Клещенко Елена

Эликсир от бессмертия

Елена Клещенко

ЭЛИКСИР ОТ БЕССМЕРТИЯ

Карикатура

повесть

Четверг — неприятный день. По четвергам Владимир Данилович Викторов, профессор кафедры эмбриологии, вел практические занятия у второкурсников факультета психологии. Группа что ни год оказывалась непомерно большой — конечно же в связи с дополнительным набором и прочими объективными причинами! — и состояла сплошь из нахалов и бездельников, которые точно знали, что:

— эмбриональная инженерия, хоть она и модная дисциплина, нужна психологам для общего развития — иначе говоря, вовсе не нужна;

— если отработаны задачи практикума, получение зачета неизбежно, будь ты пень пнем.

Учебная часть одобряла второй постулат: практические навыки — это главное, а сокращенный курс лекций пока еще недостаточно адаптирован для слушателей, не имеющих предварительной подготовки. В будущем году учебная часть, по слухам, согласится и с первым постулатом, избавив тем самым Викторова от общения с новым поколением бездельников и нахалов.

А сегодня, как всегда: со второй пары и до упора... Самое глупое — ведь и я знаю, что им не нужна эмбриональная инженерия, что ни один из них никогда не воспользуется этими самыми практическими навыками. И они знают, что я это знаю и что я занят делом, которое сам же считаю ненужным.

Профессор задержался в вестибюле у зеркальной стены: серый костюм, серые замшевые туфли, исчерна-серебряная шевелюра. Скромно и прилично, как подобает преподавателю. Ни вульгарной демонстрации богатства, ни повода для насмешек.

Он еще не знал, насколько неприятным будет этот четверг.

* * *

— ...Существуют весьма напряженные душевные процессы или представления, которые могут иметь такие же последствия для душевной жизни, как и все другие представления, и такие последствия, которые могут быть осознаны как представления, хотя в действительности и не становятся сознательными...

Большая аудитория. Воронка амфитеатра, полукруги скамей и столов. Столы старые, деревянные, столешницы на них не заменены тач-скринами, и студенты приходят со своей техникой. Свет в аудитории пригашен, чтобы лучше были видны слайды. В сонном теплом сумраке мерцают веселые сполохи экранчиков: четкие квадратики маленьких, отсветы тех, что побольше. Наверное, с галерки аудитория похожа на сегмент спиральной галактики.

Теоретически лекции можно бы и не посещать, а прослушать в записи, скачав из постоянно пополняемого архива. Но Университет поддерживает традиции живого общения самыми жесткими методами. В частности, ограничением доступов к базе — с тем, чтобы лекции скачивали только пропустившие по уважительной причине. Остальные пусть вертятся как хотят, перекопируют записи друг у друга или учат по текстовым файлам. Действительно, чем ломать защиту базы или пытаться запихать свой разъем в порт какой-нибудь отличницы, проще сфотографировать слайды и записать звук. Или сразу на видео, кто так любит.

Отдельные фанатики науки, преимущественно девушки из первых рядов, тут же включают распознавалки, записывают конспект в режиме реального времени и выделяют ключевые слова разнообразными буквами и шрифтами. Но большинство откладывает это счастье на неопределенный срок. В эпоху беспроводной связи можно найти себе куда более интересное и полезное занятие на ближайший академический час. Особенно если свет выключен.

* Шулька, давай поиграем?

* Отвянь, извращенец.

* Шулька, ну давай, а? Что-нибудь гадкое, но красивое. Давай?

* Саргон, отвяжись, я спать хочу.

* Саргоша, иди сюда. Я с тобой так поиграю...

* Шуль, ну правда, давай. Я чего-то никак не соберу себя. Не знаю, на нерве что-то. Ночь не спал.

* Вот и спи, кто тебе не дает?

* Я не могу уснуть, мне Никитишна все подвешивает. Дундит и дундит, и экран ее рандомизирует не по-детски... Шуль!!! ШУЛЕЧКА!!!

* Саргон, оставь ее, пусть учится. Иди, что я тебе покажу...

* Ирис, давай в другой раз. Ты лучше просто посмотри. Я тебе кейхол брошу, прямщас, вот только Шулька согласится. Без обид, ладно?

* Да пошел ты!

* Шулька!

* Шулька!

* Шулька!!!

* Саргончик, ты знаешь, кто такой зануда?

* Знаю. Зануда — это я. Давай поиграем?

* Уй-йё!!! Что там у тебя?!?!

* А вот. Нравится? Сам делал.

* Ой. J

* Не ой, а о-го-го. Смотри: я тут, а ты идешь от моря, давай?

* Ну ладно.

* Ура! Возьмешь ту свою аватарку с родинкой на губе?

* Наташу, что ли? Фи, поручик, она же шлюха.

* Ага!!!

* Ну тебя. Давай, грузимся.

* Саргоша, а кейхол????????

* На!

* И мне!!!!!

* Зайки, тихо, не мешать. Всем свободный доступ, только сами к нам не ломитесь. Мотор, начали!

Идти по гальке было трудно. Наташа нашла пляжные тапочки и сунула в них ноги. После моря кожа загорелась и порозовела, мокрые волосы липли к шее, мокрый лифчик казался тесным.

— Девушка!

Дальше по берегу, метрах в десяти от полосы прибоя — лодочный сарай с какими-то невнятными снастями у стены. На лежаке перед дверью полусидит парень, ноги укрыты пледом.

— На минуточку!

* Саргоша, ты прелесть. Еще бы скомандовал: «Бегом!»

Наташа подошла. Узкое лицо, рыжие спутанные волосы. Белые ресницы, красноватые от солнца щеки — и при этом высокая переносица прямого носа, красивый рот. Аполлон обгорелый.

— Не скажете, сколько времени?

— Часов нет, — Наташа засмеялась. — Вообще-то я из моря.

— Вообще-то я тоже.

Под его взглядом ей захотелось огладить себя ладонями.

— А я думал... — окончания фразы не было слышно, он говорил очень тихо. Пришлось наклониться.

Ласки были долгими и умелыми, слишком умелыми для приморского паренька. У Наташи было правило — первой не переходить к активным действиям, и она держалась сколько могла. А потом еще немного. И только когда он залез пальцем за чашечку лифчика, она сунула ладонь под колючий плед.

Ей показалось, что на нем балетные лосины, тугие и жесткие, плотно охватывающие тело. Но это были не лосины.

Мелкие полупрозрачные чешуйки, почти не отличимые от бледной гладкой кожи. Нижние ряды — более плотные и крупные, белесые, серебристые, прохладные на ощупь. И большая раковина, горячая, будто нагретая солнцем. Полураскрытые створки под ее рукой пришли в движение и расходились все шире...

В аудитории явно происходило что-то интересное. Все больше и больше пользователей подключалось к локальной сети вокруг Саргона и Шульки. Свободный просмотровый доступ на эротическую игрушку с элементами фэнтези — это серьезно. Это вам не Карл с Юнгом.

Ирис и две другие барышни наблюдали за процессом в «замочную скважину» — скачивали изображение на экраны, а звук в уши, без эмоций и осязания. То и другое транслировали прямо в голову, на электроды, безбашенные братки Саргона. Но девушкам, надо сказать, вполне хватало картинок со звуком. Одна даже прилегла на скамью, благо в аудитории темно. Наладонник пристроила перед глазами и целиком отдалась высокому искусству.

Сюжет развивался по вечным законам. И в реале тоже — неподобающие звуки и возня в левой стороне амфитеатра становились громче. Хотя почему только в левой? Зараза перекинулась с галерки на средние ряды, потом через проход. Кто-то бросал кому-то на комп записочку со ссылкой, кто-то, вытянув шею, вглядывался в темноту — опять Саргоша развлекается! — и сам торопился присоединиться к празднику жизни... Одни облизывались, другие плевались, но обрывали связь очень немногие.

Галина Никитична, профессор кафедры истории психологии, наконец заметила, что аудитория принимает лекцию как-то очень уж близко к сердцу. Неумело тыкая пальцами в стол и делая для этого лишние паузы между словами (профессор еще не привыкла к горизонтальному интерфейсу), она запустила поиск и обнаружила обширную сеть на студенческой частоте.

— Так. Может быть, мы отложим обсуждение до перерыва...

Голос Галины Никитичны сам собой угас. Свободный доступ был для всех: пробиванием исключений Саргон второпях не озаботился. А Шулькина аватара, занимающаяся любовью с крупным самцом русалки... Нет, конечно, современный педагог должен быть свободен от предрассудков и готов ко всему. Но это в теории.

Драматическая пауза. Свет в зале.

Шулька быстро выскочила из игрушки. Раскрасневшийся Саргон с невозмутимым видом сохранил игру: чего добру пропадать, тут одних картиночек долларов на десять. Студенты одурело озирались, кто ерзал на скамье, садясь попрямее, кто застегивал одежду. Взлохмаченная Ирис вытирала татуированный лобик и шейку широкой рубахой.

Лицо преподавательницы заливал багровый румянец.

— Ну, знаете, это... Фролова! Нефедов! Вы... Как вам не стыдно?!

* * *

Первая пара для профессора Викторова пролетела незаметно. Малый практикум неумолимо приближался. Третий корпус, шестой этаж, комната 6-13, барышни-лаборантки, барышня-сисадмин, снедаемая страхом перед вирусами, и восемь юных лиц, не оскверненных излишними знаниями...

Нет, мне-то они хотя бы в открытую не дерзят. А девчонки от них просто плачут. Как не совестно быть такими хамами: проверять носители информации — обязанность лаборанта, а ты, коль уж попытался воспользоваться на занятии чужой программой, и уличили тебя — веди себя скромнее! Было бы чем гордиться! Другой бы глаз поднять не смел...

Владимир Данилович прервал себя, сделал глубокий вдох и медленный выдох, затем, выщелкнув капсулу из упаковки, быстро прилепил ее к нёбу, благо в лифте он был один.

И вовремя. В холле шестого этажа сидел Нефедов собственной персоной. Тянул вонючую сигарету, опустив подсиненные ресницы и роняя пепел на гофрированную русую бородку. Увидел, мотнул завитой гривой: «Здрассь...» Имя-отчество преподавателя вспомнить не смог.

— Здравствуйте. Вы собираетесь присутствовать на моем занятии? — спросил Владимир Данилович с доброжелательным любопытством.

— Да, конечно. Сейчас. — Нефедов последний раз затянулся, забычковал о край урны и полетел спортивным шагом —надевать халат и включать компьютер и камеру.

Профессор проводил его мрачным взглядом. Стоило увидеть этого типа — и насмешливое равнодушие, которое он обычно испытывал при виде студентов малого практикума, собирающих в горсточку жалкие крупицы усвоенных знаний, сменялось раздражением. До чего паскудная мода. Рост под два метра и косая сажень в плечах как-то двусмысленно сочетаются с разноцветными шелковыми шароварами и мелкими локонами, да вдобавок щедро подкрашенные ресницы, стрелки на веках... Кого он из себя изображает, ассирийца или древнего индуса? — Черт разберет. Впрочем, скорее первое. И сколько ни напоминай себе, что надо быть терпимей, что молодости присуще стремление к крайностям, что сладковатый запашок сигареты — сущие пустяки в мире, где подростки ходят с черепными электродами, — но только увижу эту задницу, облитую шелком, услышу этот расслабленный голос... Жрец ассирийский, ты гляди! Так бы вот и сказал, где именно и с какой целью тусуются этакие жрецы, и плевать на уважение к личности студента.

Нет, и мы, бывало, доводили преподов своим гарвардским английским, и слыхали от первого шефа безапелляционное: «Хочешь у меня работать — чтоб я больше не слыхал этих «блин-ващще» и «типа-того»... Но все же такими мы не были. Ему на науку плевать. Так, времяпрепровождение между двумя более ответственными инкарнациями — сам уже уверовал в эти идиотские выдумки. Сам и нарвется рано или поздно, но чего ради в таком случае мы тратим на него деньги и время? Гнать надо, господа, таких студентов, в шею гнать, — приговаривал он в такт шагам.

Впереди хлопнула дверь — Нефедов прибыл на рабочее место. Таблетка действовала, гнев уступал место иронии и спокойствию. Когда девятки на всех часах Университета сменились нулями, в аудиторию 6-13 вошел уравновешенный, оптимистически настроенный человек, готовый поделиться с молодежью бесценными знаниями.

— Так. Сегодня все на месте, это приятно.

Все и всё на месте. Две крахмальные лаборантки за своим столиком смотрят сериал, пустив звук в уши. Имеют полное право — на столах идеальный порядок, камеры в рабочем состоянии (по крайней мере на первый взгляд), «DevArt» загружен. Студенты закрыли рты и достали наладонники с конспектами: перед смертью не надышишься.

Первый ряд: Нефедов, уже успевший спрятать шумерские локоны под белую шапочку (шпильками заколол, не иначе), смотрит на профессора ясными серыми глазами в черных сурьмяных веках. Интересно, среди шумеров были блондины?.. Слева у него девочка по фамилии Ли — темноволосый восточный ангел, справа у него Фролова — стрелки на глазках и улыбочка, что у самого Нефедова, но на девичьем личике это более уместно; справа от нее еще девочка, Онипченко, не такая красивая, как Ли, зато с татуированной орхидеей на лбу. Гарем. Второй ряд: худой, долговязый Максимов с золотыми пятачками контактов на бритом черепе, весь — корректное равнодушие, вместо того чтобы работать, пишет стихи трагического и интимного содержания; Кречинская в новеньком лучезарном пенсне; Ващенко с пробором, сияющий энтузиазмом, тоже наглец, но маниакально усердный, таких во времена Викторова звали «ботаниками»; наконец, Спящая Красавица — вот уже месяц выходит замуж, на занятиях ни фига не делает и откровенно дремлет. Итак, господа мои...

— Итак, господа мои, сегодня мы продолжаем заниматься онтогенезом кольчатых червей. Предполагается, что соответствующая лекция и семинар уже прошли, с темой вы знакомы. Это так? — Насладившись общим выражением застенчивого согласия, Владимир Данилович приступил к опросу. — Может быть, кто-то хочет нам поведать, каковы основные особенности онтогенеза кольчецов? — Народ безмолвствовал. — Нефедов.

— Почему я?

— А почему бы и нет?

Вздох.

— Онтогенез — это процесс развития организма, включающий антенатальную и постнатальную стадию...

— Нет, извините, я вас перебью. Вопрос был — онтогенез кольчецов. Давайте сразу к делу.

Молчание.

— Хорошо, какой у них тип дробления?

«Спираа...» — шепот справа. Викторов суровым взглядом пресек эту детсадовскую глупость. Знаешь, так подними руку.

— Дробление происходит по спиральному типу.

— Отлично. Как мы поведем регулировку?

...В следующие пять минут Нефедов был уличен в незнании элементарных истин и вдобавок в неумении себя вести. Потом Кречинская шмыгала носом, губы и голос у нее дрожали (чем так переживать, почему бы тебе не послушать лекцию или хотя бы не взглянуть на чужой конспект, ходячее ты несчастье?). Спящая Красавица оттопырила пальчик с кольцом. Максимов принес извинения, что не смог подготовиться должным образом, и потупил карие очи, услышав ритуальное сообщение: «Я не должен бы допускать вас до занятия, ведь это уже не в первый раз, будете отвечать на зачете». Ващенко отбарабанил цитату из лекции и поинтересовался, что произойдет, если повысить концентрацию глюкозы до физиологического максимума.

Наконец общими усилиями проговорили вслух все теоретические сведения, необходимые для выполнения задачи, и лаборантка Катя раздала пробирки с яйцеклетками. Теперь Владимир Данилович мог заняться делами. Студенты должны были, пользуясь справочной литературой и лекционным материалом, настроить стандартную программу для беспозвоночных под дождевого червя и запустить онтогенез — индивидуальное развитие организма. Стало быть, то, каким получится организм, полностью зависело от подготовленности и уровня интеллекта его создателя.

Теоретически преподаватель должен был наблюдать за ходом работы, но в данном печальном случае наблюдение свелось бы к непрерывным подсказкам, которые все равно бы не изменили результата. Поэтому он ободряюще улыбнулся, сказал: «Вперед!» и прошел в лаборантскую, чтобы с тамошнего компьютера заглянуть в Интернет. Ничьих интересов это не ущемляло: студентам и лаборанткам было сейчас не до новостей, разобраться бы с прописными истинами.

Владимир Данилович набрал знакомый адрес и погрузился в скандальную статью Шуа, который уже месяц болтал где только мог о якобы возможной регулируемой проработке условных рефлексов. Пожалуй, пришло время поймать его за язык и выставить на посмешище...

Время пролетело незаметно. Первым появился, натурально, Ващенко: в одной руке лоток с этикеткой: «Червь дождевой Lumbricus terrestris, 12.02.41, оператор Г.Ващенко», в другой распечатка программы и протокола эксперимента. Червяк был толстый, ярко-розовый и радостно вихлялся. Ващенко поглядел через плечо профессора, как тот ставит плюс против его фамилии, поклонился и исчез. Остальные не спешили. Разговор в чате вышел нудным: Шуа, как многие безумцы, отличался упрямством и редким терпением, цеплялся к каждому слову, а когда его припирали к стенке, переходил с английского на бельгийский французский и отпускал малопонятные шутки; дискуссия ветвилась на темы и поворачивала к началу, как вдруг оказалось, что на часиках в углу тач-скрина натикало 18:16, и профессор Викторов вежливо распрощался. У студентов вышли последние сроки, следовало их поторопить.

— Как успехи?

Успехи были странные. Лаборантки стояли возле Кречинской, которая боязливо тыкала в дохлого червя препаровальной иглой и рыдающим голосом объясняла, что у нее получились такие крупные ганглии, потому что она совершенно нечаянно перепутала на пятой стадии цАМФ и цГМФ. Максимов вывел на тач-скрине буквенную клавиатуру и вдохновенно барабанил по ней всеми пальцами, не обращая внимания на красное слово «end» в окне программы; значения в строке параметров ясно показывали, что юный графоман лишил свое изделие гонад и выделительных протоков. А все остальные покинули свои камеры и сгрудились у стола Нефедова, галдя и гогоча. Что еще за балаган?

— В чем дело, что за балаган? — спросил Викторов. Никто не ответил, но все замолчали. Девица с цветочком глупо улыбалась. Ассирийка Фролова, наоборот, улыбнулась хитро и почему-то попятилась, обходя стол.

— Ну?

Все посмотрели на Нефедова. (Я так и знал.)

— Владимир Данилович, я тут немного, э-э... отклонился от темы. Посмотрите, пожалуйста.

Только не удивиться, сказал себе Владимир Данилович, не выразить вообще никаких интересных для них чувств. И заглянул в лоток для готовых изделий.

Он был уверен, что контролирует мимику, но сердце будто оборвалось и противно перевернулось в груди.

Когда ему было лет семь и они с мамой гостили у провинциальной незамужней тетушки, в серванте у той среди прочих уродливых безделушек была пластмассовая статуэтка, шарж на знаменитого киноактера середины века, точнее, на его персонаж — вечно поддатого хулигана-клоуна. Глупая вещица, вызывающая странную жалость к оригиналу, — хотя, как-никак, свидетельство всенародной любви...

Вот такая-то статуэтка в ладонь ростом и стояла сейчас в лотке. Не просто стояла — покачивалась с пятки на носок! Человечек был бос и одет во что-то вроде клетчатой шотландской юбки. Голову, карикатурно большую, делала еще крупнее пышная шевелюра, черная с проседью. Густые, мохнатые у переносицы брови, короткий толстый нос, иронические складки у рта, квадратная челюсть... Ну, поганец!

— Так, — сказал Викторов. — Чего доброго, оно еще и говорящее?

Он был уверен, что нет.

— Конечно! — радостно отозвался Нефедов. — Владимир Данилович, — он наклонился к лотку, чтобы было понятно, к кому именно он обращается, — что вы можете нам сказать о классификации типов дробления по признаку относительного положения бластомеров?

— Ну что ж, — маленький В.Д. заложил за спину правую руку и набычился; кто-то тоненько хихикнул. — Если это ващще может представлять интерес для вас... Дробление может быть: радиальным, что мы видим, например, у кишечнополостных, иглокожих, а из позвоночных — у земноводных; спиральным — у большинства турбеллярий, кольчецов, немертин, моллюсков, причем...

— Спасибо, коллега, достаточно, — сказал Владимир Данилович. (За спиной у него опять нервно гоготнули.)

Голос у модели оказался тоже шаржированный: не писклявый, но какой-то миниатюрный, будто в наушнике-затычке. Текст, произносимый моделью, был взят из курса лекций профессора Викторова, записанного три года назад для факультетской видеотеки. Слово в слово, все вплоть до интонаций, вплоть до старомодного произношения слова «вообще». Он едва удержался, чтобы не улыбнуться. Карикатура была настолько удачной, что, пожалуй, следовало бы засмеяться самому, шутливо подосадовать, по вечному университетскому закону простить Нефедову все его долги за смелость, остроумие и большую проделанную работу...

Если бы карикатура не была живым существом.

Студенты тем временем, убедившись, что профессор не заорет дурным голосом и не упадет без чувств, понемногу расслабились. Фролова уселась на нефедовский стул и, упершись подбородком в стол, смотрела на зигонта, как ребенок на игрушку. Как великанская девушка на Гулливера. Тот окинул ее строгим взглядом, надменно задрал голову и почесал под глазом двумя пальцами. Девица обрушилась на стол, рыдая от смеха. Нефедов же не хохотал вместе со всеми, а бледно улыбался. Ага, что-то начало доходить...

— Весьма интересно. Это только ваша работа, Нефедов, или, так сказать, коллективное творчество?

— В основном моя. Мне немного помогала Аня... программировать поведение.

— Фролова? — уточнил Викторов. Было что-то в его взгляде, от чего смех у Ани Фроловой моментально прошел. — Еще кто-нибудь?

— Нет, больше никто.

— Я понял. Вашу работу я забираю, вы не возражаете?

— Да мы, собственно... и задумывали как подарок... — Нефедов попытался ухмыльнуться.

— Подарок, — повторил Викторов. — Спасибо. Я полагаю, теперь мы с вами встретимся на деканате. Или сразу на судебном процессе, не знаю, как уж там выйдет...

Удар был нанесен. Нефедов аж выпучил подведенные глаза.

— Что-то неясно?

— А что такого? — спросила Фролова. — В чем вы нас обвиняете?

— Хороший вопрос! Вы же не дети малые, господа мои, книжки читаете, лекции по праву слушаете. Создание клона человеческого индивидуума путем эмбриоинженерных манипуляций, — Владимир Данилович злорадно отчеканил громоздкую юридическую формулировку и стал следить, как на юных лицах все яснее проступает «доигрались...».

— Так... Он же... — Нефедов показал ладонями рост модели.

— Да, прошу прощения, я ошибся. Человеческого индивидуума С НАПРАВЛЕННЫМИ ОТКЛОНЕНИЯМИ В РАЗВИТИИ. Кто-нибудь нам напомнит, как карается проведение таких экспериментов?

Народ безмолвствовал.

— Ну вот, видите... Незнание законов, увы, не освобождает от ответственности. Я не буду сейчас тратить время, вы можете посмотреть страничку юристов Университета, там очень доступно изложены статьи Уголовного кодекса. С пояснениями, с прецедентами... Возможно, для остальных это послужит уроком.

Теперь они стояли перед ним все. И рева Кречинская, и поэт Максимов, и лаборантки Катя и Валя. Стояли опустив глаза, не глядя ни на него, ни на Нефедова с Фроловой.

— Кстати, Нефедов, откуда вы взяли мою клетку для инициации?

— А помните, я вам руку пожал? — Нефедов снова изобразил улыбку. — И вы поцарапались о кольцо...

— А ч-ч... — Так вот для чего была эта идиотская буффонада! А я подумал, что он пьян или обкурился. — Ладно. Теперь еще два момента. Вы и вы, — он показал на виноватых, — сами соберите и принесите мне все, что имеет отношение к вашему эксперименту. Файлы, распечатки, архивы; протоколы, если таковые велись, программы, базу данных — все. Это понадобится для расследования. В ваших же интересах сделать это самим и с максимальной честностью. Вы меня поняли? Копии уничтожить. Все должно быть у меня в руках. Распространение материалов эксперимента добавит вам еще статью. Катя и Валя, проследите, чтобы тут ничего не осталось. И вот еще что: сетевые порты на этом компьютере нужно будет заблокировать.

Нагнувшись к нефедовскому столу, Васильев несколько раз стукнул пальцем по экрану — вывел комп из сети.

— Теперь просьба ко всем, дорогие граждане. Пока к вам не обратятся за помощью, поменьше рассказывайте за пределами этой комнаты о том, что вы сейчас видели. Опять-таки в интересах ваших... пока еще коллег. Всем все понятно?

Никто не проронил ни слова — впечатление вышло близкое к шоковому. Никогда прежде с ними не разговаривали в таком тоне. Перед господами-гражданами в возрасте от восемнадцати до двадцати лет стоял призрак прошлого века.

— Вы позволите? — обратился Владимир Данилович к зигонту, берясь за лоток. Тот посмотрел на профессора, оглянулся на Нефедова со товарищи:

— Пожалуй, позволю.

— Тогда, будьте добры, присядьте, а то упадете.

Маленький В.Д. медленно и неуклюже сел на корточки, неловко расправил «юбку», сделанную из носового платка; маленькая волосатая рука ухватилась за низкий край. Большой В.Д. с лотком в руке прошествовал в лаборантскую. На пороге обернулся.

— Тех, кто ВЫПОЛНИЛ задание, прошу подходить по одному и сдавать.

* * *

Началось это в середине XX века. И профессор Викторов, и скандалист Шуа, и великий Петровски, и все прочие большие и малые звезды современной эмбриологии еще не родились, когда планировались первые эксперименты по перемещению ядра из соматической клетки в зародышевую; они были детьми, когда появлялись первые факты, подтверждающие существование генов, управляющих развитием, и других генов, отмеряющих субъективное время живого существа — сутки, месяцы, годы, время от рождения до смерти; они учились в школах, гимназиях, лицеях и колледжах, когда гипотезы превращались в теории, а факты складывались в новую картину мира.

Из любой клетки любого организма вырастить новый организм — идея красивая, но воплотить ее было непросто. Лишь к концу века усилия энтузиастов клонирования увенчались успехом. Когда же человечество бурно отпраздновало этот успех, восторги и крики ужаса стали стихать, и вышли на свет многие досадные мелочи. Оказалось, например, что время жизни клона может зависеть возраста клетки, из которой было взято ядро: чем старше особь, давшая материал для клонирования, тем стремительней набирает биологический возраст ее отпрыск — клоны старых животных стареют быстрее. Не всегда, лишь в некоторых случаях.

«Я вдруг увидел проблему с другой стороны, — писал много лет спустя Саймон Петровски из Калифорнийского института. — Если экспериментальная особь достигает зрелости быстрее, чем обычные животные, не означает ли это, что мы имеем дело с ускоренным развитием? И это ускорение индуцировано усилиями экспериментатора!» Человек, пытающийся работать в пограничной области между несколькими дисциплинами, вечно оказывается нарушителем границ, самонадеянным профаном, лезущим в чужое дело, а уж если он непозволительно для серьезного ученого молод... Так было с Джеймсом Уотсоном и Фрэнсисом Криком, но все же они стали нобелевскими лауреатами. Стал им и Петровски.

Гены-таймеры — секундомеры, песочные часы, календари живой клетки настроены так, чтобы соответствовать суточным и сезонным природным ритмам. Каждая живая тварь — детище Земли: спит ночью и питается днем (или наоборот), предпочитает размножаться и расти в теплое время года, а холодное пережидать в состоянии покоя. Но, естественно, ни червь, ни кошка, ни даже человек не решают сами, когда им засыпать, когда — стареть: гены регулируют чередование бодрости и сонливости, подъем и упадок сил, рост и взросление. В каждом живом теле, в каждом стебельке травы течет их собственное время, связанное с ходом Солнца в небе и в то же время автономное (что показали еще в середине прошлого века эксперименты в пещерах и бункерах). Основной же внешний фактор, лимитирующий скорость деления клеток, в норме достаточно низкую, — это скорость поступления строительного материала для новых клеток. В условиях избытка и свободного доступа питательных веществ весь генный комплекс, ведающий «внутренним временем» организма, можно перенастроить, как пожелает исследователь.

Принцип регулировки оказался изумительно простым, как и многие другие «аксиомы биологии». Теперь первокурсники вместе с привычными заклинаниями «ДНК <—> РНК —> белок» и «А-Т, Г-Ц» чертили и эту схему, с тремя обратными связями, похожими на символы Инь-Янь. Чуть изменить баланс — и яйцеклетка за сутки превращается во взрослую мышь.

Яйцо и плаценту пришлось заменить специальными камерами: ни в каких условиях материнский организм не справился бы со скоростным снабжением и не смог бы подавать плоду гормональные сигналы в нужном темпе. Но создание камер и программного обеспечения к ним — это была, хотя и непростая, все же имеющая решение задача. Японцы обогнали американцев, пакет программ назвали просто и без затей: «DevArt». И настало время спросить: открытие сделано, как насчет практического применения?

Вздохнули с облегчением медики: канула в прошлое проблема донорских органов и банков клеток. Достаточно взять у больного кусочек ткани, поместить в камеру, выбрать в каталоге нужную программу — и через считанные часы к вашим услугам будет хоть нога, хоть печень, хоть костный мозг. Если называть вещи своими именами, в медицине произошел переворот, и уж одним этим Петровски вполне заслужил свою Нобелевскую медаль.

Зато геронтологов постигло разочарование. Идея о замедлении субъективного времени индивида с целью продления жизни лежала на поверхности, но, увы, подопытные животные тут же продемонстрировали замедление нервных реакций. Переставлять часовую стрелку, не задевая секундной, оказалось невозможным. Впрочем, быстрое получение органов для пересадки, сделанных из собственных клеток больного, порадовало и геронтологов. Пока бессмертие не далось нам в руки, новое сердце для каждого старика — тоже очень неплохая вещь.

В считанных случаях (по особым медицинским показаниям) была произведена ускоренная внеутробная беременность: умирающая женщина смогла взять на руки своего ребенка, который иначе не появился бы на свет. Дети-внеутробники росли нормально, и некоторые супружеские пары были готовы решиться на этот шаг без всяких медицинских показаний, просто чтобы избежать проблем, связанных с беременностью. Общественность протестовала, правительства принимали законы о запрещении, подпольные клиники проводили экспресс-беременности и фабриковали фальшивые медицинские карты, спецотделы особого назначения ловили негодяев, однако вывести заразу под корень никак не удавалось: простота технологии исключала ее засекречивание или успешный контроль.

