельца охоты за руки, принялся рассыпаться в комплиментах его бодрости в столь ранний час и пожеланиях всяческих успехов.

– Маркиз, маркиз, – мрачно прервал излияния д’Апшье старый охотник. – Разве вы не должны быть сейчас на левом фланге цепи, со своими людьми? Я всегда рад вашему обществу, но мы ведь с вами в некотором роде на службе – сегодня сперва дело, а уже потом удовольствия.

– О, вы недооцениваете мою преданность долгу, господин де Ботерн! – воскликнул д’Апшье с преувеличенным энтузиазмом. – Я как раз по делу и с самыми восхитительными новостями. Мой егерь обнаружил следы волков – огромная стая, хвостов тридцать, не меньше – к востоку отсюда, совсем рядом. Прикажете выступать – и мы будем там через какой-то час. Загонщики уже расставлены и только ждут команды, но я решил ничего не предпринимать, не заручившись вашим разрешением.

– Как мило, что вы решили сообщить об этом лично, дорогой маркиз, – кисло заметил де Ботерн, явно гораздо более озабоченный тем, что вино в его кружке окончательно остыло. Старик сделал шаг в сторону и пальцем поманил к себе терпеливо ожидающего своей очереди Риншара. Тот с горделивой улыбкой покосился на огромного итальянца.

– Монсеньор, следуя вашим советам, мы нашли его. – Риншар отвесил главному егерю Франции почтительный поклон. Тандис, украдкой наблюдавший за этой беседой, нашел реакции ее участников чрезвычайно любопытными: д’Апшье с фаворитом обменялись явно обеспокоенными взглядами, де Ботерн же, напротив, оставался невозмутим, словно не услышал ничего нового или интересного. – Крестьяне указали на рощу неподалеку от монастыря Сент-Мари-де-Шаз.

Де Ботерн вопросительно вскинул брови.

– Так далеко? – протянул он – Это точно наш Зверь, Риншар?

– О да, монсеньор! – егерь прямо светился от удовольствия – Это точно Зверь.

Он выделил голосом последнее слово, и лицо главного охотника Франции просветлело.

– Почему мне не сообщили сразу?! Готовьте коней, мы немедленно выступаем!

– Монсеньор, мы не решились прерывать ваш сон. Бенналь ждет на месте, он собрал всех мужчин тамошнего прихода и окружил лесок. Местный староста рвался в бой, и ребятам пришлось объяснить некоторым горячим головам, что право на убийство живодера принадлежит вам, и только вам. – Риншар пожал плечами. – Но ничего серьезно, синяки да шишки.

Де Ботерн нетерпеливо отмахнулся. На глаза ему попался бледный маркиз.

– О, д’Апшье! Ведите своих людей к монастырю, они еще могут пригодиться.

– Господин де Ботерн, ну зачем нам совершать утомительный переход в погоне за химерой – подумаешь, крестьянам что-то почудилось в лесу! – когда совсем рядом нас ждет целая стая этих бестий?

Главный ловчий короля смерил собеседника ледяным взглядом. Теперь он заметил, что дорогой камзол маркиза пребывал в легком беспорядке, словно тот одевался в спешке, а сапоги были до самых колен в капельках дорожной грязи. Похоже, д’Апшье порядком торопился на встречу с ним.

– Право, сеньор Антуан, вы позволите мне вас так называть? – продолжал настаивать маркиз. – Давайте отложим поход к монастырю на завтра, а сегодня отдохнем и развлечемся. Я распорядился прислать из замка бочонок достойного вина…

Де Ботерн, не особенно церемонясь, отодвинул щуплого маркиза в сторону. Дурное настроение охотника как рукой сняло, азарт и предвкушение настоящего триумфа моментально прогнали все стариковские болячки. Убить Жеводанского людоеда – отправляясь в путешествие, он и не надеялся на такой трофей!

– Риншар! Немедленно пошлите гонца к горожанам, пусть подходят к монастырю с юга – нельзя оставить монстру и шанса улизнуть!

– Уже исполнено, ваша милость, – поклонился егерь. – Как только мы получили вести из Шаза, я сразу отправил весточку другим отрядам. Лошади оседланы, свора накормлена, пешие загонщики вышли еще час назад.

Де Ботерн завертел головой. Действительно, вокруг палаток не было видно толп простолюдинов – только черные пятна потухших кострищ напоминали, что вечером лагерь был куда многочисленнее. Он удовлетворенно кивнул. Племянник молодец, расторопный малый. Быть может, из него и выйдет толк.

– Господин де Ботерн? – напомнил о себе маркиз, все еще стоявший рядом, сумрачный и обеспокоенный. – Позвольте мне присоединиться к вам. Признаюсь, общество черни мне порядком наскучило. Кроме того, пусть мои егеря и не так хороши в выслеживании Зверя, но они лучше знают здешние места и покажут нам более легкую дорогу. До монастыря почти четыре лье…

Сеньор Антуан поморщился. Четыре лье по жеводанскому бездорожью… Что ж, тем больше причин выдвигаться в путь немедля. Позднее Де Ботерн вспоминал эти пять часов, проведенные в седле, как худшую поездку в своей долгой жизни. Четыре лье по хорошему тракту всадник преодолел бы за час, но в Жеводане это путешествие растянулось на все пять. Несмотря на уверения маркиза, несколько раз им пришлось возвращаться и искать объездной путь, потому что дорогу вдруг преграждали непролазные чащи или слишком крутые овраги. И верховые, и кони выбивались из сил. Словно издеваясь над главным ловчим Франции, низкое серое небо разражалось то коротким холодным ливнем, то еще более неприятной изморосью, которая, казалось, не оседала на землю, а продолжала висеть над горами в виде тумана. В довершение всех бед в конце пути лошадь де Ботерна по самую подпругу провалилась в невесть откуда взявшуюся на склоне холма трясину. Их обоих тотчас вызволили спутники, но благородное животное мелко дрожало от пережитого шока, а де Ботерн то и дело с нескрываемым раздражением дергал изгвазданные грязью и тиной полы своего плаща.

Однако стоило процессии из сорока всадников добраться до места, как сеньор Антуан тут же позабыл обо всех дорожных неприятностях. Роща, в которой местные обложили Зверя, шумела в распадке между двумя сопками, склоны которых были довольно пологими, но де Ботерн готов был ставить в заклад свою треуголку против соломенной шляпы самого бедного жеводанца, что хищник не побежит в гору. Однако, не желая оставлять живодеру ни лазейки, главный егерь Франции распорядился поставить на откосах несколько человек.

Наконец, немного передохнув с дороги и наскоро подкрепив силы ветчиной и сыром, охотники приступили к осаде. Де Ботерн вдруг преисполнился сильным, почти позабытым уже возбуждением от предстоящей ловли. Среди деревьев, теперь он был в этом уверен, скрывалось нечто необыкновенное, противник, достойный любого мастера-волчатника. Собаки тоже чувствовали что-то. Еще до того, как егеря стали вынимать гончих из корзин, в которых те проделали весь путь до Шаза, псы беспокойно поднимали над плетеными бортами тонкие морды и азартно ловили носами порывы ветра. Да, Зверь был здесь! Сеньор Антуан почти физически ощущал на себе взгляд прятавшегося в листве людоеда – злобный, но и напуганный. Де Ботерн лично проверил ружье. Поколебавшись, он приказал увеличить меру пороха и добавить к заряду еще несколько дробинок. Затем, несколько раз перекрестившись, главный охотник королевства отдал приказ начинать.

По сигналу охотничьих рожков шеренга загонщиков с другой стороны ущелья пришла в движение. Крестьяне шли, подбадривая себя громкими криками и колотя палками по земле и стволам деревьев. Позади них, страхуясь от попытки Зверя прорвать цепь, гарцевали несколько конных егерей с ружьями. Стрелять им позволялось только в самом крайнем случае, и верховые больше полагались на длинные хлысты. По лесу, тут и там, слышалось воинственное «Ату его, ату». Со склонов вниз неслись громкие, словно выстрелы, щелчки от ударов кнута, которыми расставленные там егеря щедро угощали камни под ногами и окружающую их хмарь.

Прошло полчаса, минул час – ничего не происходило. Де Ботерн уже явственно различал голоса загонщиков, идущих навстречу, но до сих пор не замечал никаких признаков затаившегося чудовища. Дневальный заранее принес де Ботерну раскладной походный стул, однако главный охотник Франции не мог усидеть на месте. Поминутно он вскакивал и делал несколько шагов в сторону деревьев, энергичными взмахами руки приказывая подать ему ружье. Всякий раз тревога оказывалась ложной, и де Ботерн возвращался на свое место, все больше мрачнея. Наконец, устав от ожидания, он велел псарям спустить с поводка борзых и прочесывать рощу вместе с ними: заглядывать под каждый камень, ворошить каждую груду опавших листьев.

Собаки, получив свободу, ринулись вперед, под деревья. Потом вдруг замерли, дергая чувствительными носами, и неожиданно повернули назад – к колку, который, как отстоящий от крепостной стены бастион, произрастал в некотором отдалении от леса. Не добегая до окружавшего колок кустарника, свора остановилась и сделала стойку. Шерсть у псов поднялась дыбом, они начали обходить заросли по кругу, временами издавая утробное рычание и призывно оглядываясь на людей.

Де Ботерн поднялся со стула и почти побежал к ним, цепляясь остроносыми сапогами за спутанные стебли и запинаясь на скрытых в траве кочках. Шеренга охотников заволновалась. Следовать за главным ловчим значило оставить открытым все пространство между рощей и выходом из распадка. Но, с другой стороны, у колка, стоявшего довольно далеко от леса, почти не было людей. Если Зверь там, де Ботерн останется с ним практически один на один… Без команды владельца охоты покинуть назначенные им места и последовать за сеньором Антуаном решились только маркиз д’Апшье со своим итальянцем, Карл Тандис и Риншар.

Гончие тем временем подобрались ближе к зарослям и вдруг разразились отчаянным злобным лаем. С треском ломая ветки кустов, им навстречу выпрыгнул громадный – с большого теленка – волк. Было, однако, в этом животном что-то странное и помимо невероятных для его вида размеров. Стать, окрас – все в Звере наводило Тандиса на мысль о некоем гибриде, помеси благородного лесного хищника с другой породой. Свора бросилась врассыпную, хриплое тявканье сменилось испуганным визгом. Впрочем, к чести охотничьих псов следует сказать, что они тут же справились со страхом и, хотя и оставаясь на безопасном расстоянии, снова взяли дичь в кольцо.

Зверь в нерешительности замер, обращая оскаленную пасть то к одной захлебывающейся лаем борзой, то к другой. Остановился и сеньор Антуан. Старый охотник медленно поднял ружье и тщательно прицелился в неподвижную мишень.

– Нет! – вскрикнул маркиз д’Апшье, скакавший рядом с Тандисом, и, неожиданно вскинув пистолет, спустил курок. Сила прозвучавшей в этом возгласе ненависти поразила Карла. На мгновение парижанину послышалось в этом крике нечто большее, чем просто досада промахнувшегося стрелка.

Пуля выбила камень из-под лапы Жеводанского Зверя, заставив того с рычанием отскочить на шаг назад. Мгновением позже над распадком разнесся грохот из ружья де Ботерна. Пуля, которая должна была попасть людоеду в грудь, теперь угодила в правую бровь. Увеличенный заряд пороха сделал свое дело – чудовище отбросило в сторону, а сам охотник едва устоял на ногах от сильной отдачи. Зверь забился в конвульсиях, попытался приподняться на передних лапах и, наконец, рухнул на левый бок. Какие-то секунды его когти судорожно царапали воздух, потом он подтянул лапы к животу и затих.

Шеренга егерей позади королевского охотника разразилась торжествующими воплями.

– Какого дьявола вы творите, маркиз?! – де Ботерн смерил всадника испепеляющим взглядом, отбросил разряженное ружье и поспешил к своей добыче.

Д’Апшье виновато забубнил что-то о непреодолимом искушении, но Тандис видел, как яростно блеснули его глаза под надвинутым на самые брови беретом. Слуга-итальянец и вовсе отвернулся в сторону, не то скрывая эмоции, не то потеряв всякий интерес к происходящему.

Карл подъехал ближе, с любопытством разглядывая поверженного монстра. Пуля рассекла кожу на лбу чудовища, пропахав там заметный след. Из глубокой раны толчками выбивалась кровь, на которую с жадностью косились борзые. Толчками? Тандис резко натянул поводья и встретился с хищником взглядом. В следующее мгновение волк, всего лишь оглушенный неудачным попаданием, пришел в себя и рывком поднялся на ноги. Не издавая ни звука, Зверь бросился на де Ботерна, попутно ударом головы отбросив с дороги заслонившую человека гончую. Сеньор Антуан, путаясь в теплом плаще, потянулся за кинжалом, но…

На этом, вероятно, и кончилась бы славная карьера главного охотника Франции, не вмешайся Карл Тандис. Парижанин поднял тромблон и дал залп, не особенно рассчитывая, впрочем, на хороший выстрел – оружейники пренебрегли точностью боя кавалерийских ружей в угоду убойной мощи и скорострельности. Большая часть заряда прошла мимо, в правый бок Зверя угодило лишь несколько картечин, однако, к счастью для де Ботерна, и этого оказалось довольно, чтобы обратить людоеда в бегство. Чудовище развернулось и огромными скачками понеслось к западному склону ущелья. Свора кинулась наперерез Зверю – напрасно! Гигантский волк подмял под себя одного пса, буквально раздавив его своим телом. Другую гончую страшные челюсти поймали за тонкую изящную шею – брызнула кровь, и остальные собаки, скуля от ужаса, отступили. Словно не замечая веса зажатой в пасти добычи, живодер продолжал бежать прочь от людей, совершая прыжки добрых двадцать футов длиной.

– Риншар! – вне себя возопил бледный как мел де Ботерн. – Остановите его, Риншар!

Оказавшиеся за спиной сеньора Антуана другие охотники могли только бессильно наблюдать за удаляющимся загривком твари – стрелять они не решались, опасаясь зацепить главного королевского ловчего. Преследовать Зверя продолжали лишь племянник де Ботерна и Тандис. Прочие верховые отчаянно опаздывали – людоед уже начал взбираться вверх по склону. Путь хищнику отважно заступил предусмотрительно поставленный там хозяином охоты молодой егерь из Оверни. Парень вскинул пистолет – осечка! Он потянул из-за пояса второй и в спешке уронил его наземь. Тогда егерь схватил хлыст и, когда Зверь оказался всего в нескольких футах от него, протянул людоеда плетью вдоль спины. Хищник взвыл от боли и ярости, извернулся в воздухе и, ухватив кнут зубами, выдернул его из рук егеря. Не устоявший на ногах овернец с руганью покатился вниз по откосу, но выигранного им времени хватило Риншару, чтобы прицелиться и всадить в Зверя пулю.

Горы огласил исполненный ненависти рев. Выстрел попал людоеду в заднюю правую ногу, поврежденное бедро волка густо окрасилось кровью, но боль, напротив, только подстегнула чудовище. Несколькими прыжками достигнув вершины сопки, Жеводанский Зверь перевалил за нее и под негодующие крики людей скрылся из виду. За то короткое мгновение, когда людоед, стоя на гребне горы, обернулся и посмотрел на Риншара, будто собираясь запомнить своего обидчика, Тандис почти поверил в байки про оборотня. Волк отвернулся, и наваждение развеялось.

– Скорее за ним! Не дайте Зверю скрыться! – неистовствовал вдалеке королевский охотник. Риншар развернул коня и погнал его в обход крутого подъема. Тандис следовал за ним, отставая всего на полкорпуса.

– Лошади там не пройдут! – окликнул их один из людей д’Апшье. – Я знаю короткий объезд, за мной, господа! – Всадники устремились вслед за егерем маркиза, трубя в охотничьи рожки и подбадривая лошадей свистом. В возбуждении Тандис не заметил, как итальянец отстал от всех, а затем вовсе отделился от погони и направился в другую сторону.

* * *

Городское ополчение славного города Мельзье чинно шествовало, следуя полученным утром инструкциям. Иногда Годэ чудилось, что ветер приносит далекие звуки выстрелов, но, сколько он ни напрягал слух, это больше не повторялось. В конце концов, парижанин позволил себе расслабиться и в полной мере насладиться прогулкой. Некоторое время накрапывал мелкий дождь, но благодаря кожаному плащу с высоким воротником этот факт нисколько не портил Ришару удовольствия. Небесная влага смысла пыль и грязь, и пейзаж заиграл в лучах тусклого жеводанского солнца необыкновенными красками. Годэ пожалел, что он не художник и не поэт. Никогда – ни ранее, ни потом – не видел парижанин такого листопада, как в ту жеводанскую осень. Ришар помнил цвет опадающих листьев в Версале – восхитительно золотой, с легким оттенком царственного пурпура, помнил отливающие медью сентябрьские кроны Лиможа и ржавые покровы лесов Руана, но в Жеводане… В Жеводане той осенью листва была кроваво-алой. Годэ казалось, что, если наклониться и взять пожевать пожухлую травинку, во рту останется соленый металлический привкус…

Внезапно прямо на бредущих людей выскочили серые тени. От неожиданности цепь буржуа замерла, потом разразилась громким свистом и улюлюканьем. Над ухом у Годэ хлопнул выстрел, и один из бегущих волков закувыркался по траве. Ришар оглянулся – д’Энниваль неспешно перезаряжал оружие. Горожане приветствовали каждый меткий выстрел торжествующими криками. За первым залпом последовала целая канонада. Из выбежавших на облаву хищников не уцелел никто.

– Интересно, что вспугнуло волков? – задумчиво протянул д’Энниваль, наблюдая, как буржуа грузят трофеи в тележки.

– Мне было померещились выстрелы, – поделился своими наблюдениями Годэ. Нормандец уверенно кивнул.

– Я слышал пальбу, но это слишком далеко. Нет, стаю встревожило что-то рядом.

Словно в ответ на его слова из-за деревьев невдалеке показались верховые. За ними, тяжело переваливаясь на ухабах, тащился закрытый фургон. Заметив горожан, от кавалькады отделился всадник и поскакал в их сторону. Остальные, как ни в чем не бывало, продолжали движение на юг. Возглавлявший процессию мужчина в меховой накидке даже не повернул головы.

– Ополченцы? – крикнул, подъезжая, всадник. – Мы из отряда его светлости маркиза д’Апшье. Вы что, не слышали рога? Час назад люди господина де Ботерна окружили Зверя в лесу близ Сент-Мари-де-Шаз и подстрелили его, но чудовищу удалось ускользнуть. Зверь сильно ранен, деваться ему некуда. Забирайте восточнее и идите на соединение с основной группой – окружайте тварь. На этот раз он не уйдет!

Ришара удивило, что конь посланца совершенно не реагирует на запах убитых волков, лежавших в тележках. Но прежде чем эта мысль успела оформиться во что-то определенное, незнакомец уже развернул своего скакуна.

– А вы куда? – бросил в спину гонцу д’Энниваль. – Нам бы пригодились несколько верховых. Сами видите, большинство горожан безлошадные.

– На охоте сильно пострадала любимая гончая Его светлости. Мы должны срочно доставить бедную животину на псарню.

Нормандец посмотрел вслед человеку маркиза и презрительно сплюнул на землю.

Командир ополченцев дунул в свисток и замахал флажком, приказывая строиться.

– Вы все слышали. Ускоряем шаг, идем на восток. Больше шума, мастера, больше шума! Если Господу будет угодно, сегодня Жеводан избавится от проклятого людоеда.

Воодушевленные новостью буржуа под перестук трещеток развернули цепь в указанном направлении и, надсаживая глотки криками «Ату! Ату!», двинулись на встречу с егерями главного ловчего королевства.

Д’Энневоль придержал Годэ за рукав.

– Ох, Ришар, этот ритм не для старика вроде меня. Дайте-ка я обопрусь на вашу руку.

Годэ удивленно обернулся к нормандцу. Ремесленники и торговцы, достопочтенные отцы семейств и добрые католики шагали растянувшейся шеренгой, отдуваясь и отирая пот, раскрасневшиеся и утомленные. Пожилой егерь выглядел более свежим и бодрым, чем любой из непривычных к долгим пешим переходам горожан. Д’Энневаль поймал его взгляд и весело подмигнул. Они вдвоем замедлили шаг, постепенно отставая от неровного строя буржуа. Вскоре нормандец и вовсе опустился на траву, весьма убедительно изобразив изнеможение. Но как только ополченцы скрылись под деревьями, Д’Энневаль вскочил на ноги и, жестом пригласив Годэ следовать за собой, направился на север – в рощу, откуда перед тем выехал фургон итальянца. Ришар поспешил за ним, не колеблясь.

– Считайте это чутьем охотника, дорогой друг, или прихотью выжившего из ума старика, но сдается мне, что Зверя мы скорее найдем на севере, чем под носом у охотников господина де Ботерна.

Годэ смерил своего спутника внимательным взглядом, но воздержался от вопросов, решив довериться богатейшему опыту старого егеря. На всякий случай он проверил, заряжен ли пистолет и легко ли выходит из ножен кинжал. Перспектива скорой схватки с терроризировавшим окрестные деревни волком-людоедом не пугала Ришара, однако он предпочитал встречать опасность во всеоружии. Годэ чувствовал, как растет в нем мрачная решимость довести дело до конца. Время от времени поглядывая на сосредоточенное лицо д’Энневаля, Ришар видел на нем отражение собственных чувств. Нормандец пристально всматривался в одному ему видимые следы на земле, время от времени замирая, чтобы прислушаться к звукам леса и втянуть носом воздух. Минут через двадцать егерь поднял руку, призывая Годэ остановиться.

– Слышите? – шепотом спросил он.

Ришар послушно напряг слух. Стучали друг о друга ветки деревьев, шумел в кустах ветер, тихо шелестели на земле опавшие листья. Годэ помотал головой, отмечая, как заскрипела от этого движения грубая кожа портупеи.

– Вот именно, – не слишком понятно отозвался нормандец. Удовлетворенно кивая своим мыслям, он почти бесшумно двинулся вперед, аккуратно переставляя ноги. Вскоре между стволами деревьев показался просвет, и старик взял ружье на изготовку. Годэ не решался нарушить молчание, но всем своим существом чувствовал, как с каждым их шагом внутри него нарастает нервное напряжение. Наконец, д’Энневаль остановился и махнул рукой, приказывая Годэ идти дальше одному.

Ришар вышел на большую поляну, посредине которой чинно струился неглубокий ручей. В траве неподалеку от него лежали два тела. Даже со своего места Годэ отчетливо видел, что мертвецы сильно изодраны. У одного было до неузнаваемости изгрызено лицо и вспорот живот. Второму неизвестный хищник оторвал левую руку и прокусил бедро. Ришар в замешательстве оглянулся на егеря, не зная, что ему делать дальше. Тот застыл в неподвижности, нацелив ружье в сторону кустов на противоположном конце поляны, только по-стариковски яркие глаза тщательно обшаривали все вокруг. Прошла минута, другая. Годэ чувствовал, что у него занемели пальцы, стиснутые на рукоятке пистолета.

В конце концов осмотр поляны удовлетворил д’Энневаля. Нормандец вышел на поляну и направился к трупам.

– Вы были правы. Похоже, Зверь действительно пробегал здесь. – Годэ с трудом подавил дрожь, глядя на страшные раны мертвых загонщиков. – Должно быть, егеря господина де Ботерна здорово раззадорили монстра – раньше он никогда не осмеливался нападать на взрослых мужчин. Да еще на двоих сразу.