Ускоренное выращивание взрослых людей также было запрещено, но оно-то как раз никого не манило. (Исключая, разумеется, беллетристов.) Кому это надо: отнять у человека сколько-то личного времени, заставить его тело за час прожить годы, в то время как разум бы спал? Для убийства или мести — чересчур экзотично. Разве что в дамском романе понадобится устранить соперника в любви. Метод позволял создать двойника любого человека, но кому и зачем нужен умственно отсталый двойник? Разве что в детективе подсунуть вместо собственного трупа. И то любой уважающий себя эксперт легко отличил бы его от обычного человека. В общем, ни научной славы, ни коммерческой выгоды.

Само собой, поначалу находились любители делать именно то, что запрещено. Нашлись энтузиасты, поставившие эксперимент на себе и постаревшие на десяток лет, нашлись две энтузиастки, забеременевшие специально для опыта и получившие в кратчайшее время двух детей, годовалого и трехлетнего по биологическому возрасту, со вполне заурядным отставанием в развитии, впоследствии скомпенсированным. Общественность ужаснулась, энтузиастки ответили на вопросы корреспондентов, а затем получили свое по всей строгости закона, и на том скандал кончился. Сумасшедшие ученые, мечтающие потрясти мир, обитают, как правило, в Голливуде, а в реально существующих институтах, лабораториях и клиниках нету дураков нарушать запреты, если за это не платят.

Стремительное выращивание сельскохозяйственных животных с самого начала было признано бессмысленным, поскольку два корово-часа в камере обходились ненамного дешевле, чем год на пастбище и в хлеву. Однако животные, выращенные искусственно, широко использовались в исследовательской работе. Таких животных на лабораторном жаргоне называли «зигонты».

Естественно, счастливее всех были эмбриологи: управление темпами развития давало ключ к последним тайнам формообразования, ко всем загадочным путям от единственной крошечной клетки к крылу, руке, глазу... Но и для ученых других специальностей камеры Петровски предоставляли интересные возможности. «DevArt» позволял, например, вызвать у крысы негенетические пороки развития, чтобы потом испытывать новые методы лечения. А взрослая крыса, нормальная физически, но не имеющая ни одного условного рефлекса — полезная модель для тех, кто изучает физиологию высшей нервной деятельности.

Попутно всплывали любопытные факты относительно инстинктов. Врожденные формы поведения, в том числе такие сложные, как строительство гнезд и брачные танцы у птиц, оказывается, действительно «зашиты» в кору головного мозга — как определенные конфигурации связей между нейронами, каковые связи, в свою очередь, выстраиваются под действием химических сигналов в нужное время и в нужных местах.

Отсюда оставался один шаг до идеи о прививании животному, выращенному в камере, разнообразных врожденных форм поведения. Внушить, например, в процессе развития, что за белым светом следует удар тока, а за зеленым открывание кормушки. — Здесь уже начиналась ересь, любимая тема болтуна и скандалиста Пьера Шуа. Впрочем, не стоит забывать, что отдельные опыты в этой области увенчались успехом, и направление в целом представлялось перспективным...

Еще каким перспективным.

* * *

Викторов перелистал программу, перешел в окно с протоколом, забыл, что хотел посмотреть, рассеянно провел пальцем по экрану, перематывая текст, но так и не вспомнил. Теперь ему многое стало ясно. По крайней мере, он уже видел, откуда передраны отдельные части программы. Например, уменьшение роста и диспропорция — из программы для шимпанзе, которую англичане опубликовали в позапрошлом году. Их-то интересовали серьезные вещи, корреляции между пропорциями тела, объемом мозга, рефлекторным комплексом, характером передвижения... Десяти-двенадцатикратное уменьшение оказалось нижним пределом: дальше начинался дисбаланс и развитие становилось невозможным. Были непреодолимые препятствия, мешающие сделать шимпанзе величиной с мышь-полевку. А человека ростом чуть больше моей ладони — почему бы и нет?..

Владимир Данилович заставил себя посмотреть на это существо. Зигонт по-прежнему сидел в лотке, согнув ножки; маленькое личико ничего не выражало. Какой у него может быть объем мозга? (Ах да, это-то я и хотел посмотреть...) Около крысиного... нет, побольше, не те пропорции, но меньше кошачьего. Он отвел взгляд от экрана и уставился в окно, на мелькающий в темноте снег. Деться некуда. В самом лучшем случае он, очевидно, равен по интеллекту кошке или собаке. Моя маленькая копия.

Так, что за черт, человек он или нет? Недееспособный... или все-таки человеком это назвать нельзя?.. Нет, скажем прямо: это не твоя компетенция, Владимир Данилович. Ты не юрист, не историк науки, не врач, не физиолог, не специалист по высшей нервной деятельности, а всего-навсего эмбриолог. Твое дело — процесс, и в нем ты разобрался, а с результатом пусть разбирается комиссия. Тут нужна экспертиза.

Писем писать бы не надо, лучше связаться голосом. Он вызвал на экран телефон, включил звук, вышел на линию... Сразу декану? Или сначала нашим? Анохину, он мужик порядочный. Что скажу, как скажу? Че-пэ... безобразная выходка... я виноват, оставил без присмотра... я посмотрел программу, файлы у меня... Зигонт поглядел на него искоса, наклонив лобастую головку, как попугай в клетке. ...И начнется: сочувствие, возмущение, укоризны — а ты куда глядел, ты же знаешь, на что они способны, для чего, как ты думаешь, нужен преподаватель... Скрытая брезгливость, смешки... Анохин переводит взгляд с него на меня: «А что, похож...»

Он уже знал, что никому сейчас не позвонит. Стоило представить, как эту убогую маленькую тварь будут рассматривать коллеги и посторонние, кровь бросилась к щекам. Все равно что выставить на всеобщее обозрение стыдную болезнь.

Владимир Данилович встал, не глядя на зигонта, прошелся по кабинету. Мозг был как отключенный монитор — ничего в нем не брезжило, кроме отражения комнаты. Часы мигали зеленым, в углу светился красный глаз системы безопасности, мертво поблескивала оранжевая лампочка источника тока для экспресс-гелей, по экрану летели звезды скринсейвера. Глупо-услужливо, равнодушно и непонимающе, в обычной манере механизмов.

Не смейтесь надо мной деленьем шкал, естест-во-ис-пытателя приборы. Гете, «Фауст». Двадцать пять лет назад это было общим местом научно-популярных статей: наука повторяет опыт Фауста, гомункулы в колбах — новая реальность... Комплимент довольно-таки гадостный, если иметь в виду, что с ним в конце концов сталось, с доктором Фаустом. И вообще, гомункула построил не он, а этот, как его... дурак-аспирант с композиторской фамилией. Возвращается шеф из командировки, а тот ему — я здесь подарочек вам приготовил, герр профессор!

Он сардонически рассмеялся, уставясь на зигонта. Гомункулюс лабораторный, общий вид!.. А Фауст ему что сказал, этому аспирантику? А ничего. Похвалил поганца (нет бы сдать в Священный Трибунал, чтобы неповадно было изгаляться над биопотенциалом немецкой нации!) и принялся беседовать с эмбрионом о чем-то умственном. Да, видно, господин гехаймрат Гете, что бы ни говорили биографы, в физиологии был не силен. Не сообразил, что об умственном с гомункулами беседовать невозможно. Какие могут быть умствования, когда мозги с куриное яйцо?..

— Это вы обо мне?

Гомункул смотрел на него внимательными блестящими глазками и, судя по улыбочке, намеревался ответить иронией на иронию. Слушает. Улыбается. Подает осмысленные реплики... Вашу мать, что же вы наделали, ублюдки малолетние!..

Это хуже, много хуже, чем бессмысленная живая карикатура. Человек с вызванными отклонениями в развитии, уродец, больной...

Спокойно, спокойно. Никто не сказал, что реплики осмысленные. Ничего не стоит вдолбить в него такие ответы, которые покажутся осмысленными, более того — глубокомысленными, каким бы ни был вопрос. У любого третьеразрядного медиума таких реплик припасено на все случаи. У любого дрессированного попугая. Да и сам ты, помнится, мальчишкой развлекался, программируя виртуального собеседника, который вместо тебя вел в Сети длинные разговоры с ничего не подозревающими жертвами.

Ладно, это мы сейчас выясним, программы — вот они. Но другое дело, что эмоциональное развитие, несомненно, присутствует. А с чего бы ему отсутствовать, лимбическая система у него есть, я видел параметры... Ну, допустим, как у новорожденного. Значит, он чувствует отношение окружающих, возможно, ориентируется в интонациях. Следовательно, язык-то не надо распускать, обижать его мне никто не давал права. Он снова посмотрел на гомункула. Теперь уже как на человека — глаза в глаза.

— Прошу прощения. Я задумался, говорил вслух, но вас я не имел в виду. — Вежливый, подчеркнуто-корректный тон сам собой вызвал обращение на «вы». А не все ли равно, главное — контролировать интонацию: ни малейшего пренебрежения, ни злости, ни досады. — Теперь, если не возражаете, я хотел бы задать вам некоторые вопросы.

— Ради Бога, — сказал гомункул. (Спокойно, это только лексикон, твой же собственный лексикон...) — Однако, разрешите, сперва спрошу я.

— Да, пожалуйста.

— Что вы намереваетесь со мной делать?

— Помочь вам, — сказал Владимир Данилович как мог доверительнее. — Можете быть уверены, у меня и в мыслях нет причинить вам зло.

— Приятно слышать. И на какого рода помощь я мог бы рассчитывать?

— М-м. Если бы я знал, в чем вы нуждаетесь, я бы ответил точнее. — Вот здесь, оказывается, и пролегала грань, за которой удивление иссякает.

— Ага. Если бы я сам это знал... — Слушая этот знакомый и незнакомый голосок, трудно было отвязаться от ощущения, что где-то тут спрятан плеер, в котором крутится некая давно забытая запись, и если как следует напрячься, можно вспомнить, когда же и по какому поводу я это говорил. — В любом случае, я полагаю, ваше утверждение соответствует истине, и я очень этому рад. Я понял со слов студентов, что вы отнесетесь ко мне скорее отрицательно.

— Вот оно что... И что же они вам говорили?

— Да, собственно, мне — почти ничего. Мало существенного. После моего появления они с нетерпением ожидали вашего. Извините за каламбур.

— Ага. — Викторов мысленно чертыхнулся: «агакали» они с гомункулом ну совершенно одинаково. Хоть бы он не обиделся, как тот заика в анекдоте — на другого заику. «Почему вы ему не отвечали? — Б-б-боялся получить в м-м-морду». Тот, кто знает, что такое каламбур, чего доброго, умеет и обижаться на передразнивание... — Ну что же, могу вам сказать совершенно точно, что у этих молодых людей гораздо больше причин опасаться моего неудовольствия, чем у вас. У них неприятности будут, это непременно, а вас я постараюсь от неприятностей оградить.

— Из чего следует, что неприятности грозят и мне?

— Ну, это необязательно.

— Хорошо, допустим. Но все-таки я хотел бы уяснить, каково мое положение. Я слышал, что вы им говорили, но не все понял. Эксперимент был незаконным?

— Сейчас мы с вами вместе во всем разберемся. — Владимир Данилович успокаивающе выставил ладонь. — Разговор будет долгий, и мне надо принять меры, вы не возражаете?

Гомункул не возражал. Викторов запустил почтовую программу, вызвал стандартную форму заявления о сверхурочной работе, проставил число и часы и отправил по внутренней сети. Затем набрал домашний номер. Ура, автоответчик: Маша и внуки еще не пришли. «Милые, это я. Подвалила срочная работа, ужинайте без меня. Буду, по-видимому, очень поздно. Всех целую». Вот так. Не лежала у него душа ни с кем разговаривать. Даже не то чтобы не хотелось врать — не хотелось нарушать чувство ирреальности происходящего, которое все же давало шанс на пробуждение.

Но нет, кошмар продолжался, и предстояла кропотливая, длительная, не до конца еще спланированная работа. Он взял яблоко из корзины с крысиным провиантом (сам всегда ругал за это девчонок, но есть хотелось, а идти в другой корпус, в единственный буфет, работающий вечером, — нет), обтер платком, надкусил... и снова поймал взгляд зигонта. Ну да, скотина я, он ведь еще голоднее меня. И тоже должен любить яблоки.

— Э-э... Дать вам кусочек?

— Дайте.

Скальпель был на Валином столе в стаканчике с фломастерами. Ломтик вялого зимнего яблока гомункул взял двумя руками, как кусок арбуза, и вгрызся в середину. Яблоко ему понравилось.

К одиннадцати часам Владимир Данилович узнал даже больше, чем рассчитывал. Безумец Шуа был прав и не прав. Эмбриогенная копия профессора Викторова ни в каком случае не могла бы уподобиться оригиналу. Невообразимо сложная глыба индивидуального жизненного опыта — факты, хранящиеся в памяти, логические ходы, подсказки интуиции, сигналы органов чувств и сами ассоциативные цепочки, связывающие все это многомерной сетью... такую конструкцию нельзя воспроизвести, разве что программер сравнился бы по всеведению и могуществу сами понимаете с кем. Но если возможности ограничены, и если программер знает о своем объекте только то, что студент может знать о нелюбимом профессоре, и намеревается создать не портрет, а карикатуру, о каком тождестве можно говорить?!

Для такой цели сгодился бы и мозг поменьше. Отделы мозга в основном программировались «по умолчанию» — примерно так, как это делается для крысы, которой предстоит начать свое существование с пробежки по лабиринту. Если говорить о коре, программировался зрительный анализатор, слуховая зона, речевые центры, а также области, соответствующие конечностям. Гомункул ориентировался в окружающей среде много лучше, чем новорожденный, понимал обращенную к нему речь, умел говорить и ходить и делал некоторые характерные жесты. Рефлексы соответствовали нормам. С другой стороны, некоторые элементарные действия гомункулу не давались. Так, не мог он бегать, прыгать, садиться без поддержки. Грифелек от стеклографа был ему по руке, но писать он не умел совершенно: с трудом, как трехлетний малыш, рисовал уродливые печатные буквы. Читал, однако, свободно.

Из комментариев к программе Викторов понял, что маленький мозг обрабатывал информацию каким-то хитрым способом, похожим на тот, который присущ и нормальному мозгу, хоть человеческому, хоть крысиному: осуществлял простые логические операции и в то же время обладал способностью к многоканальной обработке данных. Сложнее было с тем, откуда бралось впечатление разумности. Речевые навыки ему пробивали графическими (буквенными) и акустическими сигналами. На взгляд Викторова, было неочевидно, что после тупой загрузки мегабайтами текстов зигонт должен получиться говорящим и воспринимающим речь, — скорее нет, чем да. Но то ли студенты имели какие-то сведения, которых не было у него, то ли втупую положились на фортуну и на Шуа. В некоторых случаях реакции зигонта были как будто бы логичны, в других — запускались ключевыми словами: так, любой вопрос экзаменационного билета вызывал соответствующий фрагмент лекции. Ничего не скажешь, колоссальную работу проделала мадемуазель Фролова. Это бы усердие да в мирных целях.

Тестировать интеллект было трудно: задачи в большинстве классических предполагают присутствие у субъекта жизненного опыта. Но кое-какие тесты, которые Викторов наскоро отыскал в Интернете, все же работали и в данном сложном случае, и результаты они давали скорее неутешительные. В том смысле, что гомункул, хоть и не дотягивал до школьника младших классов, но без труда обгонял шимпанзе и умственно отсталых малышей. Все более походило на то, что двое сопляков создали человека. Неизлечимо больного человека, если называть вещи своими именами. Впрочем, миниатюрный В.Д. на память не жаловался. Был обучаем. Оно и к худшему.

Владимир Данилович больше не чувствовал брезгливости, и это было понятно: в данный момент он работал, а «если вы пишете диплом о сифилисе, то полюбите и бледную спирохету». Однако этим дело не ограничивалось. Здесь было что-то куда более личное. Профессор сознавался сам себе, что начинает симпатизировать гомункулу. Обыкновенно, по-человечески, как собеседник собеседнику.

Откройте любую книжку по практической психологии, и прочтете там, что дорога к сердцу нового знакомого ведет через правильный выбор слов. Мы отличаем своего от чужого по словарному запасу, по оборотам речи, сленгу, профессиональной лексике, стихотворным цитатам. Всем этим Нефедов и Фролова наделили зигонта в полной мере. Каждую минуту Владимир Данилович слышал нечто знакомое, и его не покидало ощущение, будто он беседует не с экспериментальным существом, а с человеком, более того — с человеком своего круга, с приятелем, попавшим в беду.

Он понимал происхождение этого чувства, понимал его обманчивость, но поделать ничего не мог. Зигонт разговаривал как он сам, и сердце вздрагивало, когда испытуемый вздыхал: «Бой в Крыму, все в дыму, ничего не видно...» или говорил: «Нет, увольте». И когда маленький В.Д. знакомым жестом брался за подбородок и мучительно задумывался над тем, как продолжить числовой ряд «1, 2, 3, 5, 8, 13...», профессор Викторов испытывал такую жалость и такое бешенство, как будто умственная слабость несчастного создания была его личной бедой.

Может, потому это и называется преступлением — против меня, а не против зигонта? В год-другой жизни мне сие приключение обойдется, не менее того. А зигонт, в конце концов, всего лишь программируемое устройство органического происхождения. Вроде тех роботов, о которых любил писать Брэдбери, — механических копий жен, детей, бабушек. Брэдбери так и не отвечал на вопрос, испытывают ли роботы чувства или только имитируют их. Идеальная копия не должна уступать оригиналу ни в чем, включая и способность страдать, это понятно. Но моя-то копия далеко не точна...

А что нужно, чтобы имитация превратилась в подлинник? Чтобы вызвать видимую реакцию удовольствия, радости — заставить живое существо смеяться, необходимо выбросить в кровь определенные химические вещества и подать определенные нервные импульсы. Но именно эти, черт их раздери, вещества и импульсы ответственны за субъективное ощущение радости. То же с другими эмоциями.

Дьявольщина какая-то. В биологических моделях имитация априори тождественна оригиналу?

Вот этой гнилой романтической философией надо заниматься не в моем возрасте, а много-много раньше. Когда нормальные юноши задаются вопросами о смысле жизни и бытии Божьем — лет в семнадцать, двадцать... Но это нормальные. А ненормальные сразу пишут программу развития и врубают камеру. Стало быть, думать за этого сукина сына придется мне, теперь, когда уже, откровенно говоря, поздно.

Вернемся к нашим баранам. Что сукин сын делал? Карикатуру. Профессор Викторов через минуту после выхода из камеры читает студентам лекцию, завернувшись в носовой платок. Стало быть, надобно было ему прежде всего существо непугливое, невозмутимое, с психикой крепкой, как бетонная шпала… — Викторов снова открыл окно с программой. — Симпатика-парасимпатика, миндалина… Так оно и есть. Впору позавидовать: он вообще ни хрена не боится и не пугается. Если на него падает шкаф, спокойно сделает нужное число шагов в сторону. Может, конечно, не успеть, но сердечко не забьется. Физиологическая имитация МОЕЙ уверенности в себе — жизненного и преподавательского опыта, регалий и всего прочего: «Полковники не бегают: в мирное время это вызывает смех, в военное — панику». Ну, хоть за это вам спасибо, господин Нефедов, очко в вашу пользу. Как бы там ни было дальше, уравновешенность нам понадобится.

Что еще? Лексика. Юмор. Мало им было спокойствия, захотелось пририсовать ироническую улыбку. Юмор — функция логики, умение извлекать из логических нарушений удовольствие регулируется не столь уж сложной схемкой. С этим ясно. А лексика… Он раскрыл и пролистал архив текстового файла. Судя по его размерам, маленькую голову загрузили до упора. Или, по крайней мере, попытались загрузить. Все ли поместилось, и если не все, то что именно, — вопрос второй. Делали, небось, частотный анализ... цитаты вылавливали. «Бой в Крыму, все в дыму» — это я им на семинаре, про их графики... Ладно. Разберемся.

Владимир Данилович собрал накопители и диски в сумочку. Пора домой — не ночевать же здесь. И его придется взять с собой.

— Устали? — спросил он зигонта, пытаясь говорить бодро.

— Есть немного, — тот улыбнулся в ответ. — А вы?

— И я. Знаете что... Кстати, как мне вас называть?

— Вопрос. Поскольку Владимир Данилович — это вы... Они меня называли Данилычем.

— Не пойдет. — Данилычем сверстники почему-то звали Даньку-Данилу — старшего внука профессора.

— И еще Вовочкой.

— Паршивцы. — Из всех идиотских анекдотов эти — самые что ни на есть... — Нет, ни в коем случае. Погодите минутку… Как насчет Лада?

Это прозвище студент Викторов получил сразу по приезде из Гарварда в Москву. На исторической родине уменьшительное «Влад» почему-то ассоциировалось с графом Дракулой, что абсолютно не подходило к улыбчивому отличнику, самому веселому в группе и сугубо положительному во всех отношениях. Над несоответствием потешались, пока однокурсница Марго, чья мама была из Кутаиси, не окликнула Влада-Владимира: «Ладо!». Так появился грузино-славянский ник, который года через два, с повзрослением и поумнением, был вытеснен традиционным «Володя».

— Лад? Нормально. Не возражаю.

— Отлично. Так вот, Лад, нам с вами пора домой.

— Домой? Вы хотите взять меня с собой?

— Я считаю, это самое разумное, что мы можем сделать. Пока мне не хочется впутывать посторонних...

— Да, я понял вас, — маленький Лад поднял руку знакомым движением. – Я только сомневался, что это возможно.

— По закону невозможно, — Викторов усмехнулся, вспомнив забытое, еще мамино словечко, — а в принципе — возможно.

* * *

— Крыску с собой берете, Владимир Данилович? – спросила вахтерша. Профессор Викторов был ее любимцем.

— Угадали, Анна Александровна, — профессор галантно улыбнулся и приподнял над вертушкой контейнер для мелких млекопитающих. Хороший контейнер, утепленный, без окошек, с частой решеткой, — зима же на дворе. — Крыса сфинкс — знаете про них?

— Ой. Это как?

— Бесшерстная линия.

— Голая, что ли?! Фу, жуть какая, — Анна Александровна кокетливо хихикнула. – Чего вы только ни придумаете, господа ученые. Не открывайте, не хочу на это смотреть! Всего доброго!

Контейнер надежно встал на сиденье «вольво» рядом с водительским. Снег все шел и успел налипнуть на крышку, пришлось отряхивать. Когда впереди показался мост, Владимир Данилович поймал себя на мысли, что неплохо было бы въехать на пустой тротуар, поближе к перилам, выйти из машины с контейнером в руке, размахнуться — и в воду, благо Москва-река толком не замерзает... Но тут же представил, как сквозь решетку мелькнет фонарный свет, а затем потечет ледяная жижа, и Лад успеет все понять, — и крякнул от стыда.

* * *

— Бред какой-то, бред... — простонал Нефедов, он же Саргон, откидываясь в кресле и таская себя за бороду. — Шулька, но это же фейк?! Ну фейк полный, ты сама посмотри, этого же не может быть?!

— Смотрела уже, — стеклянным голосом сказала девушка. — Смотрела я все это. Чего не может быть-то?

Они сидели вдвоем за пятидесятидюймовым тач-скрином. Саргонова «студия», в девичестве однокомнатная квартира за третьим транспортным кольцом, была обставлена минималистски: двуспальный матрас, два компьютерных кресла, тумбочка, матерчатый гардероб на пластиковом каркасе, холодильник, микроволновка и стиральная машина; излишества и роскошь — в компе. Тач-скрин был сплошь завален реальными и виртуальными бумагами; на его сверхпрочной водо- и жироотталкивающей поверхности виднелись бурые кофейные круги. Перед Аней и сейчас стояла кружка кофе, а перед Саргоном — пустая грязная тарелка и стакан с пузырящейся жидкостью.

— Да вот! — палец Саргона выдернул наверх одно из окон и подтащил к соучастнице. — Не может же быть, чтобы, ну... суд и все в таком ряду...

— А Вэ-Дэ сказал, что может. И здесь написано, что может.

— Но, это... Да за что, блин?! За аватарку?!

— Это не аватарка, Гоша. Это человек.

— Я тебе не Гоша!

— Хорошо. Это человек, Саргоша. Мы сделали человека.

— Где ты раньше была, такая умная, — Нефедов сердито зыркнул подведенными глазами.

— Где-где. В Караганде.

— Что, правда? Когда ты успела...

— Нет, неправда. Забудь.

Аня сдвинула в сторону стопку реальных бумаг и принялась возить пальцем по столешнице. Нашла нужное окно, уперлась локтями в подлокотники и углубилась в чтение. Нашарила виртуальную палитру, макнула палец в зеленый маркер, обвела кусок текста...

— Шуль! Царица Суламита!.. Ну что ты все читаешь? Что делать будем, давай решать!

— Сходи посуду помой, — буркнула Аня. Саргон не тронулся с места.

— Шуль, а Шуль? А если по кризе?

— Что?..

— Ну, типа мы не понимали, что делаем. Типа мы на голову больные?

Аня подняла голову от бумаг и глянула через стол.

— Ага. Даже притворяться не придется. Саргончик, сходи помой посудку! Пожалуйста. Или помолчи хотя бы.

— Слушай, хватит уже! Я серьезно!

— А если серьезно, мне не нужен такой финал карьеры, не знаю как тебе. Думай дальше. Только молча, молча...

Молчал Саргон недолго.

— Шуль, а если... эмоциональные мотивы?

— Что еще?

— Ты не знаешь, что такое эмоциональные мотивы? Мы были вне себя, потому что он нас довел! Издевался и мучил!

— И не приходя в себя, написали программу, подобрали тучу текстов, раздобыли клетку... хе-хе-хе. И все это в состоянии аффекта. Саргоша, ты гений.

— Что ты из меня идиота делаешь? Не в состоянии аффекта, а... ну, должно быть понятие. Он над нами издевался, систематически унижал наши личности, вот мы и...

— Так и скажешь на суде?

— А что?

— Да ничего. Но я бы предпочла до суда не доводить. Хотя эмоциональные мотивы — это правильно. Эт-то оч-чень правильно, я подумаю, спасибо...

Аня взялась за сапфировый кулон на шее. Повертела, выдернула одну из флешек и вставила в разъем на краю стола. Хозяин компа немедленно встрепенулся:

— Антивирусом проверь, суют тут всякое!

Аня ничего не ответила, но что-то в осторожных движениях ее рук привлекло внимание Саргона, а может быть, он просто соскучился страдать. Он встал и попытался прочесть имена файлов вверх ногами...

— Ауч-ч! А это у нас что? — ткнул пальцем в угол документа, вычертил вопросительный знак, пытаясь повернуть окно.

— Не лезь! — Аня шлепнула его по руке.

— Да ладно, ну покажи, ну по...

— Не лезь, говорю!

— Ты царица. — Саргон снова сел, потирая бородатую щеку, изобразил почтительный поклон. — А в морду-то сразу за что?

— Чтоб не лез.

Девушка схлопнула папку и потерла глаза, размазывая краску. Согнулась, уронила голову на руки.

— Шиз инсэйн, — Саргон сокрушенно покачал головой. Интонация почти удалась, но улыбочка была бледной тенью былого.

— Анька. Ты не думай, я все на себя возьму.

— Сам ты шиз, — сказала Аня ласково. И добавила.

— Ты бы, что ли, принял цивильный вид. А то смотреть больно. У тебя тушь потекла.

* * *

— Володя, наконец-то. Мы уж решили, ты там и спать будешь. Давай шапку, снегом не тряси на пол… А тут у тебя что?

— Халтурку на дом принес.

— Какую еще халтурку?

— Анекдот забыла? Приходит палач домой, несет мешок, а в мешке что-то шевелится...

— Ну тебя! — засмеялась жена. — Крысы или мыши?

— Крыса.

— Хорошо. Только не упусти. Если она мне в ноги бросится, я тут же умру, имей в виду!

— Понял.

— Володя, что-то случилось?

— Да нет, все… — соврать «как всегда» язык не повернулся. — Студенты... Потом расскажу. Пожрать дашь?

— Поесть дам, — привычно поправила Маша. – Раздевайся. В столовую придешь или тебе принести?

— Приду.

После ужина он взял «для крыски» морковку и хлеб, а между кусками хлеба спрятал утаенный кружок колбасы. Лад принялся за еду, а Владимир Данилович стал смотреть в камин. Камин в кабинете был бутафорский, электрический. Не из-за нехватки денег, разумеется — на свое жалованье и гранты профессор еще и не такие архитектурные излишества мог себе позволить, — а из-за нехватки времени. Ну кто бы этот камин топил? У Маши и так забот хватает, а сам хозяин кабинета обычно попадает домой к вечеру и до предела измотанный. Другой камин, в холле, по выходным разжигали, чтобы порадовать внуков, а также детей, когда те приезжали навестить старых и малых.

Трое внуков практически постоянно жили с дедом и бабушкой. Сын Викторовых, отец Данилки и Наташи, несколько лет назад развелся с их мамой (которая на детей не претендовала) и вел, как в старину говорили, рассеянный образ жизни. Родителей, дочку с сыном и племянника он любил, но, будучи человеком творческим, не выносил семейной атмосферы, совместных ужинов и утренних очередей в ванную комнату. Дочь с зятем, родители Дениски, второй год работали в Америке. Сейчас малые спали в своих комнатках наверху (если только не секретничали и не смотрели видео под одеялами). И в любом случае, вход в дедушкин кабинет малым был строго воспрещен. Теперь Владимир Данилович по-новому оценил мудрость этой традиции.

— Мне лучше оставаться здесь? — спросил Лад, проглотив кусок. — В контейнере?

— Пожалуй, да, — медленно сказал Владимир Данилович.

Ну, допустим, сегодня сделаем так, но долго ли я смогу его прятать? Еду ему таскать, задвигать контейнер на шкаф, когда Маша прибирается... А засвечусь — как буду оправдываться?.. Он понял, что ему хочется обо всем рассказать жене. Так же сильно хочется, как давеча не хотелось звонить на кафедру и Анохину. И похоже, интуиция на сей раз находилась в гармонии с логикой.

— Нет, — уверенно закончил он. – Сейчас я вас с женой познакомлю.

— Но...

— Не волнуйтесь, все будет хорошо. Подождите минутку.

Он вышел в коридор и постучался в спальню:

— Маша, не спишь? Зайди ко мне, помощь нужна.