– Троих, – поправил его старый охотник и показал на другой берег ручья. Почти у самых кустов там лежало на спине еще одно тело. Годэ присмотрелся внимательнее и нервно сглотнул. – Зверь здесь, может, и побывал, но этих людей убил не он. Вот, взгляните.

Преодолевая отвращение, Годэ подошел ближе. Д’Энневаль наклонился над мертвецом и показал на следы зубов.

– У обеих жертв совершенно не повреждена шея. Волки же убивают, разрывая добыче горло – эту манеру охотиться они впитывают с молоком матери. Обратите внимание на кровь вокруг. Видите?

– Что, я не понимаю?

– Во-первых, ее слишком мало – для таких повреждений. Господи Боже, да у этого парня лицо съедено – кровь должна была хлестать на несколько футов. Во-вторых, цвет – она слишком темная, такая вытекает не из смертельной раны, а потом, при свежевании. Ну, и в-третьих, кровь должна была вырываться струей, а она, смотрите, словно выпадала из них комками.

– Вы хотите сказать…

– Я абсолютно не сомневаюсь, Ришар, что эти несчастные были сперва убиты каким-то другим способом, а уже потом на них напустили волка, чтобы скрыть следы злодеяния.

– Другим спосо… – Годэ запнулся и с ужасом посмотрел на нормандца, – напустили волка?

– Если вы перевернете тело, дорогой друг… Смелее, ему уже не будет больно… то, возможно, убедитесь в моей правоте.

Ришар подчинился. На спине трупа, четко выделяясь на светлой шерсти камзола, зияла широкая колотая рана.

– Думаю, у второго точно такая же, – обронил д’Энневаль. Он подошел к ручью, примеряясь как бы ловчее перебраться на тот берег. – Любимая гончая Его Светлости, значит?

Годэ с осторожностью опустил мертвеца обратно на землю.

– Почти в ладонь шириной. Чем это их?

– Кто знает… Драгунская пика, заступ… Или старинный кинжал. Например…

– Итальянский, – закончил Годэ мысль старика. Перед его мысленным взором встал образ смуглого мужчины в меховой накидке, поверх которой висели ножны с необычным, сильно расширяющимся у гарды лезвием.

– Именно. – Егерь подошел к третьей жертве и сморщился. – А вот этого бедолагу убил волк. Голова практически оторвана от туловища – так глубоко ему вцепились в глотку. Причем хищник прыгнул на него со спины. Похоже, парень, видя участь товарищей, пытался убежать.

Д’Энневаль осенил себя крестом и, бормоча вполголоса молитву, двинулся вдоль ручья на север, где среди деревьев виднелась заросшая тропинка.

– Но куда делся Зверь? – догнав старика, спросил Годэ, хотя уже и сам знал ответ. Нормандец остановился и серьезно взглянул в лицо товарища.

– Поверьте старику, мой друг, есть вопросы, которые не стоит вслух даже задавать, не то что отвечать на них. Лично я всего лишь хочу узнать, зачем итальянец поскакал по этой тропе и почему вдоль его следов капли крови.

Уже ничему не удивляясь, Годэ поспешил следом, погруженный в свои мысли. Пробежав по тропинке с четверть лье, д’Энневаль остановился и указал на клочок волчьего меха, зацепившийся за ветку кустарника на высоте человеческого роста.

– Вот так возникают крестьянские легенды об оборотнях, – невесело усмехнулся егерь. – Слишком высоко для хищника любого размера…

– Но в самый раз для одетого в меховую накидку всадника, – договорил за старика Ришар.

Тропинка несколько раз вильнула вокруг крупных валунов и вдруг уперлась в широкую просеку, ведущую к скалам вдалеке. Похоже, когда-то здесь была каменоломня, теперь заброшенная. На самом видном месте, точно в центре открытого пространства, на ковре из опавшей листвы лежала туша исполинского волка. Пожилой егерь приблизился к мертвому хищнику почти с благоговением.

– Никогда не встречал чудовища таких размеров. Обнажите голову, господин Годэ. Перед вами – ужасный Жеводанский Зверь. Или тот, кого так назовут.

– Неужели это и правда он?

Д’Энневаль приподнял квадратным носком сапога одну из лап мертвого хищника.

– Вот шрам от капкана. Его когда-то поймали, а затем… – егерь умолк на полуслове, прислушиваясь к чему-то. – Сюда едут всадники. Если вы хоть сколько-то доверяете моему опыту, дорогой друг, скройтесь. Будет лучше, если нас здесь не застанут.

Д’Энневаль подхватил ружье и с необычной для его возраста прытью перебежал на другую сторону просеки. Томительно долгое мгновение Годэ сомневался, затем встряхнул головой и опрометью бросился вслед за егерем. Перед тем как укрыться за стеной кустарников, Ришар поддался соблазну – обернувшись назад, он вдруг встретился глазами с выезжавшим из-под деревьев Карлом Тандисом. Годэ вздрогнул и со всех ног побежал прочь.

* * *

«А он что здесь делает?» – Карл с изумлением смотрел вслед убегающему Годэ. Тандис проявил невероятную силу воли, чтобы не дать шпор коню, пускаясь в погоню за старым недругом. Сперва ему нужно выполнить свою миссию, а уж потом можно заняться выплатой старых долгов.

– Стойте! – неожиданно закричали из кустарника на противоположной стороне просеки.

Навстречу охотникам вышел старик с ружьем наперевес.

– Д’Энневаль? – удивленно воскликнул де Ботерн. – Как вы здесь очутились? Это вы убили Зверя?

Последний вопрос де Ботерн, королевский охотник, задал со смесью зависти и облегчения.

– Хотел бы я быть тем, кто оборвал жизнь этого страшного создания, но, увы, это не моя заслуга, – пожилой егерь виновато улыбнулся. Тандис заметил, что королевский егерь явно кого-то высматривает среди загонщиков. – Зверя убил его хозяин.

– Хозяин? – сеньор Антуан все меньше и меньше понимал происходящее. – Извольте объяснить, что вы имеете в виду под словом «хозяин». Уж не Сатану ли, случаем?

– О, нет, что вы. Животное, что наводило страх на окрестности Жеводана, подчинялось командам человека из плоти и крови… Не так ли, маркиз д’Апшье?

– Да как вы посмели?.. – зашипел д’Апшье. Несмотря на толстый слой косметики на лице маркиза, было заметно, что он побледнел. Его беспокойные пальцы потянулись к рукояти пистолета за поясом. – Обвинять меня черт знает в чем!

Дальнейшие события происходили стремительно. Маркиз и королевский егерь одновременно вскинули оружие, но, несмотря на почтенный возраст, нормандец оказался проворней. Грянул сдвоенный выстрел, пространство вокруг заволокло пороховой гарью. Испуганные лошади заржали и чуть не бросились в разные стороны, но всадники смогли взять верх над своими скакунами.

– Кто-нибудь, наконец, объяснит мне, что здесь происходит? – де Ботерн в гневе хмурил брови. Маркиз лежал на земле, зажимая рану на левом плече, и грязно ругался. Невредимый д’Энневаль невозмутимо перезаряжал ружье.

– Все очень просто, сеньор Антуан, и в то же время все сложно, – пожилой егерь кивнул на раненого маркиза. – Д’Апшье, лично или через своего подручного итальянца натравливал лежащее перед нами существо на жителей окрестных селений. Возможно, у них были и другие сообщники, не знаю. Они заметали следы, но весьма небрежно. Мне, как опытному охотнику, несложно было прочесть оставленные ими знаки и сложить разрозненные кусочки в общую картину. Следы на телах убитых оставлены весьма приметным клинком, например, таким, как у вашего итальянца. Да и сам итальянец, бывший дрессировщик, живущий на псарне. Но окончательно все встало на свои места, когда я со своим помощником встретил повозку, в которой ваш слуга прятал тело раненого зверя. Его лошадь не боялась запаха волков. Ну а об остальном пусть вас спрашивают дознаватели или пыточных дел мастер.

– Маркиз, то, что говорит этот человек, – правда? – Карл спешился и встал рядом со сквернословившим все это время д’Апшье.

– Проклятие! Конечно, он лжет! – воскликнул маркиз. – Старик выжил из ума, для чего мне натравливать бестию на крестьян?

– Хороший вопрос. Я тоже сперва не мог понять, для чего вы это делаете. Но потом я вспомнил о вашем кузене, – нормандец хитро улыбнулся. – Его арестовали несколько лет назад по подозрению в измене Короне.

– Какое это имеет отношение ко мне и Зверю?

– Самое прямое. Ваш родственник участвовал в заговоре против короля. Он подстрекал крестьян к восстанию, за что был схвачен и посажен в темницу. А вот вы, маркиз, оказались гораздо мудрее и изобретательней своего кузена. – д’Энневаль положил тяжелое ружье на сгиб левой руки. – Зачем подбивать к крестьянскому бунту напрямую? Нет, вы решили действовать гораздо тоньше. Ваш итальянский подручный раздобыл где-то этого волка-переростка. Запугивая крестьян, вы медленно, но верно подводили их к мысли о беспомощности короля, который не мог защитить от свалившейся на их головы напасти. В конце концов, они бы не выдержали и, взявшись за топоры и вилы, выдвинулись в сторону Парижа.

Неожиданно маркиз рассмеялся. Д’Апшье хохотал из последних сил, несмотря на пульсирующую боль в плече.

«Похоже, что бедняга совсем спятил». – Де Ботерн с сочувствием посмотрел на сидящего на земле маркиза.

– В своих рассуждениях вы не учли одного, месье королевский егерь. Крестьяне поднимутся на восстания в любом случае! Как только они узнают, что Зверь был ниспослан на их головы не Богом или Дьяволом, а дворянином, они захотят поквитаться! Забитые, оголодавшие после нескольких лет неурожая, доведенные до отчаянья, они выдвинутся в крестовый поход против жиреющей на их боли и страданиях аристократии. Грядет революция! И вам ее не остановить!..

Ба-ах!

Голова маркиза мотнулась в сторону, вычурный камзол обагрился кровью.

– Тандис! Ради всего святого, что вы сделали? – Риншар попытался схватить Карла, но тот ловко увернулся и выхватил у растерявшегося охотника пистолет.

– Стой где стоишь, и не двигайся! – Карл медленно пятился к кустарнику, водя пистолетом из стороны в сторону. – Сеньор Антуан, я прошу вас оказать мне последнюю услугу. Никто, слышите, никто не должен узнать о том, что маркиз д’Апшье натравливал чудовище на беззащитных людей! Покойный был прав, это может привести к весьма печальным для Франции последствиям.

Все смотрели на Тандиса широко открытыми глазами. На лице де Ботерна отражалась внутренняя борьба. Королевский охотник понимал, что сейчас на его глазах творится какая-то мрачная и запутанная история. Но ему совершенно не хотелось увязнуть в этой истории с головой.

– Хорошо, я даю вам слово, что все произошедшее останется между нами.

Тандис кивнул в знак благодарности и поочередно посмотрел на остальных охотников. Никто не выразил несогласия. Последним Карл обратил взгляд на нормандца.

– Никогда не любил политику, – сказал пожилой егерь, демонстративно уставившись на бегущие по небу облака. – Вот охота совсем другое дело. Хорошо, что сегодня сеньор Антуан де Ботерн так умело загнал и убил Жеводанского Зверя. Жаль, что во время погони маркиз д’Апшье сверзился с лошади, ударился головой о камень и испустил дух.

– Да, именно так и случилось. А теперь, с вашего позволения, мне нужно уладить еще одно дельце, – с этими словами Тандис скрылся в кустарнике. Ему не терпелось повидаться со старым знакомым.

* * *

Годэ он нашел неподалеку, на берегу лесной речки, в компании связанного итальянца. Ришар, используя в качестве стола большой плоский валун, разложил перед итальянцем свою коллекцию пыточных инструментов. Один только вид блестящих скальпелей, винтов и прочих радостей заплечных дел мастера вызвал у Карла острый приступ ненависти. Ему захотелось прямо сейчас схватить ненавистного агента конкурирующей корпорации и применить на нем его же игрушки.

Сдерживаясь из последних сил, Тандис продолжал подкрадываться к Годэ со спины, стараясь, чтобы большой валун оставался между ним и глазами плененного итальянца. Который в это время исповедовался бывшему инквизитору.

– …после чего я убил всех свидетелей и изуродовал их тела, чтобы выставить все как нападение волков.

– С помощью этого? – Годэ продемонстрировал плененному подручному маркиза нож с причудливо выгнутым лезвием и большими зазубринами, больше всего напоминавшими зубья пилы. На конце лезвие утолщалось и слегка загибалось, приобретая сходство со звериным клыком. Скорее всего, итальянец утвердительно кивнул, так как его лица Карл по-прежнему не видел.

– Хорошо, с этим мы разобрались. Но, прежде чем отправиться в путь, расскажи мне, где вы с маркизом нашли этого монстра, Зверя?

Карл застыл на месте. Ему самому хотелось узнать ответ на этот вопрос, и не хотелось бы упустить такую возможность из-за случайно хрустнувшей ветки под ногой. Итальянец медлил с ответом. Но когда рука Годэ потянулась к одному из его пыточных инструментов, пленник заговорил.

Много лет назад в одной деревушке остановилась кибитка, в которой путешествовала небольшая семья, состоящая из отца, матери и сына. Они зарабатывали на жизнь тем, что показывали уличные представления. Отец семейства жонглировал всевозможными предметами и выдыхал огонь. Женщина гадала на картах. А ребенок ловко ходил с шестом по веревке, натянутой на высоте в три человеческих роста. Но роковым событием в жизни этой семьи стало то, что они приютили найденного по дороге в лесу волчонка.

Волчица, ослабшая и не имевшая возможности разродиться самостоятельно, выбралась на дорогу. Когда бродящие артисты оказались рядом, щенок уже наполовину выбрался наружу из издохшей волчицы. Мальчик выбрался из кибитки и достал волчонка из утробы матери. Для новорожденного щенка он был необычайно большим.

В тот год волки совсем обнаглели, нападая целыми стаями на купцов и одиноких путников.

Как назло, глава циркового семейства умудрился повздорить с деревенским старостой. На следующий же день в деревню пришли солдаты и арестовали бродячих артистов по обвинению в колдовстве. Вина семьи, обвиняемой в дрессировке волков и травле их на купцов и захвате оставленного имущества, была доказана благодаря многочисленным показаниям жителей деревни, особый вес имели слова старосты.

Родителей приговорили к смерти через повешение на центральной рыночной площади. Их сына Антуана сослали на галеры. А волчонка засунули в мешок с камнями и бросили в реку.

– Значит, ты и есть тот самый Антуан? – понимающе кивнул Годэ. – И что же было дальше?

– Мой срок отбывания наказания истек через пятнадцать лет. Наша галера стояла в генуэзском порту. Так я оказался в Италии, где начал там новую жизнь. Прибился к большому бродячему цирку, объездил с ними полмира. По иронии судьбы, у меня чертовски хорошо получалось дрессировать животных, особенно крупных хищников.

Но сколько времени бы ни прошло, я никогда не забывал, что сотворили с моей семьей проклятые крестьяне из французской деревушки. Поэтому, когда в Париже, на пороге моего циркового фургончика появился маркиз д’Апшье и рассказал о своем предложении, я согласился без колебаний. Я был готов работать бесплатно, но он настоял на том, чтобы я взял оплату. Видимо, так ему было спокойней.

Из Парижа мы приехали в родовое поместье д’Апшье. Несколько месяцев я отлавливал подходящего волка, но все они были мелкими и худыми. Пока, наконец, в мой капкан не угодил он! Почти метр в холке, лобастая голова, канаты мышц. На его дрессировку и обучение я потратил почти полтора года. Маркиз освободил для меня свою псарню, где я и держал нашего Зверя.

После недолго молчания, Антуан добавил:

– Мне кажется, что Зверь был потомком того самого волчонка, которому я когда-то помог появиться на свет.

– Ты же сам сказал, что его утопили много лет назад.

– С той тягой к жизни и невероятной живучестью, которыми он обладал, не думаю, что он нашел покой на дне реки. Он выжил и дал потомство.

– Хорошо, думай что хочешь. – Ришар принялся сворачивать свою походную пыточную. – Я доставлю тебя в Париж, и ты расскажешь свою историю паре нужных людей. Они владельцы крупнейших газет и журналов. Чем больше людей узнает о подлинной истории Жеводанского Зверя, тем лучше. Важно, чтобы каждый житель этой страны узнал о том, как член аристократической семьи натравливал хищника на беззащитных женщин и детей.

– Но зачем вам это, месье? – удивился Антуан.

– Затем, что ему поручено устроить народную революцию на несколько десятков лет раньше положенного.

Карл перестал скрываться и вышел из-за валуна, наставив пистолет на Годэ.

– Значит, мне не показалось, это все-таки ты! – губы Ришара растянулись в знакомой Карлу противной ухмылке. – Признаюсь, я был поражен, как ты тогда смог активировать перстень.

– Жаль, что у меня нет времени предоставить тебе возможность самому попробовать провернуть подобный фокус.

– Карл, друг мой…

– Я тебе, гнида, не друг, и никогда им не был!

– Как скажешь. Но это не мешает нам договориться.

– Договориться? Вот как ты заговорил под дулом пистолета. Прости, но нет. Я слишком долго ждал этого момента. – Но прежде чем Карл успел выстрелить, Годэ упал на землю и, совершив кувырок, оказался за спиной связанного Антуана. – Не самая лучшая идея прятаться за спиной другого убийцы.

– Нет, месье, постойте!

Бах!

Антуан медленно завалился набок. Пока он падал, Карл отбросил в сторону бесполезный пистолет и выхватил охотничий нож. Навстречу ему уже поднимался Годэ, забрызганный кровью мнимого итальянца. В руке Ришара тускло блеснул скальпель.

– Ну, давай! Попробуй убить меня, щенок!

Противники стали сближаться. Годэ плавно водил руками перед собой, пытаясь отвлечь Карла. И Тандис чуть не пропустил начало атаки, чудом успев уйти с линии удара. Скальпель скользнул по камзолу, оставив длинный порез на нем и на рубахе под ним. Карл ударил в ответ, метя ножом в горло.

Годэ ловко отпрянул назад, но споткнулся о камень и грохнулся с высоты своего роста на землю. Карл не испытывал сентиментального благородства и бросился добивать беззащитного противника. Годэ, понимая, что не успеет подняться, подставив под удар обутую в сапог ногу.

– А-а-а!

Бывший инквизитор взвыл от боли. И закричал вновь, когда ударил Карла застрявшей в своей ступне рукояткой ножа по лицу. Получив секундную передышку, Годэ выдернул из раны нож и, вооруженный уже двумя клинками, пошел на противника.

Карл судорожно огляделся по сторонам в поисках того, что можно было бы использовать как оружие. Подобрав ближайший булыжник, он приготовился к новой атаке.

– Я тебя на куски порежу, щенок! – прошипел Ришар и двинулся на Тандиса, чертя зажатыми в руках лезвиями смертоносные дуги и восьмерки. Карл смог отбить скальпель камнем, но удар ножом ему пришлось останавливать рукой. Нож, подобно топору, отрубил мизинец и до половины рассек безымянный палец на правой руке агента. Теперь пришла его очередь взвыть от боли.

Чувствуя, что вот-вот он лишится жизни, Карл шагнул вперед, оказавшись вплотную к своему врагу. Напрягши шейные мышцы, Тандис что есть силы ударил Годэ головой по лицу.

Из носа бывшего инквизитора хлынула кровь, взгляд затуманился. Не упуская момента, Карл саданул Годэ камнем по голове. Еще раз. И еще раз. Ришар упал и лежал неподвижно, лишь голова моталась из стороны в сторону от ударов обезумевшего Тандиса.

Когда Карл окончательно выдохся, он сделал небольшой перерыв, после чего ухватил Годэ уцелевшей рукой за шиворот и потащил к журчащей рядом реке. Глубина была небольшая, вода доставала Карлу по пояс, но этого было достаточно, чтобы запустить тело старого недруга вниз по течению.

Карл постоял еще некоторое время в воде, пока тело Ришара не исчезло за поворотом реки. Агент смотрел на влекомые течением опавшие листья и ветки деревьев и думал о том, что все они подобны этому речному мусору, несущемуся вдоль потока времени.

Эпилог

Она наблюдает

С высоты,

Она знает, кто живет или умирает,

Она возьмет меня на небо.

Если тьма будет моей судьбой,

Тогда позвольте мне пасть среди храбрых,

Я умру в битве.

В справедливой славе я пребываю,

В справедливой славе она придет ко мне

этим вечером,

Она отнесет меня на другую сторону.

Мои братья ждут,

Один знает мое имя,

В зал убитых

Она ведет меня через облака,

В другое место и время.

Держит меня в своих объятиях,

Бессмертная и божественная,

На копытах грома

Ее белая лошадь разрезает небо

«Righteous Glory», гр. Manowar

Если кому-то из участников облавы или просто случайным путникам довелось бы оказаться на берегу протекавшей неподалеку лесной речки, то они изрядно удивились бы, заметив странную парочку. Высокий, более двух метров ростом, грузный крестьянин и стройный блондин в богатом, но слегка потрепанном дорожном костюме. Эти двое стояли, взявшись за руки, посередине реки, по пояс в холодной воде. Они внимательно вглядывались в водную муть, и источаемую от них плотную ауру напряжения, казалось, можно нарезать охотничьим ножом.

Молчание нарушил крестьянин.

– Альбинос, смотри! Вон он плывет. Левее забирай!

Блондинистый напарник кивнул и, преодолевая сильное течение, направился к левому берегу. Теперь стало понятно, что странная парочка вовсе не держалась за руки, а натягивала рыболовную сеть. В момент перегородив сетью половину реки, они вновь застыли в ожидании. Через несколько секунд веревки натянулись, нечто большое и тяжелое попалось в расставленную ими ловушку.

– Держи! – вены на шее крестьянина вздулись от напряжения. Осторожно переступая по каменистому дну реки, Грузный потащил сеть с добычей на берег. Мужчина в костюме поспешил ему на помощь и через несколько секунд они вытащили из реки попавшееся в сеть тело. Альбинос проверил пульс и улыбнулся.

– Успели. Еще бы чуть-чуть, и нам пришлось бы повторять операцию. А у меня уже яйца от этой воды звенят. Чего встал? Тащи сумку!

Крестьянин отправился выполнять поручение, а его напарник, используя кинжал, быстро освободил утопленника от пут рыбацких снастей и положил его на спину. Осмотрев полость рта, он аккуратно удалил пальцами скопившуюся слизь. После чего запрокинул голову утопленника, выдвинул нижнюю челюсть и приоткрыл ему рот.

– Вроде дышит… – с некоторым сомнением в голосе произнес Альбинос.

– Вот, – немногословный Грузный протянул напарнику ничем не примечательную на первый взгляд сумку. Но внутри нее скрывался походный набор для реанимации, состоящий из десятка капсул, одноразовых шприцов и даже мини-дефибриллятора, один только вид которого вызвал бы ужас у любого благочестивого католика.

Крестьянин ввел порцию адреналина внутривенно шприцем через катетер, установленный в вене утопленника, в то время как его напарник прилаживал на холодном теле клеммы.

– Разряд!

Тело утопленника выгнулось дугой. Несмотря на компактный размер, мощность у дефибриллятора была солидной. Крестьянин прислушался к сердцебиению и показал напарнику большие пальцы рук.

– Все, несем его в точку эвакуации, пока моторчик вновь не заглох.

– Предлагаю залатать ему голову и ногу. Видишь, кровища хлестать начала? Откинется еще от кровопотери, вся работа насмарку.