...Воистину род человеческий изведут под корень магические числа «90-60-90». С тех пор как женщины забрали себе в головы, что этими числами означен верхний предел полноты, за которым начинается страшное уродство, одиночество и мужское невнимание, они обрекли цивилизацию на медленную смерть. Стараются, худеют, а толку-то?! Сзади глянешь на иную — вот-вот в поясе переломится, девочка-студентка, а зайдешь спереди — ой нет, бабушка студентки, если не прабабушка... Не то Мария Алексеевна, супруга профессора Викторова. Сзади ее никто не примет за юную барышню, зато веселое круглое лицо — совершенно такое же, как тридцать лет назад. По крайней мере, Владимир Данилович особых перемен не видел. И ходила она легко и тихо. Свои шаги он слышал, ее — нет.

— Ты угадала насчет неприятностей.

— А я всегда угадываю, — улыбнулась она. — Что-то серьезное?

— Как сказать... И да, и нет. Я хочу тебе кое-что показать. Только спокойно, не пугайся, хорошо?

Последнее он добавил второпях, уже на пороге кабинета, ища глазами Лада, — тот, видно, спрятался за контейнер. Только сейчас Владимир Данилович сообразил, что на взгляд небиолога зигонт — существо, мягко говоря, жутковатое. Большая голова, легкая диспропорция черт, длинный затылок при маленькой лицевой части, наконец, присутствие мимических морщин и отсутствие возрастных — специалисту все это понятно, а неспециалист бессознательно фиксирует одно: отклонение от нормы. И видит, следовательно, что-то вроде крохотного дауна. Маленький гадкий уродец…

— Здравствуйте, — сказал Лад, церемонно наклонив голову. Маша ахнула, но тут же закрыла рот рукой и сняла очки, чтобы вглядеться повнимательней.

— Ой... Он же на тебя похож!?

— Вот в этом и проблема.

— Как ты, только маленький... Так это же домовой! Володька, ты сделал домового?

— Разреши задать два вопроса. — Кажется, сорок лет вместе, а предсказать ее реакцию до сих пор не могу! — Почему ты думаешь, что это сделал я? И, на Божескую милость, почему домовой?

— Не ты, а кто?

— Студенты на практикуме. Шутку пошутили.

— Психологи, да? Паршивцы какие. — Маша говорила серьезно и негодующе, но как-то так это у нее получалось, что у Владимира Даниловича сразу отлегло от сердца.

— Согласен с тобой. Так почему домовой?

— Да нет, — Маша смутилась, — это ерунда…

— А все же?

— Я в энциклопедии вычитала... Ой, а ничего, что мы при нем...

— Я все понимаю. Ну, почти все, — заявил Лад, — и с интересом слушаю.

— С ума сойти... ох, извините. Я для Даньки купила энциклопедию славянской мифологии. Он спрашивал, кто такая кикимора, — как я поняла, хотел выяснить, подходит ли это слово к Наташе. Ты же знаешь, он человек обстоятельный, наобум не скажет. Ну вот, мы с ним прочитали про кикимору, оказалось, она не болотная вовсе, а супруга домового. А домовой... сейчас покажу.

Маша протянула руку через стол и включила тач-скрин. Смешно поджала губы, отыскивая нужный значок, и вошла в домашнюю сеть. Данилин компьютер вкалывал на полную мощность, тащил какую-то неимоверно важную и секретную почту. Пришлось подождать секунду-две, и затем на экране появилась заставка: симпатичные блондин и блондинка в вышитых рубахах, на заднем плане лес с лешим, в синем небе грозовая туча с Перуном и белое облако с этим... Ярилой? Нет, Ярила не из той оперы.

Промелькнули еще картинки, в другое время могущие показаться занятными: какие-то деревянные статуэтки, рукояти мечей, лубочный змей и весьма серьезная секира — и наконец мультяшный рисунок. Смешной мужик — нос картошкой, борода веником — хлебает из миски, а под столом, выставив босые пятки, точно так же наворачивает из плошечки...

— Такой же, только маленький.

Лад хихикнул.

— Вот. — Маша подтащила к себе поближе окошечко с текстом и стала читать, размеренно, серьезно и «с выражением», как читала внукам. — «Домового обычно представляли в виде маленького человечка, похожего лицом на главу семьи, только заросшего до глаз волосами и с коготками на мохнатых лапах. По некоторым представлениям, Домовой возникал из души животного, принесенного в жертву в начале строительства, либо из душ срубленных деревьев. В сказках у домовых бывают и жены-кикиморы, и ребятишки, так что в дом сына, отделившегося от отца, переселялся сын-Домовой. Люди старались поддерживать с Домовым хорошие отношения, не забывали обратиться к нему с ласковым словом, оставить немного вкусной еды, обычно каши…»

— Я понял, — сказал Владимир Данилович. Лад фатовским жестом согнул пальцы, рассматривая ногти, потом запястье:

— Коготков пока нет. А лапы и вправду мохнатые. Но в принципе я не против, Мария — ?..

— Алексеевна, — автоматически сказала Маша, — а вас как я могу называть?

— Мы решили – пусть будет Лад.

— Лад? Почему?.. А, вспомнила. Очень приятно. Так как, Володя, Лад будет жить у нас?

— Вот об этом я хотел с тобой посоветоваться. — Ей-Богу, эта женская манера мышления, легкомысленная и прагматичная одновременно, и умиляет, и раздражает. — Не знаю, понимаешь ли ты, в чем на самом деле проблема…

— Проблема на самом деле, — ехидно сказала жена, — в том, что Ладу нужна нормальная одежда. У тебя тут холодно. И чем ты его кормил? Морковью? Ах, Володя! — В последние два слова Мария Алексеевна умудрилась вложить очень многое: и порицание старому дурню, пытающемуся обмануть жену, и оценку этих попыток как заведомо безуспешные, и то, что кормить гостя сырыми овощами — свинство и безобразие. — Лад, вы, наверное, не наелись?

— Да, откровенно говоря... Мне очень неловко, но относительно каши идея у них недурная.

— Лад, подождите минутку, — Маша приложила ладонь к груди, — сейчас все будет. А ты дай ему пока, что ли, твой шарф закутаться. И камин сделай потеплее.

Пока Маши не было, Лад читал главу о домовых: разгуливал по тач-скрину, перешагивая через строчки и босой пяткой нажимая на кнопки или движок — этот прием он освоил еще в лаборатории, пока решал тесты, а теперь, когда координация понемногу налаживалась, у него получалось совсем ловко. Владимир Данилович пытался вспомнить, что же в этом роде было у Свифта — не мог ведь Лемюэль Гулливер в Бробдингнеге работать на великанской клавиатуре, многое он повидал в своих путешествиях, но только не компьютер. Наконец вспомнил: играл на рояле двумя дубинками. Сыграл простую песенку и весь взмок. Ну что ж, мы-то, если будет надо ему что-то писать, просто уменьшим изображение клавиатуры на экране, чтоб была вот такусенькая... Только хватит ли чувствительности и разрешения у скрина, пальцы ведь маленькие?

Бред, полный бред — женское мышление оказывалось заразным. Но вот поди ты, вся его аргументация в пользу серьезности проблемы, все компетентные рассуждения о несчастной судьбе клонированного человека с отклонениями в развитии почему-то потеряли угрожающую силу. Было как в детстве, когда он с трудом набирался мужества рассказать маме о неимоверно сложной ситуации в школе, а мама бросала, не отрываясь от монитора: «Ну и скажи Полу, что он болтун и врун, а перед Суреном извинись», — и маленький Влад внезапно понимал, что снова можно дышать и жить.

Ну, домовой, или даже пусть Домовой с прописной буквы. Будет у нас в доме свой Домовой. Не мистический полтергейст, а вполне реальный, наш домовик, дедушка-суседушка, маленький двойник хозяина. И прекрасно! Кошки у нас нет, собаки нет. Поселится у меня в кабинете, по ночам станет гулять в коридоре. Или можно чердак ему отдать, все равно там барахло одно. Летом будет в сад вылезать... Да с чего я решил, что он будет несчастен? При таком раскладе это от меня же и зависит.

Будет жить у нас, и точка. Если внуки про него кому расскажут — все решат, что малыши фантазируют. Научу его прятаться, оборудуем потайные местечки. Да, в конце концов, мало ли что у меня дома? В своем частном владении что хочу, то и ворочу. У коллеги Бориса вон полный террариум рогатых гадюк, а у меня всего-навсего домовой. Один нюанс: у Борьки на гадюк есть разрешение...

Дверь открылась, и вошла Маша с пиалой, в которой дымилась рассыпчатая гречневая каша, и с золоченой кофейной ложечкой.

— Кушать подано. Пока каша стынет, Лад, подите-ка сюда, я с вас мерку сниму.

Шить Мария Алексеевна умела и любила. На юбилей домочадцы ей подарили польскую швейную машину последнего поколения, со сверхмощным процессором и обширной памятью.

— Ну, сейчас надо что-то сделать по-быстрому. Значит, так: футболка, джемпер, штаны домашние, пока одни, и, прошу прощения, трусов три-четыре пары. А вот насчет носков и обуви ума не приложу…

— С Наташиных кукол ничего не подойдет? — брякнул Владимир Данилович, непонятно отчего раздражаясь. Маша несколько секунд глядела на него, потом ответила:

— Нет, едва ли.

— Маша, не помню, говорил ли я тебе, но эксперимент был незаконным.

— И что?

— Как это — «и что»? Ты, позволь спросить, понимаешь, о чем речь?

— Может быть, и нет. Вот и спрашиваю. Эксперимент незаконный, и что дальше?

— Дальше дело пахнет судом. Для экспериментаторов и, может быть, для меня.

— Судом? Но, Лад, разве вы недовольны, что появились на свет?

Владимир Данилович закашлялся от возмущения. Лад же ответил спокойно, с улыбкой:

— Я? Да как бы я мог быть недоволен? «It would be better for me not to exist» — in what sense «for me»?»

Профессор Викторов поперхнулся вторично. «Что значит «лучше бы мне не жить»? В каком смысле «мне»?» — автор этих слов был популярен в России в конце прошлого века, но позднее его вытеснили отечественные философы прежних и новых времен. Сам Владимир Данилович в молодые годы читал К.С.Льюиса на языке оригинала, по сей день сохранил к нему симпатию и даже вставлял в лекции афоризмы вроде «они животные, и тела у них влияют на душу» — хотя и не надеялся, что хотя бы один из слушателей знаком с источником. Выходит, ошибался. ЭТОЙ цитаты в лекциях не было и быть не могло — ни малейшего отношения к практической эмбриоинженерии она не имеет. Следовательно, хотя бы один из слушателей, точнее, одна... А я-то собирался принять снотворного и залечь спать перед трудным днем. Не судьба.

— Маша, у меня к тебе просьба. Вы шейте, ешьте, ложитесь спать. А мне свари, пожалуйста, кофе.

Утреннюю лекцию никто не отменял. Он проспал часа два, а потом пришлось вставать. Лад, облаченный в футболку и батистовые семейные трусы, уютно дрых в ящике стола, на кипе носовых платков. Проблему туалета пока решал крысиный контейнер со сменяемым впитывающим дном, а Маша обещала сегодня же заказать биотуалет для кошек. Быт налаживался.

У двери кабинета его поджидали. Аня Фролова, — на ловца и зверь бежит! — умеренно подкрашенная, мило причесанная, в синем костюмчике, и рядом с ней незнакомый парень.

— Здравствуйте, Аня, — сказал Владимир Данилович. – Очень кстати: я хотел бы задать вам несколько вопросов.

— Владимир Данилович! — жалобно сказал ее спутник, и только тут профессор Викторов узнал Нефедова.

Коротко остриженный, гладко выбритый, чисто умытый, в обыкновенных джинсах и белой майке — сокрушающий молот поднялся на Ниневию. Ах да, я же им велел сходить на страничку юристов, ознакомиться с прецедентами. А там и картинки, и газетные статьи, и приговоры, и протоколы исследований, и экспертные заключения... Психопатка Джонсон, Лебедева и Лебедев, Дороти и Джеймс Хантингтон — ведь наши малолетние демиурги ничего этого не знали, они в то время в песочницах ползали, а потом эти дела поднадоели и забылись, так что теперь им оно было как откровение. Ну-ну.

Сегодня утром Владимир Данилович окончательно понял, что, если это будет зависеть от него, суд не состоится. Но обрадовать молодых людей не спешил. Пускай поволнуются — в другой раз будут думать, что делают. Да и рановато, еще неизвестно, как все выйдет.

— Владимир Данилович, я... прошу сожале... прошу у вас прощения. Я не представлял, что делал...

Эк развезло, однако, нашего древнего героя. Где растяжка в голосе, где слюнявый косячок?.. Усилием воли он пресек злорадство.

— Стало быть, теперь представляете, — сказал нейтральным тоном, доставая ключ. — Это уже хорошо.

— Владимир Данилович, я хочу вам сказать... это все я, в смысле, только я, а Аня, она... Она просто...

Магнитный замок запел, дверь открылась, Владимир Данилович шагнул внутрь и сделал приглашающий жест.

— Вадим, уйди, — сказала Фролова. – Ты только хуже сделаешь.

— Отчего же, заходите, поговорим...

— Поговорите сначала со мной, — твердо заявила девушка. – Пусть он тут подождет.

— Я...

— Подожди тут.

— Ну, как угодно. Прошу.

Фролова села в кресло для посетителей. Села, только дождавшись разрешения, скромно, на краешек, смирно соединив коленки. Теперь, без грима вавилонской блудницы, в обычном деловом макияже, она казалась вполне нормальной девушкой, не красоткой, но симпатичной. (Если, конечно, забыть о том, что они с Нефедовым натворили.)

Свободное скрещивание размыло границы между «национальными типами», но остались типы человеческого лица — каре и флеш-рояли генетического казино, память о древних великих переселениях народов, о вандалах и гуннах и всех прочих, кто прошел через материк, чтобы исчезнуть, раствориться и появляться снова и снова, в Париже, Нью-Йорке, Новосибирске, все тем же знакомым лицом — эти люди не родственники и в десятом колене, но лицо все то же. Вот это самое лицо: гладкий лоб, высокие скулы, чуть раскосые глаза, длинноватый толстый носик и мягкий большой рот, русые или рыжие волосы либо стрижет очень коротко, либо, как в данном случае, отпускает до лопаток – и непременно были бы веснушки, кабы не косметика.

Барышня как барышня. Без заметных признаков помешательства или умственной отсталости. И кто бы мог подумать...

— Пожалуй, вы правы, потому что вопрос мой именно к вам. Ведь это вы регулировали поведение и подбирали словарный запас?

— Да, я.

— Так вот, Аня, что я хотел бы узнать. Насколько я понял, конечной целью вашего эксперимента была своего рода шутка? Или, как выразился ваш коллега, подарок мне? — Девушка опустила ресницы и молчала. — Ну хорошо: создание модели профессора Викторова, обладающей некоторыми поведенческими и речевыми навыками, характерными для прототипа. Верно?

— Да.

— Я внимательно ознакомился с материалами, которые получил от вас. Предпочитаемые обороты речи просмотрел с удовольствием, кроме шуток, Аня, — искренне позабавился, все очень верно подмечено. — Владимир Данилович улыбнулся, Фролова на улыбку не ответила. — Но вот тексты, которыми вы пробивали речевые центры... Я понял, что вы это делали не по Шуа, а по достаточно самостоятельной схеме. На вашей кафедре очень неплохо учат психофизиологии, опять же не шучу. Но чем вы руководствовались при подборе текстов?

— Связанностью с прототипом, — ответила Фролова коротко и быстро, как на экзамене.

— Вот как. Ну, допустим, мои лекции, статьи, это понятно. Ну, коллеги, основоположники... хотя с упомянутым Шуа вы промахнулись — я его считаю человеком ненормальным и могу сказать почему. Да Бог с ним, но откуда взялись песенки?.. Ну хотя бы та, где про крюк в кармане брюк, каким боком она связана с прототипом? Это ж семидесятые годы прошлого века! Вы думаете, лет-то мне сколько — сто? Меня тогда еще и на свет не родили!

— Вы ее цитировали.

— Я? Когда?

— Давно.

— Давно... — Самое интересное, что девица, скорее всего, не врала. Он помнил смешной стишок про идущего в Лету Корнелия Шнапса, который вместе с прочими песенками был на одном из больших радужных компакт-дисков, оставшихся от мамы. — Ну хорошо, а Клайв Льюис? Он у вас с какой стороны связан с прототипом?

— Он вам нравится. Вы говорили.

— Когда? Кому?

— Давно, — угрюмо ответила Фролова.

— Вот так, значит, внимательно меня слушают студенты. Ловят каждое слово. — Владимир Данилович встал из-за стола и прошелся по кабинету. — Теперь скажите, пожалуйста: эту шутку-розыгрыш вы тоже спланировали... давно? Сколько времени вы к ней готовились? Или же я неправильно понял вашу цель и вы собирались сделать что-то?..

— Я вас люблю.

Пауза.

— Я люблю вас, — повторила Фролова с вызовом.

— Вы меня удивили, Аня, — мягко сказал профессор Викторов. Нет на свете мужчины, у которого от этих слов не бросится в кровь адреналин — будь он бенедиктинский монах или преподаватель в современном вузе. И все же влюбленная студентка — далеко не самое страшное, с чем преподавателю приходится сталкиваться, уж ему ли не знать… Тут до него дошло:

— Погодите. Уж не хотите ли вы сказать, что вы все это сделали из любви?

— Я не знаю. Может быть, от злости. — Фролова повела головой, отбрасывая волосы за плечи. Светлые глаза смотрели дерзко, щеки порозовели. — Я так вас любила... я все делала, чтобы... чтобы вы это поняли. А вы меня совсем не замечали. Я первая вам давала понять, а вы как бы ничего не видели. Я думала, я умру. А потом захотела вам отомстить. Ну, или не отомстить, а хоть чем-то вас задеть... обратить ваше внимание...

— Вам удалось. И задеть, и обратить внимание. — Он ронял слова будто бы спокойно, хотя ни о каком спокойствии речи не шло. Ни фига себе... — И отомстить. Было бы за что, правда...

— Было бы за что? — с ледяным бешенством переспросила девица. — Вы мне жизнь поломали. Это из-за вас я с ним связалась. Вы представить не можете, я вам даже и рассказывать всего не стану...

Ни фига себе, сказал я себе. Оригинальные, однако, формы принимает девичья влюбленность в новом поколении! Положим, безответная страсть к пожилому профессору как причина крушения жизни — это не ново и не страшно. (Блин горелый, у меня могла бы быть внучка ее лет... если бы мы, а потом наши дети не тянули так долго с первым ребенком.) Ну ладно, зигонт. Новое время — новые каверзы. Где те идиллические времена, когда мстящие девы всего-навсего подкладывали преподу дохлую лягушку на кафедру... Но она, оказывается, «первая мне давала понять, а я ничего не видел». И вправду — не видел. Ну да, в мое время, если девушка при мужчине сбрасывала кофточку и оставалась в таком дезабелье, как она у меня на зачете, это могло означать только одно. Но в мое время перед этим все же говорились какие-то слова. Не то чтобы проникновенные речи, но все же... А нынче вообще не поймешь, какая мода постельная, а какая на парадный выход. И грим этот кошмарный на лицах, и прозрачные драпировки, и золотые лифчики с отверстиями — одна она, что ли, такая? Я все понимал в самом невинном смысле. Девушка раздевается — значит, ей жарко, или то, что она сняла, было верхней одеждой, которую в помещении не носят. Или она не этот случай имела в виду? А какой тогда?.. Охота была голову ломать. Может, для ее ровесника все было бы ясно, но не для меня.

Фролова тем временем сделала промежуточную паузу в повествовании о своих напряженных отношениях с Нефедовым и еще какими-то нехорошими людьми. Про эмбриоинженерию речь не шла, только про растоптанную любовь, беспорядочный секс и (обиняками) про нейрокомпьютерные игры. Прервать ее было невозможно, но Владимир Данилович как джентльмен старался не вслушиваться.

— Я сожалею о своей нечуткости, Аня, — сказал он. Не в первый раз и, вероятно, не в последний он произносил эту речь в подобных ситуациях. — Но поймите, мне и в голову не могло прийти, что молодая девушка может всерьез заинтересоваться таким старым пнем. Потом, знаете ли, я женат и жену свою люблю... Одно вам могу сказать точно: все эти разговоры о поломанной жизни через десять лет вы сами вспомните с улыбкой. Все это совершенно несерьезно. Вы молоды, привлекательны, достаточно талантливы... как я убедился... (Нет, все же в такой ситуации он до сих пор не бывал!) Что касается вчерашней истории — не хочу пока вас обнадеживать, но, возможно, последствия не будут столь серьезными, как могли бы...

— Я не прошу снисхождения, — тихо сказала Фролова. — Я просто хотела, чтобы вы знали.

Встала, повернулась и вышла.

Не просит она снисхождения, вы только подумайте... А что если вся эта любовная история — чистое вранье, гениальный блеф? Если бы я желал посадить их за решетку, сломался бы после подобного признания? Ох, мог бы... И как еще знать, что за фокусы были у нее в запасе, какую тяжелую артиллерию она бы выкатила, окажись я злобным монстром... «Штудиенрат любит зеленые колготки», как говаривал Гюнтер Грасс. Что применяют против упрямых педагогов нынешние девчата, у которых обнаженная грудь — всего лишь милый намек, а групповой секс — самое простое лекарство от разбитого сердца? Страшно вообразить.

Владимир Данилович снова сел в кресло, потер лоб. До звонка оставалось пять минут. Да. Может быть, и вранье, блестящее тактическое решение, ход конем. Но факт остается фактом: барышня ловила мои обмолвки как минимум год. С их первого курса, с моих вводных лекций. Все тексты, которыми она накачивала Лада, за единичными исключениями, мне знакомы, и, пожалуй, любой из них я мог случайно цитировать. Конечно, сам я выбрал бы другую литературу, приди мне в голову идиотская мысль создать своего двойника и разделяй я теории Шуа. Но другие тексты выбрал бы и обычный студент, который судит обо мне только по моим лекциям и году моего рождения. Чего доброго, Лад и на самом деле дитя любви?..

* * *

— Лешка приехал, — сказала Маша.

Владимир Данилович остановился с курткой в руках.

— Ты ему рассказала про Лада?

— А он сам к Лешке вышел. Сейчас посмотришь, как они сидят.

Лад жил у них дома уже месяц. Нефедов и Фролова получили незачет по практикуму, но продолжали посещать другие занятия как ни в чем не бывало. Команда кафедральных и приглашенных экспертов работала над протоколами экспериментов, которые должны будут установить истинную природу зигонта. Начало экспериментальной программы было назначено только на апрель: академик Липецкая изъявила желание присутствовать, а ей сейчас предстояла командировка в Страсбург. Так что Лада пока никто не тревожил, оставалось только соблюдать режим секретности. И тут вдруг нагрянул Алексей, старший сын, отец Дани и Наташи, и домочадцы, оказывается, уже все решили без Викторова-старшего.

Лешка стал писателем. Владимир Данилович затруднился бы сказать, хороший он писатель или нет, и даже не очень понимал, добился ли он успеха. С одной стороны, тиражи первой и третьей его книг казались очень маленькими, зато тираж второй, самой неудачной, был подозрительно большим. Знакомые Владимира Даниловича в литературных кругах, кажется, знать не знали ни о каком Алексее Викторове. С другой стороны, какие-то издатели подписывали с Лешкой контракты на ненаписанные романы, а недавно коллега из Питера во время светской беседы на фуршете, когда Владимир Данилович упомянул, что сын у него писатель, воскликнул: «Как, Викторов, автор «Вертушки» — ваш сын?» — и действительно читал, оказалось...

Зрелище и вправду было эффектное. Лешка возлежал в кресле кверху пузом, в обычной своей линялой джинсе. (Нос мой и голос мой, а телом все-таки в материнскую родню пошел — шириной уже сейчас как два меня.) На круглом столике стояла полная бутылочка, блюдечки с лимоном и прочей съедобной мелочью и два пустых стакана, а на подлокотнике незанятого кресла верхом сидел Лад.

— Привет, пап.

— Привет. Уже познакомились?

— Познакомились. Слушай, пап, ну ты и дал.

— Я-то здесь при чем?

— Да, мама мне рассказала, что это студенты. Но рассказала потом. Сначала она молчала, как партизанка. И Данька с Денисом, и даже Наталья тоже туда же — за целый день хоть бы слово! После ужина мы с ними посидели, они спать пошли, а я подумал — буду тебя ждать. Пришел сюда, сел. Слышу — ящик стола выдвигается. Тихо, тихо, как в хорошем триллере. Смотрю, а в ящике ты, — Лешка снова упал навзничь и положил руку на сердце. — Пап, так шутить нельзя!

Действительно, верхний ящик, в котором поселился Лад, выезжал на роликах очень легко и бесшумно, почему они его и выбрали. Не для зловещих эффектов, а для удобства. Владимир Данилович засмеялся. Лешка с Ладом — тоже.

— И даже после этого, — Лешка поднял бутылочку, — я не выпил пятьдесят грамм для поправки здоровья. Мы тебя дождались. Будешь со мной по капельке?

— Из стакана?

— Чему тебя учат на твоих симпозиумах? Именно из стакана, именно из такого и никак иначе!

— Что бы я без тебя делал, — весело буркнул Викторов. Он любил сына с его позой великого гедониста, ценителя и знатока жизненных радостей. Если ребенок выпендривается перед вами, значит, ждет внимания и одобрения, а чего еще родителю от ребенка нужно?!

Тем временем «ребенок» с наследственной ранней проседью налил по сантиметру в каждый стакан и обернулся к Ладу.

— А вы?

— Я воздержусь, спасибо. Мне, честно говоря, пора уже и на покой.

— Специально ушел? — шепотом спросил Лешка, когда ящик закрылся.

— Вряд ли. Он часто засыпает и просыпается. Масса тела маленькая, из-за этого... — Ну ладно. Будем?

— Будем.

Коньяк был и вправду хорошим.

— О чем же вы с ним тут беседовали, пока меня не было?

— О сущности разума. О чем еще?

— Однако… На трезвую голову, и такие разговоры?

— А вы напрасно иронизируете, господин профессор, — Лешка картинно взял тонкий стакан в ладони, чтобы согреть. – Не вам одним вести на трезвую голову такие разговоры.

Тут уж ничего не поделаешь. Гуманитарий в семье ученых, а точней, в семье известного ученого всегда будет чувствовать себя паршивой овцой. Никто никогда Лешку не проклинал и не отлучал от семьи, никто не осуждал его выбор, напротив, позволялось ему много больше, чем сестре, примерной студентке — Вика, чуть что, восклицала: «Ему можно, а мне нельзя?» Лешку любили, успехами его гордились. И даже когда он забросил нормальное учение, забрал документы из вуза, никто ему слова не сказал. И все-таки он, чудак, до сих пор доказывал семье, какой он замечательный и каких достиг высот вне родной биологии.

— Ладно. Давай теперь на нетрезвую голову. Ты говори, а я послушаю. Как он тебе показался?

В самом деле интересно, подумал Викторов. Человек без естественнонаучного образования, ничего не знает ни про число нейронов коры, ни про биохимию мозга, ни про все остальные увлекательные вещи, которые мешают мне воспринимать Лада как человека. Для Лешки физиологических запретов на разумность не существует. Сидели, значит, беседовали на философские темы...

Лешка вдумчиво понюхал коньяк, повертел стаканом, придирчиво посмотрел на свет, как по стенке стекают густые струйки, отхлебнул, обмакнул лимон в молотый кофе.

— Я не знаю, как там у вас, ученых, положено давать определение разуму. Если я что-то напутаю, потом мне объяснишь, хорошо? По-моему, дело обстоит так. Разум — это способность держать в голове вещи, которых нет у тебя перед носом. Думать о том, что может быть и что будет, воображать вещи, явления, связи между ними и смотреть в уме, как развиваются события. Полезное такое свойство. Некто волосатый поднял с земли палку и увидел в голове кино, как неплохо бы врезать этой палкой между глаз саблезубому тигру. Или, скажем, соседу по пещере, чтобы меньше приставал к чужим самкам. Так все и началось.

— Ты сам это придумал? — одобрительно спросил Владимир Данилович. До чего все-таки занятно беседовать с гуманитариями. Им кажется, что они сформулировали законы эволюции интеллекта впервые, только что, за коньячком, они знать не знают, что об этом написаны толстые монографии, где есть все, что они сказали, и много чего сверх того... Но, странное дело, возникает какое-то ощущение новизны даже у старого естественника.

— Ну что ты, где мне. Вычитал.

— У Конрада Лоренца?

— У Голдинга. Уильяма.

— Хорошо, извини. Продолжай.

— Ну вот. Параллельно с этим возникла такая вещь, как немедикаментозное воздействие на психику. Ритмы шаманского бубна, пляски и пение перед боем, сюда же рисунки. Создание настроения, в общем. Радостного, боевого, эротического — это поначалу, нюансы пришли потом... Ну, словом, я к чему это говорю — в некий момент пошла специализация. Построение моделей в уме стало самостоятельной способностью, и применять ее стали по-разному. Направо пошли вы, праученые, — философы и мастера, сторонники логики, экспериментальной поверки теорий и воспроизводимости полученных данных. Если А, то В. Если снег не растаял прежде, чем взошли приметные звезды, жди холодного лета. Если недодержать горшок в огне, он получится хрупким. А налево пошли мы, пра-богема, — Лешка снова отхлебнул из стакана. — Люди, которые решили про себя, что соответствие моделей реальности — дело второстепенное. А главное — чтоб модели создавали какое следует настроение. Мы низвели работу мозга до уровня шаманского бубна, пляски вокруг костра, в этом наша вина и наша заслуга...

— Однако. Ты читал Эйбл-Эйбесфельдта?!

— Кого? Нет, то, что я сейчас сказал, это Гессе вообще-то. И не он один.

Отец и сын рассмеялись.

— Да, ну так вот. Мы стали сочинять страшные сказки про духов и зверей... Ладно, религию пока оставим. Мы стали сочинять любовные стихи. Ты знаешь, что еще в раннем средневековье за любовную песню могли наказать как за применение особого рода магии?.. И прочее в таком роде. Главное, конечно: построение моделей само по себе доставляет удовольствие. Человеку свойственно получать наслаждение от фантазий, это понятно. Я сейчас говорил, что фантазии когда-то были исключительно полезным свойством, а полезное вознаграждается удовольствием, я ничего не перепутал?.. В нынешнем искусстве практическая польза исчезла, а удовольствие осталось. Мне приятно выстраивать вымышленные события, и читателю приятно повторять это вслед за мной. К моему счастью, разумеется. Было бы читателю неприятно, я бы не пил такого коньяка... Итак, что мы имеем? Ваш способ мышления основан на фактах и логике. Наш способ мышления основан на воображении, интуиции, на поиске удовольствия, на ритме и красоте... отчасти на поиске логических нарушений, они же юмор. Но каждое человеческое существо в повседневной жизни пользуется тем и другим способом, и четкую границу провести трудно. Здесь остановимся.