– Дружище, вот когда ты прав, то прав на все сто процентов! – улыбнулся Альбинос и, порывшись в сумке, достал флакончик с распылителем. Быстро нанеся с его с помощью фиксирующий спрей, который моментально затвердел толстой коркой на ранах, он остановил кровотечение, после чего наложил тугие повязки. – Все, готово. Погнали.

Грузный крестьянин согласно кивнул и аккуратно поднял тело реанимированного. Мужчина в костюме быстро собрал содержимое сумки обратно, не оставив без внимания даже клочка от использованных упаковок. Перекинув сумку через плечо, он подхватил ценный груз с другой стороны, и все трое исчезли в лесной чаще.

Никто не стал свидетелем этой сцены, лишь деревья, камни и вода. И если бы кому-то из участников облавы или просто случайным путникам довелось бы в это время оказаться на берегу лесной речки, то мировая история могла пойти совсем другим путем.

Часть третья

Охота на маньяка

Мы, народ штата Иллинойс, благодарный Всемогущему Господу Богу за те гражданские, политические и религиозные свободы, которыми Он позволил пользоваться нам, и с надеждой на благословение Его в трудах наших принимаем и устанавливаем настоящую Конституцию штата Иллинойс, с тем чтобы обеспечить здоровье, безопасность и благоденствие народа штата; сохранить представительную и законную форму правления; ликвидировать нищету и неравенство; укрепить правовую, социальную и экономическую справедливость; предоставить возможности для полнейшего развития личности; поддержать внутреннее спокойствие; укрепить общую обороноспособность и обеспечить блага свободы и независимости нам и потомкам нашим.

Конституция штата Иллинойс, вступила в силу 1 июля 1971 года

Храбрец умирает однажды, трус много раз.

Племя Айова

Глава 1

И уж лучше бы я никогда не встречался с тобой

И уж лучше бы я лил слезы

И ведь всю свою жизнь я любил тебя, детка

И я нутром чувствую

Что уж лучше бы я умер

И уж лучше бы наша любовь умерла

И уж лучше бы мне взыскать с тебя

За все твои бесчувственные злодеяния, да

И уж лучше бы я забыл ее —

И я куплю себе еще выпить

И вся любовь, от которой ты отреклась

Была тем единственным, что поддерживало

во мне благоразумие.

«Wish I Never Met You», гр. Rolling Stones

1985

Все-таки одиночество классная штука. Его можно обожать, трусливо бояться, мазохистски смаковать, набычившись на весь мир, или, забившись в войлочный угол погруженного во тьму больничного изолятора, медленно тонуть в паутине психического безумия. А можно плюнуть на все, ткнуть подписанный запрос (в этот раз на самом верху, черт возьми!) об отгуле прямо в самый центр нагромождения прыщей и складок, которые Джей Би ошибочно именовал лицом, а на самом деле больше напоминавшего задницу, и махнуть на все четыре стороны.

Свободный как ветер и сам себе господин. Он любил одиночество, так как в этом замечательном состоянии ему меньше всего капали на мозги. А точнее говоря – никто. Но у шефа опять именно в этот момент, и, конечно же, именно для Муни накопилась порядочная стопка очередного дерьма, которое не удалось бы разгрести даже до воскрешения матери Терезы. Муни отчаянно врубал вежливость, но все-таки снова не удержался и в конечном итоге честно подметил тот факт, что некоторые части тела Джея имели неосторожность курьезно поменяться местами. Он всегда говорил людям правду, так как происходил из американо-итальянской семьи, пропитавшейся католичеством до мозга костей. В той части клоаки под названием Бронкс, в которой ему посчастливилось оказаться, ненавидели стукачей. А еще потому, что просто обожал кого-нибудь позлить. Ну а кто любит правду?

Выдернув прикуриватель, Френк засмолил «Лаки страйк» и, выдохнув струю сизого дыма в открытое окно машины (в салоне неприятно попахивало бензином, от чего периодически ныло в висках), без слов подпел разошедшимся в магнитоле Джарвису и Манкимену.

Муни был невысокий, крепко сбитый человек лет тридцати двух, с короткой стрижкой темных волос и жесткими чертами лица, вечно опущенные уголки губ которого и хитрый прищур делали его похожим на Де Ниро. Скула еще продолжала ныть, после разговора с начальником, но даже это не могло испортить игривое настроение одиночки, гнавшего автомобиль по асфальтовому серпантину трассы типа «фарм-ту-маркет»[3] в сторону национального леса Шоуни и небольшого городка Эльдорадо, в штате Иллинойс. Даже Моника не смогла на этот раз его урезонить (да она особо и не старалась, учитывая тот факт, что о побеге Муни смолчал), и чего он вчера вспылил. Надо бы ей перезвонить.

Держи хвост пистолетом, старина. Неделя. Целая неделя отпуска. Ни криков, ни проблем, ни прочего геморроя, от которого уже порядочно ломило голову. Только ты и рыбалка. Ящик пива, отличные снасти, что еще нужно одинокому копу, чтобы как следует скоротать время. И, черт возьми, он скорее сжует свой жетон, чем позволит втянуть себя в какую-нибудь очередную липу.

Дудки! Френк Муни на целую неделю саданул на другую планету. Seek fistola[4], как говорили у него на родине. Муни скосился на бардачок, в котором постукивала кобура с табельным пистолетом «смит-вессон 439». Береженого Бог бережет. Он всегда держал ухо востро, и только благодаря этому его голова до сих пор находилась там, где ей и полагалось, на плечах. Но сейчас все-таки можно немного расслабиться и оставить заботы за бортом.

Человек на старом велосипеде и с брезентовым рюкзаком армейского типа за спиной попался ему через пару километров вверх по дороге. Скучающий по однообразному пейзажу за окном, цепкий взгляд полицейского даже на расстоянии и со спины, из нескольких деталей сразу сформировал портрет. Средних лет, сутуловат. Раздувающийся брезентовый плащ, под полами которого ритмично мелькали крутящие педали ноги в высоких испачканных чем-то ржавым резиновых сапогах (хромает на левую ногу, потому что крутит педаль только носком сапога, не наступая всей подошвой), широкополая шляпа.

«Вот они, странствующие ковбои восьмидесятых. Может, подбросить?» – обгоняя наездника, думал Муни, но вовремя вспомнил, что багажник полностью занят лодкой и будет некуда пристроить велосипед. С другой стороны, это первый человек, попавшийся ему за несколько миль, не считая плетущегося лесовоза и ковбоя на рекламной растяжке, словно на родео оседлавшего бутылку пива «Coor’s».

Френк чуть повернул руль, обгоняя попутчика, и бросил на него взгляд, пока тот проплывал за окном пассажирского сиденья, стараясь разглядеть лицо, скрытое высоким воротником плаща. А может, это рыбак? И одет подобающе. Но где тогда удочка? Складная? Муни неожиданно охватил ревностно-спортивный азарт рыболова, при виде возможного конкурента. Что его могут опередить и выловить всю рыбу прямо у него под носом. Отличный настрой, старина! Усмехнувшись, он снова нашарил на торпеде замусоленную пачку сигарет и посмотрел на велосипедиста в зеркало заднего вида, который, все уменьшаясь, скоро скрылся за очередным поворотом лесистой дороги.

– Извини, брат, – прикуривая, пробормотал он, заметив показавшийся из-за встречного поворота указатель: «Лачуга у Чака. Пиво, сосиски, бензин. 5 км».

Муни посмотрел на сместившуюся еще чуть ниже стрелку датчика уровня топлива и почувствовал, как заныл голодный желудок.

– Да старушка, пора закусить.

А заодно и размять кости. В конце концов и от монотонной езды с одинаковым пейзажем за окном рано или поздно начинаешь уставать. «Лачугой» оказался раскинутый на придорожной поляне широкий огромный шатер, стилизованный под цветастый индейский вигвам, внутри которого обнаружился целый мини-маркет. Так же имелось несколько деревянных столов для пикника под открытым небом, с сиденьями в виде отесанных пней и небольшая бензоколонка под навесом, в тени за которой ютился одинокий фермерский грузовичок бежевого цвета. Заглушив мотор, Муни выбрался из машины и первым делом направился к телефонному аппарату на придорожном телеграфном столбе. Опустив монету, нащелкал знакомый номер, и некоторое время ждал, бегло скользнув по наклеенной на столбе черно-белой распечатке с изображением большеглазого детского личика с длинными волосами и подписью «Вы меня видели?», под которой значился контактный телефон с местным кодом округа, и еще один, чуть ниже приписанный от руки и помеченный как «Шериф. Звонить в любое время суток».

– Алло… Мо? Моника? – оживился Муни, когда на другом конце что-то клацнуло, а затем сработал автоответчик, тоненьким девичьим голоском доложивший, что никого нет дома. – Это я, Френк. Слушай, у нас вчера как-то не очень хорошо получилось. Короче, тот парень… В общем, извини, я напылил не по делу, ну ты же меня знаешь. Я ведь тебя люблю, поэтому так и реагирую. Но и ты тоже хороша. Не стоило тому прощелыге позволять на себя пялиться. Я выцарапал в конторе отгул, забыл тебе вчера сказать, из головы вылетело, но пропаду ненадолго. Мне действительно нужно отдохнуть и выпустить пар с недельку. Обдумать, подумать, ну ты понимаешь. А когда вернусь, мы куда-нибудь вдвоем сходим, о’кей? Только ты и я.

Телефонный аппарат пискнул, сигнализируя об ограничении времени.

– Черт, Мо! Возьми чертову трубку, у меня не так много мелочи! Я знаю, что ты там! Слышишь меня и ревешь в подушку или трахаешься со своим новым белозубым ragazzo[5] мать его! – Он треснул кулаком по коробу телефона, из которого в придорожную пыль с жалобным звоном выпала пара центов. – Если ты там, парень, тебе лучше самому наложить на себя руки, потому что я тебя в порошок сотру! Моника, ты меня знаешь… Небось, опять нажаловалась мамаше, чтоб ей пусто было! Сколько еще она за тебя будет все решать, м? Сбрось ты уже этот чертов поводок! Да не молчи ты! Эй… эй! Алло?! – время разговора вышло и, перехватив трубку, Муни торопливо полез в карман кожаной куртки за мелочью. Но ее, как назло, не оказалось. – Твою мать.

– Вот и поговорили. – Вернув гудящую трубку на рычаг, он сплюнул в придорожную пыль и пошел к мини-маркету. – Дура.

Чего возьмешь с официантки. Можно подумать, что она способна найти себе мужика получше. Он, конечно, тоже хорош, но какого черта его девочка пялится на других парней, когда есть он? Тот соплежуй тоже был в принципе не виноват, но Муни заводился по любому пустяку, словно сухая спичка. Сказывалась итальянская кровь. Выпуская пар, он поддал придорожный камень носком туфли. Ладно, может и подождать. Разберутся, когда он отдохнет и вернется, а то с этой работой он совсем скоро рванет к чертям собачьим.

– Добро пожаловать, приехали порыбачить? – поинтересовался рослый индеец, с черными, как смоль, длинными волосами в джинсах и рубашке, обильно увешанный бусами и амулетами, скучавший за прилавком в вигваме над какой-то журнальной белибердой.

– Нет ничего приятнее отпуска, м? – дружелюбно ухмыльнулся Муни, пересчитывая купюры, и поинтересовался, имея в виду распечатку с ребенком на столбе. – Кто-то пропал?

– Девочка, – кивнул индеец. – Совсем еще подросток. Ушла с пикника в лес поиграть и не вернулась. Бедная мать.

– Может, найдется, – сказал Муни, но сделал это лишь для того, чтобы просто хоть что-то сказать. Он как никто другой знал, чем на самом деле попахивали насаженные на клей распечатки с невинными детскими личиками. Педофилией, эксгумацией, от которой выворачивало наружу даже матерых следаков, и безутешным родительским горем. Ублюдки. А может, действительно потерялась? Или решили приколоться с подружкой, чтобы насолить родителям за то, что не дают целоваться с мальчиками, или за еще какую ерунду. Молодежь сейчас и не такое творит. Закуси удила, ковбой, – ты в отпуске.

– Это было с неделю назад, – ответил хозяин, подтверждая мрачные мыли Френка. – Но если вдруг ее встретите, непременно перезвоните или дайте мне знать.

– Договорились.

– Возьмете лодку напрокат? Недорого. Есть прикорм, манки. Я тут вроде добровольного егеря.

– Нет, у меня своя. Лучше скажите, как тут дела.

– Погоду обещают солнечную всю неделю, – хозяин кивнул на бубнящий приемник.

– Господи, сделай так, чтобы парням в этот раз повезло с предсказаниями, – хмыкнул Муни, притворно закатив глаза, и Чак рассмеялся. – А то знаем мы этих погодников, одни Нострадамусы.

– В природе много путей к осмыслению мироздания, – старинной индейской пословицей ответил Чак.

– Блекфут, – кивнул Муни, оглядев украшение собеседника.

– Да, мое племя, – удивился Чак и с уважением протянул руку. – Чак Джонс. Занесло сюда из Небраски.

– Не индейское имя. – Муни ответил пожатием. – Френк.

– Мое истинное имя слишком длинное, его с непривычки тяжело выговорить, – развел руками индеец. – А звучно сократить не получилось.

– Чак тоже неплохо. Может, подскажете пару рыбных местечек, м? В качестве аванса.

– Попытайте счастья на северном берегу и поближе к Каменной Горе, там будет указатель, не ошибетесь. Если есть карта, могу показать.

– В машине.

– Хотите сосиску? Только подошла, – хозяин кивнул на духовку за прилавком, в которой на противнях румянились скворчащие на золотистом жирке сосиски. – С помидорным рубичо.

– С чем? – удивленно переспросил Муни, перестав раскручивать стенд с открытками, на которых были запечатлены видовые красоты окрестностей.

– С рубичо, густым и ароматным. Сам придумал, – гордо выпрямился индеец. – Помидоры, перец, лук, соль, чабер, базилик, паста из зеленой фасоли, травы и, конечно, чеснок. Много дикого чеснока. Основное правило: никакой воды, только то, что дали помидоры. Попробуйте, и вы забудете о магазинных кетчупах навсегда.

– Ну, целоваться мне не придется, – саркастически хмыкнул Муни и снова с ноткой грусти вспомнил о Монике. – Разве только с уловом.

– Но чтобы его поймать, нужно подкрепиться, – философски подметил Чак.

– О’кей, возьму парочку, – рассовывая по карманам куртки сигареты, Муни наблюдал сквозь стеклянный витраж за прилавком, как мимо вигвама, мелькая между деревьев, по дороге неторопливо проезжает нагнавший его одинокий велосипедист, явно не желая свернуть в гостеприимное пристанище Чака и передохнуть. Хотя шалаш явно был единственной забегаловкой на несколько миль в обе стороны.

– Ваш магазин первый, что мне встретился по пути. Дальше еще есть?

– С пару миль будет заправка братьев Фарелли, но там только солярка и не очень хорошие манеры, – доверительно сообщил индеец, явно обрадовавшийся, что довелось поболтать с покупателем. Сполоснув руки с замысловатыми татуировками, он ловко разрезал две булки эффектным мачете, извлеченным из ременных ножен, и, достав мякоть, стал умело фаршировать выпечку таинственным густым рубичо (которое извлек из холодильника), прежде чем положить сосиски, которые до последнего томились на огне. – Мое место как раз посередке шоссе, или дороги на Эльдорадо. Так мы ее тут все называем. Только успеешь устать, милости просим! Кормлю вкусно, беру недорого, заправляю. Ничего сверхъестественного, но ребята довольны, да и мне хватает. Нужно довольствоваться нуждами, а не хотениями. Держите, очень острые и горячие!

– Только солярка, – задумчиво повторил Муни, несмотря на беспечную болтовню индейца, не потерявший мысль и снова взглянув на пустынный сельский пейзаж за окном. – Угу. Не часто заглядывают?

– По-разному, – пожал плечами Чак, шелестя купюрами в кассе. – Осенью и зимой в пересменку сезонов сваливаю поближе к городу. А сейчас хорошо – нерест, и приток рыболовов.

– Много?

– Пока не очень. Пожилая пара – туристы. Еще две семьи с дочками, одна постарше, другая помладше, как раз та, которая потерялась. Вы третий. Но будут и другие. Много вас, много денег. Чак доволен.

– Отличная логика, м, – с усмешкой подметил Муни.

– По мне так в самый раз, – показал крепкие зубы индеец.

– Заправлюсь?

– Да сколько влезет. Все равно сегодня с посетителями не густо, так что полная цистерна. Только там у пистолета рычаг западает, старайтесь не отпускать, а то обольетесь.

– Спасибо, Чак. – На пороге шатра Муни обернулся, ему понравился этот парень. – По дороге я обогнал лесовоз, так что не заскучаете.

– Поставлю еще сосисок, – благодарно кивнул хозяин.

– Удачи, – сунув под мышку пакет с покупками, Муни надел темные очки, выходя на солнце. – Двину обратно, заскочу похвастаться уловом!

– Счастливой охоты, Френк! – Индеец поднял руку ладонью вверх, словно благословляя, и совсем тихо добавил: – Мы встретимся намного раньше, чем тебе кажется, друг.

Отойдя от вигвама, Муни задрал голову и посмотрел в глубокое синее небо. Неужели с погодой действительно повезет? Хорошо бы. Вокруг шелестели ветвями сосны, раскачиваемые на теплом ветру. Мужчина шмыгнул носом, словно гончий пес шумно вдыхая воздух. Пахло хвоей и отпуском. Начало наклевывалось лучше некуда. Не сглазить бы. Забравшись в машину, он посмотрел на прямое как стрела дорожное полотно, спускавшееся в лесистую долину. Вдалеке удаляющейся точкой маячил велосипедист. Может, плюнуть да подсобить парню, снова подумал жующий Френк. Нагибается почем зря.

– Рубичо, твою мать, – крякнул он, не заметив, как в один присест проглотил первый бутерброд. – Черт, а вкусно.

Расправившись с легким, но оказавшимся очень сытным перекусом, Муни еще раз обвел ручкой на карте место ловли, указанное Чаком, и посмотрел через лобовое стекло на телефон на столбе.

– Да пошла ты, – наконец пробормотал он, хотя Чак и дал ему на сдачу немного мелочи, которой с лихвой хватило бы позвонить.

Муни включил радио, в котором взревел «Led Zeppelin», и погнал свой родстер вперед. Местность снова стала уединенной, в этих краях природа пока еще уверенно отстаивала свое.

По пути асфальтовое полотно никуда не ответвлялось и не сворачивало, за исключением «бензоколонки» братьев Фарелли, больше напоминавшей облюбованную бомжами помойку. И только добравшись до городка на берегу великолепного, живописного озера, погруженный в навеянные сытостью беззаботные мысли, Муни запоздало сообразил, что больше не встретил на дороге одинокого велосипедиста.

* * *

Он тоже любил одиночество. Он лелеял его и боготворил. Одиночество было его главным союзником и компаньоном в собственном мирке, в котором он был сам себе хозяин и господин. Он никого не слушался, кроме внутреннего голоса, который тоже считал своим. Хотя бывали моменты, когда ему казалось, что с ним разговаривает и отдает приказы кто-то потусторонний. Другой. И тогда человек испытывал тоскливый атавистический ужас, ощущая, как он мурашками липко бежит по спине. Другого можно было прогнать или заставить уйти, только принеся ему жертву, что он с методичностью делал, добровольно надевая на себя хламиду жреца. И с каждым новым разом зверь внутри него становился все прожорливее и голоднее. И все труднее становилось с ним совладать. Когда-нибудь тонкая цепочка, державшая зверя на привязи, не выдержит и порвется, и тогда. Что тогда… Может, она уже порвалась, с жалобным звоном рассыпавшись на многочисленные орошенные кровью звенья?

Когда ты одинок, ты автоматически становишься центром вселенной, замыкая все на себя. Толпа убивала личность, человеческую индивидуальность лишая ее тех замечательных и неповторимых оттенков, присущих каждому по отдельности. Словно всевозможные разноцветные краски выдавливали и перемешивали до безликой однородной массы в большом котле. Ему это не нравилось. Это было неправильно.

Яму на этот раз пришлось заготавливать дольше обычного. Грунт в этой части леса состоял в основном из глины с примесью торфа и был изрядно подмочен подземными ручьями, со всех сторон в изобилии питавшими озеро. Так что пока добирался до положенных шести футов, разрыхлив дно и как следует укрепив стенки, пришлось изрядно попотеть и вдобавок вымазаться. А все из-за лопоухого полудурка в хозяйственном магазине, и какого рожна он докопался, какая именно ему нужна лопата. Садовая или для строительных работ? Как будто не знает, для чего они нужны – землю копать, что же еще? Ну, в некоторых случаях и рубить. Острое могучее лезвие с одинаковой легкостью может разрезать как клубни картошки, так кое-что и потверже. Детские кости, например. В результате пришлось спешно менять место охоты, правда, не слишком далеко от насиженных прошлых угодий. Ничего, через пару недель он снова вернется туда, а может, заодно и проучит того недотепу, чтобы в следующий раз не болтал лишнего. Но об этом он подумает потом. Не сейчас. Сейчас у него есть более важное дело. Его дар, его призвание. Его… миссия.

Маленький бельчонок,

Пора тебе в кровать…

И считалка почти сложилась. Отлично! Все у него сегодня складывалось как по нотам. Дети обожают считалки. Веселые и беззаботные. Как они сами. Перехватив лопату, одинокий человек в чаще леса снова принялся копать. Работа заняла несколько изнурительных часов, наполненных машинальными движениями, зависящими лишь от терпения и работы мышц рук. К вечеру начало накрапывать. Тревожно зашелестели под тяжелыми каплями ветви деревьев над головой. Это хорошо. Это же просто великолепно! Само провидение было на его стороне и поможет смыть следы грунтовой ржи, в которой он перемазался, пока выбирался из ямы после того, как разровнял дно. Где-то гулко просвиристела пичуга. Скинув на землю куртку, вооруженный лопатой мужчина посреди дремучей лесной чащи с новыми силами принялся за работу. Ему было не привыкать. О да. Он и на этот раз завершит начатое. Все как задумал, все пройдет словно по нотам. Только в данном случае он был и композитором, и дирижером, и музыкантом в одном лице. Осталось только сыграть.

Могила вышла идеально ровной и глубокой настолько, что в сгущающихся сумерках, даже как следует присмотревшись, нельзя было различить дна – только черный прямоугольный проем полтора на два с половиной метра, зияющий, словно распахнутая дверь, ведущая в неизведанное. В преисподнюю, а может быть, в рай? Он никогда не был особо религиозен. Сейчас свежевырытая могила напоминала ему скорее пустую коробку, которую предстояло наполнить. Положить в нее хорошую прекрасную куколку, с румяными щечками и золотистыми волосками, и аккуратно упаковать. Бережно и деловито. Аккуратно взять на руки нежное юное тело, прижать к груди, расправить складочки ее платья… Скоро она будет с ним. Его счастье, его муза, его куколка.

Его… бельчонок.

Кто-то там, кто-то там,

Я тебе орешек дам,

Парам-пам-пам…

Пару дней назад он снова видел ее, когда она вместе с родителями отправилась к берегу озера на пикник. Светловолосое большеглазое чудо, с упрямо вздернутым носиком, лет 12–13. С только начавшей формироваться фигуркой, но уже обозначенной грудью под острыми ключицами и шустрыми загорелыми ножками, срезанными воздушным лоскутком ситцевого платья в крупный горошек. Притаившись в густых зарослях орешника, он с замиранием сердца следил, как он купалась недалеко от берега. Порхающее, словно бабочка, воздушное воплощение чистоты и невинности, навязчиво преследующее его каждую ночь. Стиснув древко лопаты, мужчина сглотнул, ощутив внезапный прилив острого сексуального возбуждения. И издал нервный короткий смешок, больше походивший на всхлип изголодавшегося по пище животного.

Его… бельчонок. О да, только его.

Терпение, друг, терпение. Он потер друг о друга шершавые, натруженные работой ладони и ласково погладил древко лопаты, вонзенной в кучу грунта. В темноте куча походила на большой муравейник, в котором деловито копошились жирные дождевые черви.

– Терпение, друзья, – пробормотал он, отчищая лезвие лопаты листьями папоротника и убирая ее в рюкзак. – Скоро наедитесь.

Он хорошо потрудился, и могила вышла просто отличной! Любо-дорого посмотреть!

Осталось только ее наполнить, но и за этим дело не станет. Человек посмотрел на несколько 50-литровых деревянных ящиков из-под картошки, сложенных под кустом ежевики, по другую сторону ямы. Скоро, куколка. Скоро. Папочка идет к тебе.

Сегодня же вечером.

Еще раз придирчиво оглядев плоды своего труда, надев куртку и подхватив рюкзак, человек растворился в волнующейся лесной чаще, укутанной пеленой усиливающегося дождя, через который призрачно донеслись сбивчивые строчки придумываемой на ходу считалки.

Маленький бельчонок,

Пора тебе в кровать,

Завтра день ведь долог,

И нужно отдыхать…

Глава 2

Одинок и столь великодушен,

А маска враждебности так притягательна…

Иногда происходят нападения,

И тем, кто пришел покорять,

Нужна сила.

Но боль накапливается.

Все еще довожу его до слез,

Сохраняя чувство юмора.

«Alone», Colin Newman

Френк никогда не был суеверным, но даже ему пришлось с неохотой признать, что где-то он все-таки сглазил. Неприятности начались именно с того, что в первый же свой заход он где-то умудрился проколоть лодку. Матеря полоскавшийся в воде резиновый ком, прилично нахлебавшийся Муни брел к мелководью, вспоминая предложение Чака насчет аренды лодки. Нет уж, его просто так не возьмешь. Но когда через полчаса бесплодных усилий, сопровождаемых отборной бранью, стало очевидно, что лодке конец, Френку пришлось признать, что он поторопился с зароками. Хорошо еще удочку не утопил. Черт! А ведь руки у него никогда не росли из задницы!

– Да что с тобой, парень, – удивленно пробормотал Муни, жуя бутерброд с ветчиной и оглядывая следы проигранного побоища с лодкой, раскиданные на берегу. – Все ведь так неплохо начиналось.

– Эй, мистер! У вас нету проволоки?

Продолжая жевать, сидящий на песке Френк повернулся на голос. На тропинке возле его машины топталась троица детей, двое долговязых белобрысых мальчишек, лет девяти-десяти, и один чуть поменьше, тянущий за собой веревку с тележкой, доверху наполненной чем-то сушеным, похожим на торф. На его голове была перепачканная травой панамка, с которой подмигивал ковбой Лаки Люк, в волосах остальных торчали черные вороньи перья, у одного из которых был некрасиво отломан кончик.

– Разве родители не учили вас здороваться, м?

– Здрасте, – с неохотой, нестройно пискнула детвора.

– Так-то лучше. А зачем вам проволока? – спросил Муни, закидывая остатки ветчины в рот. Вот и местные «аборигены» пожаловали. Точнее, их извечно шкодливые отпрыски. Судя по перепачканным физиономиям и одежде, очередная авантюра, или попросту пакость, была в самом разгаре.

– Сделать ловушку для скунса, – цыкнул зубом мелкий и не глядя огрел себя по перепачканной коленке, на которую сел комар.

– Нет. У меня только леска, – Муни оглядел останки лодки и прочий разложенный тут же скарб.

– А за баксы? – неожиданно предложил один из белобрысых, с готовностью засовывая руку в карман шортов, но не вытаскивая ее обратно. Френк внутри усмехнулся, угу, знаем. Держи карман шире. «Куклы» учатся делать еще до того, как приходят в школу. Вот оно, новое поколение американцев. Может, кто-то из них в будущем даже станет «клиентом» для парней вроде него. Черт-те что!

– Ого, даже так, – хмыкнул Муни. – Да вы деловые ребята, как я погляжу. Но, увы, у меня только леска. Я, как видите, на рыбалку приехал.

– Леска не пойдет, – серьезно помотал головой смуглый. – Скунс может задохнуться или пукнуть раньше времени. А нам он нужен заряженным.

– Затеяли что-то недоброе, м? – саркастически хмыкнул Френк. – Училка совсем достала или девочка отказалась поцеловать?

– Мы не трогаем женщин, – с неумелой интонацией взрослого, явно подслушанной в каком-то фильме, презрительно отрезал мелкий.

– В магазине газировка в автомате застряла, а деньги отказались вернуть, – начал один из светловолосых, теребя тетиву самодельного лука, который держал в руках, и смуглый на него недовольно цыкнул. В этой компании секреты без разрешения явно не разглашались, но Муни и так уже догадался, что несчастная банка колы или чем там дети с упоением накачиваются каждый день, еще будет стоить магазину нескольких дней отгула и полномасштабной санобработки. С фантазией, поражающей своей извращенностью, мстят только два вида человеческих существ – женщины и дети.

– Что это там у вас? – Муни кивком указал на пластмассовое корытцо на колесиках.

– Енотьи какашки, – гордо объяснил смуглый парнишка и подтянул тележку поближе. Судя по тому, что в основном разговаривал он – несмотря на маленькие габариты, в троице именно он числился за главного. – Будем делать сигнальный костер на заброшенной ферме Томасона.

– А кому сигналить собираетесь? Марсианам?

Мальчишка оценивающе оглядел сидевшего на песке мужчину.

– Марсиан не существует, это каждый ребенок знает. Вы ведь не местный.

Последняя фраза звучала как утверждение, а не вопрос.

– Да, только приехал, – согласился Муни. Неожиданные собеседники его позабавили, хотя он изрядно не переносил детей, о чем неоднократно безуспешно втолковывал Монике.

– Тогда зачем вам знать?

– Тоже верно, – с ухмылкой согласился Муни. – Только смотрите, не спалите тут все.

– А если бы и спалили – вам-то что с того? Сели в машину и уехали, – прищурился смуглый мальчик и направился дальше по тропинке, катя за собой тележку. Белобрысая парочка послушно двинулась следом. – Ладно, мы и так задержались. А клевать сегодня уже не будет, да и лодку вы сами вряд ли почините. Дохлый номер.

– Ну, спасибо.

– Не за что.

– Дети, – смотря вслед удаляющейся троице, буркнул Муни и снова завозился со снастями.

Мягко алея, солнечный диск вяло клонился к закату, и вскоре возящемуся на мелководье Муни стала порядочно досаждать озерная мошкара. В конце концов, загрузив машину, Френк бросил прощальный взгляд на воду, не желавшую покориться ему с первого раза, и, развернувшись, погнал родстер обратно в небольшой коттеджный поселок, где за умеренную плату арендовал себе одноместный гостевой домик. Холл-гостиная с уютным камином и аккуратно заготовленной связкой дров, спальня с узкой застеленной кроватью и транзисторной радиолой конца семидесятых со стопкой пластинок, соединенная с туалетом душевая, небольшой двухъярусный холодильник, телевизор (показывающий, правда, только кабельное – за сиськи и мультики нужно доплачивать отдельно, на что не интересующийся Муни лишь понимающе хмыкнул – «Для начала атмосфера, чтобы делать детей, а потом, что им показывать, м? Ловко»), одно окно с вертикальной рамой, выходящее в холл, устланный ворсистым ковром с канадским орнаментом. Туристический сейф на тумбе, в который первым делом была заперта кобура и табельный ствол с запасной обоймой. Вот, пожалуй, и все впечатление от осмотра. Правда, в домике по какой-то непонятной причине запрещалось курить, но Муни с его врожденным талантом убеждения все-таки удалось сторговать себе пепельницу за лишнюю пару баксов. Для одинокого мужика, решившего на недельку избавить голову от постороннего внимания и проблем, лучше не придумаешь. Когда он дораспаковал те вещи, с которыми специально не возился, чтобы побыстрее рвануть на озеро, принял душ и переоделся, уже стемнело, и отправлявшийся на ночную разведку Муни, закрыв дверь ключом с отшлифованной деревянной болванкой вместо брелка (номер 34/8 – что означала таинственная восьмерка, глубоко выжженная на дереве, не знал даже молодой парень на рецепции в главном здании-офисе, на что Муни лишь снова хмыкнул), шагнул в прохладные сумерки, решив немного пройтись.

В самом центре городка Эльдорадо находилось заведение барного типа с витиеватой вывеской «Джинджер и Фред», под которой чуть ниже значилось «Дискотека, бильярд, гриль», которая с наступлением вечера стала мягко переливаться неоновой подсветкой. Вроде прилично, хоть от названия и несло за версту подростковыми дискотечными потанцульками. По крайней мере, так Муни показалось с фасада, когда он проезжал через город. Но из всего, что он видел, это заведение было самым опрятным и, что главное – самым большим. А если хочешь побыстрее освоиться в непривычной обстановке и на новом месте – прямая дорога в местную забегаловку или кабак. Посторонившись и пропуская подвыпившую молодую парочку, Муни зашел в полутемное помещение, наполненное голосами и музыкой.

На небольшой сцене в глубине накуренного зала небольшой кантри-бэнд с хорошенькой белокурой вокалисткой неторопливо выводил что-то из репертуара «Dire Straits» и Джерри Рида. Сцена отгораживалась от помещения перегородкой в некрупную сетку, дабы защитить музыкантов от бутылок и снеди, которую любили покидывать особо ретивые из разряда недовольных – в любом кабаке, в любом уголке мира обязательно найдется какой-нибудь подвыпивший умник, которому непременно приспичит выпендриться сильнее всех. Но голосок у певички был бархатистый и звонкий, музыка неплохой, и посетителям нравилось. Кто-то задумчиво вгрызался в дымящийся бургер с картошкой-фри, поливая его кетчупом и остужая пивом, кто-то скучал за стойкой. Несколько ног в остроносых сапогах покачивались в такт музыке на перекладинах высоких стульев. На отполированном до блеска деревянном танцполе неторопливо переминались две обнявшиеся парочки. Еще один обычный вечер, наполненный простыми человеческими заботами, в обычном американском городке. Удовлетворившись осмотром, Муни вдохнул восхитительный запах жареного стейка, смешанный с табаком и еще чем-то сладким. Отличное местечко, чтобы после невезучего дня пропустить пару стаканчиков и размять кости. А рыба… Рыба подождет до завтра. В конце концов, у него еще целая неделя впереди, что-то он обязательно да поймает, так? Не все сразу, дружище.

– Присаживайся, сейчас подойду, – подмигнула проплывавшая мимо молоденькая крашенная пергидролью официантка в джинсах и рубашке с закатанными рукавами, несущая в одной руке поднос, уставленный бутылками пива и тарелкой с фисташками.

Не желая с порога прослыть выпендрежником, Муни быстро оценил вкусовые приоритеты местных и, пододвигая пепельницу, заказал у приветливой девушки с бейджиком «Лесси» бутылку пива и чего-нибудь неброского пожевать.

Когда Френк приговаривал вторую бутылку, запивая острую, хорошо прожаренную бычью котлету со свежим деревенским салатом, в заведении нарисовался новый персонаж, сразу привлекший к себе его внимание. Едва въехав в город, Муни увидел одноэтажное здание, отведенное под офис шерифа, и признаться был удивлен, что на него – кроме мальчишек – до сих пор не обратили внимания. В таких небольших городишках все друг друга знают, и появление новых лиц не остается незамеченным. Словно прочитав его мысли, шериф, на груди которого в тусклом свете сценических софитов искоркой мигнула начищенная звезда, оглядел зал и направился в его сторону. Вот и отлично – но Муни внутренне все-таки подобрался. Такие знакомства лучше завязывать в неформальной расслабленной обстановке. Оглядывая шерифа, пока тот приближался к столу, Френк незаметным движением на всякий пожарный проверил жетон во внутреннем кармане кожаного пиджака.

– Шериф Тандис, – нависнув над столом, мужчина коснулся полей шляпы на старый манер. – Карл Тандис[6].

– Френк Муни, – поднявшийся навстречу итальянец пожал протянутую руку и жестом предложил новому знакомому сесть.

Рост – под метр восемьдесят. Когда-то был брюнетом, но теперь волосы покрыла седина. Цепкий, внимательный взгляд умных, глубоко посаженных глаз, выразительные черты лица. Прямой и крепкий мужик на своем месте. Муни такие нравились.

– Как поживаете? Разместились? – поинтересовался шериф, кладя на стол шляпу, и Муни заметил, что на его правой руке отсутствовали два пальца, мизинец и безымянный.

– Да, у вас очень гостеприимные люди. Полный порядок, никаких проблем.

– Надолго к нам?

– На недельку. Устроил себе небольшой отпуск. Хочу порыбачить.

– Один или с семьей? – продолжал расспросы шериф, хотя Муни прекрасно понимал, что тому уже доподлинно все известно, но решил схитрить и принять игру.

– Жена с дочкой пошли в бакалею купить мне банку бобов. Обожаю бобы перед сном, знаете ли. Особо тушеные.

– Простите, не понял? – нахмурился Карл, и Муни с удовольствием отметил, что ловко поломал напористую и явно загодя отрепетированную тактику собеседника.

– Ладно-ладно, – решив не тянуть, он положил на стол полицейский жетон, словно картежник козырного туза в решающей партии, когда все на кону.

– Прошу прощения за расспросы, но я должен был убедиться, – удовлетворенно кивнул Тандис, словно ожидал именно такого подтверждения. – Городок у нас небольшой, но всякое может случиться. Основной сезон только начинается, потом трудно будет за всем уследить. Особенно за новоприбывшими.

– Неспокойно?

– Да по-всякому, – устало отмахнулся Карл. – Тяжеловато приходится, а из окружной управы так никого в помощь не выделили. А два копа это уже команда, так?

– Это из-за пропавшей девочки?

– А, уже слышали. – Он невесело усмехнулся, и Муни, хмыкнув, поднял руки ладонями вверх. – Пьяные драки, банда гопников на мотоциклах, пропавший ребенок. Проблемы и бедствия на любой вкус, а разгребай я один.

– Только отпуск.

– Я и не собирался нагружать тебя с порога, дружище. Отдыхай.

Муни внутренне пожалел Тандиса. И хотел бы помочь, но просто не мог найти в себе силы браться за что-то вот так, с бухты-барахты. Хотя все копы как-никак братья. У всех одно и то же дерьмо. Подошедшая официантка поставила перед Тандисом бутылку темного пива и тарелку с овощным бутербродом на поджаренном белом хлебе – вероятно, давно изучив его вкусы.

– Здравствуйте, дядя Карл.

– Привет, Лесси, – просветлев, шериф с улыбкой посмотрел на девушку. – Как поживаешь?

– Ничего, спасибо.

– А старик?

– Сегодня опять жаловался на спину, так что пришлось подменить его в амбаре.

– Заскочу к нему завтра. Попробую выделить кого-нибудь в помощники, а то, того гляди, загнется наш Сэм. У меня как раз назрела парочка разгильдяев на принудительные работы, им будет полезно понагибаться.

– Спасибо, я ему передам.

– Вот видишь, – хмыкнул Тандис, когда Муни заказал еще пива и девушка отошла. – Ни минуты покоя.

– Так и знал, что найду вас здесь. – Над столом, где сидели Френк с Карлом, выросла могучая фигура индейца Чака, по-прежнему украшенная оберегами из племени Блекфут. Только черные как смоль его волосы сейчас были заплетены в косу.

– Уже закрылся, Чак?

– Как видите, шериф, – улыбнулся индеец, пожимая руки мужчин.

– Подсаживайся.

– Как улов?

– Лучше не спрашивай, – с кислой физиономией отмахнулся Муни, с легкостью переходя на «ты». – Рыба явно не торопится заводить со мной знакомство. Зато проткнул лодку и как следует познакомился с особенностями озерного дна.

Индеец понимающе кивнул и белозубо рассмеялся.

– Первый блин комом, м, – хитро прищурившись, поддержал Френк, туша в пепельнице окурок. – Если ты только специально не облапошил меня как бледнолицего новичка с разведданными о рыбных местах.

– У меня все по совести, брат, – примирительно поднял руки продолжавший смеяться Чак. – Дальше уже все от ловкости и умения. Без обид. Скорее это мы вечно страдаем от вашего брата. Белый обманет индейца однажды – виноват белый. Белый обманет индейца дважды – будет виноват индеец. Так-то.

– Да уж, хорошая рыбалка это не уток в тире стрелять, – с усмешкой согласился Френк. – Так что, пожалуй, я приму предложение и арендую лодку. А еще возьму побольше твоего рубичо.

– Понравилось? Парень на лесовозе тоже оценил, а заодно заправился на полцистерны, так что денек вроде и не зря прошел. Завалился ко мне минут через двадцать после тебя. Выручка не ахти какая, зато не скучно. А готовка у меня от бабки, знатная была повариха. Я, к сожалению, даже вполовину не разбираюсь в травах как она. Но зато выращиваю табак, скоро должен подойти, думаю, ты оценишь. Насчет лодки, без проблем. Открываюсь с восьми, так что милости просим, – кивнул Чак. – Постараюсь что-нибудь поприличнее подобрать.

– Договорились, – кивнул Френк.

– О ребенке никаких новостей? – колупая фисташку с тарелки, которую Муни по-товарищески выдвинул в центр стола, тихо спросил Тандис. – Никто не спрашивал или видел?

– Нет, никто не видел и не справлялся. Последний, кто проявил хоть какой-то интерес к судьбе девочки, наш новый знакомый, – покачал головой Чак и закинул ногу на ногу на свободный стул, пока подошедшая официантка составляла с подноса еще одну запотевшую бутылку пива. Френк взглядом ценителя посмотрел на остроносые туфли из крокодиловой кожи, с чеканными латунными пряжками. – Спасибо. Отлично выглядишь, Лесс.

– Знаю! – кокетливо бросила через плечо двинувшаяся дальше девушка, покачивая обтянутыми джинсами бедрами.

– Отличные «мокасины», – Муни кивком указал на туфли собеседника.

– Снял с одного бледнолицего, который надумал завязать со мной спор. Ну, за знакомство! – поднимая пиво, предложил индеец. – И удачный улов!

– Будем, – поддержал Муни.

Мужчины соединили над столом звякнувшие бутылки.

– Так что там за история с девочкой, м? – сделав глоток и поставив на картонную подставку пиво, Френк посмотрел на шерифа.

– С год назад пропала пара детей. Сначала думали, заблудились, или дурачатся, ну знаешь как это у молодых, форма протеста, или вроде того. Может, в озере утонули – такое тоже бывало. В массовый розыск объявлять не стали. А потом нашли несколько тел, зарытых в ящиках из-под картошки, – сжевав фисташку, помрачневший Тандис бросил скорлупки в пепельницу. – Теперь, судя по почерку, уже окончательно ясно, что у нас завелся маньяк.

– Мы прозвали его Иллинойский Могильщик, – сказал Чак, посмотрев в сторону сцены, где кантри-бэнд затянул неторопливую балладу Джерри Рида из фильма «Полицейский и Бандит».

– Так значит. Не слышал. Почему сразу не рассказал, м? – прищурился Муни, внимательно посмотрев на индейца.

– Зачем, – хлебнув пива, пожал плечами Чак. – Вижу, парень приехал на отдых, чего забивать голову. К тому же, если я всем буду трепать, что в окрестностях завелся маньяк, охочий до детского мяса, народ сразу как ветром сдует, и что я тогда заработаю? Неправильно, конечно, с одной стороны, но что делать. Каждый выживает как может, а мой вигвам и колонка – это все, на что я могу прожить. Да и думали, обойдется, утихомирится он.

– Сколько уже пропало?

– Восемь.

– За сколько, какой интервал?

– Год, – отпив пива и глянув в потолок, прикинул Карл. – Около того.

– Один в два месяца, – навскидку прикинул Френк.

– Да, где-то так, – согласился шериф.

– И это, по-вашему, мало? Двое-трое – можно списать на случайность, восемь – уже система. Мог бы сразу определить и забить тревогу.

– Мы тут не такие расторопные, как вы городские, – слегка обиделся Карл. – И я же тебе сказал, что один. Тут одного леса на сотню акров, как самому прочесать? Что такое пара пропавших детей на гигантской площади в сто пятьдесят тысяч квадратных километров – все равно что разыскивать иголку в стогу сена. Энтузиазм у людей стал быстро падать. Устраивали, правда, пару раз облаву, прошлись с собаками – ничего. Даже фэбээровцы нос сунули, но тоже ничего не нашли.

– Пиджаки, – Муни скривился как от зубной боли. – То еще дерьмо. Бюрократы хреновы, толку от них никакого. Ну, хорошо, а приметы, особый почерк. Хоть видели его?

– Все жертвы умерщвлены или закопаны заживо в типовых ящиках, переколоченных в гроб, в яме полтора на два с половиной, и на шестифутовой глубине. Обычно в лесу. Это все. Самого Могильщика никто никогда не видел. Кроме жертв, конечно. Но спрос теперь с них никакой.

– Не густо.

– Но проблемы это не отменяет. Ясно же, что орудует кто-то из местных, хотя версию о пришлом убийце тоже рано пока отметать. И с чего начинать, понятия не имею.

– Да уж, хрен подступишься. – Муни задумчиво покрутил свою бутылку по подставке. – Паршиво.

Несмотря на ершистый и неуживчивый характер, в чем отчасти была виновата горячая итальянская кровь и боевая сноровка, добытая в непрекращающихся уличных драках в битве за авторитет и место под солнцем, – в глубине души Муни был неплохим парнем. Просто с самого детства его научили жить и выживать, следуя нехитрым правилам, являвшимся основными постулатами добра и зла в забытом богом квартале итало-американцев. Нехитрые законы улицы, незамысловато делившие неказистую жизнь семьи иммигрантов в восточном Бронксе на две простые линии – черную и белую. Добро и зло. И когда пришел его черед выбирать, Муни стал копом. Копом до мозга костей. Нет, он не стремился изменить мир и сделать его лучше, со своего шеста попросту понимая, что кто-то должен так или иначе разгребать все это человеческое дерьмо, из года в год с упорством и настойчивостью прорванного сортира, льющегося из всех щелей. Обычный дерьмогреб, или проще сантехник, с полицейским жетоном вместо ерша, стойко горбатящийся за скромную зарплату с редкими подачками от начальства в виде премиальных, мать его. Френк не жаловался, это был его выбор, хотя люди часто не принимали его прямоту, которую он отстаивал и за что постоянно дрался, щедро раздавая по шее всем недовольным, включая сослуживцев.

– Ладно, ребята, – допив пиво, Чак посмотрел на наручные часы. – Хватит мрачные разговоры разговаривать. Может, и разрешится еще все как тому и следует. За полночь натикало, а мне еще домой пилить. Было приятно поболтать, а тебя, Френк, жду завтра за лодкой, как договаривались. Для тебя что важнее, вес или плавучесть?

– Без разницы, – ответил Муни, хмуро уставившись на горлышко бутылки. – Главное, весло не забудь.

– Будь спокоен, – заверил Чак и направился к выходу. – Дела говорят гораздо громче, чем слова.

– Расслабься, это не твоя головная боль. Надеюсь, хорошо у нас отдохнешь, и обойдется без неприятных сюрпризов. Порыбачь, прогуляйся, скатай в заповедник, – поднялся Карл и, взяв шляпу, протянул Муни руку. – Рад познакомиться, Френк.