— Ага. Переходи к конкретному примеру, — Владимир Данилович кивнул на ящик.

— К Ладу? Вообще-то я пока все о себе, любимом, — ухмыльнулся Лешка. — Мое оружие — интуиция. Но и логикой я тоже приучился пользоваться, для работы бывает полезно. Вот я и расскажу сначала, что я почувствовал, затем попробую подумать... Он мне понравился. Я с ним сидел — и видел что-то чертовски знакомое, — Лешка уставился в потолок. — Слова, жесты такие всё наши, семейные... Ну, как будто родича встретил, — проверил, не смеется ли отец. — Точно. Как будто мы с ним росли вместе. Или не так — иногда он вроде твоего какого-то кузена из дальних краев, мой, значит, дядюшка. А иногда, наоборот, будто он младше меня и специально подражает старшим, чтобы весу набрать.

— Ага. И выводы?

— Ну, выводы не выводы... Еще по капле?.. Когда мне кажется, что он старше, — это я замечаю, что манеры и обороты речи у него врожденные, что они глубоко сидят, как будто с младенчества. А на самом деле их ему в голову засадили, пока он рос, — или как там это у вас называется?

— Можно и так назвать. Не суть. Продолжай.

— А когда он мне кажется сопляком, — это я чувствую, что обороты речи у него, ну, как бы не совсем осознанные. Усвоенные путем подражания, а не самостоятельно выстроенные. Вот я его спросил, где ты, а он ответил — на семинаре, мол, на часе болтовни, — так и сказал, гадом буду! Слова твои, произнес он их по-твоему, но елы ж палы, откуда ему-то знать про вашу болтовню, чтобы с таким умным видом!.. Только знаешь, что я скажу...

Лешка выпрямился, даже подался вперед.

— Я сейчас буду путаться, может быть, нести чушь, но ты уж потерпи. В сущности, нет никакой разницы. Вот, возьмем, например, меня с Вичкой. Ведь ты нас никогда не воспитывал. То есть не сажал перед собой на табурет и не разъяснял, качая пальцем перед носами, что такое хорошо и что такое плохо. Но мы это «хорошо» и «плохо» от тебя перенимали... ну да, путем подражания! Именно так. Если я с детства презираю вранье и пафос, то не потому, что я с детства понимал, что врать грешно... если хочешь знать, я этого и посейчас не понимаю! Но ты в эти моменты морщил нос, и я тоже. И если я дрался в школе с нацами, так не потому, что осуждал их программу... хотя осуждал, конечно... но в основном потому, что ты однажды, когда нашел их газетку на крыльце, скрутил ее, — Лешка поставил пустой стакан и скрутил невидимый жгут, — вот этак! — и сунул в печку. Молча. Вот.

— Уже не помню, — признался Владимир Данилович. — А говоришь, пафоса не любил... — Коньяк ли был виноват, или не столь уж частые Лешкины слова о детстве, но сердце опасно забилось.

— Ну пап! — Лешка снова потянулся к бутылке, Владимир Данилович накрыл свой стакан ладонью. — Ладно. Так я к чему? Когда дети перенимают от родителей какие-то нормы, правила, принципы — не осознанно перенимают, интуитивно! — никто же не говорит, что это плохо, неестественно или не по-человечески?! Так чем твой Лад хуже? Пусть он получил от тебя только внешнюю сторону поведения, это значит только, что он получил не меньше, чем я!.. Нет, ты не возражай. Знаешь, как говорил один умный человек: «Хорошие привычки лучше хороших принципов, и очень возможно, что хорошие манеры лучше хороших привычек». Все это связано... Или вот тот же Гессе: «Нравственность — это всякий классический жест культуры, это сжатый в жест образец человеческого поведения». Плюньте мне в глаза, если это не про твоего Лада — сжатый образец поведения! Карикатура, да. Можно назвать карикатурой, а можно — символом. Но нельзя же сказать, что символ меньше предмета. Вообще есть такое мнение, что в прогрессирующей символизации — будущее нашей культуры!

— М-да, — Владимир Данилович осторожно скосился на бутылку. Похоже, господин модный писатель успел отца обогнать. Раза два, не меньше, себе подливал. Лешка его взгляд засек.

— Ты спросил, я ответил, — обиженно сказал он. — И нечего так смотреть. В общем, если только суть: я не знаю, человек ли он. Но этого я и о себе не знаю. А вот то, что он не бессмысленное животное, я тебе гарантирую.

— Спасибо.

Фантазии, конечно. И для него не имеет значения, соответствуют ли они реальности. Однако впечатления эмоциональной творческой личности вскоре могут подтвердиться экспериментально. За месяц Лад очень вырос... в смысле — многому научился. Значит, действия студентов все с большей вероятностью подпадают под определение преступных.

* * *

Пашка Зиновьев, кругленький, лысый как колено, с неизменной ироничной усмешкой повернулся к нему. Когда-то они с Володей Викторовым учились на одном курсе, праздновали праздники в одной компании и сперва были рьяными соперниками. Соревновались во всем — и в числе очков, набранных во время семестра, и в победах над женским полом, и в спорте. Потом кто-то из них догадался обернуть соперничество шуткой, а еще потом оно переросло в дружбу, сохранившуюся до сей поры — хотя до сей поры они не прекратили подсчитывать очки. Например, Павел Давидович — уже два года академик и директор Института этологии РАН, а Владимир Данилович — еще даже не членкор. А зато он каждую неделю играет в теннис, а Пашка, поди, забыл, как ракетка выглядит.

— А теперь скажи простыми словами, что ты хочешь. Вообще, по поводу твоего Лада, и от меня — в частности.

— Я хочу, во-первых, чтобы не было скандала, а во-вторых, чтобы Лада не превращали в подопытное животное, — сказал Викторов.

— Насчет скандала понятно, но это не ко мне, а к вашему Бокову, или кто там у вас завкафедрой, — тут же ответил Пашка. — Будет умным, не будет скандала, а будет, так себе, инцидент. Тебя пожурит, конечно, правила ужесточит во избежание повторения. Техника безопасности должна быть написана в расчете на дураков и психов, пора бы знать уже... А насчет подопытного животного я недопонял. Куда ж ты его денешь теперь? У тебя кафедра в курсе, дело начато, эксперты зубы точат, свидетелей целый взвод, в конце концов... Поясни свою мысль!

— Сейчас поясню. Я на днях почитал, как ребята вашего Анохина работают с шимпанзе, с орангами...

— Все понял? — ехидно спросил Пашка.

— Ага. Составил представление. И понял, что для нас, — он выделил это «нас», — важны две вещи. Первое —эксперименты по установлению уровня мыслительных способностей у приматов достаточно сложны, второе — они могут продолжаться годами.

— Так.

— То есть Лада у меня заберут — потому как я не специалист, отдадут под опеку специалисту, и вся оставшаяся жизнь Лада будет одним большим экспериментом. Шимпанзе Уошо.

— Вспомни еще собаку Павлова. Кстати, насколько мне известно, Уошо была вполне счастливой. Обитала в условиях, которые ее собратьям не снились — ни на воле, ни в зоопарке.

— И спустя несколько лет, снова встретив своих воспитателей, называла их по именам и сигналила «давай обнимемся», а других шимпов называла «черными тараканами», — без выражения сказал Владимир Данилович.

— И что?.. Ох, Володя. Да не бери в голову: если у него установят самосознание и эм-си-эй — минимал когнитив эбилити, то никто с ним ничего не сделает против его желания!

— «Если установят» — а сколько это времени займет?

— Не так много, — Зиновьев глянул на него в упор. — Тебе же, профану, это удалось?

— Удалось. — Владимир Данилович выдержал взгляд. — Но я его не тестировал по пятнадцати протоколам.

— Недоверие к науке, — Пашка ехидно сощурился. — Мы люди простые, отварами полечимся, а трубку дитю в горло вставлять не дадим? Откуда что берется у докторов наук...

— Ты напрасно иронизируешь. Он мне доверился, и я за него отвечаю.

— Во как. Ну хорошо. Ты за него отвечаешь, а я тебе отвечаю: ничего страшного не будет. Эксперименты могут занимать несколько часов в день, не более. Будешь Лада возить в наш корпус или договоришься с ребятами — они будут приезжать сюда. Все остальное время он будет шуршать у тебя в помойках с тем же успехом, что и сейчас.

— Лад не лазит по помойкам, — возмутился Викторов.

— А то я не видел!

— Вот ваши методы. Он по корзине залезает в ящики!

— Убедил. Вношу поправку: он будет лазить у тебя по ящикам с тем же успехом, что и сейчас.

— Все равно, — морщась, проговорил он. — Эти ваши эксперименты... Все они нацелены на то, чтобы выявить отличие от человека, то есть, как ни крути, неполноценность. Даже если он до сих пор не задумывался, в результате ваших опытов...

— Ну, понеслась душа в рай! — буркнул Зиновьев. — Все не так. Отличие и неполноценность — вещи разные. О различиях между ним и другими людьми он осведомлен с первого момента своего существования, если я правильно тебя понял. И сдается мне, что дальнейшее изучение этого вопроса будет интересно ему самому. Что-то ты, Володька, темнишь! Нет?

— Как ты думашь, что будет со студентами? Твой прогноз?

— С кем? А, пардон, с этими... Нефедовым и Фроловым? Володь, ну вот ты сам, как ученый и педагог — что ты по этому поводу думаешь?.. Конечно, пойдут под суд. В назидание и во избежание. В науке им не место.

— Паша, — сказал Владимир Данилович.

— Я шестьдесят лет Паша, — тут же взвился Зиновьев, — и я тебя слушаю очень внимательно. Если у тебя есть возражения, аргументируй!

— Они получили урок, — заговорил он, тщательно подбирая слова, — который, надеюсь, запомнят. («Надейся, надейся», — проворчал Пашка.) Они талантливы. Об этом я могу судить лучше, чем ты, — они сделали серьезную работу. А я, по сути, виноват больше...

— Чушь говоришь, — перебил его Пашка. — Любой адвокат тебе...

— Да дело не в адвокате, пойми ты! Я недооценил их. Психфак, недоестественники-недогуманитарии — я и предположить не мог, что они на такое способны. Скажем прямо, проглядел ребят. Я кругом виноват. Как ученый и педагог, по твоим же словам.

— Класс! Двадцатый век! Даже девятнадцатый, я бы сказал! Как те благородные профессора, которые спасали от жандармов своих подопечных, будущих красных комиссаров! Ну и что ты теперь хочешь? Сесть с ними на скамью подсудимых или взять их к себе в аспирантуру?!

— Ответь мне на один вопрос. Что произойдет, если эксперты не обнаружат у Лада этого вашего... эм-си-эй?

Секунду Пашка смотрел на него, потом всплеснул руками:

— И этот человек мне рассказывает, что не хочет скандала! Володя, ты задумал чушь собачью! Если ты в самом деле интересуешься моим мнением, так вот оно тебе — ничем хорошим это не не кончится! Ты хоть понимаешь, что... что...

— Я понимаю.

Молчание.

— Ладно. Будем считать, что и я тебя понял. Теперь послушай меня...

* * *

— Действительно, похож, — улыбаясь, сказал Анохин.

— Не нахожу, — холодно заметила Липецкая. — Давайте перейдем к делу.

Зигонт профессора Викторова, одетый в спортивный костюм, стоял на столе. Маленькие глазки шустро оглядывали присутствующих. Совсем так же смотрела бы крыса из своей клетки.

Анохин перестал усмехаться и разъяснил зигонту задачу; обращение на «вы» давалось ему с заметным усилием. Задачу для начала выбрали классическую: собрать красные фишки и кусочки яблока во всех рукавах лабиринта. Сам Викторов взял зигонта под мышки и поместил в начало обхода.

Члены комиссии и ученого совета покинули комнату, чтобы наблюдать за происходящим на экране монитора (в комнате, где установлен лабиринт, никого быть не должно — как хорошо известно, даже животные, не понимающие речь, могут воспринимать непроизвольные выражения зрительских эмоций).

Зигонт неплохо различал пройденные и непройденные коридоры и вообще явно запоминал путь. Подготовленному наблюдателю было понятно, что он покажет результат не хуже, чем обычная крыса, не зашуганная искусственными стрессами и не отравленная этиловым спиртом. А лучше и не надо. Крысы с этим заданием справляются неплохо, сколько после них ни прибывает интеллекта в ходе эволюции, пробежки по лабиринту делаются точно так же. Зигонт шел размеренно, в мельчайших деталях копируя походку Викторова; подобрал кусочек яблока, положил его в рот, тем же размеренным шагом вернулся... и пропустил нужный поворот. Замедлил шаги, огляделся и знакомым жестом взъерошил волосы.

Анохин шумно вздохнул. Было похоже, что его давешняя шутка нравится ему самому все меньше и меньше. Липецкая, красивая той ледяной красотой, которую составляют почтенный возраст, большие деньги и пристальное внимание к собственной внешности — отвечала на короткие реплики коллег еще более коротко. Прочие демонстрировали олимпийское спокойствие. Почти каждый, комментируя действия зигонта, украдкой косился на Викторова, кивком или интонацией подчеркивал свое одобрение происходящему — так врач у постели больного хвалит отличное качество рентгеновского снимка. Как бы то ни было, можно не дожидаться распечатки: зигонт ориентировался в радиальном лабиринте не хуже крысы. Начало программе успешно положено.

Эксперименты продолжались три недели, по часу-полтора в день, чтобы подопытный не утомился. Приманка плавно плыла за экраном с прорезями, не меняя направления движения, пока не прозвучит сигнал — от подопытного требовалось сообразить, куда едет приманка и в каком окошке появится в следующий раз. В другой раз на контейнерах возникали значки — нужно было запомнить, какой значок означает приманку, а какой — «пусто»; пары значков менялись, замены то подчинялись логике, то нет; число ошибок фиксировалось на кривой Торндайка... Затем пришел черед задач на доставание приманки. Дверцы на пружине, шнурки, продернутые через решетку клетки, короткие палки, которые можно соединить в длинную, чтобы вытолкнуть приманку из трубы. Приманка в глубоком ящичке, которую можно было обнаружить только с помощью зеркальца. Легкий наркоз, пятнышко пурпурной краски на лбу и снова зеркало: отождествляет ли подопытный зеркальное отражение с собой?.. Потом взялись за способность к символизации. Не в Лешкином, а в естественнонаучном смысле: тесты на функциональный счет — соответствие между числом видимых предметов и цифрой, выбранной подопытным; вычленение слов в устной речи, соотнесение их с предметами; понимание команд и вопросов, узнавание схематичных рисунков...

Результаты обнадеживали. Зигонт по своему интеллектуальному развитию явно не дотягивал до примата, попадая куда-то между галкой, вороной и попугаем.

* * *

«В тестах на использование орудий действовал исключительно методом проб и ошибок, не продемонстрировав ни логического мышления, ни инсайтов. Перед зеркалом проделывал характерные жесты, копирующие прототип в аналогичной ситуации. Однако, увидев красное пятно на лбу отражения, попытался ладонью протереть зеркало; пытался также обращаться к отражению с речью, но не получая ответов, отказался от попыток коммуникации. Подопытный также показал владение счетом в пределах десятка, правильное употребление и понимание значения нескольких существительных и глаголов — приблизительно в той же мере, в какой это свойственно попугаям, в частности серому жако (Пепперберг и соавт.) Вместе с тем большая часть словесных конструкций, употребляемых подопытным, по-видимому, представляет собой механически заученные фонемы (здесь можно снова провести аналогии с попугаем)... Способен к обучению, к переделке однажды образовавшихся условных рефлексов; в то же время способность к абстрагированию свойств предметов и объединению их в группы по общему признаку не развиты... На основании полученных данных представляется преждевременным говорить о самоосознании подопытного объекта или о понимании им своей исключительности. Судя по всему, когнитивные способности не развиты до степени, свойственной даже многим низшим приматам».

Нефедов второй раз перелистал заключение и положил на стол перед собой.

— Этого не может быть.

Профессор Викторов молча развел ладони в стороны: мол, факты – упрямая вещь.

— Нет, ну... я... мы... мы делали не так... я не понимаю! Он должен был эти тесты... Очевидно, мы... чего-то не учли...

— Вадим, чем вы недовольны? — спросил Владимир Данилович. — Этот материал полностью вас оправдывает. Мы даже не будем ставить вопрос об отчислении вас и Фроловой.

— Я всем доволен, — угрюмо сказал Нефедов.

— В самом деле?

— Я не собирался строить бессмысленную тварь, — вдруг с вызовом сказал студент. — Я не хотел, чтобы так... чтобы он, как крыса... Я думал, что у него будет... ну, душа, хотя бы маленькая...

Ага, мы расхрабрились и решили помахать кулаками после драки. Держите меня трое, а то шестеро не удержат. Раз уж не будет ни суда, ни даже отчисления, почему бы не огласить свою программу?

— Что вы такое говорите, Вадим? — сказал Владимир Данилович с иронией. – Какая душа? Душа — это не биологический термин, а богословский. Впрочем, маленькая душа, вероятно, есть и у крысы. Вас это утешает?

Нефедов мрачно безмолвствовал.

Смотри-ка, ведь этот паршивец всерьез расстроен! Ему бы сейчас прыгать до небес, что избежал честно заработанного наказания, а он весь почернел с лица.

— Владимир Данилович, а что они... где он сейчас?

— У меня дома. Я высказал такое пожелание, и коллеги сочли это возможным. Дело в некотором роде семейное, личное... — профессор засмеялся, Нефедов принужденно улыбнулся. Глядя на эту улыбку, Владимир Данилович принял решение.

— Ну хорошо, Вадим. Поедемте со мной. Я приглашаю вас пообедать у меня и взглянуть еще раз на ваше... произведение.

— Зачем?

— Как зачем? Коль скоро вы сомневаетесь в правильности результатов экспертизы, вы должны сами сделать оценку.

Викторов говорил сурово, но выражение лица с интонациями не гармонировало.

— Спасибо, все очень вкусно, — произнес Нефедов. Ел он грамотно, но держался вроде десятиклассника-медалиста на парадном обеде у мэра.

— Маша, мы пойдем ко мне, — сказал Владимир Данилович, — а ты позови, пожалуйста, малых. Скажи... — дальше он прошептал жене на ухо. Мария Алексеевна улыбнулась и кивнула.

На пороге кабинета Владимир Данилович пропустил гостя вперед. Нефедов сел в кресло осторожно, как будто в зимовье ежей. Посмотрел на профессора.

— Ждем, — сказал тот.

Подождали молча. Наконец в коридоре послышалась возня.

— Я первая пойду! Нет, я первая пойду!

— Нет, сказал же! Я, потом Денис, потом ты. И не вопи, а то он не выйдет!

— Нет, я первая!

— Да молчи ты! Денис, держи ее!

— Тишина — тише некуда, — строго сказал дед, выглядывая в коридор. Внуки моментально умолкли. Но первым вошел все же десятилетний Даня — уменьшенная копия профессора Викторова, причем созданная без всяких технических ухищрений.

— Здравствуйте, — сказал ему, как взрослому, Нефедов.

— Здрасьте, — ответил внук профессора и удивленно взглянул на деда. – А как же… ты нас звал…

— Ничего, — сказал Владимир Данилович. — Вадим в курсе. Еще бы Вадим не был в курсе. Где там младшие?

Вошли Денис с Натальей, обмениваясь на ходу последними пинками, наконец перестали. Владимир Данилович постучал по столу кулаком:

— Лад! А Лад! Где мои винды?

— Где-где, — сразу же отозвалось внутри стола. — В Караганде.

Дети хихикнули и начали пробираться поближе.

— Язык придержи, здесь малые. Ну серьезно тебе говорю, отдай. Машина повисла.

— Караганда — это просто город, — примирительно сказал стол. Верхний левый ящичек сам собою плавно выдвинулся, из него высунулся фирменный накопитель с разноцветным окошком и надписью Win'40. Брякнулся на столешницу, за ним появилась лохматая голова. Лад ловко подтянулся и вылез сам, во всей своей красе: футболка, домашние брюки и сандалии. Малые затаили дыхание. Нефедов, кажется, тоже. — А винды — отстой. У меня тоже сегодня висли.

— Ну вот, — сказал Викторов, — теперь вы все поняли, Вадим. Конечно, это была инсценировка. Симуляция. У вашего произведения неплохие актерские данные. Не знаю уж, кого благодарить — вас с госпожой Фроловой или себя самого — но справился он замечательно.

Профессор и студент шли по аллее, ведущей к старому высотному зданию Университета, мимо гуманитарных корпусов. Обеденный перерыв кончился, и обоим предстояло вернуться к научным трудам. Все инциденты были исчерпаны, Владимир Данилович даже согласился доехать до работы вместе с Нефедовым на его машине, и сейчас они прогуливались бок о бок — хоть фотографируй для университетской газеты мудрого профессора с подающим надежды студентом.

— Спасибо, Владимир Данилович, — повторил Нефедов. Похоже, благодарить уже подустал.

— Оставьте, — ответил он нарочито сурово. — Вы, кажется, считаете, что я ломал эту комедию из жалости к вам? А может, и не следовало жалеть. Если бы дело было только в вас, Вадим... Некоторые действия, знаете ли, должны наказываться. Но мне очень не хотелось впутывать кафедру. Дошло бы до суда, еще неизвестно, как бы американцы отреагировали.

— Американцы? Почему...

— У меня двойное гражданство, — с легким злорадством пояснил Владимир Данилович. — Вы, конечно, об этом не знали. Я родился в Массачусетсе, отца, собственно, звали Дэниел. Ну, а коль скоро я американский подданный, то и Лад, вероятно, тоже. Вам известно, какие у них законы относительно экспериментов, могущих оказать влияние на биопотенциал нации? После инцидента с клонированием?

— Это... Дороти и Джеймс...

— Правильно. Супруги Хантингтон. Ну, мы-то россияне, за нас авось держава заступится. Но дело было бы уже не наше с вами личное, и мое слово весило бы не больше, чем ваше. Как минимум штраф бы кафедра заплатила... астрономическую сумму, я полагаю. Не говоря о громкой славе. Имели бы удовольствие видеть наши портреты рядом с Джонсон и Лебедевой... Вы что-то хотите сказать?

— А при чем тут кафедра?

— А кто же, если не кафедра? Театральное училище? На чьей базе вы ставили эксперимент? Кто вас научил работать?.. Вот таким образом, Вадим. Я очень надеюсь, что впредь вы будете обдумывать последствия своих поступков, и можете больше меня не благодарить. Я сделал то, что был вынужден сделать.

Нефедов что-то сказал в ответ — то ли очередное спасибо, то ли что-то еще, Владимир Данилович не расслышал.

Впереди, шагах в десяти, на спинке садовой скамьи сидела Аня Фролова.

Вернее, ее маленькая копия.

Девушка-гомункул в грубой полосатой тунике восседала на пустой скамье важно, как воробей, ладошками упершись в верхнюю перекладину, а босыми пяточками — во вторую сверху. Светлые волосы не успели еще отрасти.

Он не почувствовал ни удивления, ни злости, ни обиды за преданное доверие — одну только усталость. Снова что-то решать, заново оправдываться, и за то, и за это...

— Мама! Ну мама, стой! Не иди, погоди! Я Джулию забыла!

— Ну — стою! Давай быстро! — неприятным пронзительным голосом отозвалась молодая женщина. — Сто раз тебе повторять, следи сама за своими вещами! Потеряешь, новую не куплю, хоть обревись!

Кукла. Ну разумеется, просто очередная серийная куколка, внучка манекенщицы Барби, с которой играли одноклассницы Викторова. Маленькая девочка в модной рубашке и белых джинсиках подскочила к скамейке, сняла свою Джулию с насеста, заботливо разогнула ей ножки, одернула рваный носок, играющий роль сарафана, и бегом побежала к сердитой мамаше. Нервы ни к дьяволу. Все, завтра же оформляю отпуск и в Дальние Зеленцы...

— Трансцендентально! — сказал Нефедов с непонятным восторгом. — Вы тоже об этом подумали, Владимир Данилович?

— О чем? — переспросил Владимир Данилович, не глядя на него.

— Какую можно сделать игрушку! Конечно, если разрешат. Ведь это деньги! Ну, и для кафедры, конечно, в первую очередь!..

Некоторое время Владимир Данилович молча слушал, наливаясь кровью, как облегчит получение разрешения их прецедент, как можно будет приравнять эмбриогенетических домовых к животным, у которых нет биопотенциала в юридическом смысле, какая будет бешеная мода и как ломанутся богатеи... а затем произнес всего одну фразу. Ту, которую сорок лет назад сказал ему по телефону американский отец в ответ на просьбу научить самой грязной английской ругани.

Нефедов сразу заткнулся и вытаращился на профессора с неподдельным страхом. Но это уже не могло ничего изменить.

Эпилог

Каждое утро они встречались. Зимой — в кабинете Владимира Даниловича, от снега до снега — в саду, под окнами спальни. Утренняя беседа большого и малого хозяев дома за четыре с половиной года стала приятной традицией, а в последнее время из приятной традиции превратилась в необходимость. В двадцатом веке это называлось «контрольный звонок».

На удивление кафедре и курсу, Вадим Нефедов оказался очень способным предпринимателем. Фирма «Лар», занимающаяся разведением зигонтов на продажу, недавно выпустила собственные акции. Мода на живых мини-двойников, а также на карманных собачек и кошечек поднялась волной. Профессор Викторов выступал в печати, писал научные статьи, публично выражал сомнение в допустимости подобного бизнеса. Однако вступать в серьезную борьбу теперь означало бы подставиться самому и подставить Лада. Если бы уважаемые коллеги узнали, что Лад разумен, Викторов никогда бы не отмылся от обвинений в фальсификации, а Лад до конца дней своих превратился бы в экспериментальное животное с двойным гражданством. Проблема с Америкой, к счастью, до сих пор не возникла, и снова поднимать ее, чтобы в дальнейшем проводить половину времени в крысиных лабиринтах, а другую — в Международном суде... В общем, ни Лада, ни Владимира Даниловича эта перспектива не радовала, а промедление и нерешительность оказались губительны. Пока профессор Викторов искал обходные пути, господин Нефедов получил лицензию и начал производство. Все, чего удалось от него добиться, — замена последней буквы в названии фирмы.

Считалось, что разумом зигонты обделены. Или наделены в той же мере, что вороны и попугаи. Еще до возникновения фирмы «Лар» межкафедральный коллектив опубликовал отчет об исследовании «экземпляра, возникшего в результате злоупотребления студента Н.». Выводы были оптимистическими: объем мозга зигонта принципиально несовместим с абстрактным мышлением и самоосознанием, а их физиологические особенности позволяют экспериментатору достаточно легко снизить уровень возбудимости и тревожных состояний, с тем, чтобы существо могло ощущать себя довольным. Тем не менее заканчивалась статья пассажем о необходимости жесткого контроля за подобными экспериментами, чтобы не допустить к ним некомпетентных людей. Нефедов, по мнению экспертов, такой контроль обеспечил, наняв несколько специалистов, среди которых была и его одногруппница по фамилии Ли. На нападки «зеленых» Нефедов обычно отвечал, что любое существо, как явствует из самого слова, предпочтет существование не-существованию и, следовательно, их зеленое дело — следить не за Нефедовым, а за хозяевами зигонтов, дабы не было жестокого обращения.

Зигонтов в городах стало много, нехороших и разных: злые карикатуры, добрые дружеские шаржи, просто миниатюрые двойники. Как правило, они обладали минимумом гигиенических навыков и очень ограниченным словарным запасом. Впрочем, попадались и изыски. Например, Нефедов приобрел у самого Никиты Агунина эксклюзивное право на создание его уменьшенных копий, которые шли в продажу вместе с комплектом сценических костюмов и караоке. Крохотные секс-символы расходились влет, и сведений о жестоком обращении с ними пока что не было.

Иные случаи были менее смешными. Обделенные жизнью дамы, подобно женщине из сказки Андерсена, желали иметь «дочку, хоть самую маленькую»: искусственным оплодотворением брезговали, решиться на подпольное клонирование не могли, а вот мини-зигонт ясельного или детсадовского возраста... словом, в прошлом веке это звалось «тамагочи». Мини-младенцы росли избалованными, разума у них явно не прибывало.

Время от времени в газетах и журналах появлялись сенсационные репортажи: интервью с «дикими», беглыми зигонтами, душераздирающие истории о влюбленности зигонта в хозяйку и наоборот (последнее было заведомым враньем; феромонные системы человека и миничеловека оказались несовместимы, возможно, потому, что у маленьких животных совершенно иначе развиваются потовые железы), просто странные истории, долженствующие доказать, что не все так просто с объемом мозга и абстрактным мышлением... За репортажами следовали ответы экспертов. На размышления философов и религиозных деятелей о природе души и разума отвечали академики естественных наук: уважаемые гуманитарии ведь не сомневаются, что нога для трансплантации, выращенная в камере, лишена души, так откуда же сомнения относительно существа с крысиным мозгом? На праздные домыслы о «новом виде разумных существ» маститые биологи только вздыхали: искусственно создаваемые существа не являются «видом», поскольку вид, как всем известно, должен быть автономен и способен к самовоспроизведению.

Слава не минула и профессора Викторова. В его коттедж постоянно наведывались корреспонденты, желающие узнать, как поживает первый мини-человек планеты и по каким тайным причинам его прототип так резко выступает против массового производства. Профессор интервью давал, но говорил на сугубо научные и абстрактно-этические темы, а зловредный домовик весьма ловко прятался и еще ловчее стрелял мелкими камешками из рогатки — если целился в объектив, то, будьте спокойны, в объектив и попадал. Ни одной подлинной фотографии Лада средства массовой информации до сих пор не опубликовали.

Академик Зиновьев, регулярно навещавший Викторова и Лада, к ситуации относился с пониманием. Никому не было известно, что он говорил другу молодости наедине, в какие игры играл с домовым и как подвигалась его монография. Однако можно было не сомневаться, что данные, касающиеся Лада, не увидят света — до поры до времени.

Каждый месяц Владимир Данилович заходил на сайт англичан и просматривал свежие наблюдения над группой мини-шимпанзе. Генетические параметры обещали экспериментальным животным долголетие не хуже человеческого, зато обсчет метаболизма давал куда более печальный прогноз. Мелкие животные долго не живут. А ведь зигонтов-шимпанзе делали, по крайней мере, с молодых прототипов, чего нельзя сказать о некоторых прочих...

И было еще кое-что, к науке не имеющее отношения.

Сегодня Лад пришел первым и, против обыкновения гордо воссел на край декоративного вазона: пурпурная нейлоновая куртка пылала в рассветных сумерках, будто сортовой гладиолус.

— Как жизнь? – спросил Лад.

— Бьет ключом, — ответил Владимир Данилович. – К малым не заходил ночью?

— Был. Они просили их не выдавать.

— Опять в Интернете сидели?

— Ну… Вроде того.

Малые были уже довольно-таки большими: к пятнадцати годам Даниил почти догнал деда в росте. Викторов не стал уточнять, где там они сидели.

— Гляжу, ты при параде.

— Верно глядишь. Повод есть. Бяша в лоб получил.

Бяшей назывался зигонт хозяина соседнего коттеджа, директора охранной фирмы. По слухам, такой роскошный подарок директору сделала разведенная жена. Зигонт был вылитый сосед, что лицом, что норовом, только на голове — завитые бараньи рога. По слухам же, господин директор, чуть рассмотрел подарок, ухватил за ножку журнальный столик и попытался прихлопнуть подляную карикатуру. Но Бяша удрал и вот уже месяц терроризировал весь микрорайон. Хорошо еще, что большим умом он не отличался. Видимо, основная часть денег заказчицы ушла на рога. И стрелять в цель он не умел.

— Вот это новость! Конец гаду?!

— Не уверен, — в голосе Лада прозвучало искреннее сожаление. — Он свалился в канализацию, я застремался за ним лезть.

— Поймаю его — усыплю, — пообещал Владимир Данилович. — Рука не дрогнет.

— Сперва поймай, — проворчал Лад.

— Как Анюта?

— Спасибо, все путем. Данилыч, я тебе что-то сейчас скажу. Только за сердце не хватайся, ок?

Анюта была зигонтом Фроловой. Как эта ненормальная получила доступ к камере — прорвалась в какую-то из университетских лабораторий или воспользовалась услугами Нефедова — осталось неясным. Год назад Фролова отбыла в Массачусетсский институт по приглашению известного ученого. Ее самолет взлетел за час до того, как Лад нашел полузамерзшую (был конец октября) Анюту в саду у коттеджа Викторовых. Связаться с Фроловой Владимир Данилович так и не смог, но Анюта осталась с Ладом. Мария Алексеевна сперва пришла в возмущение, но потом большая и маленькая хозяйки поладили и даже, кажется, вступили в сговор против мужей. На «кикимору» Анюта не откликалась принципиально.

— Ну? Слушаю внимательно.

— У нас будет ребенок.

— Ага. — Более ничего Владимир Данилович не сказал.

— Данилыч, ты пойми меня правильно, — Лад по краю вазона подошел к нему. — Я в курсе твоих этических проблем, но и ты мои пойми. Если я завтра умру, а ты говорил, что это не исключено, — с чем она останется? И если я умру через десять лет, пусть так — кто ее защитит? От того самого Бяши?

— Обижаешь.

— Не обижайся, Данилыч. Вы много для нас делаете, но всю жизнь мы у тебя в кармане не просидим. Не сердишься?

— При чем тут... Ты внимательно слушал, что я тебе рассказывал? А если она беременность не доносит? Мини-шимпы от этого умирали, позабыл?.. Ну это я, положим... будем надеяться...

— Были ведь и удачные исходы, — полувопросительным тоном заметил Лад. Владимир Данилович только кивнул. — Подождем. До завтра?

Он спрыгнул прямо на песок и исчез в высоком осеннем бурьяне обок дорожки.

— До завтра.

«Какая-то есть поговорка о необратимом действии: пролитого не поднимешь... отрезанный ломоть... нет, не то». Хозяин дома молча следил, как вздрагивают корзиночки пижмы и сухие стебли цикория там, где в траве пробирается его Домовой.

Самая главная молекула

РАССКАЗЫ

Маленький кусочек меня

— Но ведь ты обещал, — сказал Тедди Вайнайна. И не успел договорить — показалось, будто камень под ногой уходит в песок, такими пустыми были его слова. Анна его предупреждала, что так может получиться, а он не услышал.

— Тед, прости ради всего святого! — Лицо Саймона выражало подлинное страдание. Но чего-то не хватало — может быть, стыда? — Обстоятельства изменились, старший менеджер оказался таким подонком, ты не представляешь. Я думаю о тебе каждый день. Я постараюсь в конце года...

Тед шумно втянул носом воздух и замер, сжав кулаки. Потом оборвал связь. Посидел немного, отложил комм и вернулся к столу, пнув по дороге бота-уборщика. Бедняга пискнул, и Тедди стало совестно.

Анна обернулась от шипящей кофеварки.

— Что он тебе сказал?

— В конце года. Может быть.

— Сукин сын, — сказала Анна, таким тоном, будто назвала род и вид животного. Придвинула Теду подогретые овощи, шарики каши угали, снова подошла к кофеварке.

— Ты была права, — проговорил он ей в спину. Анна только вздохнула. Поставила на стол две чашечки и села напротив.

— А что у вас делают, если человек не выполняет обещание?

Тед был ей благодарен за то, что она решила пропустить риторическую часть — «говорила же я тебе», «когда ты наконец повзрослеешь» и прочее.

—  Не знаю. Если бы кто-то не сделал, что обещал, просто потому, что изменились обстоятельства... Ну, то есть, если не было урагана, ему не переломало ноги, не случилось ничего непреодолимого, — ему было бы стыдно. Долго было бы стыдно даже выйти к людям. Все равно что он обмочился на улице. Может, он уехал бы в другой поселок, но и там все будут знать.

— То есть у вас обещания всегда выполняют?

Тед поразмыслил.

— Ну... да. Почти всегда. У нас обещают реже.

— Может, это потому, что на Саойре мало народу. Как на Земле в пятнадцатом веке, да? Велика вероятность, что снова будешь работать с тем, кого подвел.

— А на Земле народу много, — механическим голосом произнес Тед. Овощи и каша не глотались, он отхлебнул кофе.

— На Земле много, ага. Твой Саймон с тобой больше никогда не пересечется, он консультант у больших ребят, ты внеземной биотехнолог-биоинженер. Если ему переводят деньги и не под запись, а просто так — просто так! — просят вернуть не позже мая — это значит на нашем земном сленге не «я должен вернуть деньги в мае», а «я получил бессрочный беспроцентный кредит»! Говорила же я тебе, говорила! Ох, Тедди...

Все-таки она произнесла эти слова. Но почему-то не было обидно.

— Я ведь ему объяснил, что должен лететь домой, что это деньги на перелет.

— А его это беспокоит?! — она гневно тряхнула головой, отмахивая рыжие прядки с лица. — Саймон, он знаешь кто? Я говорила, кто он.

Тед ничего не ответил. Глядел в окно, на кусты, в которых свистела какая-то птица, на зеленые лужайки кампуса, где прямо в траве сидели студенты. Идиллический пейзаж показался вдруг до тошноты противным.

— А ты не можешь ему сказать, что саойрийская диаспора его изувечит, если он не вернет деньги? Ну, знаешь, дикие первопроходцы, жестокие нравы фронтира...

Лицо Тедди просветлело, но он тут же покачал головой.

— Нет никакой диаспоры, и он это знает. Сколько нас здесь? — два актера, кучка спортсменов и штат посольства.

— Кстати, в посольстве тебе не помогут?

— Нет.

Ага, еще бы спросила про брата и маму с папой. Другая культурная особенность Саойре — «кто запутал шланги, тот и распутывает».

— А взять билет в кредит ты разве не можешь? — не унималась Анна

— Я узнавал сегодня утром. Тут замкнутый круг. Они не оформляют билет в кредит, если у меня нет работы на Саойре. Я не могу получить эту позицию, если не пройду очное собеседование.

Допил кофе и уставился в блюдце, будто ждал, что там появится окошко с подсказкой.

Анна разглядывала будущего мужа. Добрый, спокойный, работящий, докторская степень, прекрасные отзывы от руководства и коллег. Ах да, и еще — экзотический красавец с далекой планеты. Ростом метр девяносто, и некоторый недобор веса его совсем не портит; скульптурные завитки кудрей, того каштанового цвета, который можно считать и рыжим, смуглая не от солнца кожа и каре-зеленые глаза, яркие, будто неведомые самоцветы. Кстати, саойрийских актеров на Земле еще недавно было трое, пока некая маленькая, но высокоморальная страна не депортировала одного из них. За красоту на грани безнравственности — так и написали в пресс-релизе. Всего вместе взятого достаточно, чтобы выпускнице Гарварда отправиться на ту далекую планету, где весь огромный континент, вытянутый вдоль экватора, покрыт зеленовато-серой метельчатой травой, желтеющей к концу долгого лета, а небо над равниной почти лиловое, как на Земле в горах... где терраформирование еще не завершено, и биолог — самая уважаемая профессия, вроде инженера в земном девятнадцатом веке.

Как же она не заметила в этом букете достоинств один крошечный недостаток — социальную некомпетентность на грани идиотизма? То есть если к нам приходит бывший однокурсник, облепленный капсулами с тормозными медиаторами, рыдает, что у него истекает срок выплаты за дом в престижном квартале, рушатся карьера и личная жизнь, — это достаточный повод, чтобы перевести на его счет деньги, которые скопил на билет до Саойре. А когда ты шепнешь, что неплохо бы получить хоть какие-нибудь гарантии, на тебя же еще и цыкнут...

«Тед, позволь, я попрошу у отца...» — произнесла Анна про себя, не шевеля губами — просто чтобы представить, как это прозвучит. Нет, нельзя, он не согласится. По крайней мере до тех пор, пока не поймет, что другого способа нет.

— А может быть, нам что-нибудь продать? — спросила она.

— Что продать?! — Тед всплеснул руками, совсем как темпераментные саойрийцы в сериалах. — Что? Съемная квартира, в ней куча хлама, за все вместе не выручить и пяти эртов. Подержанный коптер, хороший, только не летает. Больше ничего, кроме... — он хлопнул себя по бицепсам. — ...Меня самого. С моей ценной внеземной специальностью. Разве что наняться в бордель?

— Ты ценный ресурс, — нежно сказала Анна, — но на тебя уже заключен контракт, и я не планирую дальнейшие сделки. Продай свои волосы, если хочешь. Точно знаю, можешь выручить до ста эртов, мне Жаклин рассказывала. И цвет редкий... и фактура необычная... А у тебя волосы потом опять вырастут, а до тех пор я потерплю тебя лысого...

— Сто эртов ничего не решат, — серьезно отозвался Тедди. — Что-нибудь еще, чего у меня много... что-нибудь маленькое...

— О да, одно и большое оставь себе! И то, чего по два. Например... глаза. И почки.

Тедди не реагировал на ехидства. Молча смотрел на нее огромными зелеными глазами, и в них разгорался опасный свет, и когда его губы изогнула улыбка, Анна вспомнила, что лишь половина анекдотов рассказывала о наивной простоте саойрийцев. Другая половина была про хитрость, тоже наивную, зато непредсказуемую.

— Анна, — он вскочил со стула и поцеловал ее в щеку, — ты гений. Приберешь тут, ладно?

— Добрый день, доктор Вайнайна! Вы хотели бы воспользоваться нашими услугами? — девушка на ресепшене была само очарование. «Само совершенство» вышло из моды, стильные женщины теперь сохраняли или заказывали индивидуальные особенности. У этой, например, носик был длинноват и слегка вздернут, зато глаза — прекраснее цветов и звезд.

— Я хотел бы сделать вам предложение, — Тед улыбнулся трепещущим ресницам и приложил к прозрачной перегородке экранчик комма с коротким текстом. Ресницы взметнулись вверх, губки изобразили букву О. Через три минуты у турникета возник красавец менеджер, собственной рукой отключил красные лучи в проходе и сделал приглашающий жест.

Офис Olympia Genetics Inc. подтверждал высокую репутацию каждым дюймом натурального мраморного пола, каждым листочком не менее натурального зимнего сада. Золотисто-зеркальные синусоиды бежали по коричневым стенам, сплетались двойной спиралью, разбегались в стороны и снова сплетались. Спеша за провожатым, Тед поглядывал по сторонам, следил, как его лицо дробится, мелькает и пропадает в этом лабиринте.

Джеймс Кинг, главный исполнительный директор компании, выглядел чуть старше Теда, но куда более внушительно. Как человек, чьи финансовые амбиции порядка на три крупнее стоимости билета до Саойре. На столе его, прямо на работающем экране, стояли портативный секвенатор и два реальных портрета в рамочках: улыбающаяся молодая женщина с мальчишками-близнецами лет по пять и седой мужчина, в котором Тед узнал директора Национального института здравоохранения.

— Верно ли я понял, доктор Вайнайна: вы предлагаете нам свой геном?

— Только девятнадцатую хромосому, — Тед ответил такой же обаятельной улыбкой. — Моя цена — полмиллиона эртов.

— Полмиллиона! — директор улыбнулся шире. — Вы могли бы обосновать эту сумму?

— Да, разумеется. Все очень просто, ничего такого, чего нельзя найти во Вселенской Паутине. Сейчас на Земле находится двадцать четыре гражданина стран Саойре. Большая часть их — артисты и спортсмены, все они подписывали соглашения об информационной безопасности генома. Да и остальные без симпатии относятся к вашему бизнес-сектору. Средний пассажиропоток между нашими планетами за последние десять лет — около дюжины человек в год. Число выходцев с Саойре среди звезд большого спорта вы знаете лучше меня. Я бы сказал, что мое предложение уникально, но боюсь показаться нескромным.

По физиономии Теда не было похоже, что он этого боялся. Или вообще чего бы то ни было.

— Выглядит разумно, — в голосе Кинга звучала холодная вежливость. — Однако я должен переговорить с директором по науке и развитию.

— Пожалуйста.

— Всего пять минут. Я распоряжусь, чтобы вам принесли кофе и легкую закуску, о-кей?

Директор мазнул ладонью по краю стола, поднимая акустический зонтик, указательный палец застучал по невидимым точкам и строчкам, будто птичий клюв, собирающий крошки. Вайнайна откинулся в кресле, стараясь выглядеть беспечным.

— ...Дай посмотреть. Он с Саойре? Сам пришел?! Джим, и ты еще спрашиваешь? Конечно, покупаем! И девятнадцатую, и все, что он продает, по его цене, если не сбавит!

— Почему?

— Почему?! Дай подумаю, с чего начать: может, потому, что Саойре — планета олимпийского золота? Или потому, что эта макропопуляция восемь поколений практически изолирована от земной? Или из-за эффекта основателя?

— А что с основателями?

— Ты в курсе, кем были первопоселенцы? Два кенийских племени — это Африка южнее Сахары, русские, ирландцы, евреи... Господи, Джим, ну не тупи! Давай купим! Я хочу эту хромосому!

— Твердишь, как семилетний мальчишка в зоомагазине: давай купим, давай купим... Ты понял, сколько он просит?

— Понял. Парень отчаянно демпингует, наверное, нуждается в деньгах.

— Ты рехнулся?

— Джим, девятнадцатая хромосома с Саойре! Это же не только миозин, это эритропоэтиновый рецептор, да там до хрена всего! Когда еще будет такой случай? А его глаза, ты обратил внимание на оттенок радужки? И волосы тоже...

— Причем здесь глаза? Мы же не индустрия развлечений.

— Аутентичный саойрийский генотип! Предки-масаи, предки-ирландцы, таких генотипов на старой доброй Земле вообще не осталось, панмиксия, мать ее! Джим, я тебя когда-нибудь о чем-то просил?!

— Дай вспомнить... Полгода назад?

— Ну ладно, но вспомни тогда уж, сколько мы наварили на том патенте. Контракт с Бейлисами, контракт с Кипсангами — кстати о постоянных клиентах, Кипсанги и Фергюсоны недавно поженили детей, интересуются подарками для внуков, хотят что-нибудь эксклюзивное...

— Хорошо, согласен. Но мне нужна полная информация о нем. Все, что сможешь найти прямо сейчас.

— Я?!

— А кто, по-твоему? Это крупное дело, я не хочу оставлять его на Дороти и Лео. Жду пакета.

Легкие закуски оказались чем-то вроде завтрака и обеда доктора Вайнайны, поданных одновременно. Тед не заставил себя уговаривать.

— У меня для вас хорошие новости, — приветливо улыбнулся Кинг. — Директор по науке на вашей стороне и готов поддержать ваши требования. Но вы не обидитесь, если я задам вам пару личных вопросов? Все-таки речь идет о крупной сумме.

— Конечно, спрашивайте.

— Как вы сами отметили, на вашей планете отношение к патентованию генов далеко от восторженного. Чем мотивировано ваше решение?

— На моей планете мало людей с полным биологическим образованием. Лично я не вижу ничего предосудительного в патентовании любой информации, записана ли она в цифровом или нуклеотидном формате. Это только наше с вами дело, у вас спрос, у меня предложение. Потом, мы с моей девушкой решили пожениться, так что лишние деньги не помешают.

— И вы родились на Саойре?

— Да. Прямой потомок первопоселенцев по обеим линиям, это нетрудно проверить.

— Вы можете что-нибудь сказать о ваших спортивных успехах?

— Их нет, — Вайнайна гордо откинул голову. — Все думают, что саойриан — то же самое, что «бегун» или «фотомодель». Не знаю почему, меня не привлекала ни та, ни другая карьера. Зато у меня докторская степень. И я занимаюсь йогой каждое утро.

— Хм, — Кинг положил ложечку и сцепил пальцы перед грудью.

— Да, и в колледже я был капитаном команды. Мы получили кубок на региональном чемпионате, это должно быть в Сети.

— В самом деле? — Кинг зашарил по столу, открывая окна. — О да, вижу. Красивая форма, и вы отлично смотритесь с этой штукой... а что это за вид спорта? Что-то вроде бейсбола?

— Не совсем. Командная игра с битами, не входит в олимпийские дисциплины. Может быть, на Земле в нее не играют, не знаю.

— Хорошо, все это неважно, прошу меня извинить.

Кинг передвинул пальцем плитку на экране, задумчиво кивнул и сказал:

— Полагаю, мы можем приступать.

Сделку заключили немедленно. Тед с некоторых пор изменил отношение к формальностям и внимательно прочитал все разделы договора, включая мелкий шрифт и гиперссылки, прежде чем коснуться панели идентификатором. И только потом раскрыл на экране свой паспорт, ввел коды доступа в раздел медико-биологических данных и собственной рукой переместил в компьютеры Olympia Genetics папку Chr19.

Этого было мало: покупатель не доверял чужим сиквенсам и предпочитал подстраховаться, получив натуральный биоматериал. Пришлось пройти в лабораторию — матово-серебряный пол, такие же стены, образчики аппаратуры, в принципе знакомые доктору Вайнайне, но в такой комплектации, какую он прежде видел только на выставках. Приглашать научного консультанта, который защитил бы его интересы, Тед отказался, заявил, что справится сам.

Вежливые медтехники взяли у него каплю крови, в рекордно короткое время приготовили препарат для лазерного захвата хромосомы. Вайнайна, Кинг и директор по науке наблюдали, как плывут по жемчужно-серому экрану фиалкового цвета бантики, пока не появляется один, отмеченный красной светящейся точкой. Женщина в серебристом комбинезоне, глядя в окуляр микроскопа, взялась за манипулятор, на экране возникла зеленая линия, охватила хромосому петлей...

— Вы позволите? — вкрадчиво спросил Тед.

Женщина оглянулась на боссов. Директор по науке поджал губы, Кинг сделал небрежный разрешающий жест. Тед занял ее место, окинул взглядом панель управления, нажал несколько кнопок, переключая режимы наблюдения...

— Простите, а это что?!

— Где?

— Вот! — Стрелка курсора указала на спорный объект.

— М-м... полагаю, артефакт.

Тед развернулся вместе с креслом и укоризненно покачал головой.

— Я вам скажу, что это: разрушенная митохондрия. Мне казалось, формулировка «а также образец биоматериала» подразумевает одну хромосому и ничего кроме хромосомы?

Директор по науке залился румянцем. Кинг улыбнулся и развел руки в стороны.

— Доктор Вайнайна, мы же взрослые люди. Митохондриальный геном — такая малость...

— В этой малости может быть ключ к эффективному энергетическому обмену. Что за грязные методы? Вы заставляете меня жалеть, что я не вымыл за собой чашку.

— И вы предлагаете нам заново прокладывать контур для диссекции?.. Хорошо, может быть, мы согласимся считать это бонусом? Как залог дальнейшего плодотворного сотрудничества, м-м?

— Триста тысяч сверху, — негромко, даже ласково сказал Вайнайна, — или положите ее на место.

Директора обменялись короткими сообщениями, рыжий директор по науке покраснел еще сильнее, а потом пробурчал что-то похожее на «подавись ей».

— Простите, я не расслышал.

— Мисс Грегори, проложите контур заново.

Лазерный луч прошелся по зеленой линии, микронного размера кусочек мембраны с приклеенной к ней хромосомой отправился в миниатюрную пробирку, а все остальное — в утилизатор. И еще прежде, чем на его крышке загорелся алый огонек, на счет Теда поступили деньги.

В холле он вытащил комм и заказал билеты себе и Анне на ближайшую доступную дату — через две недели. Не то чтобы он боялся, что кто-то отберет у него деньги или не позволит улететь, но и ждать больше не мог.

У стеклянного портала Тед замедлил шаг. Зеркальные двери офиса «Олимпии» изнутри были прозрачными, и возле них, за пределами охраняемой зоны, окруженной декоративными кустиками и голубыми дневными фонарями, стояли шесть человек. Не входили, не уходили, и пока он смотрел, подошел еще один. Задал вопрос, получил ответ и двинулся к дверям.

Тед подстерег его за турникетом.

— Добрый день! Прошу меня извинить, вы не знаете, что происходит там, снаружи?

— Те люди? Как я понял, инфоблогеры, — охотно разъяснил сухощавый седой человек. — Видели вброс, будто ваша компания заключила контракт с каким-то саойрийцем... кхм...

— Это не я, но все равно спасибо вам большое, выйду через другой подъезд!

Вайнайна развернулся на пятке и почти побежал к лифту.

В кабинет личной помощницы Кинга он проник, нажав тот же сенсор, что нажимал сопровождающий, а там просто перегнулся через барьер и протянул длинную руку к кнопкам доступа. Бросил возмущенной девице: «Нарушение договора!» — и прошел.

— Доктор Кинг, у меня нет слов! Я не успел покинуть здание, а пункт о конфиденциальности уже нарушен!

— Доктор Вайнайна, я сожалею, — в интонациях Кинга что-то напоминало Саймона. — Разглашение осуществил один из наших сотрудников в своем личном дневнике, он будет строго наказан.

— Верное решение. Вычтите из его вознаграждения сто тысяч и переведите мне в качестве компенсации. Номер счета у вас сохранился?

— Что вы себе позволяете?

— Я договариваюсь с вами о полюбовном соглашении. Кажется, это честно: я посмотрел биржевые котировки, пока ехал в лифте, и увидел, что разглашение пошло на пользу вашим акциям. А мне из-за вас теперь придется нанимать аэротакси.

— А полмиллиона на такси вам не хватит, — сварливо заметил Кинг. Тед только сейчас заметил надпись на рамке с портретами блондинки и мальчиков: «Дорогому дедушке».

— Хватит. Но тогда первым адресом, который я назову пилоту, будет Уэстон-роуд, сто сорок два.

Судя по лицу Кинга, адрес местного отделения Комиссии по биоэтике был ему знаком.

— Хорошо. — Он пробежался пальцами по экрану. В дверях уже маячил охранник, вызванный личной помощницей. — И на этом, надеюсь, наши с вами дела завершены.

— Я тоже надеюсь, — прошептал Тед, выйдя в коридор.

Аэротакси он вызвал через комм, заодно оценил количество новых писем и проглядел первые строчки — наиболее сдержанным началом было «Ну ты и отжег, стар...». Чтобы подойти к посадочной площадке, надо было миновать стаю инфобло. Их собралось уже несколько десятков. Окружили со всех сторон, идут вместе с ним, кто боком,  кто задом; в воздухе, будто игрушки на невидимой рождественской елке, висят флай-камеры — прямая трансляция из реала, оставайтесь на связи, ждем ваших кликов...

— Доктор Вайнайна, двадцать слов для Сквизера!

— Спасибо, нет.

— Что вы сейчас чувствуете?

— Умеренную антипатию.

Двадцать метров...

— Доктор Вайнайна, продажа генома не противоречит вашим религиозным убеждениям?

— Не противоречит.

— Что вы скажете, когда через двадцать лет атлеты с вашими генами заберут у Саойре олимпийское золото?

— Обращайтесь через двадцать лет.

Десять метров...

— У вашего поступка были какие-то скрытые причины? Эмоциональные, идейные? Может быть, материальные?

— О, это не мой секрет, — идея так понравилась Теду, что он даже замедлил шаг. — Вы должны задать этот вопрос моему сокурснику Саймону Эри, вот его контакт, передаю. Если он захочет обсудить это с вами, я не буду против. Удачи!

Все еще улыбаясь, он забрался в коптер и захлопнул дверцу.

Коптер почему-то повернул на юг.

— Эй, мне надо в центр.

— Не б’спокойся.

Акцент и презрительная интонация... Тед покосился на пилота: кожа чуть светлее, чем у него самого, толстые губы, горбатый нос... не просто горбатый, а сломанный. Осанка, кисти рук — боксерские. Северянин, из Нова-Нзензе или откуда-то еще из тех краев. Похоже, ты, доктор биологии, недооценил саойрийскую диаспору и напрасно не рассмотрел как следует коптер, в который садился. Угадай с трех раз, что лучше — разговоры о патриотизме или перелом челюсти? Или сначала одно, потом другое?

Тед молча уставился вперед, на небо и выпуклый горизонт. Из чистой вредности — никаких вам «куда вы меня везете» и «я звоню в полицию». Минут через пять водитель заговорил сам:

— Думал, тебе это сойдет с рук?

— Сойдет с рук? — с легким удивлением переспросил Тед.

— То, что ты продал им наши гены!

— Ваших генов я не продавал. Только свои.

— Наши, саойрийские! Чья кровь в твоих жилах?

— Вообще-то моя собственная. Кстати, донорство до появления гемосинтеза считалось почетным занятием.

Пилот свел брови и приоткрыл рот, но от вопроса удержался.

— Умничаешь, — наконец выговорил он. — Щас перестанешь.

Они приземлились во дворике возле коттеджа — только зелень мотнуло ветром от винтов. Направо дорожка, налево сад камней, и в центре его, на верхушке холмика цветная саойрийская статуэтка. Ступив на землю, Тед слегка качнулся в сторону. Чисто случайно, бежать ему не было никаких резонов. Пилот немедленно дал ему под дых и когда Тед разогнулся, утирая слезы, он увидел, что тот ухмыляется.

В коттедже их ожидали четверо. Тед узнал старшего — болел за него в детстве, держал его фотогалерею на рабочем столе. Роста огромного, даже когда сидит, носогубные складки на темном лице стали резче, но волосы еще не седые. Антон Огола, великий спринтер и олимпийский чемпион, смотрел на доктора наук с неким брезгливым сожалением.

— Ну что же ты, сынок? Совесть у тебя есть?

— Надеюсь, что да, сэр. — Теда смутило это явление из прошлого, и он ответил мягче, чем собирался, хотя под ложечкой еще болело.

— Так это неправда, что ты продал «Олимпии» свою ДНК?

— Правда, сэр. Но есть обстоятельства...

— Хотел бы я знать, что это за обстоятельства могут заставить человека предать родину. Ты понимаешь, что теперь этот племенной скот, который на Земле называют спортсменами, будет платить за твои гены?

— Раньше скупали титулы и земельные наделы, теперь они приобретают участки ДНК, — проворчал сосед Оголы. — Введение векторов взрослым приравняли к допингу, так они начинают с эмбрионами, заключают генетически выгодные браки между династиями, манипулируют кроссинговером... Это здесь называется честной борьбой.

— Уже ничего не поправить, как я понимаю, — сказал третий. — Но коптеры иногда падают, когда спускаются слишком низко над лесом.

— Да, несчастные случаи бывают, — согласился Огола. — А у полиции свои методы сбора ДНК.

Тед не был уверен, что они не всерьез, и в любом случае шутка зашла слишком далеко.

— Что вас волнует в моей девятнадцатой хромосоме? — обратился он к тому, кто ворчал про титулы и земли, у этого человека был наименее атлетический вид, и он знал слово «кросссинговер». — Конкретно? Вы полагаете, там есть что-то важное?

— Смеетесь?

— Нет.

— Рецептор эритропоэтина. Миозин. Фактор биогенеза пероксисом. Черт подери, вполне достаточно, чтобы отнять у нас фору!

— Знаете, — доверительным тоном сказал Тед, — в младшей школе я был отвратительным бегуном. Всегда худший. И то же самое в колледже — худший на весь год выпуска. Меня никогда не хотели брать в команду. Ни в регби, ни в футбол — Вайнайна ужасен, Вайнайна спотыкается о свои ноги, только не Вайнайна!

— Что ты плетешь? — холодно поинтересовался Огола. — Плохой спортсмен или хороший, генетически ты наш!

— Я ваш. Но совсем невезучий. И в спорте мне не везло, и в азартные игры.

— И что? Решил отомстить за невезение?

— Я просто пытаюсь объяснить. Вы дослушайте, это важно. Когда мне исполнилось пятнадцать, родители мне перевели кучу денег — подразумевалось, что я поеду на континентальную олимпиаду, заодно погуляю по столице, прикоснусь к ее древним камням и все такое. Но в пятнадцать лет все идиоты. Знаете, что сделал я?.. Ох, ну хорошо, не хотите отгадывать — скажу сам: отправился в FutureInGene и промотал всё на прогноз моих спортивных возможностей.

Тед сделал еще одну паузу. На сей раз реакция слушателей его вполне вознаградила.

— Ты намекаешь...

— Ага. По всем генам, которые тогда представлялись вовлеченными. Я присяду, хорошо? (Он придвинул себе свободное кресло и налил воды в стаканчик.) Понимаете, это мне казалось дико важным. Я был практичным парнем и хотел знать, в какой области мне имеет смысл напрягаться, а где нечего ловить. На регбистов я плевал, но когда девчонки...