– Аминь, – отсалютовал бутылкой тот, допивая пиво, и тоже встал, сделав знак девушке-официантке принести счет. – Мне тоже приятно, Карл.

Что ж, первый «пристрел» на местности и вечер на поверку оказались не такими уж и плохими. Новые знакомства, хорошие мужики. А с утра спозаранку он зарулит к Чаку за лодкой, и уж тогда-то местная рыба, наконец, испытает на себе умение Френка Муни удить.

Но неприятных сюрпризов на самом деле оказалось намного больше, чем мог себе представить направлявшийся к своему домику Френк, нашаривая в кармане полированный деревянный брелок. Как раз один из таких и поджидал его сразу же при входе в гостиную, подвешенный вниз головой к плафону матовой потолочной лампы-ромба. Щелкнув выключателем, Муни от неожиданности выронил ключ, прянул назад и длинно выругался, ступив подошвой в порядочно натекшую на ковер багряную лужу крови.

Глава 3

Твой нож с шестью лезвиями

может сделать для тебя все, что угодно.

Все, что ты пожелаешь.

Одно лезвие, чтобы разбить мое сердце,

Другое, чтобы разорвать меня на кусочки.

Твой нож с шестью лезвиями

Делает для тебя все, что угодно.

Ты сводишь меня с ума,

Будто вскрываешь ножом консервную банку,

Ты подходишь ко мне сзади,

прислоняя его холодное лезвие к моей коже…

«Six Blade Knife» Dire Straits

Все указывало на то, что в дом наведывались сразу же после того, как Муни отправился в бар, так как выпотрошенный и облепленный мухами труп подвешенной за рыболовную леску – пропущенную через тушку от головы до хвоста – кошки успел остыть, а кровь загустеть и свернуться. Приплюснутая морда с зачем-то выколотыми глазами ощерила клыкастую пасть с высунутым языком в жутковатом немом крике. Задушили или свернули шею, что вероятнее всего. Из середины распухшего языка торчал кончик голландского рыболовного крючка, на который еще утром рыбачил Муни. Ничего себе улов, мать твою. Выходит, его кто-то пас с того самого момента, как он прибыл в город.

Аккуратно стащив ботинки и стараясь ничего не задеть, Муни боком двинулся по краю комнаты, делая беглый осмотр и стараясь как можно меньше шуметь. Хотя возня с замком и тирада, вызванная явившемся во всей красе трупом кошки, и так сообщили возможному противнику, что он здесь. А пистолет заперт в туристическом сейфе в спальне, где его как раз и могли поджидать в засаде. Твою мать, Френк, только не ты!

Но откуда он мог знать? Он приехал рыбачить, а не впутываться в очередное лихо. Но по всему выходило, что, сам того не ведая, за один гребаный день он умудрился кому-то наступить на пятки или по крайней мере встревожить. Серьезно встревожить. Так что неизвестный даже решился на такую крайнюю меру, как взлом.

Домик был пуст. Из вещей ничего не украдено, не считая того, что пожитки едва распаковавшегося Муни были раскиданы по домику как попало, а бритва, мыло и одеколон в ванне свалены с полочки в умывальник. Сущий бедлам, как после драки молодоженов. Френк покачал головой и потер переносицу, взяв валявшее на полу полотенце.

– Попили пивка.

Вернувшись в гостиную, он привстал на цыпочки и, обмотав руки тканью, осторожно снял окровавленное животное и положил его рядом с лужей на ковер, потревожив недовольно гудящих насекомых. Хоть трогать ничего не стоило, оставлять кошачьи останки висеть ему не хотелось.

В спальне мух скопилось еще больше, и стоял отвратительно-сладковатый запах гнили. Сейф с оружием был нетронут, хотя, судя по кривым хаотичным царапинам по краю и возле замка, его в явной спешке безуспешно пытались вскрыть чем-то острым. Отворив его, Муни сразу же натянул наплечную кобуру и проверил предохранитель, обнаружив в маленькой спальне еще одну неожиданность. В изголовье смятой кровати на цветочных обоях красовалась размашистая угроза, выведенная потекшей кровью и налипшими потрохами все того же несчастного животного: «Не суй нос, или станешь следующим». У окончательно протрезвевшего Френка нехорошо засосало под ложечкой. Приятные мысли о спокойном и беззаботном отпуске стремительно летели к чертям.

Только еще раз как следует оглядевшись, доставая из чемодана початую бутыль виноградного бренди, замотанную в кальсоны, Муни обнаружил что исчезла туфля из запасной пары обуви.

– Теплый прием, ничего не скажешь, – хмыкнул Френк и, отвинтив крышку, залпом опрокинул в себя большой глоток бренди.

Для полноты картины оставалось выяснить, каким образом неизвестный кто-то проник в дом. Входная дверь отпадала, так как добротный замок фирмы «Бордер» нельзя было взломать не повредив, а Муни открыл дверь ключом. Оставалось окно в гостиной. На полу в помещении ничего – все пространство комнаты заполнял расстеленный широкий ковер, – даже малейшего отпечатка или комка грязи. Муни вышел на улицу и, осторожно обойдя дом, осмотрел подковырянный чем-то острым шпингалет на оконной раме, невысокая трава под которой была примята в нескольких местах. Незваный гость снял обувь, прежде чем залезть внутрь. Хитро. Покончив с осмотром, Муни шмыгнул носом и, оглядев палисадник, за которым темной массой шелестел на ночном ветру лес, снова приложился к бутылке.

Надо отдать должное Карлу, который примчался всего через несколько минут после того, как Муни положил трубку.

– Да уж, отличное завершение вечера, – покачал головой шериф, покончив с осмотром и выходя из спальни. – Думаю, на такой улов ты точно не рассчитывал. Что-нибудь украли?

– Не люблю кошатину. Нет, – ответил Муни и вспомнил про туфлю из чемодана. – Только туфлю.

– Странный выбор. Как думаешь, почему?

– Понятия не имею, – хмыкнул Муни, отпивая бренди. – Может, он фетишист или коллекционирует редкую обувь. Мне эту пару привезли как сувенир из России.

– Ты кому-нибудь еще говорил, что коп? – пропустив шутку, серьезно осведомился Тандис.

– Кроме тебя, ни единой живой душе, – ответил дожидавшийся в гостиной Френк и протянул Тандису наполненный бокал. – Даже Чаку.

– Чертовщина какая-то, – с кивком взяв выпивку, Карл растерянно оглядел заляпанный кошачьей кровью ковер. Саму тушку до приезда шерифа Муни накрыл брезентовыми остатками лодки, так что сейчас общий вид гостиной выглядел не так погано, как при первом осмотре. – Накаркали мы с тобой разговорами, вот что скажу.

– Сглазили, – согласился Френк, отпивая виноградного спирта.

– Отпечатки? Следы?

– Сам же видел. Ничего. Под окном примята трава и сорван шпингалет на раме, – покачал головой Муни. – Лезли через окно. Не считая кошки и потрохов на стене, это все. Я ничего не трогал, кроме чемодана и сейфа, в котором оставил ствол. Но и его, судя по царапинам, тоже пытались вскрыть.

– Я заметил. Ясно. – Тандис подошел к окну и побарабанил пальцами по стеклу, в котором отражалась часть освещенного помещения и его уставшее лицо. – Надо перебираться в другой дом. Много у тебя вещей?

– Чемодан и сумка, остальное в багажнике. – Муни почесал ухо. – А с переездом дохлый номер – у них все забито, я последний вселился. К тому же уже заплатил за неделю.

– Плохо. Но и оставаться здесь тебе тоже нельзя. – Тандис что-то быстро про себя решал. – Вот что, переночуешь сегодня у меня в офисе, а завтра мы что-нибудь придумаем на свежую голову. Чак мастер решать подобные штуки. Насчет денег не проблема – я разберусь.

– Спасибо, Карл. – Муни поставил пустой стакан на каминную полку. – Но я право не думаю, что тебе нужен мой геморрой.

– Твой? – злорадно фыркнул шериф, поправляя надетую шляпу, которую перед этим деликатно снял, войдя в помещение. – Эта хренотень произошла на подконтрольной мне территории, так теперь это и мой геморрой, старина.

– Может, это просто местная ребятня подшутила, – Френк пожал плечами. – Знаешь, как это бывает, решили проучить новичка. Я встретил троицу пацанов сегодня утром на озере. Двое белобрысых, похоже братья, и третий смугляк, явно у них заводила. Чертята остры на язык.

– Поверь дяде Тандису, – покачал головой шериф. – Местные парни хоть и все как один козлы, у которых в головах одни девицы с мотоциклами, но на такое никто из них не пойдет, вот тебе мое слово.

Он присел на корточки и снова отогнул брезент, оглядывая выпотрошенного кота.

– А пострелята Фарелли и отпрыск старого Питерса, которых ты видел, всего лишь безобидная мелюзга. В голове пока одни индейцы с колонистами и прочая книжно-киношная ерунда.

– Эта мелюзга попросила у меня проволоку, чтобы поймать скунса и подсунуть его в супермаркет. Но я им ее не дал. А еще у них была пара килограмм сушеного дерьма, которым они хотели спалить какую-то ферму.

– М-да? Ну, значит, у них ничего не вышло. В противном случае мне бы сразу позвонили из магазина.

– Они сказали, что у них там в автомате застряла газировка, но им не вернули деньги.

– О’кей, это подождет, потом разберемся. А дым над старой фермой Томасона я действительно сегодня видел. Она давно заброшена, туда часто мальчишки лазают. А у тебя была проволока? – неожиданно с неподдельным интересом спросил Тандис.

– На кой она мне? Только удильная леска. Да даже если бы и была, после услышанного я бы в любом случае им ее не дал.

– Дети. Самое неприятное, что они могут тебе сделать – послать куда подальше или вот так мелко напакостить. Но еще пара лет, и они станут настоящей головной болью, точно тебе говорю.

– Тогда кто?

– Спроси что полегче. До твоего приезда все более-менее было спокойно. – Карл задумчиво почесал небритый подбородок. – Выходит, кому-то очень не хочется, чтобы ты тут находился. А если кто-то занервничал, да так, что сделал тебе предупреждение, жди беды. Ты точно не светил, что коп?

– Я, кроме Чака, до вечера вообще ни с кем не разговаривал. Да и толку мне было светить жетон? Смысл. Я приехал как простой гражданский.

– Тоже верно. Но кто-то сильно забеспокоился. Кто-то знает, кто ты такой на самом деле.

– Думаешь, это ваш Могильщик?

– Вполне вероятно. В конце концов, какой вменяемый человек способен сотворить такое с животным? – Тандис накрыл труп и выпрямился. – Ладно, ты готов?

– Да, – подхватив чемодан, Муни закинул на плечо сумку. – Вполне теплый прием. Аста луега, так кажется, м?

– О’кей, сейчас скажу, чтобы тут убрали, и двинем ко мне. Кошака пусть закопают или сожгут. – Карл вышел на улицу и загремел ботинками по крыльцу. В последний раз, оглядев домик, в котором так и не довелось переночевать, Муни направился следом. Отпуск начался не самым лучшим образом, и шестое чувство упрямо нашептывало Френку, что ягодки еще впереди.

– Ты чего застрял.

– Да иду, иду. – Прикрыв дверь ногой, он заспешил по гравиевой дорожке к припаркованной на лужайке полицейской машине шерифа. – Сигареты забыл.

– Бросай это дело, – поморщился Тандис. – Воняет как коровье дерьмо, а толку никакого. Зачем платить за рак легких?

– Ты прямо как моя бывшая. Та тоже меня пылесосить полюбливала.

– Садись давай, бывшая, – беззлобно руководил Карл, когда Муни обошел машину. – Сумки на заднее сиденье брось. Вот так. Ну, двинули.

– Да, сэр. Надеюсь, в твоей лачуге найдется чего-нибудь выпить. Разнообразные впечатления от прибытия и последовавшего за ним шоу не дают алкоголю как следует угнездиться в моей голове. А мне очень хочется это исправить, знаешь ли.

– Не сомневайся.

– Тогда не затягивай.

Шурша гравием под резиной, полицейский «Форд» Тандиса стремительно растворился в ночи, провожаемый мощными окулярами армейского бинокля, которые нельзя было разглядеть в охватистых ветвях столетней сосны. Затаившийся человек еще немного выждал, давая машине отъехать подальше, и только тогда осторожно спустился с дерева, закидывая на плечо рюкзак. Его маленькое представление прошло как нельзя лучше и произвело ожидаемый эффект. Первый шаг в новой партии. Может, забрать кота? Хотя не стоит, свою роль он уже сыграл и теперь это проблемы руководства поселка. Настал момент проведать его куколку, которая наверняка уже заждалась. Его музу, его вдохновение. Его… бельчонка. Без единого звука человек шагнул с дороги и растворился в спящей чаще леса, никем не замеченный.

Глава 4

Истекая кровью, я лежу на полу,

Зритель волнуется, ожидая чего-то большего,

Жадно приникнув к дисплею, смотрит на

То, что мы так старались скрыть от отеля.

Слепящий свет освещает сцену.

Постарайтесь заполнить все пробелы.

Руки переплелись в финальной позе.

Повествование подходит к концу,

Но по-прежнему остаются мысли,

Которые мы не могли бы в себе убить.

В твоих глазах я вижу это,

Как мы выбираем обрамление сцены,

Как ненависть начинает разливаться по экрану.

Слепящий свет освещает сцену,

Постарайтесь заполнить все пробелы.

«The Space in Between», гр. How to Destroy Angels

На следующее утро погода заметно испортилась, а к полудню и вовсе стало накрапывать. Френк спозаранку перезвонил Чаку, чтобы отложить вопрос с лодкой до поры, а о событиях вечера накануне решил пока умолчать. Посмотрим, как все еще будет развиваться дальше, а чем меньше людей в курсе, тем лучше. Они с Карлом наскоро перекусили тостами с невкусным размороженным беконом и мутным разведенным кофе в кафетерии возле апартаментов шерифа, отправились на последнее место преступления загадочного Могильщика. Муни догадывался, что увиденное ему не понравится, но не думал, что будет погано до такой степени. Под стать погоде, Тандис с раннего утра был мрачнее тучи и постоянно хмурился, от чего его лоб расчертила длинная глубокая складка. Бросив машину у дороги, остававшееся расстояние они проделали пешком, продираясь в лесной чаще. Под деревьями дождевая морось не так ощущалась, мягко шелестя по листьям где-то вверху. Густо пахло хвоей и сырым дерном.

– Можно вопрос?

– Валяй.

– Что с твоей рукой?

– Я уж думал, не спросишь, – усмехнулся идущий впереди Тандис. – Ты ведь еще вчера в кабаке заметил.

– Угу.

– Медведь. Пару лет назад не разминулись на лесной тропинке, я тогда в муниципальном егерстве состоял, вот и поговорили с ним по душам.

– Завалил? – Муни казалось правильным отомстить свирепому животному за нанесенное увечье. Это было в его понятиях.

– Видел шкуру у меня над столом? – вопросом на вопрос, не оборачиваясь, откликнулся Карл. – Осторожно, ветка.

– Так это он?

– Он самый. Я вообще-то не жалую все эти таксидермистские штучки, с чучелами рысей и оленьими головами на стенах, но тут особый случай, понимаешь.

– Ясное дело, – кивнул Муни, хотя шериф не мог этого видеть, и неуклюже перепрыгнул через заполненную цветущей водой канавку. – А чем ты его.

– Ножом. Я тогда еще только документы оформлял на ношение огнестрела.

Очки Тандиса на мысленной шкале уважухи в голове Муни поднялись вверх еще на пару десятков очков. Вот такие мужики и должны защищать закон. Френку вспомнилась рыхлая, присыпанная мордаха вечно недовольного Джея Би, только и стремящегося как бы половчее ему напортачить. А может, перевестись, к чертям собачьим, м? Чем рогатый не шутит.

– А как это место вообще кто-то нашел, м? – отвлекаясь от раздумий, спросил Муни, следуя за Карлом и отряхивая с рукава куртки колючки с раскидистого молодого ельника. – Тут же сам черт ногу сломит.

– Местные иногда охотятся на оленей и лис. Я сам выдавал несколько разрешений. Собаки почуяли могилу, стали разрывать, – ответил Тандис, раздвигая перед собой ветки. – Вот. Это здесь.

Выглянув из-за плеча шерифа Френк поморщился. Вырытая под сенью огромного дерева яма даже в раскопанном виде до боли напоминала могилу. Под подошвами ботинок мужчин хрустко поскрипывал ковер из перезрелых еловых шишек.

– Зарывать не стали, – словно извиняясь за беспорядок, объяснил Тандис. – Думали подождать фэбээр, но они так и не соизволили появиться. Считают себя важными птицами, а нас тупой неотесанной деревенщиной, не знающей жизни дальше собственного крыльца. Порасспрашивали в городе и все дела.

– Толку от них, – покачал головой Муни, оглядывая разноцветную прослойку из бурого и ржавого дерна на срезе могильного раскопа. – Только все еще больше запутывают.

– И пыжатся, – шериф тоже явно недолюбливал «пиджаков». А когда вкусы совпадают, это уже хорошо, и укрепляет командный дух. А Муни чувствовал, что с момента, как они прибыли на место убийства, они с Тандисом теперь команда.

– Гроб из продовольственных ящиков с девочкой был на самом дне, – продолжал рассказывать Тандис, и, расстегнув папку с файлами, показал коллеге снимки момента раскопок и последующего извлечения тела. – Смерть в результате удушья, закапывали ее живьем. Внешних и внутренних следов насилия тоже нет, не насиловали. Вот результаты вскрытия. Жуть, конечно. Времени немного прошло, так что опознали без проблем. Дейзи Оуэнс, одиннадцать лет. Она в морге еще, не успели похоронить, на случай если захочешь взглянуть.

– Нет, спасибо, поверю тебе на слово, – покачал головой, попробовав отшутиться, Муни, хотя прекрасно понимал, что теперь о беззаботном отпуске можно забыть раз и навсегда. – Никаких синяков и следов от веревок?

– Не-а, – застегнул папку Карл, когда Муни вернул документы. – Только царапины на лице и руках, и древесные волокна под ногтями, но это, видимо, уже после того, как ее поместили в ящик и она пыталась выбраться. Понимаю, к чему ты клонишь. Да, каким-то образом он заставляет детей следовать за собой добровольно, а потом убивает.

– Одно из двух, он либо красавчик, либо мастерски завлекает речами.

– Угу. Мягко стелет, жестко спать. И ведь наверняка он где-то неподалеку. Таится, выслеживает.

– Захаживает в местный бар, – в тон предположил Муни.

– Мурашки по коже. А если кто из своих?

– Это хуже. Вот почему так всегда, а. Сколько ни делай им внушений, вдалбливай или объясняй, все без толку. Дети всегда так и норовят сделать все по-своему. Показать, что они уже взрослые и независимые. За что и платятся. Твою мать! – оглядывая яму, неожиданно громко выругался присевший на корточки Муни. – Глянь-ка на это.

– Что такое? – мгновенно насторожился Карл.

Одна малюсенькая деталь, невольно запечатленная наметанной фотографической памятью полицейского и дожидавшаяся где-то на задворках сознания, наконец, встала на положенное место. Средних лет, сутуловат. Раздувающийся брезентовый плащ, под полами которого ритмично мелькали крутящие педали ноги в высоких, испачканных чем-то резиновых сапогах… Сапогах, испачканных точно такой же грунтовой ржой, которую Муни сейчас разминал между пальцев.

– Когда я сюда ехал, за несколько километров до вигвама Чака мне попался попутный велосипедист. – Муни подробно описал случайную встречу на шоссе и приметы одинокого человека. Карл внимательно слушал. – Я поначалу подумал, что это просто одинокий охотник или рыбак, мало ли. Но грязь на его сапогах была точно такая же, а перепачкаться ею, получается, можно только в том случае, если глубоко копать. Я было захотел его подбросить, рюкзак у него был больно большой, но на отрезке дороги после вигвама Чака я его уже не увидел. Скорее всего, свернул в лес.

– Уверен? – недоверчиво спросил Карл.

– Верняк, – Френк выпрямился и отряхнул руки. – Так что по всему выходит, что мне попался не кто иной, как ваш Могильщик собственной персоной, беззаботно колесящий в сторону Эльдорадо. И, кажется, я догадываюсь, куда подевалась та пропавшая девочка. Нужно вызывать подмогу и прочесать окрестности.

– А лицо, – сразу ухватился за ниточку шериф. – Ты видел его лицо?

Муни покачал головой и задумчиво провел ладонью по щеке.

– Дорога на Эльдорадо. У него была широкополая ковбойская шляпа, по форме как твоя, только явно постарше, и высокий ворот плаща, темного защитного цвета из плотного брезента, какой используют рыбаки, это-то меня и запутало, – мрачно ответил он. – Вдобавок скорость, я его быстро обогнал, хоть и пытался разглядеть, когда с ним поравнялся. Я же не думал, что все вот таким образом повернется.

– Но, по крайней мере, это уже какие-то конкретные зацепки, старина, – заметил Тандис. – Молодец, что все это вспомнил. Хоть от чего-то теперь можно начинать выплясывать.

– Только легче от этого ни нам с тобой, ни ребенку, которого не вернешь. Черт! – Он поддал одну из подгнивших шишек носком ботинка, и она, крутясь, спикировала по кривой и упала на дно унылой пустой могилы. – Дерьмовый гребаный мир! Если бы все можно было знать заранее.

– Иногда даже и это знание не способно помочь, – странно отозвался Карл и, когда Муни нахмурился, поспешно добавил, возвращая разговор в насущное русло. – Значит, до вигвама Чака, говоришь.

– Да, километра четыре-пять вниз по дороге. – Муни посмотрел в сторону, откуда они пришли. – А потом исчез. Как призрак, словно его и не было. Получается, нас интересует участок в несколько миль с мини-маркетом в центре, который можно взять за точку отсчета.

– Уже нас, – хмыкнул Тандис и, задрав голову, посмотрел на шумящий над головой хвойный лес, подпиравший дождливое небо острыми верхушками сосен. – Да уж, большая территория. Парой дней не отделаешься.

– На моем веку убийство никогда не приносили на блюдечке, – усмехнулся Муни и шумно втянул носом воздух. – Эти парни не скупятся на фантазию, когда выпадает очередной случай заставить нас побегать. Ладно. Здесь мы больше ничего не узнаем. Кстати, теперь-то ее уже точно можно закапывать, а то кто-нибудь ненароком сломает себе нос или что еще посерьезнее. Поехали, заглянем к Чаку перекусить, а то, что нам предложили в кафе, ты уж не обижайся, на завтрак не тянет при всем моем желании, и потом навестим родителей пропавшей девочки. Не могу думать на голодный желудок.

– Погоди, погоди, не гони лошадей, Френк. А как же твой отпуск, – искренне удивился Карл, пока Муни доставал из кармана мятую пачку «Лаки страйк» и закуривал, заслоняясь от гулявшего под деревьями ветерка. – А рыбалка? Ты же за этим сюда приехал, забыл.

– Никуда не денутся. Тем более, как я понимаю, спокойного житья мне здесь теперь уже точно не светит. Но никто не может просто так угрожать Френку Муни и подсовывать ему освежеванные трупаки котов, м. А уж тем более какой-то шизанутый козел, любящий на досуге мучить ребенка. – Выпустив из ноздрей струйки дыма, он прищурился и погрозил Тандису сигаретой. – Чертов псих! Если это был вызов, мать его, то считай, что я его принял. Мы прижучим этого гада, я тебе говорю!

– Ладно, ладно, дружище, остынь. Я тебя понял, – сунул под мышку папку, и они пошли к оставленной у дороги машине тем же путем, что пришли. – Может, тебе и вправду надо поесть, а то рычишь с голодухи, как вулкан, который вот-вот взорвется.

– Ты меня невыспавшимся не видел, – открыв дверь, Муни забрался в машину. – А сейчас целого быка бы съел.

– Могу представить, то еще зрелище. – Закинув папку в салон на заднее сиденье, Тандис устроился за рулем, пристегивая ремень безопасности. – Потерпи, еще десять минут и хоть все рубичо Чака к твоим услугам. Уж он-то точно обрадуется такому обжорству.

Когда «Форд» Тандиса свернул на поляну возле вигвама Чака, время было как раз к обеду. Припарковав автомобиль рядом с фермерским грузовичком индейца, мужчины направились в мини-маркет.

– А я уже думаю, куда это вас с утра понесло, – поднялся из кресла за прилавком Чак, откладывая охотничий журнал.

– Осматривали местные достопримечательности, – ответил за шерифа Муни и бросил голодный взгляд за спину индейца, где в духовке скворчали сосиски. – Сделай парочку, умираю с голоду. Нет, лучше три. И еще чего-нибудь выпить.

– Момент, сейчас все подам, – с улыбкой кивнул Чак и отвернулся от посетителей, завозившись с булкой и мясом. – Подождите меня снаружи, перекусим на свежем воздухе, как раз разгулялось, как я погляжу.

– Что ты надеешься разузнать у родителей девочки? – спросил Тандис, пока они ждали еду за одним из столиков для пикника, расположенных на поляне. Насчет погоды индеец верно подметил. Все утро хозяйничавший над долиной дождь прекратился, и выглянувшее солнце быстро подсушивало намокшую древесину. В воздухе по-летнему пахло листвой и мокрой дорожной пылью. – Убитые горем люди многого не расскажут. Потерять единственного ребенка, а уж тем более девочку – шутка ли. Бедная мать.

– Как знать, – Муни пожал плечами, стряхивая ребром ладони несколько дождевых капель с гладкой столешницы, на которой перочинным ножом было вырезано несколько корявых ругательств и короткое признание в любви. – Может, чего-то видели или случайно слышали. Что-то необычное или подозрительное. Лица, одежда, слова. В таком деле любая мелочовка может помочь, сам знаешь. Они ведь еще не уехали?

– Нет, еще здесь.

– Тогда сразу после обеда и начнем.

– Ну вот. А теперь выкладывайте, где вас носило, – потребовал вышедший из вигвама Чак и водрузил на стол блюдо с аппетитно дымящимися рубичо. – Налетайте, пока не остыло. Сейчас принесу пиво и лимонад.

Пока все трое с аппетитом закусывали, Муни и Тандис по очереди рассказали Чаку об истории с трупом кошки, поездке на место последнего убийства и случайную встречу Муни и Могильщика на шоссе. Когда они замолчали, Чак некоторое время о чем-то сосредоточенно думал, глядя в одну точку перед собой.

– Когда видишь, что гремучая змея готовится к удару – бей первым, – наконец покачал головой индеец и, отложив половину бутерброда, посмотрел на телефонный автомат под придорожным столбом. – Значит, объявление о пропаже можно уже снять.

– Да, – грустно согласился Тандис.

– И откуда в человеке может быть столько жестокости? Бедная малышка. Что вы намерены предпринять?

– Сначала наведаемся к родителям… погибшей девочки, а потом предупредим вторую семью, – ответил Тандис, и Муни отметил, что шериф специально выделил слово «погибшей», словно уже не надеялся обнаружить ребенка живым. – Предложу закончить отпуск на несколько дней раньше, ради безопасности их дочери. Если Могильщик решился угрожать Френку, значит, собирается выкинуть новую пакость, раз присутствие копа ему не по нраву. А новых смертей нельзя допустить ни в коем случае. И нужно начинать поиски пропавшей девочки, хотя я догадываюсь, что мы скорее всего найдем.

– Но откуда он узнал?

– Это и мне хотелось бы знать. – Муни на манер канапе сосредоточенно нанизывал на зубочистку выпавшие из бутерброда на тарелку кусочки маринованного огурца, помидора и чеснока с фасолью. – Кто-то неплохо осведомлен о моей персоне, и эта осведомленность не нравится мне больше всего.

Ветер донес до сидящих за столом мужчин отдаленный раскат грома. И подтолкнул по столу пустую картонную тарелку из-под рубичо с остатками кетчупа и майонеза.

– Поехали, – отложив зубочистку, Муни вытер пальцы бумажной салфеткой. – Спасибо, Чак. Жить стало чуточку веселее.

– Держите меня в курсе, – все еще продолжая что-то обдумывать, покачал головой индеец.

– Если что-то появится, сразу тебе сообщим, – кивнул Тандис, надевая шляпу, и взглянул на темнеющее небо. – Нужно поторопиться, может, до грозы успеем.

Френк и Карл быстрым шагом пошли к машине шерифа.

– Это будет не гроза, – дребезжащий посудой Чак, щурясь от внезапно налетевшего ветра, разметавшего его черные волосы, посмотрел на раскинувшуюся над лесом темную тучу. – А самая настоящая буря.

С этими словами он подхватил поднос и, не оглядываясь, пошел в свой вигвам.

До дождя они все-таки успели, хоть расстояние от вигвама до цели было весьма приличное. Домик, который арендовали Оуэнсы на время летнего отпуска, находился на противоположной окраине городка, скромная чета преподавателя физики и журналистки небольшой газеты явно не поощряла излишнее внимание к себе окружающих.

– Самое поганое сообщать людям вот такие новости. Ненавижу эту работу, – тихо выругался Тандис, пока они шли от машины к домику. – «Не переживайте, может, еще образуется, мы делаем все возможное…»

– А чего юлить, скажи сразу правду и не ходи вокруг да около. Что сложного? Да, конечно погано, когда приходится приносить людям дурные вести, а уж тем более о смерти, и к тому же детей. Но что поделаешь, это часть нашего дерьмового ремесла, – пожал плечами шагающий рядом Муни. – Хочешь, я скажу. Я тут вроде как приезжий.

– Вот именно. Убийство произошло – если уже произошло – на подконтрольной мне территории, – вздохнул Тандис. – А значит, и отдуваться мне.

– Угу, – буркнул Муни, чувствуя себя явно не в своей тарелке, хотя инициатива проведать родителей девочки исходила именно от него.

– Ладно, чего уж теперь по тормозам давать, – взойдя на крыльцо, Тандис постучал в двойную дверь, внутреннюю часть которой почти сразу открыла невысокая женщина с осунувшимся заплаканным лицом, и через полупрозрачный пластик настороженно поглядела на посетителей.

– Здравствуйте, шериф. – Она с надеждой, к которой явственно примешивался испуг, посмотрела на гостя и вышла к мужчинам на крыльцо.

– Добрый день, мэм, – прокашлявшись в кулак, осторожно начал Тандис и представил своего спутника, любыми способами оттягивая предстоящий разговор. – Это детектив Муни, из…. Ну и погодка сегодня, а?

– Здравствуйте, – Френк кивнул и постарался изобразить на лице что-то приветливое, похожее на улыбку (вышло явно не очень), показывая миссис Оуэнс жетон.

– Вы пришли сказать, что нашли Дейзи? – женщина с надеждой смотрела на мужчин. – Вы нашли ее, да?

– Понимаете, в общем…

– Кто там, Сара? – чей-то голос перебил сбивчивую речь Тандиса, и позади женщины появился худощавый мужчина интеллигентного вида в очках: – Шериф Тандис. Есть какие-то новости о нашей дочери? Дэйзи, вы нашли ее?

– Боюсь, новости у нас не самые хорошие, – скосившись на едва заметно кивнувшего Муни, снова кашлянул Карл. – Видите ли, в общем…

– Да говорите же!

– У нас есть серьезные основания полагать, что вашей дочери нет в живых, – набрав воздуха, за приятеля рубанул Муни.

На несколько мгновений на крыльце повисла напряженная тишина.

– Как… – наконец тихо спросила миссис Оуэнс. – Как нет в живых…

Едва договорив, она громко всхлипнула.

– Она мертва? – Мистер Оуэнс надвинулся на полицейских, словно желая защитить от них съежившуюся от услышанного жену, слова тоже давались ему с трудом, но он с усилием сумел взять себя в руки. – Вы нашли тело? Где она?

– Нет, тела мы еще не нашли, – словно извиняясь, покачал головой шериф.

– Тогда что заставляет вас думать, что наша дочь мертва? – повысил голос отец.

– Маньяк, – скорее утверждая, чем переспрашивая, упавшим голосом отрешенно прошептала женщина, губе ее дрожали.

– Да, мэм.

– Судя по всему, в округе орудует маньяк. – Муни посмотрел на шелестящие над крыльцом сосны, начинало мелко накрапывать. – Есть несколько общих характерных черт у убийств, сопровождавших похищения детей. Мы думаем, что это Иллинойский Могильщик.

– Что вы намерены предпринять? – требовательно спросил мистер Оуэнс. – Чтобы найти… нашу дочь.

– Организуем поиски, возьмем всех, кого сможем подключить.

– Я тоже пойду, – решительно кивнул мистер Оуэнс.

– И я, – слабо откликнулась женщина.

– Ты останешься дома, – оборвал мужчина тоном, не терпящим возражений.

– Пойду, – упрямо повторила миссис Оуэнс, глядя куда-то прямо перед собой.

– Сара!

– Это моя дочь! – жестко прошипела она, поднимая на него глаза, полные слез.

В чернильном небе раскатисто громыхнуло.

– Вам лучше пока оставаться дома, – рассудил Тандис, мусоля шляпу в руках. – Мы незамедлительно приступаем к поискам. Обещаю сообщать сразу же, как будет появляться хоть какая-то информация.

– Но вы ведь до конца не уверены? – в голосе мистера Оуэнса надежда смешалась с мольбой. – Может, может, она жива? Еще жива?

– Все может быть. Но я не советую надеяться на лучшее, – Муни посмотрел ему прямо в глаза. – Как бы жестоко и дерьмово это ни звучало. Но всегда лучше быть готовым к правде, а не питать обманчивые иллюзии, после которых будет только еще больнее. Тот, с кем мы имеем дело, извращенный подонок и садист, поднявший руку на ребенка. Таким уже нечего терять, а значит, вытворять он может все, что угодно. Но мы его поймаем.

– Но как? – по щекам миссис Оуэнс тонкими ниточками побежали слезы.

– Не знаю, – покачал головой Муни, который, несмотря на свою ершистость, терпеть не мог женских слез. Сунув руку в карман куртки, он потеребил пачку сигарет. – Но я его из-под земли достану, мэм. Обещаю.

– Думаю, нам пора, – Тандис надел шляпу.

– Мы ждем шериф, держите нас в курсе.

– Конечно, сэр.

– Она жива! Жива, слышите? Вы просто не искали ее. Вы просто не искали ее, – продолжала всхлипывать женщина, пока муж уводил ее в дом. – Моя девочка. Они просто не искали ее…

К машине они бежали уже под проливным дождем.

– Сучий дерьмовый мир, – выругался Муни, забравшись в салон и наконец достав сигареты.

– Дай-ка и мне. – Кинув шляпу на заднее сиденье, Карл устало взлохматил волосы. – Ненавижу эту работу.

– Мать жалко.

– Какого черта ты сказал ей все прямо в лицо? А Оуэнс? Я подумал, он вот-вот тебе двинет.

– Это так и так пришлось бы сказать, – закуривая, Муни пожал плечами, выпуская из ноздрей дым. – Сколько ты хотел тянуть? В таких ситуациях лучше не мямлить, как бы ни было тяжело. Экспертиза показала, что жертв не насиловали, значит, ему незачем держать их при себе, если он с ними не играется. Девчонку наверняка уже замочили. Вряд ли мы найдем ее живой. Поэтому чем раньше они узнают правду, тем больше будут подготовлены к тому, что мы, вероятнее всего, найдем. Если найдем, конечно.

– Тоже верно, – согласился Карл, мусоля между пальцев дымящую сигарету и смотря на залитое ливнем лобовое стекло. – Зараза, десять лет не курил.

– И как?

– Дрянь редкостная. – Тандис затянулся и хрипло кашлянул. – Да уж, привез ты нам погодку приятель. Неделю так не лило. Так. Осталось навестить Гринвудов, они последние, у кого здесь есть ребенок, и посоветовать им убираться отсюда как можно скорее, пока не стало слишком поздно.

– Уверен, что они дома?

– В такую погоду? – фыркнул Тандис. – Не смеши.

Выкинув недокуренную сигарету в окошко, Карл снял автомобиль с ручника и завел мотор.

Глава 5

Преступность. Против нее должен быть закон.

Больше законов – еще больше преступлений.

Ты получаешь ничто ни за что.

Скажи, кому ты можешь верить?

У нас есть то, что ты хочешь. И ты жаждешь

этого.

Хочешь крови? Получай!

Хочешь крови? Получай!

Будет кровь на улицах.

Будет кровь на камнях.

Будет кровь в сточных канавах.

Все до последней капли.

Хочешь крови? Получай!

Словно животное в зоопарке.

Жизнь – дерьмо, тебя им кормят.

Будто христианин, запертый в клетке,

Брошенный ко львам, уже на второй странице.

Хочешь крови? Получай!

Хочешь крови? Получай!

Будет кровь на улицах.

Будет кровь на камнях.

Будет кровь в сточных канавах.

Все до последней капли.

Хочешь крови? Получай!

Пущу тебе кровь.

«If You Want Blood (You’ve Got It)» AC/DC

Общение с Гринвудами прошло не совсем так, как рассчитывали Карл и Муни. Вежливо поблагодарив шерифа за заботу, отец семейства четко дал понять, что уезжать раньше времени они не намерены.

– К тому же мне есть чем защитить своих девочек, – с этими словами мистер Гринвуд продемонстрировал гостям кобуру с пистолетом марки «Bren Ten», популярной моделью среди гражданского населения. Встретив недоуменный взгляд шерифа, он поспешно заверил, что разрешение на хранение пистолета у него имеется.

– Тогда не смеем больше отвлекать вас от дел, мистер Гринвуд. Но я настоятельно рекомендую вам подумать над моим предложением.

– Всенепременно, шериф, всенепременно! – натянуто улыбнувшись на прощание, Гринвуд захлопнул дверь. Карл и Френк переглянулись.

– Да-а-а, – разочарованно протянул Муни, – мужик явно из той породы упрямых ослов, которых проще пристрелить, чем переубедить.

– Не стоит говорить такие вещи, Френк, – Карл сплюнул на мостовую.

– Ладно, будем приглядывать за ними, – сказал Муни, забираясь в машину. – Пока на дворе день, предлагаю осмотреть одно местечко. А позже вернемся к дому Гринвудов.

Беглый осмотр заброшенной фермы Томасона ничего не дал. Да Френк и не надеялся особо там что-нибудь отыскать. Старый двухэтажный дом с пристройкой, щерящийся на мир черными провалами окон, трухлявый амбар с коровником, от которого остались лишь стены и половина прогнившей крыши, покосившийся забор, пустая цистерна из-под воды и дряхлая ветряная мельница, в которой недоставало несколько лопастей, словно в увядшем цветке, на котором гадали. Все давным-давно заброшено. Старое, сырое. Полуразвалившееся. На заднем дворе небольшое кострище, разведенное на ржавом железном листе, пара битых стекол и несколько кучек мусора – следы присутствия молодежи, – вот, пожалуй, все, что удалось обнаружить при первом беглом осмотре.

– А чего ты хотел там найти? – спросил Тандис, пока они колесили обратно к городу.

– Не знаю, – пожал плечами Муни, смотря на пейзаж за окном. – Дети про нее говорили. Старая ферма, интересно посмотреть.

– Дом с привидениями? – хмыкнул Тандис, следя за дорогой.

– Типа того. Слушай, высади меня тут, – неожиданно попросил Муни.

– Чего вдруг, – удивленно заметил Тандис, но послушно затормозил у обочины.

– Просто хочу пройтись. На воздухе думается лучше.

– Ну, смотри, не задерживайся. Сейчас быстро темнеет.

– Не переживай, – фыркнул в ответ Муни и, захлопнув дверь, посмотрел на Карла через опущенное стекло. – Я ведь уже большой мальчик, м?

– Которого, судя по всему, очень любят разные неприятности. О’кей, я тогда пока заскачу в магазин, разберусь, что там у них с детьми и мелочью. Встретимся у меня.

– Договорились. – Муни выпрямился и хлопнул отъехавшую полицейскую машину ладонью по крыше.

Ему действительно хотелось подумать. Попытаться составить полную картину, но зацепок было слишком мало, улик и того меньше, а с таким арсеналом в полицейском деле много не навоюешь. Но действовать было нужно. Вопрос в том – как? С чего начинать? В каком двигаться направлении? Сунув руки в карманы своей кожаной крутки, Муни двинулся в сторону города вдоль обочины пустынной дороги. По обеим сторонам успокаивающими переливами шелестел хвойный лес, Муни следил за размеренным звуком собственных шагов, под подошвами которых хрустел придорожный гравий, и не сразу услышал, что сзади кто-то бежит. Пройдя несколько шагов, Френк обернулся.

Собака двигалась натужно, тяжело. Трусила следом за ним, грузно припадая на передние лапы и синхронно перенося на них всю массу своего огромного поджарого тела. Это была даже не собака, а скорее гигантский матерый волкодав, хищный, натренированный, жаждущий крови. Увидев, что его заметили, животное прибавило ход, прижимая к голове острые уши. Прикованные к Муни зрачки расширились, вытянутая пасть, оскалившись россыпью заостренных, пожелтевших клыков и разбрызгивая вязнувшие в густой шерсти нитки прозрачной слюны, раскрывалась и закрывалась, словно примериваясь для укуса. Сомнений о намерениях хищника не оставалось. Жути преследователю добавляло то, что, кроме шелеста лап по асфальту, он больше не издавал ни единого звука. Ни лая, ни рычания. Ничего. Не сбавляя скорости, нагнавший свою жертву зверь прыгнул.

Сообразив, что убежать не получится и он стремительно упускает время, вовремя вспомнив про пистолет, Френк рванул кобуру и выстрелил, и, промазав, весь подобрался, приготовившись принять на себя удар многокилограммового зверя.

– Пригнись!

В стороне неожиданно грохнуло, и прыгнувшую на Муни собаку, перекувырнувшуюся в воздухе, смело в сторону дуплетным выстрелом. Чак возник словно из ниоткуда. Немного выждав для верности, неторопливо выбрался из придорожных кустов, сжимая в руках двустволку, из стволов которой, криво смазываясь в воздухе, закручиваясь, тянулся дымок.

– Вот это псина. Не из наших краев.

– Какого черта, – посмотрел на него Муни, и собственный голос показался ему чужим. Эхо выстрела еще звенело в ушах.

– У тебя надо спросить, – продолжая озираться, приблизился Чак. – Чего разгуливаешь в одиночестве?

– Решил пройтись, – поставив на предохранитель, Муни засунул пистолет в кобуру. – А ты откуда взялся?

– Проверял силки на енотов, – индеец неопределенно махнул рукой в сторону леса. – Молодежь для развлечения браконьерничать вздумала. Напихают в них всякой дряни из помоек, вот они и лезут.

– Вот зачем нужен был ботинок, – задумчиво нахмурился Муни, наблюдая, как под собакой на асфальте, пачкая шерсть, неторопливо расползается бурая кровавая лужа.

– Что? – не расслышал Чак, закидывая на плечо ружье.

– Ботинок.

– Ты что, ясновидящий? – невесело фыркнул Чак и достал из-за пазухи мятый кусок кожи с наполовину сорванной подошвой.

– Черт возьми! – ахнул Муни. – Где ты его нашел?

– Валялся в кустах вниз по дороге. Я хотел догнать того мужика, думал потерял, а потом присмотрелся, – он показал на рваные следы укусов на обувной коже. – И покумекал, что все это может быть неспроста.

– Какого мужика? – напрягся Муни.

– Черт его знает, – пожал плечами индеец. – Я тогда в чаще сидел, сквозь деревья не много увидишь. Он все время в машине сидел, выпустил собаку, кинул ботинок и был таков. А я решил отправиться посмотреть, что задумала это образина.

– И поспел как раз вовремя, – покачал головой Френк. – Спасибо дружище, я у тебя в долгу. Он пропал в первый же вечер, как я вселился в туристический домик. Мы тогда еще сидели с Карлом в баре, а потом мне подложили кота, помнишь?

– Ну?

– Я привез с собой запасную пару обуви, и пока до приезда Тандиса осматривал дом, не досчитался одного ботинка.

– Его украли, чтобы по запаху натравить пса на тебя.

– Именно. За мной до сих пор следят. Видимо, это был запасной вариант, на случай если на меня не подействует внушение в виде кота. Думаю, в следующий раз так со мной церемониться уже не будут.

– А ты тут один по лесам разгуливаешь.

– Кто ж знал, что этому парню так не терпится отправить меня на тот свет.

– Думаешь, Могильщик надумал тебя окончательно дожать?

– Не знаю, пока ничего не знаю, – покусал губы нахмурившийся Муни. – Но точно, что это еще не конец.

– Тебя подбросить? Мой грузовик тут недалеко.

Муни повернулся и посмотрел в ту сторону, в которую направлялся – сумрачный лес и дорога, мягко исчезающая среди деревьев, – и желание в одиночку бродить по пустынным лесным дорогам улетучилось само собой.

– Давай к офису Карла. – Он повертел изжеванный собачьими челюстями ботинок в руках. – Думаю, нам наконец-то пора переходить от слов к действиям.

* * *

Многие верят, что как только лелеемая и заветная мечта достигнута, она перестает быть столь упоительной, потому что тебе больше не к чему стремиться… Ложь! Вранье и самовнушение слабаков, которые так никогда и не могут достигнуть желаемого! На этот, самый главный и кульминационный раз, все прошло просто идеально! Настолько волшебно, что ему практически не потребовался хлороформ и жгуты. Вот он долгожданный, счастливейший момент! Кульминация! Апогей всего! Наконец-то она с ним. Теперь уже с ним! Его муза, его вдохновение. Как заветный, долгожданный цветок, ожидать, пока он распустится и заблагоухает невероятным, будоражащим кровь ароматом, просто не было сил. Он не мог ждать! Сердце трепетало в груди пойманной птицей, словно норовящее вот-вот выпрыгнуть из грудной клетки и воспарить прямо в небеса, с которых, словно заговорщики, ему подмигивали искорки звезд.

Гринвуд. Кейт Гринвуд. Его Кейти. Его муза, его… бельчонок. Возящийся возле машины, припаркованной в темном тупичке за гаражами, человек едва сдержался, чтобы от распиравшего его могучего, всепоглощающего чувства не запеть.

Где-то совсем рядом пролаяла привлеченная шорохом собака – рваный звук хриплыми гулкими клочьями отразился от наполненных мусорных баков, до которых еще не добралось шныряющее по ночному городку лесное зверье, – и мужчина вздрогнул, словно его ужалило током. Бережно возящиеся с кружевным платьицем пальцы задрожали и покрылись липкой испариной. Нет, не здесь. Не сейчас. Он облизнул пересохшие губы. Интересно, а как справился его четвероногий приятель там, на шоссе? Наверняка отлично! Не зря же он его столько натаскивал как раз на такие случаи. Глупый, самоуверенный коп! Все они такие. Ничего, эта партия будет за ним. В этой игре именно он первая скрипка! Ну вот, вроде готово. Оглядев заднее сиденье, он негромко захлопнул дверь и вытер ладони о фалды плаща. Собака угомонилась. Вот и хорошо. Осталось совсем немного. Совсем чуть-чуть. Ему нравилось изводить себя, мучить, с болезненным мазохизмом и наслаждением как можно дольше оттягивая сладостный момент до того самого заветного, последнего мига, от которого в недрах закипает кровь, отражаясь в воспаленном фантазией мозгу ослепительной вспышкой сверхновой.