— Или ты кончаешь трепаться, — Огола поднялся из кресла и выпрямился во весь свой рост, — или я тебе что-нибудь сломаю, и свидетели подтвердят, что я был не в себе.

— А, вас интересуют результаты? Все равно что бросить двадцать игральных костей и получить двадцать очков, на каждой по единице. Ровно та же вероятность, что у любого другого исхода, но впечатляет. Самые плохие из существующих на Саойре аллельные варианты для всех генов, завязанных на силу и скорость! Или почти для всех, но девятнадцатая хромосома сплошь была красная, ни желтой полоски, ни зеленой. Я даже не расстроился, я хохотал в голос! Потом напился и выяснил, что с метаболизмом алкоголя мне тоже не повезло. А потом занялся стрельбой из лука и метанием на точность. С неподвижными мишенями нормально получалось.

— Хочешь сказать, что ты кинул «Олимпию»? — спросил Огола.

— Зачем такие слова? — Тед обиженно поднял брови. — Они покупали саойрийскую хромосому, я продал ее. Они спросили о моих спортивных успехах, я сказал им правду — что спортом не занимаюсь. Это как золотая лихорадка: богатый инвестор может положиться на удачу и слухи, если нельзя провести анализы, а бедный продавец может блефовать. Закон о конфиденциальности генетической информации никто не отменял, докопаться до результатов частного обследования в провинциальной инопланетной клинике у них не было шансов. Да я сам бы про него забыл, если б вы не напомнили. — Тед отхлебнул из стакана и задумчиво улыбнулся. — Жаль, мой па тогда не знал, какое это было выгодное вложение. Он год со мной не разговаривал, а если бы не мама, вообще убил бы.

— Ну ты и трепло, доктор. А где гарантия, что ты нам не морочишь голову? Доктор Нееман, что вы скажете?

Тед Вайнайна второй раз за день активировал медико-биологический раздел своего паспорта.

— Тебя дома не будут осуждать? — спросила Анна. В первый раз после скачка они вышли на прогулочную палубу и увидели звезды.

— Дома никто не читает земные новости. Коллеги, специалисты, наверное, узнают. Но коллегам я смогу объяснить, что сделал.

— А почему ты сказал Кингу, что был капитаном команды?

— Что значит «почему сказал»? — картинно возмутился Тед. — Сказал, потому что это правда. Конечно, не в бейсболе и не в регби, они меня не брали даже запасным. У нас есть такая игра — там битой не бьют по мячу, а бросают ее в цель.

— Да ладно!

— Честное слово. Называется «городки». У меня хорошо получалось, даже лучше, чем с луком. Хочешь, научу, когда прилетим? В нее и девушки играют. Правую руку отводишь назад...

— Пусти! Сюда кто-то идет! И кстати, я хотела спросить... как у вас относятся к полукровкам? Ну, то есть к детям саойрианов и землян?

— А... Анна, — Тедди сейчас же отпустил ее и так захлопал глазами, что она рассмеялась.  — Это же теоретический вопрос, да?

— Итак, мы вытянули пустышку. Эксперименты in silico дают нулевой результат. Что скажешь, Пит?

— Джим, мы оба знаем, что это моя вина. Я был за покупку.

— Есть идеи, как компенсировать убытки?

— Ну, для начала — в контракте был пункт о розничной перепродаже небольших объемов генетической информации.

— Хочешь сказать, найдется другой идиот, который это купит?

— Не это. Помнишь, во время обсуждения я говорил о цвете его глаз? Гены пигментов волос, глаз и кожи в квоту укладываются, они тоже в девятнадцатой. Насколько я понял, в земных базах их нет. И это уже верняк, есть фенотипическое подтверждение. Красивый, оригинальный цвет, для шоу-бизнеса то, что нужно. Я свяжусь с Casting Laboratories?

— Вперед.

Эликсир от бессмертия

— Разрешите, я гляну на фото?

— Держите.

Здесь их называли «добровольцами» или «объектами 1564MD  и 0142DX» — что означали аббревиатуры, давно никто не помнил. Имена, Марина и Георгий, вслух произносились редко.

Анисимов взял в руки пластиковые листы. «Объектов» снимали два дня назад, перед медосмотром. Он: широкие круглые плечи, крупная голова, перламутровые очки, кудрявая борода не скрывает неуместную ухмылку, русые волосы с едва заметной сединой, кажется, забраны на затылке в поповский хвостик. Она: веселая вечная студенточка, упрямый подбородок упирается в ворот френча, темные волосы уложены по-модному на прямой пробор, высокие скулы, большой пухлый рот, носик картошкой, а впрочем, если не придираться, даже хорошенькая.

Обычные московские физиономии. Люди как люди, наполовину служащие, наполовину богема, столичный средний класс. Если не принимать во внимание то, что написано в семнадцати толстенных томах дела.

Искать что-либо в этом деле было настоящим мучением. В электронном виде оно не существовало, а чтобы пользоваться ключами и постраничными оглавлениями, требовалась привычка и практика. Но фотографии при желании отобрать было легко. Анисимов однажды, когда работал с делом в одиночестве, позволил себе такое развлечение. Пятьдесят, сто фотографий с номерами и датами у нижнего края. По две в год. Она и он. Пластик сменяла бумага, потом жесткие листы старинного картона с эмульсией. Менялся фасон очков у 0142DX, менялась прическа у 1564MD. Не менялись только лица.

Как следовало из тома первого, Георгий родился в 1967 году, Марина — в 1975-м. На данный момент ей исполнилось 95 лет, ему — 103.

...Эксперимент с их участием был начат в первые годы XXI века. Когда по новостным лентам пролетели сообщения под заголовком «ОТКРЫТ ГЕН БЕССМЕРТИЯ?», ни обозреватели научных разделов, ни их читатели не слишком удивлялись. Сколько раз за последние полвека его, этот ген, открывали, а похоронные бюро работают по-прежнему — ну и газетчики, понятное дело, без работы не сидят, надо же им что-то кушать. Впрочем, сообщения скоро прекратились. В московскую Межинститутскую лабораторию компьютерной биологии зашли серьезные люди, которые внятно объяснили: не надо, господа, никаких интервью, да и публиковаться вам не стоит, и не волнуйтесь, деньги будут...

В истории науки было много мышей-долгожителей — но не бессмертных все-таки. Симпатяга Маусаил из Иллинойсского университета скончался в 2003 году, прожив без малого три мышиных жизни и унеся свою тайну в банку с формалином — никто не сумел выяснить, какой именно ген (или гены) отпугивал от него смерть. Трансгенные мыши, которым пересаживали гены японских карпов, подавали большие надежды, но в конце концов «Нэйчур» с прискорбием сообщил, что бедные зверюшки перемерли от пневмонии. Неудивительно, что публикации доктора биологических наук Михаила Алексеевича Арцельского из отдела генетики метаболизма МЛКБ не привлекли внимания научной общественности.

Российская наука переживала плохие времена, о широкомасштабных лабораторных исследованиях в области генетики долгожительства можно было только мечтать. А можно было перестать мечтать и начать работать in silico, в компьютере. На это раздобыть деньги было реально, а органические мозги, в головах сотрудников, функционировали, как теперь казалось Анисимову, практически бесплатно.

На рубеже тысячелетий, в эпоху проекта «Геном человека», когда казалось, что все тайны уже у наших ног, таких романтиков было немало. Они исходили из того, что гены долголетия в человеческой популяции уже есть, нужно их только найти. Кое-кто не гнушался даже вспоминать о фантастических сроках жизни библейских патриархов и героев древних саг. Дескать, если написано, что Ани конунг, не любивший воевать, прожил шестьдесят и шестьдесят и тридцать лет — нечего искать ошибок переписчика, именно столько они и жили. А потом генный вариант — аллель, отвечающий за долгую жизнь, стал исчезать из популяций, век от века становясь все более редким. Всё по Дарвину: что нам проку с этого гена, если он не защищает от насильственной смерти — от стрелы, топора, чумного яда и голода? Чтобы родить и поставить на ноги потомство, человеку хватит и сорока, а что будет с ним дальше, естественному отбору плевать. Не такое уж большое преимущество, с точки зрения дуры природы, лишние сто-двести лет.

Но коль скоро иным людям до сих пор удается прихватить лишние десятилетия сверх положенных семи — значит, ген не исчез вовсе.

Конечно, долголетие не передается по наследству так же очевидно, как генетические болезни. Но каждый знает, что у кого дед и бабка умерли в преклонных летах, тот, скорее всего, проживет дольше. Всем известно и то, что долголетие как-то связано с энергетическим обменом, с метаболизмом жиров или глюкозы — не зря адепты здорового образа жизни грызут сырые овощи, а те самые долгожители заедают шашлык жирным пирогом и при этом юношески тонки в поясе... Тогда уже существовали базы данных по разнообразию человеческих геномов, но разбираться в накопленных сокровищах еще только предстояло. Арцельскому повезло, их схема поиска оказалась удачной.

Тогда же они приступили к лабораторным экспериментам: с единичными генами это можно было себе позволить и в начале века. Естественно, начали не с людей: сделали мышиный вариант гена того же фермента с аналогичной мутацией. Трансгенные мышата появились на свет в 1999 году. Прожили три года, четыре, пять, побили все рекорды. А потом на пороге кабинета Арцельского возникли научные обозреватели в штатском.

...Анисимова тогда еще не было на свете. Арцельского он видел только в фильмах и на фотографиях, и никаких мемуаров тот, понятное дело, не оставил. Но исторический диалог профессор Анисимов после многолетней работы в секретном проекте представлял себе хорошо. Сначала пугнули намеками на аналогичные опыты с людьми (генноинженерные манипуляции с человеческими эмбрионами тогда уже были под запретом). Потом указали на другую возможность: не встраивать ген в хромосому, а ввести добровольцу вектор — колечко ДНК с нужным геном, своего рода безоболочечный вирус, который распространится по всем тканям, обратимо выключит собственные копии гена человека и заставит клетки пользоваться «бессмертным» вариантом. Эффект тот же, но все обратимо, ненаследуемо (потому что в половые клетки вектор не проникает) и, следовательно, вполне законно.

Он часто жалел Арцельского. Не только потому, что тот умер при странных обстоятельствах, не дожив и до пятидесяти — что называется, ирония судьбы. Можно себе представить: приготовился человек насладиться заслуженным триумфом на вершине мировой науки, и нате вам: вместо престижных премий, интервью и пресс-конференций, прогулок с Уотсоном и Криком — бесславная работа на благо государства... Думал ли он только о новом знании, гордился ли собой, терзался ли страхом и муками совести? Анисимов не знал этого, даже пробыв десять лет на его месте.

Но Арцельского ему было жаль даже сильнее, чем добровольцев.

Поезд надземки затормозил у перрона, Георгий коснулся картой турникета. Вспыхнула зеленая стрелка. Что было до универсальных карт? Специальные проездные карты, а до них — билеты с магнитными полосками. А еще раньше — кусочки мятой бумаги, которые надо было дырявить специальными такими штуками. А до того, в совсем уже смутных детских воспоминаниях, — механические кассы с прозрачным верхом, где на резиновой ленте уезжали в загадочные глубины ящика очень ценные желтые монетки, а сбоку, кажется, была катушка с билетиками...

Полный вагон мчался, что твой самолет на бреющем, вдоль Боровского шоссе. Георгий с удовольствием подставил лицо горячему весеннему солнцу, бьющему в окно. Вообще-то надземка — скорее метро, чем автобус. В метро были пятачки, это все знают, а потом жетончики. Такие зеленые, прозрачные, как леденцы. Или металлические? Или сначала металлические, а потом?.. В общем, два балла по истории материальной культуры. Все забывается, по правде говоря.

Ближе к дверям тихие пререкания перерастали в скандал.

—...Никак успокоиться не может!

— Заткнись, коза! Очки надела, проститутка!

— Что вы с ней разговариваете, сударыня, — больная женщина, неужели не видите.

— Сам больной. Заткнулся, да?!

— Да-а! Не напрашивайся на рифму, ты.

— Ой, развонялся дерьма кусок!

— Кто-нибудь, скажите ей, чтобы помолчала, сил уже нет!

— Ах, подумаешь, сил у ней нет! Ездий на такси!

— Дура, больше ничего!..

Странное дело, обычно Георгий не сознавал, что чем-то отличается от прочих горожан. Ну, или почти не сознавал, как помнит и не помнит о своей болезни сердечник или диабетик. Но едва люди рядом с ним начинали выяснять отношения, он как-то сразу вспоминал, что мог видеть любого из них в ползунках и ходунках. То же говорила о себе и Маришка. Когда окружающие ругались — без разницы, интеллигентно или как сейчас, — моментально пропадала способность воспринимать их всерьез.

Пришло это не сразу, где-то на седьмом-восьмом десятке. Он не мог заразиться склокой, ощутить что-либо кроме умиления и жалости. Большая ссора в младшей группе детского садика: «А ты дурак! — А ты какашка! — А ты это же слово сто миллионов раз! — Обзывайся целый год, все равно ты бегемот! — Кто первый перестанет, тот умный, я первый перестал, ха-ха!» Психологи ему объясняли, что ощущение это ложное и ему не следует поддаваться. И то правда: кое-кто из тех, кто годился ему в дети и внуки, давным-давно сменил пластмассовый пистолетик на настоящее оружие. Да и эта свара могла закончиться нехорошо: кто-то уже искал таблетки в карманах по правде, а не по игре, кто-то сделал угрожающий жест.

Георгий пробрался вперед, поближе к эпицентру военных действий — тетке в идиотски-розовом пальто. Тетка явно пошла вразнос: отвечала истерическим полуматерком на любую реплику, даже про погоду. Плоское рыхлое лицо, отвисшие губы, светлые волосы собраны в жалкий хвостик — эх, бедолага. Кто бы сказал этому невоспитанному обиженному ребенку: «Лизочка или Машенька, ну-ка перестань, как не стыдно, все на тебя смотрят и удивляются» — но этот шанс был упущен лет сорок назад.

— Простите, пожалуйста, — Георгий спокойно встретил ее злобный взгляд, — если я сейчас выйду, я на АЗС попаду?

— АЗС через одну.

— Спасибо. А то я первый раз на надземке, думал, может быть, автобусом быстрее.

— Да вы что, автобусом дольше. Надземка быстрее ходит. — Женщина мгновенно перестала кипеть. Ей было приятно «поговорить в кои-то веки с нормальным» — и еще почему-то немного стыдно. — Только народ вообще нервный.

— А вы не берите близко к сердцу, — сказал Георгий и улыбнулся. — А потом он прямо идет или поворачивает?

Их отбирали из сотен потенциальных добровольцев. Молодые, но уже не дети. Практически здоровые. Интеллектуально достаточно развитые, чтобы понять задачу и осознать возможные последствия личного плана. Сто-двести лет активной жизни — не одно сплошное счастье, но также приятная перспектива похоронить старых друзей и во имя конспирации не заводить новых, и вдобавок, поскольку эксперимент первый в мире — полная неизвестность насчет того, когда умирать тебе: через сто лет, завтра или вообще никогда... Способные беспрекословно выполнять инструкции. С подходящей биографией. И, наконец, чтобы не отказались, когда им предложат...

Марина и Георгий подошли в самый раз. Тогдашняя, самая первая команда психологов нарадоваться не могла: она сангвиник, он флегматик, люди вполне здравомыслящие и с высшими образованиями; она — сирота с детства, родители погибли в автокатастрофе, опекуны немолоды и не проживут столько, чтобы заметить результаты эксперимента (так впоследствии и вышло); он выходец из южного, ныне заграничного города, в Москве ни родственников, ни друзей, с первой женой отношения радикально разорваны по ее инициативе; близких приятелей у супружеской пары нет. И привязаны друг к дружке настолько, что отрешенность от всех других связей совершенно естественна. Не показное, а самое что ни на есть правдивое «мне никто не нужен, кроме тебя» — ни друзья, ни даже дети. Сто лет ищи, лучше не найдешь.

Менять привычный образ жизни их никто не заставлял. Государственная тайна — дело святое, но обрекать добровольцев на пожизненное заключение значило бы сильно обесценить эксперимент, да и термин «пожизненное» в данном случае казался несколько расплывчатым. Можно было бы, конечно, завербовать какого-нибудь лесничего с таежного кордона, но ведь и у лесничего есть пара дюжин знакомых, и уж они-то — люди весьма наблюдательные, в отличие от большинства горожан. Прав патер Браун: камень прячут среди камней, лист — в лесу, а человека — между людей, в большом городе.

Естественно, полностью исключить утечку информации невозможно. Ну а когда это было возможно?! В потоке информации, ежесуточно изливающемся на головы горожан, маленькая утечка правды растворяется, как ложка спирта в бочке воды. Возьмите свежую бульварную газету: ну, добавят в нее еще один заголовок, «Бессмертные под колпаком у ФСБ», что изменится? Легендой больше, легендой меньше...

0142DX и 1564MD вели себя разумно на протяжении всех шестидесяти пяти лет. Безропотно выполняли все указания кураторов: не затягивать новые дружбы (а пару раз, в 2013-м и 2022-м — немедленно и любым способом оборвать новое знакомство), не менее чем раз в двадцать лет привыкать к новым фамилиям, не реже чем раз в десятилетие переезжать и менять места работы. В общем, не так велико отличие от тех условий, которые жизнь ставит обыкновенным москвичам! А этим двоим действительно было по большому счету все равно — лишь бы оставаться в этом городе и быть вместе. Места работы и учебы они меняли даже чаще, чем было необходимо. (Весной 2070 года Марина работала в Гуманитарном университете на кафедре истории сетевой литературы, а Георгий — политическим обозревателем в известном еженедельнике.) За хорошее поведение им позволяли ездить в походы и турпоездки в пределах Европы.

Охрана, естественно, была. Сменяющиеся телохранители незаметно водили по городу их обоих. В первый год добровольцы на топтунов шипели, но с того вечера, как работник спецслужб отметелил двух хулиганов, решивших войти за Мариной в подъезд, изменили свои взгляды. Какого черта, в самом деле: чтобы величайший эксперимент сорвался из-за какого-нибудь алкаша или грабителя с заточкой!

Правда, в инциденте 13 мая 2054 года, когда религиозный фанатик выстрелил в Марину из антикварного «макарова», телохранители рук так и не приложили. Первым добрался до стрелявшего Георгий. Потом, пока один из охранников вызывал «скорую», другой держал за локти озверевшего бессмертного: тот как-то исхитрился отнять пистолет у борца со злом (впрочем, тоже непрофессионала), рукояткой пистолета причинил ему черепно-мозговую травму, сильно повредил лицевой скелет, плюс переломы ребер от пинков... Никто не ждал такой прыти и такой ярости от тихого книгочея. Марине пуля попала в плечо, оправилась она быстро. А вот нападавшего удалось допросить нескоро. Утечка информации была локализована и прекращена, и больше ничего подобного не происходило.

Врачи разрешали Георгию три сигареты в месяц. Шутили, что в его паспортном возрасте и этого много. Георгий не спорил: взялся быть подопытным кроликом — не говори, что не дюж. А три сигареты старался приурочить к регулярным визитам во двор своего старого дома.

Сегодня в ожидании он выкурил две. Солнышко пригревало, кодовый замок подъезда то и дело пел, но выходили другие люди. Наконец появилась она и начала спускаться с высокого крыльца.

Вот по этим самым ступенькам когда-то она сходила — точно так же напряженно глядя перед собой, ступая все время с правой ноги. А он стоял внизу, щурясь от такого же яркого солнца и дожидаясь, когда это самостоятельное существо завершит спуск и можно будет ухватить его под мышки и поднять высоко-высоко.

«И запомни раз и навсегда, что меня и Наташки больше нет в твоей жизни», — как сказала Георгию сто лет назад ныне покойная женщина. Чуть меньше ста, если быть точным, но до начала эксперимента. Его первой супруге были свойственны бескомпромиссность и высокий стиль, и этими словами она его наконец-то достала. «Наташки больше нет» — такими словосочетаниями, по мнению Георгия, нельзя было бросаться ни в каком контексте. Он не оспаривал решение Наташкиной матери, ни тогда, ни потом, не звонил, не писал, не искал встреч, не предлагал денег. Он приезжал смотреть на Наташку с единственной целью: удостовериться, что она в его жизни есть.

Тысячи раз он видел ее из своей засады у противоположного дома: с матерью, потом одну — голенастую школьницу в клешах и наушниках, потом студентку, потом молодую женщину с мужем и ребенком, потом только с ребенком... Эксперимент к тому времени уже начался, но прошло лет сорок, прежде он заметил, сказал сам себе: она стареет, она уже старше меня.

Если бы я не ушел... да, тогда бы не было Маришки, тогда бы вот эта старая женщина похоронила меня, а я был бы возле нее все те годы, когда больше у нее не было никого... Последние дни ему несколько раз снился сон, который он часто видел после развода, засыпая под утро в чужой прокуренной комнате: будто он пошел гулять с Наташкой и потерял ее. Тогда мать одевала ее в новенький желто-черный комбинезончик, который делал Наташку совершенно круглой. Сейчас на ней была старомодная кургузая куртка и юбка до щиколоток. Почему все старухи носят один фасон обуви — уродливый? Где они берут эти бесформенные черные сапоги на квадратном грубом каблуке?..

Георгий стряхнул пепел с колена и понял, что в зубах у него третья сигарета. Вот чему на самом деле он научился за эти десятилетия — видеть, кто скоро умрет.

Иногда Анисимову не хватало собеседников. Чем плохо участвовать в секретных проектах — узок круг специалистов, страшно далеки они от прочего ученого люда, редко удается услышать что-нибудь свеженькое. И на совещании с «начальством», и на семинаре, и как сейчас, в курилке, — одни и те же лица. И все те же цитаты, и все те же спекуляции про гены древних героев, и все те же шуточки про физиологию бессмертных.

— Смотри сюда, — Саркисян протянул ему фото — картинку с камеры телохранителя: Георгий тащил Марину на руках через обширную лужу. Вернее, стоял посреди лужи. Переход был приостановлен в связи с поцелуем.

— А?! Как тебе это?

— Да. Для ста годочков неплохо. Где они столько воды нашли, это же центр?

— Ты будешь смеяться — прорвало хваленый подогрев покрытия на Садовых. Снежные лужи испарились, из труб натекло.

— Скажи, а ты не помнишь, за все это время у него или у нее... было на стороне что-нибудь?

— М-м... На моей памяти — нет.

— Не было! — вмешался Петров из Института Склифосовского, личный Маринин врач аж со времен выстрела, носатый и лопоухий, как злой гном. — Не было, судари мои. Если не верите, просмотрите дело.

— А-днако. Шестьдесят пять лет разделенной страсти...

— Больше. Присчитай восемь лет до эксперимента.

— Ничего себе... Прямо эльфы какие-то.

— А как с этим у питерских... было? Вы не знаете, Василий Борисович?

— Не в курсе, — коротко ответил Петров. Питерская группа бессмертных, погибшая трагически и идиотски в результате обвала жилого дома, была больным местом проекта.

— «Если вы летитте, то надо выш-ще, если вы едетте, то надо медленн-нее»! — сквозь смех простонал Кирилл, неумело имитируя прибалтийский акцент. Незамысловатая прибаутка о литовском полицейском его буквально скосила, хохотал он так, что кофе пролился на блюдечко. — Никогда не слышал! Где ты их берешь?

— Из памяти, — честно ответила Марина, поедая пенку из своей чашки.

Киру было девятнадцать лет, он учился в МГТУ, а вечерами подрабатывал в модном кафе. Марина нарочно приходила сюда без четверти одиннадцать, чтобы Кир мог освободиться и посидеть с ней.

Начальник охраны, вернее, трое разных людей на этой должности, сменявших друг друга, при каждой встрече напоминали: никаких постоянных связей, двадцать лет — максимальная продолжительность контактов с человеком, не подставляйте нас и не подставляйте их, случайное проникновение в вашу тайну опасно для обеих сторон... Но почему бы постоянной посетительнице кафе не здороваться с официантом? Почему бы им иногда не выпивать вместе по чашечке кофе? Это же можно, это же не длительный контакт? Тем более — под присмотром телохранителя, сидящего через столик.

Они подружились, когда выяснили, что давно знакомы виртуально, по игре. Кирилл был злым лидером страны Дралафуддор, Марина — Кайрой, богиней внезапных ударов. Их персонажи неплохо ладили между собой на почве совместных интриг, и эта привязанность почти перерастала в нечто романтическое, на радость прочим игрокам. Так, может быть, эоны назад коротали времечко Одиссей и Афина Паллада.

Ну, и по реалу...

— Кирюшка, ваш стол свободен? — Блондинка в форменном фартуке остановилась у него за плечом.

— Нет, конечно, — сердито ответил Кирилл. — Ты будешь еще что-нибудь?

— Да, принесите, пожалуйста, еще капуччино и хачапури, — мстительно сказала Марина. Блондинка крутнула хвостом и исчезла.

— Ревнует Дашечка. Знаешь, как они тебя называют?

— Как?

— «Твоя уголовница».

Марина рассмеялась.

— Ничего себе! «Твоя» — понятно, а уголовница почему?

— Да вот, сумку ты всегда держишь при себе, никогда не бросишь ни рядом, ни на пол, как будто у тебя там оружие и яды.

— Просто не люблю разбрасывать вещи. — Все так же весело улыбаясь, Марина сделала в памяти зарубку. Когда путешествуешь в будущее со скоростью двадцать четыре часа в сутки, нет проблем усвоить правильный жаргон — с кем поведешься, от того и наберешься, ей и самой уже «балдеть» и «быть удушенным жабой» казались архаизмами, нормальные люди так не говорят. Новинки техники, модную одежду изучаешь вместе со всеми. Малоизвестными анекдотами в эпоху Интернета никого не удивить. Но вот такие мелочи, как эта — крепко вколоченный смутным временем запрет оставлять в людном месте без присмотра сумку с деньгами и документами, хотя давно уже не существует ни денег, ни документов... Неужели это так бросается в глаза? — А еще?

— Когда в зале шумят, ты никогда не смотришь, что случилось, как будто боишься, что тебя за это побьют. Только искоса поглядываешь.

Да, и это точно. Как некогда говорили, «не вяжись не в свое дело, целее будешь». Теперешние куда защищеннее и, как следствие, наглее.

— Бог мой, делать нечего вашим девочкам. Еще что-нибудь?

— Еще, говорят, заказываешь всякую гадость. — Капуччино с хачапури уже материализовались на столике. — Кто же пьет сладкий кофе с соленым пирожком?

— Звучит смешно. И вкусно, — объяснила Марина. Вот что действительно трудно было принять, так это всеобщее помешательство на пользе и здоровье. Вредной еды для них не существовало: мыши Арцельского даже на самой высококалорийной диете чувствовали себя отлично, никаких сбоев метаболизма. — Это все?

— Не все. О тебе тут спрашивал один чел, девчонки до сих пор в себя не пришли.

— Что за чел?

— Смертельный, правда! Старый, весь седой, в кожаной куртке, черной, с железками, как, не знаю, мотоциклисты в цирке. Сказал, что его зовут Влад.

— Редкое имя, — равнодушно протянула она. — Чего хотел?

— Узнать, когда ты здесь бываешь. Я сказал, что по-разному, как получится.

— Правильно. — Марина перегнулась через столик и поглядела официанту в глаза. — Кир, большая просьба к тебе: если еще раз он тебя спросит — ты ничего не знаешь, меня давно не было и когда буду, неизвестно. А еще лучше, если выяснится, что он и ты говорили о разных Маринах.

— Он что, ненормальный? Или правда какой-нибудь злодей?

— Он меня любит, — спокойно пояснила она. — Мы с ним все друг другу сказали, но он считает, что еще не все.

— Ну да. Он же тебя вдвое старше!

— Дело не в этом. — (И даже не в том, что это я его вдвое старше...) — Я люблю своего мужа.

— Это я знаю, — подозрительно мрачно буркнул Кирилл.

Влад влюбился в нее почти тридцать лет назад, в 2041-м, когда выглядел всего чуточку старше. Вот уж кто гораздо больше, чем она и Георгий, был похож на бессмертного героя. Завсегдатай клубов, чьи карточки не купишь за деньги, любитель бороться с превосходящими силами, будь то явления природы, женская красота или государственная машина. Людей оценивает в меру их реальных достоинств, иначе говоря, циник и грубиян. И вдобавок автор весьма неплохих стихов (которые и познакомили его с Мариной, в то время критиком и издателем) — вполне классических по форме и проникнутых такой уязвимостью, что трудно было поверить в его авторство. Он не прожигал свою жизнь, он жег ее расчетливо, как таежную нодью — бревно с углями внутри: без этого жара замерз бы. За что провидение и послало ему бессмертную возлюбленную.

При первой же встрече он обратился к ней с хамским, хозяйским «ты», и это было его первой и последней вольностью. Марине было немного совестно перед ним — как совестно бывает на выставке-продаже тонко расхвалить художнику его картины, а потом повернуться и уйти, так и не достав кошелек. Влад ей нравился, как может нравиться книга или картина, но ничем помочь ему Марина не могла. Мысль о каком-то там «романе» для нее была даже не отвратительной, а дурацкой. Так нормальный ребенок не будет искать себе других, более красивых маму и папу — Марининым мужем был Георгий, и других мужей у нее быть не могло. Возможно, как раз потому, что мама и папа у нее были «другие»? — психологи знают.

Когда пришло время прощаться с Владом, она честно пыталась сделать все по инструкции, но этот лохматый долговязый парень, на голову выше маленькой бессмертной, оказался не тем, кого можно стряхнуть со следа.

В первые десятилетия Марина ужасно боялась встречи со старыми знакомыми — боялась, что седеющие подруги узнают ее и все поймут. Потом поняла: ни за что не узнают. Надо только следовать рекомендациям стилиста, чтобы по внешним признакам всегда принадлежать к новому поколению, и все будет в порядке: старые подруги увидят «девицу, жуть как похожую на Маринку», но и мысли не допустят, что это в самом деле она. Однако Влада не обманули не ухищрения стилистов, ни плановая перемена фамилии и места жительства, ни каменное выражение на ее лице — он знал, хоть ты тресни, что вот эта особа не юный двойник когда-то бывшей возлюбленной, а она сама. Был ли он в самом деле ненормальным или, наоборот, чересчур умным, но он догадался обо всем.