Уже сев за руль и готовясь завести двигатель, человек оглядел пустынный тупик и неожиданно вспомнил, что не слишком аккуратно задвинул шпингалет на задней калитке. Мысленно пожурив себя за невнимательность, он выбрался из машины и, бесшумно прикрыв дверь, снова растворился в сумраке улицы.

* * *

Что-то не давало ему покоя. Какое-то предчувствие, с каждым шагом заставлявшее сердце колотиться все чаще. В отличие от Оуэнсов, Гринвуды жили в самом городке, и, подождав пока машина Чака скроется за углом, Муни немного потоптался перед закрытым офисом Тандиса, которой, судя по выключенному свету, еще не вернулся, и, сунув руки в карманы куртки, направился к дому Гринвудов.

Первый раз это было предупреждение. Теперь его хотели убить. Наверняка прикончить, причем сделать это не своими руками, а через специально подготовленное животное! Черт! Парень явно с фантазией, ибо смерть Муни, не появись вовремя Чак, наверняка списали бы на случайное нападение бешеной собаки.

За несколько домов до жилища Гринвудов Муни неожиданно свернул, желая осмотреть прилежащие улицы. Что-то не давало ему покоя, хотя никаких явных предпосылок – не считая нависших над городком, зловещих проделок Могильщика – к этому не было. Семья как семья. Милая девочка, не покидает дом, всегда при родителях. К тому же Тандис говорил, что между похищениями всегда есть интервал и они никогда не происходили близко друг к другу, чтобы выглядеть случайной пропажей или несчастным случаем. Но натасканная полицейская чуйка упрямо стояла на своем. Где-то залаяла собака.

Продолжая беглый осмотр, прогуливающийся Муни свернул в небольшой тупичок позади дома Гринвудов, где на противоположной стороне у гаражей был припаркован неприметный автомобиль. Впоследствии Френк так и не мог со всей ясностью объяснить самому себе, что в конечном итоге заставило его заглянуть в машину. Праздное любопытство или все то же мифическое шестое чувство, посещающее каждого человека в самый неожиданный и непредсказуемый момент.

Продолжая неторопливо идти вперед, он перешел на другую сторону улицы и двинулся к машине вдоль гаражей. Старое авто. Приготовленное за сроком давности к сдаче на металлолом или брошенное кем-то из подвыпившей молодежи, не рискнувшей лишний раз провоцировать закон пьяным вождением. На заднем сиденье автомобиля лежала спящая девочка, явно чем-то усыпленная и аккуратно спеленатая по швам каким-то разноцветным бесформенным тряпьем, которое одновременно не создавало видимости насильственного пленения и в то же время лишало возможности двигаться. И не какая-нибудь. А дочка Гринвудов, с которой он и Тандис беседовали всего каких-то несколько часов назад. Твою мать! Увиденное было настолько обескураживающим, чудовищно неожиданным, что Муни несколько мгновений тупо смотрел в салон, не в силах в полной мере осмыслить увиденное. Но этого же просто не может быть! Как? Откуда! Он быстро огляделся и, немного помедлив, протянул руку. Машина была не заперта. А это означало, что похититель находился поблизости… Похищение происходило здесь и сейчас! Френк осторожно потянул на себя ручку двери, другой вытаскивая из кобуры пистолет. За его спиной послышался шорох, и в следующий миг что-то сильно ударило его в затылок.

Муни провалился во тьму.

Глава 6

Я лежал и смотрел на небо,

Так долго, что солнце зашло,

Протягивалось и разливалось,

Пока не стало темно.

Я встал и побрел по дороге, сжимая в руке

топор,

Едва переставляя ноги, туда, где мерцал

светофор.

И скрылся в сумраке ночи,

Шептал в волосах влажный бор.

Моих следов не увидеть,

И не узнать, куда шел.

Змею я спросил, – так куда мне?

Безмолвно скользнула вперед.

И ветер лизнул мои щеки,

Я перешел реку вброд.

И снова побрел я дальше,

Мне в спину трещал сверчок,

Как память о чем-то страшном,

Что холодит крови ток.

Джарвис и Манкимен, «Дорога на Арлингтон»

Если долго находиться в абсолютной темноте без движения, через некоторое время организм начинают посещать самые необычные ощущения. Затекают мышцы, а потом и вовсе перестаешь чувствовать свое тело, словно оно незаметно от владельца плавно растворяется в окружающем чернильном ничто. Даже не обращаешь внимания, дышишь ты или нет. В такие мгновения очень часто начинаешь неожиданно слышать цвет и видеть звуки.

Это называется синестезия. Продукт испуганного мозга и органов чувств, не способных отыскать в окружающей пустоте привычные ориентиры. Цветной слух. В это ли состояние погружаются йоги во время своих многочисленных религиозных «приходов»? Об этом ли грезило пропащее поколение хиппи в разбитные шестидесятые? Что это – раскрытие сознания, с радугой и хороводами с Ленноном, или первые вестники неотвратимо надвигающейся шизофрении? Или это все тот же старый добрый мозг, замысловато перекраивающий засевшие в памяти привычные образы, тщетно пытаясь хоть чем-то заполнить гнетущую окружающую пустоту…

Муни пришел в себя и открыл глаза, но ничего не увидел. Темнота была кромешной, абсолютной и настолько густой, что казалась почти осязаемой. Так бывает только в наглухо закрытом помещении. Наглухо заколоченном. Голова раскалывалась в районе затылка, от которого пульсирующими толчками растекалась тупая ноющая боль, кольцами обнимавшая за виски. Френк хотел пощупать место ушиба, но почему-то не смог пошевелить руками. Что за черт… Дубинка или молоток? Кость вроде бы не проломлена. Подкрался сзади гад, поэтому он его не заметил. Хорошо же его приложили, чтобы притащить сюда. Но куда именно… Где он, черт побери, находится? И сколько уже времени успело пройти?

Муни сделал еще одну безуспешную попытку пошевелиться. Онемевшие руки и ноги были не связаны, но плотно прижаты друг к другу и стиснуты со всех сторон стенками какого-то узкого и очень маленького помещения. Необычайно маленького. Словно его как когда-то в школе (первый и последний раз) вновь затолкали в шкафчик на перемене. Чтобы втиснуть сюда такого здоровяка, как Муни, нужно было обладать недюжинной силой или как минимум как следует попотеть. Оставив попытки пошевелиться, Муни принюхался. Затхлый, спертый воздух пах древесиной и почему-то… картошкой. Что за черт! Чуть пошевелив пальцами правой руки, Френк ощутил под подушечками неровную шершавую доску, с прохладными комьями земли. Бред какой-то, неужели его так втемяшили по макушке, что у него начались галлюцинации? Приподняв голову, лежащий мужчина стукнулся лбом о низкий невидимый потолок и коротко выругался сквозь зубы.

Все это было очень похоже на… За свою жизнь Муни достаточно насмотрелся на трупы и кровь, много дрался, был тертым крепким мужиком, выросшим на улице и побывавшем не в одной лихой передряге, но от осознания того, где он, вероятнее всего, сейчас находится, его пробило холодным потом. Да уж, старина, похоже на этот раз угодил ты в по-настоящему дерьмовый переплет.

Его закопали. Его, Френка Муни, драчуна и сорвиголову с полицейским жетоном, закопали как какую-то дохлую кошку в коробке из-под ботинок на заднем дворе! Дело в очередной раз приняло непредсказуемый и серьезный оборот. Но чтобы так хреново… Как же ему осточертели эти американские горки! Он витиевато ругнулся и по привычке захотел сплюнуть, но вовремя передумал, трезво оценив положение, в каком находится.

– Кажется, конечная, старина, – пробормотал Муни.

Все происходящее с ним походило на вязкий, кошмарный психоделический сон. Поражающий жестокостью розыгрыш, самое страшное из которого заключалось в том, что было явью. Муни замер и прислушался. Ничего. Глухая давящая тишина, такая же тягучая, как и темень вокруг. Но нет… Едва уловимо, где-то на самой периферии обостренного слуха еще доносился тоненький едва различимый звук.

Хрусть. Хрусть. Хрусть.

Лопата.

Зарывающий его сукин сын все еще был поблизости.

– Эй! – подобравшись, Муни изо всех сил и насколько позволяло положение тела треснул лбом в крышку самодельного гроба. – Эй! Ты меня слышишь!? Кончай эти фокусы, урод! Выкопай меня и разберемся как мужик с мужиком! Или что? Кишка тонка, сдрейфил? Предпочитаешь тех, кто слабее, м…

Френк замолчал на полуслове, вовремя спохватившись. Так, с угрозами и дыхалкой надо притормозить. Воздуха надолго не хватит. Как только Френк об этом подумал, сразу же появилось ощущение, что он задыхается. Так, старина, спокойно… В таких ситуациях главное не паниковать. Нужно оценить ситуацию, он лежит, он одет… он в глубочайшей заднице, из которой не смог бы выбраться даже ловкач Копперфилд! Паниковать?! Да нет, он совершенно спокоен, если не учитывать тот факт, что его живьем закопали хрен знает на какой глубине, и где, в чертовом деревянном ящике, мать его!

– Ну, доберусь до тебя! – погрозил неизвестно кому закопанный в землю Френк.

Хотя он прекрасно знал, чьих рук эти проделки. Ситуация и почерк не оставляли никаких сомнений. Могильщик. Вот и встретились наконец. Только немного не так, как это представлял себе Муни, и с кардинально противоположной расстановкой сил.

Так, что же делать. Метавшийся в черепной коробке мозг, ослепленный безысходностью и царившей вокруг непроглядной тьмой, стал лихорадочно перебирать всевозможные варианты спасения. От практически невозможных до самых безумных. Чуть вывернув руку, Муни стал ощупывать карман куртки.

Мелочь, сигареты, зажигалка… Да уж, на таком хилом арсенале далеко не уедешь. Кобура, разумеется, оказалась пуста. Черт! Муни снова попытался пошевелиться, чувствуя, как внутри все отчетливее начинает шевелиться панический безотчетный страх.

Вдруг он замер и прислушался. Только сейчас Муни вдруг сообразил, что звук трудящейся где-то над ним лопаты не отдалялся, как и было ему положено, а наоборот… с каждым разом становился все отчетливее. А это означало…

Его откапывали!

А может, это у него уже просто начинаются галлюцинации, вызванные заканчивающимся кислородом? Френк снова напрягся, вслушиваясь в обволакивающий черный вакуум. Приближающий звук повторился снова. Значит, не показалось!

– Иисус-Дева-Мария, Господи, если ты действительно существуешь, я этого никогда не забуду, – шепотом пообещал Муни и с новыми силами заголосил. – Эй! Я здесь! Слышите меня! Эй!

А если это Могильщик? Чертов сукин сын, все-таки решил вернуться и докончить его по-быстрому. Благодетель, мать его. Но измученный долгим лежанием и вынужденной неудобной позой, задыхающийся и вдобавок оглушенный, Френк сейчас был мало готов к поединку с сильным и непредсказуемым противником. Который ко всему теперь еще наверняка вооружен его пистолетом. Что ж, по крайней мере, он погибнет хоть в каком-то подобии драки, а не так…

Ну, давай же, сукин ты сын. Смелее.

– Эй! Ты живой там? Погоди минутку, я сейчас.

Пробившийся сквозь доски и землю голос был неожиданно дружелюбным и как будто знакомым. Но Муни сейчас не мог бы сказать наверняка.

– Да я, собственно, не тороплюсь, – невежливо буркнул в темноту Муни.

К нему возвращался извечный едкий сарказм. Хороший признак.

– С какой стороны у тебя ноги, можешь показать? – глухо поинтересовались извне, и по доскам в крышке несколько раз постучали. – А то, чего доброго, еще голову тебе проломлю.

Муни, стараясь как можно сильнее, поочередно ткнул кончиками ботинок в крышку гроба.

– О’кей! Внимание! Ломаю!

Ящик один за другим стали сотрясать ритмичные удары чего-то тяжелого. Наконец доски треснули, и зажмурившийся от посыпавшегося на лицо деревянного крошева и земли Френк закашлялся на сыром ночном воздухе, активно подаваясь вперед и елозя плечами. Было слышно, как кто-то скатился по дну ямы и встал над ящиком.

– Руку давай! – знакомый с хрипотцой голос шерифа прозвучал как музыка. – Ну ни на секунду нельзя одного оставить!

– Как ты нашел меня? – пошатываясь, Муни кое-как выбрался из своего узилища, опираясь на протянутую руку, и взъерошил намокшие от волнения и напряжения волосы, отряхнул с крутки землю. Высоко над головой шумел на ночном ветру еловый лес. Тускло мерцали звезды.

– Везучий ты, сукин сын, – воткнув в набросанную кучу дерна и земли лопату, Тандис отер лоб тыльной стороной ладони и кивнул на троицу детей, стороживших в сторонке. – Кажется, в наших краях у тебя появились ангелы-хранители. Видели, как он тебя оглушил и куда повез девочку. В паре километров отсюда, у фермы, должны успеть.

– Ну, у меня и видуха. – Он поморщился и осторожно ощупал затылок. Ничего серьезного просто шишка. Огрели его дубинкой или чем-то вроде того.

– Если бы не они, нашли бы мы тебя через пару неделек или месяцев в виде, который был бы намного дерьмовее, чем сейчас, уж поверь мне.

– Разглядели его?

– Не-а, – нестройно откликнулась детвора. – У него был плащ с капюшоном, а еще рюкзак на переднем сиденье. В нем непонятное что-то было, пузатый такой и еще лопата. А девчонка у него за заднем сиденье связанная лежала, я сам видел! Он вас в багажник положил и сюда поехал.

– А вы как же?

– На великах, – один из белобрысых неопределенно кивнул в лесные кусты.

– Тебе сильно повезло, что детям в наших краях сильно не хватает родительского воспитания.

– Скорее наоборот. Если бы не они, так бы тут и скопытился. Фух, ну денек. Короче, это он. – Муни посмотрел на кивнувшего Тандиса. – И в его планах явно что-то пошло не так, если он решил отойти от своего привычного графика. Ладно, вы молодцы, что не растерялись, спасибо.

– Спасибо? Вообще-то мы спасли вам жизнь мистер, это если что. Поэтому «спасибо» в карман не положишь, – в привычной деловитой манере цикнул зубом предводитель-смугляк.

– Рассчитаетесь, – нетерпеливо отмахнулся от него Карл. – А сейчас нужно торопиться. Ствола у тебя конечно же нет.

Перестав отряхиваться, Муни покачал головой.

– Дерьмово, – шериф проверил пистолет в кобуре. – Значит, он теперь тоже вооружен.

– У него одна обойма всего, запасная в сумке осталась.

– Успокоил. Ладно, может, и так управимся. Все, не будем терять время, вы тоже в машину! Будете показывать дорогу!

* * *

Маленький бельчонок,

Пора тебе в кровать,

Завтра день ведь долог,

И нужно отдыхать…

– Помогите!.. Выпустите меня, пожалуйста! Умоляю! Я никому не скажу-у!

– Ну-ка тихо! Тихо, кому говорю? Тебя разве не учили, что перебивать старших не хорошо? Неужели тебе не интересно дослушать? Я сочинил этот стишок специально для тебя. Я так старался. Я так долго ждал… Ты должна проявить терпение. Будь милой девочкой.

Взрослый замер и прислушался. В ночном воздухе дыхание неторопливо превращалось в густой клубящийся пар.

– Будешь слушать?

В опустившейся лесной тиши неразборчиво прозвучал сдавленный, тоненький всхлип.

– То-то. Вот и умница.

Хрусь! Хрусь!

Тупое лезвие вогнутой садовой лопаты стало вновь вгрызаться в грунт, закидывая комьями сырой земли последний видный угол грубо сколоченного ящика, лежащего на дне двухметровой ямы, напоминавшей могилу. Куплеты считалки в обрамлении пара ритмично срывались с обветренных бормочущих губ, по мере того как копающий сильнее налегал на черенок лопаты. Словно в чаще осеннего леса закипал кем-то позабытый, большой сюрреалистический чайник.

Остро пахло разрубаемым дерном, свежими досками разломанных ящиков и потом, насквозь пропитавшим свитер под расстегнутым рыбацким плащом.

Ты свернись клубочком,

Сон к тебе придет…

Глава 7

Сегодняшний рай – это лишь путь

К месту под названием дом.

Сердце дитя, последний вздох,

Как очередная любовь, остывает.

Ради сердца, которого не будет никогда,

Ради дитя, ушедшего навсегда,

Струится музыка, тоскуя

По сердцу, некогда бывшему моим.

Сейчас я живу, но без пути,

Чтобы понять тяжесть мира.

Увядшее, раненое, изношенное и покинутое,

Мое слабое сердце полно надежды.

Время не вылечит мертвого мальчика шрамы,

Время убьет…

«For the Heart I Once Had», гр. Nightwish

Несмотря на протесты и уговоры детей, их, наконец, удалось запереть в машине.

– Только бы не опоздали. Лишь бы не слишком поздно, – как заведенный твердил Карл, пока они пробирались через чащу в указанном детьми направлении так быстро, как только могли.

О внезапном нападении не сговаривались, с треском раскидывая ветки, попадавшиеся по пути, – главное, успеть спасти ребенка. Внутренне Карл со смешанным чувством надеялся, что Могильщик уже успел закопать девочку. В противном случае он может использовать ее при обороне, а Тандис не был уверен, что сможет адекватно и, главное, быстро реагировать, смотря в глаза выставленного щитом ребенка.

Идущий следом за ним Муни был вооружен короткой дубинкой, которой помогал прокладывать себе путь через лес, то и дело отодвигая ветви. Они почти успели. Яма была уже вырыта и ящик с молившей ее выпустить девочкой криво покоился на самом дне, пока похититель ритмичными движениями лопаты забрасывал его землей.

Хотя успели ли.

– Полиция! Не двигаться! – жестко скомандовал Тандис, наставляя на фигуру в капюшоне пистолет. – Брось лопату и повернись, медленно! Руки!

– Слушаюсь и повинуюсь, шериф.

С этими словами продолжая оборачиваться, Могильщик откинул капюшон плаща, скрывавший лицо наподобие монашеского одеяния, изрезанного паутиной шрамов.

– Боже мой, Ришар, – выдохнул Карл, и ствол его пистолета качнулся вниз. – Но как? Откуда?

– А ты не знаешь? Что ж, так попробуй угадать. Прояви фантазию.

Шериф и Могильщик некоторое время молчали, рассматривая друг друга.

– Посмотри на себя. Во что ты превратился… – наконец с усилием выдавил Карл, и Муни расслышал в его голосе толику укоризны. Или ему показалось?

– Знаешь, последнее время мне не очень-то улыбается смотреться на себя в зеркало, – саркастически усмехнулся преступник. – Знаешь почему?

– Ришар? Вы… ты что, знаешь этого парня?! – удивленно крякнул обескураженный Муни.

– К сожалению, – не сводя с противника взгляда, не своим голосом пробормотал шериф, крепче сжав пистолет. – Держи руки, чтобы я их видел, и отойди от ямы.

– И еще ствол, – скомандовал Муни, угрожающе покачивая дубинкой. – Моя пушка ведь все еще у тебя, м?

– Выстрелишь в старого друга? – проигнорировав оклик Френка, усмехнулся Ришар Годэ, растягивая шрамы на щеках в чудовищную улыбку. Выпростанный из-под плаща пистолет с тихим стуком упал в траву рядом с ямой.

– Ты конченый псих.

– Возможно, – улыбаясь, кивнул Годэ. – А быть может, наоборот, сейчас я единственный человек на земле, кто способен мыслить здраво.

– Я еще мог понять, когда ты пытался запалить костры инквизиции. Это было твое задание, так тебе велели в конторе. Мне и самому приходилось марать руки в крови невинных людей, потому что таков был приказ. Но то, что ты творишь в этих лесах?..

– О, когда ты успел стать таким ханжой, дружище? – улыбка Годэ превратилась в звериный оскал. – Чем моя работа в Иллинойсе отличается от той, что ты выполнял в Жеводане?

– О чем вы тут толкуете, черт возьми, – облизнув пересохшие губы, напряженно пробормотал Муни, с неприязнью ощущая внутри чувство, что не имеет контроля над ситуацией. А это означало, что все может в любой миг повернуться. И не в самую лучшую сторону.

– Спокойствие, Френк. Я все объясню, но позже. Сейчас нам нужно арестовать этого гада.

– Арестовать, ха! – Могильщик залился лающим смехом. – Не пори чушь, Карл. Ты не станешь меня арестовывать. По крайней мере, по законам этого времени. У тебя два варианта. Либо взять меня в плен и приволочь в логово своих хозяев. Либо убить. И так как сдаваться я не намерен…

– Сэр, если вы сдадитесь, я гарантирую вам безопасность и справедливый суд! – Муни попытался взять ситуацию в свои руки. – Вы имеете право хранить молчание. Все, что вы скажете, может быть использовано…

Но Годэ не обращал на него никакого внимания, его взгляд был прикован к Тандису.

– Так что никакого ареста не будет. Признаюсь честно, твое появление, Карл, стало для меня приятной неожиданностью. Когда мне поручили это задание, я думал, что это будет рутина. Видишь ли, после того, как ты отправил меня в романтическую прогулку вниз по реке, меня успели спасти. Не с первого раза, конечно, временная эпоха не самая благоприятная. Мозгоправ в нашей конторе сказал, что из-за остановки работы сердца и недостатка кислорода у меня немного повредило рассудок. Но как по мне, он ни хрена не понимает в своей работе. Я стал лучше! Я лишился душевных терзаний и бесполезной рефлексии. Но, несмотря на это, руководство решило отправить меня на последнее задание, чтобы похитить дочь Дэниела Гринвуда, агента «Хроноса-2». – Он указал на не зарытую яму, из которой приглушенно кричала девочка. – Но маневр с девчонкой Гринвуда был слишком очевиден, поэтому пришлось заодно прихватить несколько девочек схожего возраста и внешности, чтобы создать видимость проделок маньяка. Ну а потом… потом мне это просто понравилось.

– Что – убивать невинных детей?

– Играть с… бельчатами, – с расстановкой ответил Могильщик, и голос его захрипел от волнения. – Они думали, что мной можно манипулировать, но это не так. Все сложнее. Намного сложнее.

– Проваливай, Карл, и дай мне закончить работу. А ты, – он посмотрел на Муни, вновь накидывая на лицо капюшон. – Даже несмотря на все мои намеки, судьба подарила тебе билет на вторую жизнь. Так что лучше не искушай ее снова. Такими подарками не стоит разбрасываться…

– Ты про кота и собаку? Так она оказалась бешеная, и ее пришлось пристрелить. Кончай треп и подними руки за голову, – рявкнул потерявший терпение Муни, все еще обескураженный тем, что Тандис, оказалось, знает этого сукина сына.

– Как знаешь. Но я тебя предупреждал.

С этими словами Могильщик медленно потянул руки вверх. Слишком медленно. От его низкого, неожиданно набравшего глухую силу голоса повеяло могильным холодом. Интуитивно почуяв неладное, Муни успел вовремя перегруппироваться.

– Человечишка. Ты даже представить себе не можешь, во что ввязался.

– Френк!..

Неожиданно Тандис выстрелил, и в следующее мгновение все произошло слишком быстро. Неуловимым жестом, коротким и точным, словно выстрел снайпера, получивший пулю чуть выше живота, явно прикрытого бронежилетом, Могильщик выпростал руку, и короткий охотничий нож, резко свистнув, вонзился в брызнувшее кровью левое предплечье Тандиса. Тот, вскрикнув, упал на колени, выронив из рук пистолет. Схватился за рукоять, то ли желая вытащить, то ли от болевого шока, и, упав на бок, остался недвижим.

Надеясь выгадать момент и наплевав на банальную осторожность, Муни, пригнувшись, ринулся вперед, норовя ударить противника головой в живот. Добежать не успел метр, наткнувшись носком ботинка о торчащий из земли корень, и рухнул в сырую землю, пропахав носом застилающий росой глаза брызнувший каплями дерн. Дубинка отлетела в сторону и с глухим стуком ударилась о крышку ящика на дне ямы. Девочка снова испуганно закричала. Подняться не успел. Четкий, страшный удар между лопаток чем-то твердым намертво пригвоздил Муни к земле. В глазах помутнело. Ботинок. Наверняка чертов ботинок, мать его.

– Карл, стреляй! Карл!

– Карл мертв, – отчетливо произнесли рядом. – Сейчас все закончится. Никто не придет тебе на помощь.

И Муни неожиданно ощутил, как изнутри, из самой глубины его существа поднимается бешеная ярость, слепая и беспощадная. Все унижения, все воспоминания, все ссадины и царапины, боль за родителей, за веру – во что? – за которые он, сглатывая текущую с носа кровь, день за днем отстаивал в беспощадных районах Бронкса. Словно томившийся где-то у него внутри гигантский незаполненный бензобак, в который щедрой рукой плеснули горючее, ожил, выплескивая поступающее движение в руки, ноги и мозг, которые сейчас работали, словно отрешившись от него. Муни вскочил с нечеловеческим ревом, наблюдая, как противник с усмешкой – единственным, что было видно из-под края капюшона брезентового плаща, – достает очередной нож, один из множества, висевших в специальных креплениях на его бронежилете. И бросился вперед, пока не ожидавший сопротивления противник отскочил, занеся для броска руку… Споткнулся снова. И зажмурился ожидая удар ножа. Но его не последовало, только смех. Тихий и презрительный. С ним играли, уже заранее предвкушая исход и победу. А это означало, что еще можно было что-то сделать. Поднимающийся Муни зашарил исцарапанными ладонями по земле в поисках опоры и ощутил облепленный землей твердый предмет. Лопата.

– Зачем? – отрешенным голосом палача спросили откуда-то сверху, неторопливо играя лезвием. – Зачем ты встаешь? Зачем борешься. Амбиции, долг. Что хочешь доказать и, главное – кому? Остановись, и умри, как твой друг. Призрачная вера в чудо и будущее? Да что ты знаешь о нем, задиристый городской петушок? Что вы все знаете об этом. Да всем плевать! Времени не существует, это иллюзия. Призрачный самообман! Есть только здесь и сейчас, остальное стоит на месте или прячется на задворках того химического процесса, который люди называют памятью. Время – миф. Бог – химера, придуманная вселить в сердца послушного стада надежду на нечто благополучное, а на самом деле всего лишь мощнейшее оружие власти, не более того. Человечество как отара овец, для которой подобрали более подходящий образ пастуха, придав ему облик человека из плоти и крови, а чтобы он стал понятнее и ближе, возвели его в мученики, который страдал, как мог бы каждый из нас. Чтобы было понятнее. Чтобы вызывало жалость и сострадание. Ты хочешь вызвать у меня сострадание?

– Пошел ты.

– Ирония. Ты даже не знаешь, кто я такой, а я тут перед тобой распинаюсь, хотя та груда окровавленной плоти, которую ты называл Тандисом, знала меня лучше, чем кто-либо другой, и была мне ближе всех на свете. Когда-то была. Не я так решил. Это был его выбор. Остановись, тебе не победить. Знаешь почему? Потому, что я это знаю. Я завершу то, что начал, и никто не сможет мне помешать.

– Много говоришь, – стиснув зубы, Муни вскочил, подхватив лопату, и со всей силы ударил по заходившемуся хриплым смехом капюшону маньяка. Смеху сумасшедшего. Острое лезвие с налипшей землей со свистом рассекло воздух.

Получив мощнейший удар, гулким эхом отозвавшийся в густом, предгрозовом воздухе, Могильщик отстранился и пьяно попятился назад, оглушенно размахивая руками, из которых косо вылетели ножи, один из которых полоснул-таки по ноге волком зарычавшего Муни, ожидавшего, что застал противника врасплох. Но тот устоял. После чудовищного удара наотмашь, от которого чуть погнулось металлическое острие тяжелой садовой лопаты, он стоял. И снова срывал с себя новые смертоносные лезвия.

– Да что ты такое, мать твою, – просипел Френк.

Перехватив мокрое от росы древко, он с нечеловеческим напором провел еще серию ударов, размахивая гулко разрезающим воздух лезвием наискосок, и был готов отправить послушно пятящегося противника в нокаут, когда тот внезапно перехватил лопату хваткой, которой бы позавидовало железо, и, напрягая мускулы, которым позавидовал бы культурист, надвинулся на него.

– Нет, коп. Не сможешь, – просипел капюшон. – Силенок не хватит.

– Попробуй, – стиснув зубы, проскрежетал Муни и коротко вскрикнул, когда противник стремительно перехватил руку и ему в предплечье воткнулся тонкий зазубренный нож.

– Конец, – прошипели исполосованные губы, видные под скрывающим лицо капюшоном.

– Черта с два, – прохрипел Муни и с нечеловеческим усилием навалился на противника.

Откинув голову назад, Могильщик со всей силы треснул противника по лицу, отбрасывая его на землю. Оглушенный Муни упал на спину, ощущая, как из сломанного носа густыми струями по лицу бежит кровь.

– Тебе совсем не нужно было влезать. Глупый конец.

Он начал пятиться от наступающего на него противника, торжественно замахнувшегося лезвием лопаты, которую держал над головой обеими руками, словно тевтонский меч, неуклюже загребая ладонями по влажной лесной траве. Нащупал корень. Острый, сырой и кривой, торчащий из земли, словно гнилая рука со слезающей плотью… а рядом, рядом неожиданно похолодила ладонь знакомая металлическая рукоятка. Рукоять пистолета Тандиса!

– Я сильнее! – победно захохотал Могильшик, неторопливыми, скупыми движениями упивающегося ситуацией победителя, надвигающийся на Френка словно Смерть. – Я все это видел! Я знал! Больше никаких сюрпризов!

– Да неужели, – окровавленными губами прохрипел Муни, приподнимаясь и выставляя перед собой пистолет. – А как тебе этот, говнюк?

В лесном сумраке ритмично прогрохотали выстрелы, вспышки которых осветили место драмы яркими стробоскопными вспышками. Остро пахнуло порохом. Наступившая затем тишина, оглушая, хлестко ударила по барабанным перепонкам, словно в уши натолкали ваты.

Лопата с тихим хрустом ткнулась в сырой дерн, древко качнулось и стало заваливаться в траву сломанным маятником. Иллинойский Могильщик резко замер на месте, словно наткнулся не невидимую преграду, безвольно уронив руки по швам. Из приоткрытых губ, в капюшон над которыми угодило несколько пуль, на брезент плаща и бронежилет сначала закапала, а потом все усиливающимся ручейком полилась темнеющая в сумраке кровь. Без единого звука тот, кого называли Ришаром Годэ, грузно повалился назад, на спину и остался недвижим.

Сглатывая пузырящуюся в ноздрях кровь, Муни все еще продолжал целиться неровной, тянущейся книзу рукой, хотя все было и так ясно. Все было кончено. Целиться с такого расстояния опытному стрелку необязательно. Но в навалившейся лесной тишине все равно вхолостую упрямо щелкнул боек. Пальцы рефлексивно дрожали. Плывя словно в желе, Муни отбросил пушку и, находясь где-то посередине между телами Карла и Могильщика, некоторое время сидел на земле, тупо уставившись перед собой.

Вот и все. Не будет больше убийств, похищений. Дети отомщены. Но почему тогда все еще так погано? Он посмотрел на съежившееся тело Тандиса, под которым натекла огромная кровавая лужа, медленно впитывающаяся в землю. Продолжавший сжимать древко ножа, Карл лежал, подтянув ноги к животу, словно ребенок под одеялом, старавшийся защититься от липкого ночного кошмара.

Во рту смешался вкус соли и металла. Муни сплюнул сукровицу, спугнув с травинки жука. Очередной жалобный всхлип вывел его из оцепенения. Кое-как поднявшись, пошатывающийся, словно после хорошей пьянки, Френк побрел к яме. Подобрав по пути лопату, осторожно вскрыл натужно заскрипевший ящик, в котором замер бледный, до смерти перепуганный ребенок. На практически белом – виной тому было освещение или испуг, а может, и то и другое, – словно отлитом из фарфора личике, остались одни глаза. Огромные и испуганные, как у застигнутого врасплох зверька.

– Не бойся, я полицейский. – Говорить. Главное, говорить как можно больше, о чем угодно, только бы отвлечь, любым способом постараться переключить внимание. – Скоро будешь с папой и мамой. Тебя ведь зовут Кейт?

– Я описалась, – одними губами, не моргая, прошептала девочка.

– Мы никому не скажем, – постаравшись вложить в слова всю нежность, на которую только был способен, доверительно пообещал Муни и протянул руку. – Давай помогу.

Испуганно взглянув на кровь, но все-таки опираясь на его руку, пленница выбралась из ямы и снова сжалась, увидев раскиданные тела шерифа и Ришара.

– Они… они умерли?

– Да, – бесцветно ответил Муни, внутренне удивившись, с каким равнодушием это сказал. – Тебе больше никто не причинит зла.

– У вас кровь, – дрожащим голосом, робко заметила девочка.

Тоненькая, с большими доверчивыми глазами и длинными спутанными волосами, в рваном домашнем платьице, сквозь которое виднелось поцарапанное острое плечико. Маленький нежный цветок, у которого после произошедшего очень быстро вырастут беспощадно жалящие шипы. Но то, что нас не убивает, делает сильнее. Наверное, так. Только так можно побороть ужас воспоминаний, который не пройдет никогда.

– Срастется, – вытирая платком подбородок, шмыгнул носом Муни, прекрасно осознавая, что делать так, судя по всему, ему теперь придется до конца жизни. Отняв от лица руки, он посмотрел на свои дрожащие пальцы. В ночном сумраке кровь казалась иссиня черной. Порывшись непослушными пальцами, Муни достал из кармана мятую пачку «Лаки страйк», грузно опустившись прямо на набросанную кучу дерна. Выковырял из мятой фольги последнюю сигарету.

Помедлив, девчушка присела рядом.

Сняв куртку, Френк накинул ее на дрожащие плечи девочки и, почиркав зажигалкой, устало выпустил из ноздрей густой сизый дым. Колючий табак лизнул глотку, словно прикосновение наждака. Впервые в жизни он ощущал внутри полное опустошение. Ни мыслей, ни усталости, ни чувств. Ничего. Что-то изменилось. Но он пока не мог взять в толк, что именно. Будто он неожиданно посмотрел на себя со стороны и увидел совершенно незнакомого человека. Одинокого и усталого.

Да пошло оно все к такой-то матери. Он просто устал. Чертовски устал за эти несколько маленьких, наполненных нервами и прочей чертовщиной дней. В бездействии неожиданно оказалась некая прелесть.

Ему просто хотелось сидеть вот так черт знает где и смотреть, как медленно закручивается, растворяясь в стоячем лесном воздухе, пряный табачный дым из тихо тлеющей сигареты.

Плечом он ощутил, как кутающаяся в куртку, которая была для нее слишком большой, девочка робко прижалась к нему и тихо всхлипнула. Поддавшись неожиданному порыву, он захотел ее обнять, чтобы успокоить. Но постеснялся. Вспомнил про троицу пострелов, оставленных в машине Тандиса, которым был обязан жизнью, и посмотрел на неподвижное тело Могильщика, распростертое в стороне. Можно сказать, что они квиты. Теперь уже можно. Подумав о детях, он неожиданно вспомнил о Монике и о том, что, поругавшись с ней, так и не успел помириться. Моника, его Мо. Да все у них будет хорошо, черт возьми. Уж он-то как следует постарается.

Теперь все будет хорошо. Френк последил за тлеющей алой точкой на конце сигареты и перевел взгляд на небо, с которого за ним безмолвно наблюдали мириады таких же мягко переливающихся угольков. Далеких и равнодушных.

Гроза так и не разразилась. В ночной тиши где-то мелодично проснулся сверчок.

Отпуск закончился.

Эпилог

Я знаю, этой девушке нужно, чтобы ее

приютили.

Она не верит в то, что кто-то может ей

помочь.

Она причиняет себе столько вреда,

Но ты не хочешь вмешиваться…

Ты говоришь ей, что она справится,

И ты не можешь изменить ее ощущения,

Но ты мог бы обнять ее.

Я знаю, что ты хочешь жить сам.

Но простишь ли ты себе,

Если оставишь ее в том состоянии,

В каком встретил?

«Protection», Massive Attack

В офисе шерифа их уже ждали. Десяток человек в строгих костюмах шныряли взад и вперед, таская коробки с документами. Несколько человек разговаривали по телефону, отдавая короткие приказы и параллельно записывающие что-то на форменных бланках. Ничего не понимающий Муни остановил первый попавшийся костюм с коробкой и спросил как можно громче, стараясь перекричать царивший вокруг гомон.

– Приятель, что здесь происходит?

Костюм уставился на него с ответным непониманием. Но стоило ему увидеть дрожащую девочку, выглядывающую из-за спины полицейского, как глаза его округлились и он бросил свою ношу прямо на пол.

– Шеф, они прибыли! – и уже гораздо тише, обращаясь к Кейт: – Пойдем, милая, тебя уже ждут.

– Не так быстро, приятель! – Муни загородил собой девочку и потянулся к кобуре. Должно быть, его внешний вид в этот момент был весьма угрожающий. Разбитый нос, одежда испачкана в грязи, на рубахе пятна крови. – Она никуда не пойдет, пока ты не объяснишь, кто вы такие и что, черт возьми, здесь происходит!

Костюм смерил полицейского долгим испытывающим взглядом и, наконец, сдался.

– Хорошо, следуйте за мной.

Френк попытался было протестовать, но костюм уже развернулся на сто восемьдесят градусов и направился в глубь участка. Муни не оставалось ничего иного, как пойти следом. Он крепко сжал ладошку Кейт и сказал как можно спокойней:

– Придется нам пойти за этим наглым типом. Как только разберемся в ситуации, сразу же отправим тебя к папе с мамой. Согласна?

Девочка застенчиво улыбнулась и кивнула.

– Эй, поторопитесь! – нетерпеливый костюм топтался на пороге кабинета бывшего шерифа.

К слову, о бывшем шерифе. Муни остановил еще одного костюма и кинул ему ключи от машины.

– Там, у входа, полицейская машина. На заднем сиденье лежит тело Карла Тандиса, он был местным шерифом. А в багажнике вы найдете труп его убийцы. Позаботьтесь о них. – Костюм что-то пытался ответить про свою занятость, но Муни так на него посмотрел, что тот тоже решил не спорить со взвинченным полицейским.

Кейт и Муни зашли в кабинет Тандиса. В помещении, помимо проводившего их сюда костюма, оказались еще двое. Женщина в сером деловом костюме и мужчина. Внешний облик мужчины особенно заинтересовал Муни, так как он был одет в старомодный сюртук и жилетку с латунными пуговицами. Вдобавок он еще и опирался на трость. Первой заговорила женщина.

– Добрый день. Меня зовут София Олфул, я штатный психолог из чикагского офиса Федерального Бюро Расследований.

– ФБР? Где же вы раньше были! Нам не помешало бы подкрепление пару часов назад. – Мучи чувствовал, как моментально закипает от злости. – А теперь, когда шериф мертв, а Иллинойсский Могильщик, точнее, то, что от него осталось, валяется в багажнике машины, появляется кавалерия, готовая пожинать плоды. Да пошли вы…

– Офицер Муни! Поаккуратней в выражениях, здесь же ребенок. К тому же только что переживший страшное психическое потрясение. – Мужчина с тростью выдвинулся на первый план и протянул Френку руку. – Джон Бореалис, руковожу операцией. А вы, насколько я знаю, Френк Муни, офицер полиции Нью-Йорка.

– Да, но я сейчас официально в отпуске. Помогал местному шерифу на добровольных началах. – Муни не мог понять, откуда федералы так быстро навели о нем справки.

– Знаю-знаю, – отмахнулся Бореалис. – Нам с вами предстоит долгий разговор, а малышке Кейт совершенно необязательно при этом присутствовать. Если, Френк, вы не против, София поработает с ней в другом, более подходящем для нее сейчас месте?

– Да… да, конечно, я не против. – Муни присел на корточки, так, чтобы его глаза оказались на одном уровне с глазами Кейт. – Кроха, моя работа выполнена. Сейчас миссис Олфул осмотрит тебя и отвезет к твоим родителям, хорошо?

Кейт послушно кивнула. Муни посмотрел на психолога.

– Берегите ее.

– Обязательно. Но небольшая поправка. Я еще не миссис, а мисс. Моя свадьба состоится только через два месяца.

– От всей души поздравляю, – Френк постарался, чтобы его слова прозвучали как можно доброжелательней, хотя ему было глубоко плевать на личную жизнь этой дамы. Сейчас ему хотелось лишь как следует надраться виски и проспать пару суток кряду.

Когда Олфул и девочка ушли, Бореарис жестом пригласил Муни присесть.

– Офицер, уделите мне немного вашего времени. Поверьте, я не задержу вас надолго. Синиз, а вы можете идти работать дальше.

– Да, шеф! – молча подпиравший до сего момента стену костюм вышел, на прощание одарив Муни задумчивым взглядом.

– Давайте покончим со всем этим побыстрее, – Френк устало развалился на стуле.

– Все зависит от вас, офицер. – Бореарис замер у окна и с непринужденным видом покачивал тростью из стороны в сторону. – Скажите, Френк, во время задержания Могильщика между ним и шерифом Тандисом не происходило ничего странного?

– О чем вы? – Френк ожидал вопросов о чем угодно, только не об этом.

– Вы прекрасно знаете, офицер, что я имею в виду. – Трость в руках федерала качалась все быстрее, и, глядя на нее, у Муни началось головокружение. – Я хочу, чтобы вы рассказали мне, слово в слово, о чем говорили Карл и Ришар перед тем, как началась стрельба.

– «Полиция! Не двигаться! Брось лопату и повернись, медленно! Руки!» – сказал Тандис. Годэ ответил: «Слушаюсь и повинуюсь, шериф», – заговорил Муни механическим бесцветным голосом.

«Гипноз! – в панике догадался Френк – Эта сволочь меня загипнотизировала своей тростью!»

Но, несмотря на то что умом Френк понимал, что происходило вокруг, он ничего не мог с этим поделать. Он говорил, говорил и говорил до тех пор, пока полностью не повторил странный диалог своего временного напарника и его убийцы. Когда Муни умолк, Бореарис удовлетворенно кивнул и направился к двери.

– Синиз! Зайдите на минутку.

Костюм, которого Муни первым повстречал в участке, вернулся. Муни в ужасе просчитывал варианты дальнейшего развития событий.

– Как идет работа по зачистке?

– Все по плану. Не останется и следа о деле Иллинойсского Могильщика. Информацию о Карле мы уничтожили, уже завтра на его место приедет выпускник академии. Официальная информация – Тандиса повысили и перевели в чикагский офис ФБР.

«Похоже, приятель, ты вляпался во что-то очень мерзкое, – с тоской подумал Френк, – сейчас тебе прострелят голову. Хотя, скорее всего, этот фокусник Бореарис просто загипнотизирует меня вернуться к себе в номер и пустить пулю в висок из собственного пистолета. Самоубийство чистой воды, москит носа не подточит…»

– Я знаю, о чем вы сейчас думаете, Френк, – Бореарис сел напротив Муни. – Но, не волнуйтесь, я не намерен убивать вас или причинять какой-либо еще вред. Как раз наоборот. Я хочу предложить вам работу.

Дело в том, Френк, что вы стали невольным свидетелем и участником противостояния, которое длится не одну сотню лет. Карл являлся сотрудником моей корпорации и был на весьма хорошем счету. Но однажды он не выполнил порученную ему миссию. Виной тому послужил Ришар Годэ, которого вы знаете по прозвищу Иллинойсский Могильщик…

Бореарис говорил долго, час, не меньше. За это время все тело у Муни одеревенело. Но физические неудобства не шли ни в какое сравнение с тем, что ему довелось выслушать.

«Да он же псих! Они все тут форменные психи! – ужасался Муни. – Хотя есть и другое логическое объяснение. Меня подстрелили и все это лишь фееричная фантазия моего умирающего мозга».

– Сейчас вы думаете о том, что я сумасшедший, – вновь улыбнулся Бореарис. – Поверьте, вы не первый и даже не сотый человек, которому я предлагаю вступить в ряды корпорации Хронос. И у всех примерна одна и та же первоначальная реакция. И для того, чтобы вы убедились в реальности моих слов, я пригласил мистера Синиза.

Синиз подошел к Муни и зачем-то надел ему на палец кольцо. Перстень, украшенный голубым камнем и затейливой вязью. Бореарис тем временем вновь начал размеренно покачивать тростью перед глазами полицейского.

– На счет три вы вновь сможете управлять своим телом. Только осторожней, не упадите в пропасть. Раз, два, три…

– В какую еще пропасть? – обретя возможность говорить, Френк было дернулся вцепиться в проклятого фокусника, но его удержал Синиз, крепко держащий его за ворот куртки. – Отпусти, тварь!

– Спокойней, приятель! Если я тебя отпущу, то лететь тебе долго, а приземление будет не из приятных, – заверил его костюм с самым серьезным выражением лица. В недоумении Муни посмотрел себе под ноги и обомлел.

Каким-то образом они покинули кабинет шерифа города Эльдорадо и оказались на краю горной вершины. Только сейчас Муни осознал, что вокруг него бушует сильный морозный ветер.

– Где мы, черт побери? – в голосе полицейского появились нотки паники. – Я что, все еще под гипнозом? Или мне это снится?

– Боюсь, что нет, офицер Муни. – Синиз наконец-то отпустил куртку Френка и побрел прочь от края пропасти. – Это реальность. Добро пожаловать в Хронос!

За его спиной Френк различил высокие стены здания, очень напоминавшего по внешнему виду монастырь.

– Пойдемте, офицер, – Синиз поежился, – это все-таки Гималаи, а не Гаити. И несмотря на то, что теперь в вашем распоряжении все время этого мира, мне еще многое нужно вам рассказать.

Примечания

1

Жом – пыточный инструмент, пользовавшийся большой популярностью в XII–XIII веках. Пальцы жертвы поочередно ущемлялись между винтами; завинчивая их, получали такое сильное давление, что из пальца текла кровь.

2

122° по Фаренгейту равняется 50° Цельсия.

3

Farm-to-market road – в Соединенных Штатах традиционно существуют специальные трассы для подключения сельских и сельскохозяйственных районов к городу. Эти маршруты служат улучшению качества дорог, как правило, шоссе, которые позволяют фермерам и владельцам ранчо перевозить свою продукцию на рынок города.

4

Seek fistola – ищи-свищи (итал.).

5

Мальчик – итал.

6

Tandis – время (франц.).

Content

Никита Аверин, Игорь Вардунас
Противостояние

Часть первая Охота на ведьм

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Эпилог

Часть вторая Охота на зверя

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Эпилог

Часть третья Охота на маньяка

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Эпилог

Примечания