Порядочная женщина не предаст того, кто любит ее. Безумного или умного, Марина не собиралась отдавать его людям в штатском. Дважды она удирала, завидев в толпе широкие плечи и взъерошенную голову. Потом рискнула: заговорила с ним как с незнакомым, понадеявшись, что охранник на это купится и случайного встречного не станут проверять. «Никогда не показывай, что мы знакомы, погибнешь сам и меня погубишь», — сказала она Владу, мило улыбаясь и показывая вперед, будто объясняя дорогу. Кажется, до него дошло. И все же у него хватало наглости изредка искать встреч на нейтральной территории или присылать письма по всем правилам старого доброго хакерского искусства — из ниоткуда от анонима, без приветствия и подписи, только со стихами, чужими или своими:

Этот яр так упоителен и крут,

Что любого завлечет на суицид.

Слушай, тело, не сочти за тяжкий труд —

Пусть душа над этой бездной повисит.

Там, внизу, в неясной схватке плоскостей, —

Камни серые в земном своем поту.

Кто упал, не соберет, небось, костей.

А зачем они в бесплотном-то быту?..

*Стихи Юрия Ряшенцева

Казалось, он не боялся смерти, во всяком случае, не так боялся, как нормальные люди — смотрел на нее как на очередной экстрим. Есть разные способы развлекаться: можно лезть на отвесную стену, можно прыгать с нее с искусственными крыльями. Можно стараться любым способом выжить, можно перетерпеть несколько невыносимых минут или часов, чтобы попасть туда, где не был никто из знакомых. Дело вкуса. Вероятно, он и в своей постели будет умирать с таким же наглым самообладанием, с каким некогда висел на середине Красноярского столба или слушал следователя, который объяснял, во что обойдутся две рифмованные строки, начертанные эпоксидной краской на стене одного особняка...

Сейчас ему было под шестьдесят. Кое-кто из критиков называл его большим поэтом. Марина гадала, следят ли за ним.

— Резюмирую: все результаты до сего дня соответствуют традиции, — физиолог Сакаев улыбнулся и плавным жестом обвел экран. — Старения как такового нет.

Действительно, последнее определение биологического возраста объектов ничего нового не дало. Графики блистали строгим единообразием, ни один параметр не ушел за плато. Длина теломер, группы активных генов, концентрации гормонов, давление, частоты сердечных сокращений до физических нагрузок, во время и после, упругость сосудов, скорость регенерации соединительной ткани, нейронный метаболизм — ничто не портило картины. Тридцатник и тридцатник: она чуть моложе, он чуть старше.

Анисимов, только что уступивший трибуну Сакаеву, оглядывал слушателей. Замминистра здравоохранения почему-то нервничал, томился, будто с перепою. Лицо представителя президента не выражало ничего. Биология и медицина высматривали, к чему бы прицепиться: любимым здешним развлечением был спор о том, стареют ли объекты очень медленно или не стареют вообще. Господа из ФСБ, от генерала до начальника охраны, сидели с широко раскрытыми глазами и активированными чипами: впитывали информацию.

— Разрешите мне. — Человек из аппарата президента, лощеный, молодой — настаивал даже, чтобы его в приватных беседах звали просто Виталием — тронул пальцем свой микрофон. Сразу стало тихо, как будто он не себя включил, а выключил всех остальных. — Я с большим интересом слушал Игоря Антоновича и Руслана Захаровича, и мне хотелось бы сказать несколько слов, для придания, если так можно выразиться, направления дальнейшему обсуждению. Насколько я понял, все говорит о том, что биологический возраст наших добровольцев не увеличивается. В связи с этим у меня вопрос к выступавшим: какова предполагаемая продолжительность жизни?

— Скажем так... — Сакаев замялся. — Мы на сегодня... я на сегодня не вижу никаких факторов, которые могли бы ее ограничивать.

Виталий покачал головой и усмехнулся.

— Как и я, — сказал Анисимов. — Активность ключевых генов стабильна. Единственное, что могу добавить, — мыши трансгенной линии, полученной в лаборатории основателя проекта, живут по двадцать-тридцать лет. В пересчете на человеческие сроки жизни это примерно тысяча лет.

— Поразительно, но вот что я хотел подчеркнуть, — снова заговорил Виталий. — Мы не можем планировать проект на бесконечность или на тысячу лет. Да и вряд ли такое бессмертие является для нас желанной целью: это уже не патриархи, это уже, так сказать, Агасфер... Думаю, все согласятся, что нам следует работать на благо Отечества нынешнего. И хотелось бы услышать, каким должен быть переход к следующей фазе. Иначе говоря, какие есть наработки по скорейшему получению практических результатов. Возможно, настало время переходить к более широким группам добровольцев или же к созданию терапевтических средств на основе примененных генных конструкций... Игорь Антонович, ваше мнение?

— Практическая польза от бессмертия — дело небыстрое, Виталий Петрович, — сказал Анисимов, стараясь, чтобы в голосе не прозвучала насмешка. — Что касается расширения групп добровольцев, об этом я говорил еще десять лет назад, и, думаю, все мои коллеги согласятся, что это было бы крайне желательно...

Федералы начали переглядываться, готовясь к обороне. Расширять группы им не хотелось. (Между прочим, добровольцы при словечке «федералы» как-то морщились. Георгий объяснял, что в начале века этим словом называли не ФСБ, а что-то армейское, но какой именно род войск, Анисимов не уловил.) Замминистра потихоньку вздохнул и принялся промакивать платком лоб и лысину. Неужели у главных начальников всея медицины тоже бывает похмелье?..

Перед медосмотром объекты 0142DX и 1564MD встречались с членами комиссии. Они стояли рядом, касаясь плечами, будто сопляки-влюбленные, которым мука мученическая отлипнуть друг от дружки хоть секунду. Как всегда, не было в них ничего нечеловеческого, и все-таки... Спокойствие на молодых лицах, словно и не разглядывают их, как обезьян в зоопарке, самые большие начальники. Вместо хотя бы легкого волнения — симпатия и сочувствие, почти не оскорбительное: что это вы так постарели, старые знакомые, как же вас угораздило, вроде во всем подобны нам, а такие хрупкие, так быстро снашиваете тела... Эльфы драные, подумал Анисимов. Ему было и жутковато, и смешно, и чуть-чуть обидно. Как и всем присутствующим, наверное.

— Рад вас видеть вновь, — с официальной улыбкой произнес Виталий. — Ну что же, Марина, Георгий, какие-нибудь пожелания, сообщения?

— Есть сообщение, — сказал Георгий, и все сразу подобрались и навострили уши. — Мы решили завести ребенка.

— Ага, ага, — прервал молчание Петров, как никогда похожий на злого колдуна. — Я правильно понял, что нас ставят перед фактом?

— Да, — сказала Марина.

— Ну, поздравляю вас, наконец-то надумали! Ста лет не прошло!

Кто-то из медиков засмеялся, сразу же пошли деловые перешептывания. Профессиональный рефлекс: при виде беременной женщины одобрительно кивать. На лицах федералов, наоборот, появилось выражение озабоченности.

Совещание окончилось быстро, в связи с новыми обстоятельствами всем специалистам сразу потребовалось время на размышление. Анисимов собирался уйти, когда Виталий попросил его задержаться.

За овальным столом в соседней комнате уже сидели полковних ФСБ и замминистра, Николай Сергеевич, как вспомнил Анисимов, — по-прежнему с таким видом, будто проглотил живую жабу.

— Введите Игоря Антоновича в курс дела, — сказал полковник, и Анисимов понял, что все хреново — так плохо, как только может быть, или еще хуже.

— Мне вчера принесли данные по генетической паспортизации, — суконным голосом сообщил замминистра. — Ежегодные данные. Восемьдесят процентов москвичей...

— Николай Сергеевич, если можно, к делу.

— Ваш вектор, — сказал замминистра, не глядя на Анисимова. — Обнаружен у контингента. Пятьдесят два случая. Что вы по этому поводу скажете?

— Этого не может быть, — быстро сказал Анисимов, чувствуя, как тело становится отвратительно легким и теряет устойчивость, — потому что этого не может быть никогда. Терапевтические конструкции не вирулентны.

Полковник хмыкнул. Виталий безмолвствовал.

— Я прошу генетические материалы передать моей службе, — произнес Анисимов как мог твердо. — Чем скорее мы разберемся, тем лучше.

Виталий кивнул.

— А данные на зараженных — нам, — добавил полковник.

Компьютерный поиск, как уже говорилось, эффективнее эксперимента. Пока ученые вкалывали, выяснилось, что почти половина носителей вируса бессмертия оказались тем или иным образом связана с добровольцами.

— ...А этот кто? Ищенко Кирилл, девятнадцать лет?

— Студент, подрабатывает официантом в «Максе». Наши наблюдатели отфиксировали: она с ним в приятельских отношениях. Кофе вместе пили.

— Часто?

— Ну, не то чтобы... Да, пожалуй, часто. Всегда одна, без мужа.

— Стойте, а чьи это контакты?

— В смысле — чьи? Добровольцев.

— Они что у вас — сиамские близнецы?!

— Понял. Минуту... Слушайте, точно! Смотрите сюда: все это ее знакомые. Ни одного, кто бы общался с ним, но не с ней.

— Думаете, из-за... беременности?

— Научники скажут. Им же теперь грехи замаливать.

— Это мы узнали раньше вас, — равнодушно сказал полковник. — Мы проанализировали списки пострадавших. Источник инфекции — 1564MD. Передается, очевидно, через прикосновение.

— Ладно, сейчас расскажу, чего еще не знаете, — парировал Анисимов. Трепетать он перестал вчера. — В организме 1564MD вектор продолжает копироваться, но gld43 не экспрессируется, соответственно, альтернативный хозяйский ген уже не нокаутирован.

Переводить не требовалось: все давно научились понимать эту тарабарщину.

— Хотите сказать, она больше не...

— Используя неофициально принятую в проекте терминологию, Марина больше не бессмертна, — проговорил Анисимов. — Физиологи утверждают, что нет оснований предполагать быстрое старение. Ожидаемая продолжительность жизни — обычная для здоровой тридцатилетней женщины.

— Так что случилось-то? Это все потому, что она забеременела?

— Мои сотрудники над этим работают. Но с вероятностью 90% могу ответить «да». То есть и появление вирулентных частиц, и репрессия гена — следствия беременности. Кстати, с эволюционной точки зрения это понятно. Или вечная жизнь для всех — или размножение. Вместе это не получается, корму не хватит. Вы обращали внимание, что в литературных памятниках мужчин-долгожителей вообще больше, чем женщин?

— Больше?! Но ведь ненамного?

Анисимов покачал головой. Дикий, в сущности, образ: вечно молодой, бессмертный вождь племени, царь, князь, и его женщины — стареющие, сменяющие друг друга, рожающие сына за сыном... А ведь так, очевидно, и было. Жаль Георгия, когда он узнает.

— Ну хватит, — с неожиданной резкостью сказал Виталий. — Вы им сказали?

— Пока нет.

— Скажите.

— Надо ли?

— Скажите! — рявкнул замминистра. — Хватило наглости не советоваться с врачами, пусть теперь поплачет! Нам теперь эпидемию объявлять!

— О чем сказать? — подал голос Петров. Держался старикашка молодцом, Анисимов даже позавидовал. — Об эпидемии, как вы изволили выразиться, бессмертия — или о том, что она теперь смертна?

— О том и о другом, — ответил Виталий и поднялся с места.

Весна была здесь. Снег еще не стаял, и даже подсыпало новенького, но деревья приняли более вольные позы, избавясь от зимнего окоченения. Небо и ветер были такими, будто за ближайшим горизонтом шевелится северное море — Белое или Балтийское. И почему-то это вызывало блаженную тоску, как если бы поехать к морю было делом абсолютно невозможным.

Марина вышла в переулок — Георгий обещал позвонить ей, когда закончит разговор. Ее никто не остановил, очевидно, приказа пока не поступало.

Им клялись, что их разговоры и почта не отслеживаются. Марине не очень в это верила, но выбора не оставалось. Если с ней поступят, как положено поступать с носителем вируса, Влад, не найдя ее нигде, устроит такое... Она не очень представляла себе, что именно. Но, судя по тому, что он вытворял в «веселые сороковые», когда действительность расходилась с его планами, — способен он был почти на все. Правда, теперь он был немолод, зато его знала вся Москва, и для достижения того же эффекта можно было говорить гораздо тише. В общем, неплохие предпосылки для скоропостижной кончины известного поэта. Марина помнила адрес Влада наизусть, но воспользовалась им впервые — вызвала его коротким письмом в магазин на людной улице, в которую впадал переулок.

Но столкнулась с ним прямо тут, в трех шагах от сверхсекретной штаб-квартиры! Она даже отшатнулась, прижав ладони к лицу.

Пожилой безумец галантно поклонился, просиял зубами-имплантатами — в переднем резце, по какой-то варварской моде, сверкал инкрустированный сапфир. Проклятущее ископаемое в дурацкой своей куртке! Марине захотелось смеяться и плакать: в последние дни ей часто хотелось плакать. Но Петров ей только что велел «носить себя как хрустальную вазу, ни о чем не думать и ни в каком случае не психовать».

— Ты с ума сошел, — тихо сказала она. — Я тебе где написала быть?

— Давно сошел, — согласился Влад. Вид у него был совершенно счастливый. —Что случилось?

— Я могу... на время исчезнуть. Нет, ничего страшного... — Можно было бы сказать, что это связано с беременностью. Но почему-то она не могла. — Это вроде карантина. Я просто хотела сказать, чтобы ты не пугался, если я не буду появляться.

— Карантин? — Темные глаза смотрели ей прямо в лицо, и у Марины возникло странное ощущение, будто бы она слишком молода для того, чтобы врать взрослому человеку. — А что, это мысль. Я слишком долго ждал, — и он взял ее за запястье, низко наклонясь, поднес к губам тоненькую руку и медленно поцеловал тыльную сторону кисти, ладонь, пальцы.

От этой наглости Марина сперва оторопела, потом, тихо ахнув, вырвала руку:

— Нет, ты точно больной! Я же... Ты же теперь...

— Именно так. Если это карантин, мы будем там вместе.

И, проигнорировав ее возмущенное: «Не надейся!», он снова вежливо наклонил голову, помахал «топтуну», стоявшему на другой стороне переулка, и скрылся в арке.

— Вы все продумали? — спросил Анисимов.

— Да, Игорь Антонович, — ответил Георгий. — Мы оба, я и Маришка.

— Вы хотите получить инъекцию с геном ингибитора?

— Да. И если это возможно, прямо сейчас.

Анисимов поглядел на бородатого парня в кресле напротив. Истерикой тут не пахло. Иногда, честно говоря, это их улыбчивое спокойствие даже доставало. Было в нем что-то от религиозной секты, помешанной на медитации и сыроядении до потери пульса. Хотя, судя по отчетам телохранителей, более мирских ребят, чем эти двое, трудно представить.

— Это достаточно сложно. Видите ли, ситуация пока не взята под контроль.

— Нам обещали, что прекратить эксперимент можно будет когда угодно, по нашему желанию, — напомнил Георгий.

— Знаете, Георгий, когда вам это обещали, никому в страшном сне не снилось, что вирус может быть вирулентным, — веско сказал Анисимов. — Кто знает, может, если вам сейчас выключить ген, вы тоже станете разносчиком инфекции?.. Поймите правильно, это не отказ, это отсрочка. Пара дней вас не спасет и не погубит. Давайте пока сделаем все анализы, какие нужно. Я ребятам уже сказал, они работают.

— Хорошо. Но в любом случае я хочу быть с ней.

— А Марина как отнеслась к вашему решению? — брякнул Анисимов.

— С пониманием. — Георгий улыбнулся. — Не отговаривала.

— Не хотите расставаться?

— Не хотим.

— И не страшно? Ни ей, ни вам?

— А должно быть страшно? Мы ведь и раньше не знали своего срока. А теперь знаем: как у всех.

— Ну, раньше-то было, с высокой долей вероятности — больше, чем у всех.

— Не такая уж это радость, Игорь Антонович. Я уже однажды пережил свою дочь.

— Да, пожалуй. Есть вещи похуже, чем смерть.

— Я бы не так сказал. Есть вещи получше, чем бессмертие.

— Не знаю, я человек простой, мне трудно это понять. Значит, бывает так, чтобы жизнь надоела?

— Да нет, не надоела... Это как... Вы никогда сочинительством не баловались?

— Сочинять не доводилось. Статьи, заявки на грант — было дело. Монография вот скоро выйдет...

— Когда вы заканчивали экспериментальную часть и переходили к заключению, вы жалели, что экспериментальная часть уже написана? Хотели еще ее продолжать?

— Хотел. Когда данных было маловато.

— А когда достаточно, тогда как?

— Тогда радость: наконец-то отвязался.

— Ну вот, — удовлетворенно сказал Георгий. — Умирать не страшно, страшно не дожить.

— Извините. Мой жизненный опыт говорит, что и восьмидесятилетнему бывает страшно.

— Так я говорю о полной продолжительности. Какой она была прежде, до потери гена. Вы же сами писали, что в древние времена нормой могло быть двести...

— Мало ли что я писал, — буркнул Анисимов. — Болтать не мешки кидать... Что у тебя, Маша?

Девочка, войдя в кабинет, молча подсунула ему экранчик-блокнот с несколькими словами. Анисимов прочитал и снова взглянул на собеседника.

— Ну и что вы мне голову морочите? — сказал сварливым тоном участковой врачихи. — У вас, молодой человек, ген заблокирован, как и у супруги вашей. А два дня назад был активен. Как вы это сделали? Поделитесь секретом!

Просиявший Георгий развел руками.

Потом Анисимов сидел в одиночестве, прихлебывал холодный чай. Сотрудники к нему не совались.

Последнюю попытку прочитать Ветхий Завет он предпринимал лет пятьдесят назад (потом только выверял цитаты, когда они бывали нужны). Повысить свой культурный уровень полным прочтением памятника литературы ему не удалось и в студенчестве, но это место он хорошо знал. Помнил, как его, второкурсника биофака, смешили и несусветные сроки жизни патриархов, и не менее дурацкий рефрен в конце каждой «краткой биографии»: «И он умер». А что еще, скажите на милость, было делать землянину, родившемуся тысячи лет назад?! Что за глупая манера констатировать очевидное?

Как будто это было дело их личного выбора — умереть, не умереть.

— Поясните, пожалуйста, — сказал Виталий. — Вы действительно думаете, что это может зависеть от желания носителя гена?

— Желание желанию рознь, — ответил Анисимов. Они снова собрались «малым составом», вчетвером. — Понятие о психогенном феноптозе существовало еще сто лет назад. Если человек не хочет жить — действительно не хочет, а не так, девушек пугает — в организме включается программа смерти. Инфаркт, инсульт. Причем не только у человека: психогенный феноптоз описан у обезьян, у собак... А вот у мышей — нет. Но у мышей и не найден аналог gld43: наша трансгенная линия — это монстры. Поэтому и прожили агасферовы жизни.

— Но здесь же другой случай! Не инфаркт, не инсульт...

— Здесь ген gld43, которого с древних времен и до самых недавних пор в человеческой популяции не было. При нем все может быть иначе.

— Как же именно?

— Пока не могу сказать наверняка, но кое-что, исходя из общих соображений... Скорее всего, в начале беременности ген инактивируется сразу, однако вектор продолжает копироваться. При этом образуются вирусные частицы — носительница может заражать других людей вирусом бессмертия, разрешу себе эту вольную формулировку. Но копирование вектора идет все медленней, концентрация его падает и постепенно должна сойти на нет — процесс имеет характер необратимости. Кстати, насчет необратимости — это касается и мужчины. Что до людей, случайно получивших ген бессмертия, эпидемия будет распространяться и дальше, если среди них есть или появится хотя бы одна дама в положении. Но контагиозность не столь велика, чтобы быстро заразить всю популяцию. Возникнет расслоение.

— То есть?

— Лет через двадцать у нас будут две субпопуляции: смертных и бессмертных. Рискну предположить, что гармонии между этими группами не будет: человеку свойственно завидовать. Что произойдет дальше — надо считать на компьютере, тут все зависит от баланса между скоростью распространения инфекции и естественной убылью бессмертных.

— Стойте, почему убыль? Если смертность сойдет на нет...

— Смертность на нет не сойдет — помимо всего прочего, их же будут убивать смертные. А рожать бессмертные будут редко: многие ли женщины захотят иметь ребенка? Столько лет им внушали, что мать имеет полное право выглядеть ровесницей собственным детям, достаточно прикупить лечебной косметики и абонемент в бассейн, и вдруг выясняется, что бездетность — это вечная молодость, а беременность — гарантированное старение? А как в такой ситуации может выглядеть принуждение со стороны партнера? Поймите вы, наши ребята — нетипичные образцы. Надо быть Мариной, чтобы рискнуть завести ребенка, не боясь ни полной неизвестности, ни нас, ни вас, — он поклонился полковнику и Виталию. — Надо быть Георгием, чтобы самому пойти за ней. Многие ли московские обыватели готовы это повторить? Может быть, за двести лет жизнь и научила бы их совершенству, да только будут ли у нас эти двести лет? Добавлю еще, что жрать, пить и, возможно, колоться бессмертный может практически безнаказанно, без вредных последствий для его драгоценного здоровья. Оптимизация обменных процессов...

— Ну, хорош! — наконец-то взорвался полковник. — Вы, уважаемый, нас-то со счетов не сбрасывайте. Мы здесь для того и сидим, чтобы пресечь все это в корне. Пятьдесят человек — не цифра, ну, пусть даже сто. Проведем поголовное обследование, изолируем их, создадим приемлемые условия...

— Лет на тысячу вперед, — иронически сказал замминистра.

— А это не ваша забота!

— Игорь Антонович, вы закончили? — тихим голосом сказал Виталий.

— Еще нет. Боюсь, меня неверно поняли. Я отвечал на поставленный вопрос: что будет, если ген gld43 появится в популяции. Я пока не касался альтернативы. Существует ген ингибитора, об этом позаботился еще Арцельский. Безопасность манипуляций с генами тогда была больной темой, люди огурца в рот не брали, не убедившись, что он генетически девствен...

— Погодите с огурцами. То есть это что — вакцина?

— Вот именно, вы очень точно выразились. Вакцина от бессмертия. Продукт этого гена препятствует копированию гена gld43 и в конце концов приводит к его исчезновению из организма. Человек избавляется от бессмертия раз и навсегда, отсутствие рецидивов гарантировано.

— Фу ты, елкин корень, так с этого и начинали бы! — шумно вздохнул полковник. — Вакцинацию организовать — это пара пустяков. Николай Сергеевич, ваше мнение?

— Согласен, — сказал замминистра. — Проведем как противогриппозную или что-нибудь наподобие...

— Я могу сказать только одно, — снова заговорил Виталий. — Жизнь распорядилась за нас. Но мне не кажется, что с вакцинацией надо так уж спешить. Как я понимаю, действие гена, который был объектом нашей с вами работы, начинает казаться неестественным не так быстро. Лет пять люфта, во всяком случае, у нас есть. С другой стороны, статистически значимое увеличение продолжительности жизни, пускай даже только в Москве, — это то, ради чего стоит работать. Именно на это сориентирована наша последняя программа. Я доложу о наших с вами результатах...

— Да откуда оно возьмется, статистически значимое, — несколько десятков против миллиардов?

— Согласен с вами. Тогда, возможно, стоит подумать о вакцинации в два этапа? Сперва один ген, а через несколько лет — другой... Игорь Антонович, вам нехорошо? Попейте воды.

— Лучше коньячку, — нагло заявил ученый. Его душил смех. Государственная программа снабжения населения живой и мертвой водой — нет, черт подери, зря я жалел Арцельского, ему еще повезло, что он не дожил до этого дня!

— Сейчас распорядимся! — весело ответил представитель президента. — Сегодня вы именинник, Игорь Антонович, и я попрошу вас не принимать близко к сердцу, если кто-то из присутствующих погорячился, сказал лишнее. Все в конечном итоге обернется к лучшему, я уверен!

— Владислав, за вас, — сказал Георгий. Влад кивнул и поднял бокал, в котором тут же преломился ослепительный солнечный луч. Марина пила сок, мужчины — белое грузинское вино. — Слушайте, Игорь Антонович сильно удивился, когда вы пришли к нему сдаваться?

— Порядком. Он, оказывается, читал мои стишки. — Влад больше не ухмылялся, но и печален не был. — Замечательный дядька. Кажется, я его уговорил.

— Он будет настаивать, чтобы вас включили в эксперимент?

— Ага. Как он деликатно выразился, «в возрастном добровольце этот их ген заслуживает особого изучения».

— Может, ты теперь помолодеешь, — кокетливо сказала Марина. Муж показал ей кулак. (Что он выставляется перед ней, этот сопляк... этот реликт... Верх идиотизма, но Георгий, кажется, в самом деле ревновал!)

— Если я помолодею, мне снова будет больно смотреть на тебя, — в тон ей ответил Влад. — Не хочу. А вот прожить еще двадцать лет — это было бы здорово. Не страшно умереть, страшно не успеть, тут вы правы, а я должен успеть еще кое-что. За это потом тоже выпьем.

Завтра и послезавтра

Ключ от дома

— Постарайтесь расслабиться, ни о чем не думать. Затем сосредоточьтесь и расскажите о том, что придет вам в голову. Все просто, правда?

— Все просто, — доброволец улыбнулся. Микрофон доносил его ровное дыхание. В боксе он был один, Ким сидел за перегородкой, в аппаратной. Обычная практика нейрофизиологического эксперимента. Иначе вместо искомого нового кандела запросто получишь что-нибудь вроде: «А ученый-то, что ли, кореец?» или: «Чем он там шуршит?»

Корейцем был не он, а его прадед. Вообще-то Кима звали Александром, но коллеги вспоминали об этом редко. При такой короткой фамилии зачем человеку имя?

— Готовы?

— Да.

— Начали.

Три. Два. Один. Есть! Один. Два. Пульс растет...

— Ветер. И бубен. — Донор откашлялся.

— Подробнее, пожалуйста.

— Ну... Пасмурный день. Небо серое, темное, как бы дождь вот-вот пойдет. Ветер дует, и бубенчики.

— Ветер холодный?

— Н-нет. Не знаю. Воет, гудит. И эта... кожа на бубне тоже гудит.

— Как выглядит бубен?

— Круглый, звякает чем-то. Вы говорили — ассоциации отсекать.

— Да, конечно. А что насчет эмоций? Вам приятен, неприятен этот образ? Что-то пугающее или, наоборот, радостное?

Человек в боксе задумался.

— Да вы знаете, и то, и то. Вроде я жду чего-то. Мне так кажется.

— Вы можете сказать, с чем связано воспоминание?

— Нет. Бубен какой-то... Не знаю. Может, из фильма. Я эти бубны в реале вообще не видел никогда, не увлекаюсь всеми этими вещами.

— Очень хорошо, спасибо. Эксперимент завершен, сейчас подойдет ассистент и вам поможет.

В прошлом веке было модно называть нейроны человеческого мозга «ячейками памяти», по аналогии с памятью компьютерной. Этот миф продержался долго. Лишь к концу века стало ясно, что дело не в одних нейронах, а в связях между ними.

Информация — образ, слово, запах, звук — отражается в мозгу как сигнал, переданный по цепочке нейронов. Новая информация — новая цепочка. Это все знали. А на рубеже тысячелетий Нобелевскую премию по физиологии и медицине получил худой старик в допотопных огромных очках, австриец по происхождению, чьи родители некогда бежали от нацистов в Америку. Он показал, что память из кратковременной превращается в долговременную, когда связи между нейронами изменяют структуру. В одной отдельно взятой цепочке раз и навсегда снижается сопротивление, сигнал легко пробегает от первого нейрона к последующим — как выражаются литераторы, вспыхивает воспоминание.

Серая сеть нейронов — всего лишь канва для вышивки. Или, если кому больше нравятся технические аналогии, печатная плата, на которой чертят блестящие дорожки впечатление, опыт и память. Сотни, тысячи клеток, соединенных повышенной проводимостью, — буква «А», или пение зяблика, или чье-то лицо. В экспериментах даже получалось избирательно включать и выключать воспоминания у трансгенных животных. Но только не у людей. На людях генетические эксперименты ставить нельзя, что вы!

О расшифровке человеческой памяти, об установлении соответствия между образом и цепочкой нейронов мечтали давно. Нанотехнологии сделали это возможным. Псевдоциты, клетки-роботы, можно ввести непосредственно под паутинную оболочку, инъекцией в висок или затылок. Дальше они разберутся сами: выделят одну цепочку среди миллионов, включат ее, вызвав экспериментальное воспоминание. А если будет надо, то и проложат новую цепочку, понизив сопротивление в нужных местах.

Мысли на расстоянии, оказалось, передаются микрохирургическим путем. Если известна конфигурация одной цепочки в мозгу индивида, почему бы не создать аналогичную последовательность в мозгу другого? Подарить ему чужое воспоминание — и тут же спросить: «О чем вам думается, уважаемый?».

Международный проект HBC («Human Brain Code») работал восемь лет, с 2035-го, и до завершения было далеко. Опыт всех предыдущих восхитительных головоломок человечества, от Шампольона с его Розеттским камнем до расшифровки генетического кода — мог пригодиться здесь в очень малой степени.

То, что заданная последовательность нейронов всегда означает нечто определенное, обнадеживало. Такую цепочку стали называть «кандел», по имени нобелевского лауреата — термин «энграмма», популярный до старта проекта, в итоге не прижился. Созвучие с единицей силы света никого не смущало, многим даже нравилось, а студенты в кофейнях распевали песенки о «мозге силой в три свечи».

Но проблема в том, что всякая мысль порождает лавину других, иначе она не может существовать. Чтобы воспринять вновь увиденное, его надо сравнить с тем, что видел раньше, подобрать название и объяснение. Чтобы вспомнить, нужны ассоциации. В этом узелковом письме есть отдельные слова и в то же время нет отдельных слов, и, следовательно, значение кандела можно установить только статистически.

Считываешь цепочку у донора, воспроизводишь ее у реципиентов. И если одному вспомнятся корабельные снасти, другому — санки в детстве и как бечевка врезалась в ладонь, а третья расскажет о плетеных кашпо, можно с некоторой вероятностью предположить, что данный кандел — веревка, вервие простое... Работа, как любил повторять начальник Кима, дураков любит. Иногда на одно «слово» требовались сотни добровольцев, прививающих себе кусочки чужой памяти.

Операция, испытанная на животных и в клинике, считалась практически безопасной — псевдоциты, сделав свое дело, распадались на жирные кислоты, которые уходили с кровотоком. Другое дело, что малоприятно может быть подцепить чужое воспоминание, мало ли гадостей в голове у честного налогоплательщика! Но, во-первых, экспериментаторы старались избегать канделов, очень уж туго завязанных на эмоции, а все доноры были кристальнейшими людьми — без пятен в биографии, без каких-либо особенных несчастий в прошлом, со средним IQ. А во-вторых, пардон, не задаром же! Половина бюджета проекта шла на вознаграждения для волонтеров.

По неписаному правилу, добровольцами побывали все участники проекта, ведущие экспериментальную работу. Ким — тоже. Ребята потом хохотали, рассказывая и показывая, как он вопил с диким восторгом неофита: «Цвето-очек! У меня цветочек!» Память о четырех желтых, шелковистых лепестках и тонком мохнатом стебле (цветочек оказался степным маком) он хранил бережно, пока образ не превратился в воспоминание о воспоминании.

Академик РАМН Виталий Васильевич Захаров рассматривал свою коллекцию. Он знал, что самая разумная запись кандела — численно-буквенная формула, отражающая количество нейронов и их структурно-функциональную принадлежность. Он не приписывал причудливым формам нейронных цепочек никакого таинственного смысла. Сказки о голографической записи информации в мозгу давно канули в прошлое. Просто — канделы были красивы, и Захаров, в отличие от многих, никогда об этом не забывал.

Картинки в его коллекции были всего лишь компьютерными моделями, созданными по сигналам псевдоцитов, — нет микроскопа, который позволял бы рассматривать клетки живого мозга. Но модели соответствовали истинным формам звездчатых и пирамидных клеток, точно представляли их расположение в коре, изгибы аксонов и дендритов.

Огненные вышивки опыта по серой канве мозга. Где тонкие, ажурные, весь каркас на трех ниточках, где густые, сплошными зигзагами. Которая из вас, невестушки, выткет мне ковер всех краше... Этот кандел — как непролазная чаща деревьев, тесно стоящих, сплетенных ветвями. Этот — морской цветок с тоненьким корешком и гигантским раструбом. Этот — полуразрушенный облачный замок. По правде, если что и отражали сии причудливые формы, то анатомию и гистологию мозга: знакомые еще по студенческому атласу очертания зон неокортекса, слои и колонки нейронов...

Вот раннее, самое начало проекта. Ветвистые молнии, бесконечно разнообразные и все-таки чем-то сходные: буквы латинского алфавита. А это развесистое чудо, лихими струнками длинных аксонов соединившее теменные, височные и лобные доли — начертание иероглифа «путь». Когда этот кандел получали добровольцы, не владеющие японским, они просили карандаш и рисовали нечто бессмысленное — кроме единственного чудака с непомерно развитыми ассоциативными зонами, который не слишком красиво, зато правильно вывел иероглифы «карате-до», страшно удивив экспериментаторов и самого себя.

Вот — обобщенный образ человеческого лица: четыре пятна, расположенные по системе «двоеточие-минус-скобка», один из многочисленных зрительных синонимов понятия «человек». Вот несколько вариантов головы Нефертити, излюбленного объекта спецов по психологии восприятия. Только этот образ, эти туманные глаза, детские губы и наклоненная шея, только на него откликается группа, выделенная огненно-желтым, похожая на наконечник копья, жестко связанная с канделами «лицо», «глаза», «губы» — и все же неповторимая. Светлая кружевная кайма вокруг — различия образа у разных людей, особенности мысленного произношения. Не мешающие, впрочем, взаимопониманию при трансплантации образа.

Самый обширный и, черт подери, самый красивый кандел принадлежал художнику. Добровольцы, получившие его, восторгались: «О, Нефертити, очень ясно ее вижу, так и стоит перед глазами». И наоборот, кандел, полученный от левополушарного типа, восторгов не вызывал, хотя и читался: «Нефертити — только, не пойму, перерисованная, что ли...»

Захаров переместил новый файл в каталог, раскрыл. Тоже красиво — кольцевидная лента, увенчанная зубцами, словно корона. Ввел название: «Ветер и бубен». Традиции предписывали именовать неидентифицированные канделы по версии донора. Но в любом случае, чем бы это ни оказалось, — место в коллекции оно заслужило. Если верно то, что сообщил Ким...

«Мария, 25 лет.

Сирень. Кусты сирени, нет, не цветет еще. Листья темные, гладкие. Это мы с подругой стоим у ее дома... Да, я поняла, отсекать. Значит, просто: сирень, листья.

Сергей, 46 лет (опыт проводится повторно, по причине сбоя аппаратуры).

Есть, теперь получилось! Вы мне стихи скачали?! Правильно? Сейчас, минутку... (Скандирует.) Не надо мне — ни света, ни привета. Звезда в окне — и мне довольно света. Прости мне бред — глухих гитар гавайских. На свете нет — зеленых вод бискайских. Зеленых вод — бискайских, где, мерцая — корабль плывет — как бабочка большая... Всё! (Смеется.) Ну вот, не такой уж я тупой...

Илья, 52 года.

Вы знаете, это что-то связанное с религиозным чувством — «не умрете, но будете иметь жизнь вечную». Так? (С оттенком раздражения.) Слушайте, вы уверены, что не зря взялись за эти дела?

Jane, 31 год. (Перевод протокола с английского.)

Как странно. Кирпичный свод, арка, из красных таких кирпичей, понимаете? А под аркой висит колокол, и его раскачивает ветер, он звонит. Невозможно, ведь они тяжелые, ваши колокола, правда? А внизу вода, целое озеро, стены поднимаются из воды. Странно. Будто сон. Это все».

— Да, — сказал Захаров. — Что странно, то странно. А у донора?..

— Ветер и бубен. У американки тоже ветер и колокол, а у него бубенчики. И еще у одного был ветер в лицо. Итого всего три совпадения! Не ветер это!

— Хорошо подумал?

— Долго думал.

— Ах, долго? — протянул шеф. — Долго это еще не хорошо. Про стихи, конечно, выяснил?

— Выяснил, — с готовностью ответил Ким. — Стихи известные, опубликованные. Вторая половина двадцатого века, автор... м-м...

— Бродский?

— Обижаете. Бродского я бы не забыл. Сейчас посмотрю.

— Оставь, не суть. Какие будут соображения?

— Из пятнадцати реципиентов, — четко, как на кафедре, заговорил Ким, — восемь описали зрительные образы, четверо упоминали понятия и вербальные конструкции, двое — звуки, в одном случае, возможно, мелодия, один — запах. Относительно образов в четырех случаях удалось найти привязку к личным воспоминаниям реципиента. Один или, возможно, двое цитировали стихи, один — Библию, еще один — английскую художественную прозу. Эмоции, связанные с экспериментом, оцениваются в основном как положительные, хотя некоторые упоминают и волнение, тревогу. Исключение — тот, кто воспринял цитату о «жизни вечной», но он скорее возмущен действиями экспериментаторов.

— Тоже не радует, но неизбежно. Перекрывания?

— Следовые. Ветер упоминается дважды, не считая донора, еще в трех случаях можно притянуть за уши — если корабль под парусами, так и ветер. Звон — один раз, музыка — три или четыре. Пасмурное освещение — четырежды, зато в трех других — яркое солнце. Шесть раз упоминаются растения... Здесь у меня полная таблица. Но если одним словом — хреново. Сдается мне, это в ста процентах случаев их персональные воспоминания, а не отклики на кандел.

— Еще что скажешь? — у шефа было экзаменаторское настроение.

— Два варианта, — послушно отозвался Ким. — Первый: статистические флуктуации. На сотню добровольцев обычно двадцать дают трудно интерпретируемые результаты, сейчас они вышли первыми... согласен, что чушь. Идея вторая: мы опять нарвались на код. Как с шахматами.

Добровольцам, далеким от шахмат, канделы задач и партий представали в самых причудливых видах. Кто-то начинал припоминать сюжет романа, персонажами которого ему казались фигуры, кто-то воспринимал эмоциональные составляющие позиции — азарт или угрозу, кто-то видел трапеции и треугольники, соответствующие «силовым полям» ферзей и слонов, а в половине случаев ассоциации казались необъяснимыми. Так возникло понятие о «коде»: контексте канделов, вне которого единичный кандел не читается. «Кодами» были языки, японские иероглифы, музыкальная грамота, всевозможные игры, в которые играют люди.

— Лучше, — одобрил Захаров. — С одним «но»: почему сам донор заявил, что образ ему непонятен и незнаком?

— Это не так уж невероятно. Люди забывают все, что угодно.

— А тебе не показалось странным, что код у него имел вид четкого зрительного образа? Что это за код такой, а?

— Почему бы нет? Если сущность понятия забыта донором или неизвестна реципиенту, субьективно он принимает его за что угодно. Как во сне: видишь чемодан и знаешь, что он изображает контрольную по математике. Я считаю, надо набрать побольше статистики, может быть, тогда станет ясно...

— Нет, друг ты мой. Набирать статистику мы погодим. Вернее, подождем другой статистики. Технику безопасности в нашей работе никто не отменял.

Ким молча наклонил голову.С добровольцами, воспринявшими чужой кандел, проект не терял связи: через месяц после опыта они в первый раз отвечали на вопросы анкеты.

Из пятнадцати участников серии «Ветер и бубен» двое оценили свое состояние как стабильное, с некоторыми изменениями к лучшему благодаря полученному гонорару, но никаких серьезных перемен не отмечали. Зато остальные...

Мария («листья сирени») влюбилась и готовится выйти замуж. Илья («иметь жизнь вечную»), во-первых, угодил в милицию за участие в уличной драке, а во вторых, взял отпуск за свой счет и начал писать теоретическую статью для «Успехов математики»; и то, и другое немолодой физик проделал впервые в жизни. Сергей («звезда в окне») работал в респектабельном еженедельном журнале, вдруг ушел оттуда и основал свой проект; ради начального капитала продал собственную квартиру в центре, а обитал теперь на неотапливаемой даче. Джейн («колокол над водой»), американская сотрудница проекта НВС, разорвала контракт и вернулась в свой Сиэтл; причины охарактеризовала как личные, подробности остались невыясненными. Виталий («гудок паровоза») развелся с женой. Андрей («лазурный свет») и Наталья («аккорды фортепиано») жаловались на депрессию, неверие в свои силы. Алексей («солнце на асфальте») начал ходить в церковь; между тем в анкете, заполненной до эксперимента, он игриво назвал себя христианином-заочником. Дмитрий, донор кандела «ветер и бубен», перевелся в Морской институт Дальневосточного отделения РАН, оттуда отправился в экспедицию; на звонки и письма не отвечал.

Было от чего запаниковать. Тринадцать человек из пятнадцати, с донором четырнадцать. Все, по уверениям психологов, вполне благополучны — и у каждого после опыта серьезные перемены в жизни. И у всех разные. Смена работы, дальние переезды, пертурбации на личном фронте, депрессии, обращение к вере — но все это были цветочки по сравнению с главной неприятностью. Ирина (21 год, «запах кофе и осенних листьев») находилась в больнице после попытки самоубийства.

Такого не бывало за всю историю проекта. Шеф постарел лет на десять, шутил машинально и невпопад, целыми днями пропадал то на коврах у разнообразного начальства, от спонсоров и международных руководителей проекта до следователя, намекающего на уголовное дело, то в больнице, где лежала бедняга. Врачи не радовали. Стоило снизить дозу успокоительного, девушка начинала рыдать и жаловаться на бессмысленность жизни. «Студентке промыли мозги!», «Жертва сумасшедшего ученого вскрыла себе вены!» — поддавала жару объективная и независимая пресса. Сумасшедшим ученым, само собой, был академик В.В.Захаров.

Кима все, начиная с шефа, ободряли. Словесно. А молча, при встречах в коридоре или институтском кафе — поглядывали на него, как на тихого, но опасного психа. Точно, люди, какой черный глаз и тяжелую руку надо иметь, чтобы вот так нарваться! Девятый год весь мир работает, ни с кем ничего, и вот на тебе — того гляди, русская часть проекта накроется большим медным тазом... С тем же успехом можно было бы винить группу психологов, подбиравшую добровольцев. Но Кима это не утешало. Он сам себя казнил.

Работа, конечно, не шла. Ким сидел за компом, просматривал все, что удавалось собрать об участниках серии, о кодах, о депрессиях и суицидальных синдромах, о ветре и бубне с точки зрения психологии... Его мучило отвратительное ощущение, что разгадка рядом, что он совсем недавно прочитал ответ на свой вопрос, только не среагировал.

Несколько раз открывал картинку, вынутую из папки с досье. Ирина, 21 год, студентка экономического факультета. Темные блестящие глаза, выпуклый лоб и острые, углом вылепленные надбровные дуги, острый ведьминский носик и мягкая линия щеки, маленький рот и заостренный подбородок. Пожалуй, хорошенькая, но до чего мрачная — даже фотографу не улыбается. На месте психологов ни за что бы ее не взял. Ах, Ирина, Ирина, и зачем тебя повело зарабатывать деньги и способствовать научному прогрессу! Сидела бы сейчас на лекции, конспектировала бы всякую нутоту о причинах экономического кризиса в России конца ХХ века, и мы бы забот не имели...

...Пока то же самое не произошло бы с другим добровольцем. Что бы ни значил проклятущий «ветер и бубен», ясно одно: значение у него есть.

Ким понимал, что задуманное им не только банально, но и глупо. Что эксперимент над экспериментатором не может считаться чистым. Что прививать кандел лицу, которое до мурашек в извилинах думает об этом канделе и, скажем честно, боится его, — прямой риск. Только он не видел другого выхода.

Взлом защиты занял некоторое время. Хакерство противозаконно, но вовлечение посторонних и деление ответственности — в данном случае просто мерзко. Ким переписал управляющие программы на ноутбук, подключил его к сетке. В боксе подготовил аппаратуру, протер дезинфицирующим раствором затылочную ямку. Включил камеры, микрофон. Лег в кресло, зафиксировал голову, ноутбук положил на грудь. Шприц-пистолет, заряженный псевдоцитами, тихо, на пределе слышимости, запел. От влажного холодка на затылке начинался озноб. (Выбрать) последняя серия (выбрать) программа (выбрать) пуск...

он бы засмеялся, будь он зрителем, а не сценой. Он тоже слышал ветер и бубен! Ветер выл долго, насколько хватало воздуху за пухлыми щеками; иссякнув и отдышавшись, заводил заново. Бубен размерял песню звучными ударами. Летящий воздух и человек на земле играли вместе: то, что было пустотой, становилось музыкой

...В папке с досье добровольцев он быстро нашел нужный телефон.

— Сергей? Снова беспокоят из проекта Эйч-Би-Си, Ким — я работал с вами, если помните.

— Помню, конечно, здравствуйте, Ким. Как ваши дела? Я видел в новостях про эту девушку...

Ким почувствовал, что не ошибается. В голосе журналиста не было ни фальшивого соболезнования, ни бодренькой цепкости профессионала. «Как ваши дела?» — так мог бы спросить доктор у больного.

— Я как раз об этом. Вы заинтересованы в эксклюзивной информации?

— Вероятно, да. — Он чуть задержался с ответом: явно не ожидал такого.

— Вы можете заработать эту информацию, — весело сказал Ким. Будто звал соседа потаскать мебель и потом угоститься пивком.

— Что вы имеете в виду?

— Давайте встретимся. Там, у больницы.

Неверно было бы сказать, что заведующий отделением посмотрел на них как на ненормальных. К пациентам он относился бережно и уважительно, насколько позволяли курсы лечения. Вменяемые бездельники, мешающие работать, раздражали его куда больше.

— Вас прислал Захаров?

— Нет, — ответил Ким.

— Тогда не понимаю, о чем я буду с вами говорить.

— О здоровье пациентки, — невозмутимо сказал Ким. — У меня есть основания предполагать, что повторная процедура ей поможет.

— Клин клином? — холодно усмехнулся врач.

— Приблизительно. Сергей — тоже наш доброволец, причем получилось так, что активацию кандела ему проводили дважды. После первой активации он жаловался на депрессию, снижение самооценки. После повторной — пришел в норму, сейчас активно работает. Если хотите, можете с ним побеседовать.

— Я бы разогнал всю вашу контору к чертовой матери.

— Вернемся к этому вопросу через десять лет, — предложил Ким. — Я правильно понял, что положительной динамики в лечении пока нет? (Врач не ответил.) Вы думаете, будет хуже, если мы это сделаем?

— Ну хорошо, — врач ткнул пальцем в монитор. — Как вас... Сергей? Давайте поговорим. Отвечайте только на мои вопросы. А вы пока выйдите, будьте любезны.

Они усадили Ирину на заднее сиденье Сергеева авто. «Глаз не спускаем, одну не оставляем ни под каким видом, в туалет провожаем до двери кабинки», — напутствовал их завотделением. Девушка, однако, не делала ничего ужасного: не визжала, не билась в конвульсиях, не пыталась выпрыгнуть на ходу. Она просто молчала — так мог бы молчать маленький ребенок, который устал плакать и понял, что мама никогда не придет.

В институте их ждали. Хакер из Кима оказался фиговый: система, хоть и с опозданием, но засекла несанкционированный опыт. Шеф прибыл, и Ким был немедленно приглашен к нему. Девушка и журналист остались в комнате отдыха.

Захаров не стал задавать риторических вопросов относительно того, что все это значит и было ли Киму до сих пор мало проблем. Он показал на кресло для посетителей и произнес:

— Слушаю тебя.

— Есть хорошая идея про «ветер и бубен». Я ее проверяю.

— На себе?

— На себе уже проверил. Виталий Васильевич, это не элемент кода, это ключ к нему. Ключ от личности. Детонатор, если угодно. — Ким покраснел.

— А без метафор?

— Сейчас скажу. Каждый человек имеет цель, верно?

— В каком это смысле? В религиозном?

— В психологическом. Вернее, человек в каждую минуту имеет много целей. От «пообедать» до «когда-нибудь жениться на прекрасной женщине и быть счастливым». Много целей, из них состоит жизнь. Но это все равно, что отмерять километр школьной линейкой. Много коротких векторов, легко запутаться.

— Ну-ну? Проще давай, яснее. Соберись.

— Я предполагаю, что данный кандел позволяет интегрально оценивать собственную жизнь. Такая формулировка подойдет? Запускается процесс, в результате которого начинаешь видеть события прошлого, причинно-следственные связи... как некий текст. Возможно, обширная активация коры. Мы ведь давно умеем стимулировать вычислительные способности, зрительную память, здесь может быть сходный механизм.

— Активизируются воспоминания?

— Да нет. Я и раньше склерозом не страдал, но теперь... я понимаю, что со мной было. Каждый эпизод — слово. Причем у каждого индивида свой язык. Это... вот как ребенок рассматривает печатный лист и как взрослый человек читает. Начертание букв не меняется, и все-таки для взрослого это больше... Читаешь свою память и понимаешь, как продолжать.

— Ага. Ты у нас, стало быть, отныне взрослый? Вышел на новую ступень развития? Просветлился? И вместе с тобой пятнадцать добровольцев?

— Десять, — поправил Ким. — Двое без изменений, у троих депрессия. А теперь смотрите: депрессия у тех, чей мозг выдал труднорасшифруемые сигналы. Не зрительный образ, а запах, обрывок музыкальной фразы, полузабытые стихи. То, что трудно воспринять, запомнить, повторить про себя... Представляете — включается режим поиска смысла жизни, а смысл не находится?

— Прошу прощения. Насколько я понял, твой любитель поэзии — вон за стенкой сидит, полон трудового энтузиазма!

— Виталий Васильевич, так Сергей получил кандел дважды! Вы обратили внимание — первый опыт был неудачен, мы грешили на сбой аппаратуры. Повторили на следующий день, а до повтора он крайне эмоционально выражал досаду, ругал себя никчемным тупицей, это есть в протоколе. Мы думали, что он шутит...

— А ты, стало быть, догадался, что у него развивалась депрессия. И решил, что повторная активация поможет и барышне? Так сказать, со второго раза поймет?

Иронизируя, он пытался скрыть растерянность. Этот парень — неглупый, но начисто лишенный хватки, вечный «талантливый исполнитель» — сейчас напомнил Захарову, страшно сказать, его собственного учителя. А Киму во взгляде шефа мерещилось сожаление. Мол, как это ты вдруг оказался таким кретином?..

— Делай. Под мою ответственность.

Ким крепко пожал руку, протянутую над столом. Слова тут не годились, а лезть обниматься с академиком было бы нарушением субординации.

— Ирина, постарайтесь ни о чем не думать. Мы начинаем. — Черные ресницы дрогнули, вместо кивка.

Три. Два. Один. Есть! Один. Два. Три... Восковое личико неподвижно, дыхание и пульс учащаются. Десять секунд...

— Она же под таблетками, —сказал Сергей, — может быть...

Ким, не оборачиваясь, махнул на него рукой.

пузырьки от кофейной пенки на маленьком белом блюдце. Кленовый лист описывает в воздухе неповторимую спираль, и пока он падает, части головоломки собираются, выступы входят в пазы, запах перекипевшего кофе соответствует голосу маминой сестры, забиравшей меня из школы, а полет листа — первому дню в Москве после каникул: полузанесенные песком обломки оживают, обращаются в корабль

Девушка улыбалась. Она в самом деле была очень красива.

Двое в аппаратной — долговязый научник в белом халате, с черными взъерошенными волосами, и элегантный господин в модном френче — переглянулись. И снова, как в первый раз, у больницы, каждый не увидел в другом ничего такого... никакого сияния или там белых лотосов, мужик как мужик. И обоих это успокоило.

— Все? Пойдем, выпустим ее?

На «ты» они перешли еще раньше, чем доехали до института.

— Не надо торопиться. Еще пару минут пусть побудет одна.

— Тогда можно три вопроса? — Журналист ловко выхватил комп, раскрыл его и приготовился включать микрофон.

— А я и забыл, с кем связался! — Ким начал смеяться, но окоротил себя, почувствовав, что на глазах выступают слезы. Тот еще выдался денек. — Давай.

— Остальных добровольцев с депрессией вы теперь тоже вызовете на повтор?

— Почему бы и нет? Если врачи не будут против.

— А что с теми двумя, кто не почувствовал изменений?

— Я бы не стал их беспокоить. Может, они невосприимчивые... а может — и без нас достаточно совершенны.

— Еще вопрос: что будет дальше? Микрохирургическая терапия, новый стимулятор?

Ким широко улыбнулся.

— Ну ты оптимист. Пока неизвестно, долго ли продержится эффект. Потом, не совсем понятно, что он собой представляет: писать в отчете, что открыли смысл жизни, как-то неловко, да? Неочевидно и то, что эффект позитивен: один жену бросил, другой подрался на старости лет, третий квартиру продал... (Журналист ухмыльнулся в холеную бороду.) Будет ли прекрасна жизнь в социуме, где каждый понимает, что должен делать, чего хочет и в чем нуждается — вопрос спорный. Вообще, знаешь, как наши студенты говорят: кесарю кесарево, слесарю — слесарево. Если человек потерял ключ от своего дома, слесарь может сделать ему новый. А остальное... Не спрашивай, что будет, спроси — чего бы я хотел.

Запрещенная книга

Авторам аннотаций и отзывов: все совпадения случайны и неумышленны. Кроме двух-трех коротких цитат, когда сказать лучше было технически невозможно.

Дожидаясь курьера, он полчаса торчал в сетевой кофейне «Лавка чудес», вместо кофе пил маленькими глоточками газированную лимонную воду, взятую в знак протеста, и думал, не уйти ли.

— Пра-астите, вы здесь ма-ахито с клубникой не заказывали? — детский голосок промяукал условленную фразу. У девчонки были треугольные меховые ушки и черные контактные линзы. Сплошь черные, во весь глаз. Как она что-либо через них видит? Наверное, полупроницаемые.

— Здесь не подают мохито, — сколько ни ждал, а сердце все равно забилось.

— А сига-аретку можно?

Не дожидаясь разрешения, девица протянула лапку к пачке «Кента», которую Юджин загодя выложил на стол. Слишком долго ковырялась в ней, или это Юджину от нервов показалось? Наконец отошла с сигаретой в пальчиках, унизанных разноцветными кольцами. Напоказ, чтобы обе потолочные видеокамеры отметили: остроухая разжилась сигареткой у прилично одетого парня. Но парень вроде не возражал, а значит, и гнать остроухую пока нет резона.

За то, что теперь лежит в сигаретной пачке, ему светят три года полного отключения, если кто-нибудь узнает и стукнет. Три года, блин... может быть, скомкать эту пачку да бросить в ближайший утилизатор? Нет, глупо.

А ведь как невинно и безобидно все начиналось!

Может человек скачать себе что-нибудь почитать? Конечно, может, и более того, должен. Культурные люди во всем мире ежедневно скачивают терабайты художественных текстов. Есть для этого на просторах Сети официальные магазины издательств, и книги у них гениально смакетированы под любой размер экрана, от карманного до настольного, мастерски проиллюстрированы, особо дружественны для глаз, а коллекционные издания вообще исполнены на веленевой бумаге с тактильным эффектом. Есть книги неизданные, выложенные в бесплатный доступ, сверстанные автором или же нарочито лишенные украшений, удобные для представления в любом пользовательском формате... Читай — не хочу.

«Мы давно этого ждали! Уже прочитали миллионы!» — Он тоже прочитал, а куда деваться. Но теперь хотелось чего-нибудь такого, что читают не миллионы, а тысячи. Или даже сотни. У писателей, чьих книг давно ждал лично он, ничего нового пока не вышло. Смотрим дальше...

«Необыкновенный роман. Наверное, гениальный. Текстов такого уровня уже и не пишут, потому что быть гениальным неприлично». — М-да, на мелочи не размениваемся. Можно полистать, но не хочется.

«Колыбель для сборки». Светлая и грустная повесть о сложностях человеческих отношений в большой семье, о равном праве на счастье в пятьдесят и в пятнадцать лет...» — Не сомневаюсь, что мило и психологично, но слишком уж сиропу много.

«Чудеса запечатления, фиксации. Где взять фотоаппарат, чтобы делал снимки в полной темноте? Вскользь, на самой грани бокового зрения, в bend sinister Набокова, говорится о самом важном. О том, что жизнь побеждает смерть». — Кто кого побеждает, дурища? Набокова знаем, а с падежами управляться не научились.

Особенно удручало то, что все эти книги сайт, где Юджин был постоянным посетителем, предлагал именно ему, под ссылкой «вам, возможно, понравится...» Все остальное, значит, не понравится наверняка. Юджин сердито покрутил головой и переместился из Большой Литературы в Альтернативную.

«Одна из пяти лучших вещей сезона. Выпить чашечку кофе со случайным знакомцем — дело безопасное вроде бы, но кто может знать, вдруг он окажется древним божеством? Разделить трапезу с богом — то еще развлечение, доложу я вам...»

«Представьте себе: вы проснулись, а у вас чужая голова. Голова дикобраза. Мысли в ней вроде бы ваши, но ни побриться, ни причесаться, ни кофейку попить...»

«Если в вашем компьютере каким-то чудом завелся этот файл, не поленитесь украсить его как следует. Пусть это будет египетский папирус, испещренный таинственными знаками. Или ломкая белая бумага Митиноку с иероглифами «дрожащей кисти», нанизанными на невидимые вертикальные нити. Или, куда ни шло, листок старинной тетради в клеточку, на котором оставил следы свинцовый карандаш. А потом заварите себе крепкий кофе, и вперед...» — Ага, уже бегу. Шнурки вот только поглажу, для полной аутентичности.

«Они работают в лаборатории, амплифицируют ДНК древних чудовищ и героев уголовных дел и заваривают свой кофе в огнеупорной колбе. Они поют под банджо и играют в скраббл. Они поздно просыпаются и уходят с работы в темноте, и живут не изо дня в день, а из ночи в ночь. Мелочь за мелочью, и вот ты уже не принадлежишь к числу нормальных людей...»

«Под этой ссылкой с любовью и тщанием собраны: песенка зяблика, запах кофе, солнечный зайчик на старинных обоях, шум моря и миллион тех бессмыслиц, из которых, собственно...» — Еще одно упоминание кофе, и меня стошнит. Нет, решительно ничего не греет.

Ладно, в конце концов, среди Развлекательной Литературы и прочих Низких Жанров тоже время от времени попадаются хорошие книги. Чем черт не шутит...

«Тайная карта Васко Нуньеса де Бальбоа, любовное письмо Колчака, золотые часы арабского шейха и секреты первых лиц империи — все смешалось...»

«Биография великой актрисы. Абсолютный бестселлер».

«Кто сумеет одолеть проклятие расстрелянного мага? Только смертный, которого неведомые силы сделали бессмертным. Скромному продавцу из провинциального секс-шопа суждено стать магистром ордена колдунов. Но пока он не нашел свою единственную любовь, ему не обрести могущества и власти...»

«Грядет Полный Конец Всему. Война восточной и западной империи закончилась хаосом. Голодные одичавшие жители США лавиной хлынули на просторы России, они готовы убивать за фляжку с водой и флешку с информацией о бомбовых полях. Новый бесчеловечный роман Алексея Топчанова».

Аннотации к женским книгам он не читал, только просмотрел обложки. Задержался на одной: девица в пурпурном вечернем платье на фоне ночного города. Красавелла, ничего не скажешь, только почему-то держится обеими руками за живот и зубки оскалены. Роман-катастрофа, что ли? О вирусе желудочного гриппа? Нет, эротика.

С ума я сошел, что ли — официальные анонсы читать? Какой торговец сам скажет, что халва у него несладкая?

Юджин плюнул и полез в книжные коммьюнитиз, для фанатов чтения вроде него. «Что почитать», «Книжный червь», «Библиотекарь Понго», «Радио Сарафан» — выручайте, люди. Читатель читателю брат, он не получает никакой выгоды от продажи книг, и врать друг другу нам ни к чему. Наверное.

Книги издательского дизайна, по уму, стоили тех денег, которые за них просили. Сколько в прежние времена магазины брали за хорошую бумажную книгу, или даже за несколько книг — от маленькой, какую удобно брать в путешествие, до огроменной, чтобы читать дома и любоваться? Тоже, наверное, рублей десять, вряд ли меньше. Другое дело, сегодня для толкового пользователя представить любой текст в удобном для чтения формате, пусть не изумительном, но и не ужасном — задачка на тридцать секунд. И среди писателей далеко не все стремились сотрудничать с издательствами. Велика ли разница, попадет ли роман к читателю в виде очень красивого или обычного файла? С тем же успехом можно разместить свое произведение на десятке легальных и полулегальных бесплатных ресурсов и получать по копеечке с баннера, а там, глядишь, и издатели заинтересуются. Так что критики и простые читатели на равных правах обозревали изданное и неизданное.

На «Библиотекаре» известная Мэриан хвалила ту самую книгу про пение зяблика с запахом кофе. «Исключительно вкусная книга. Необычный замес весьма нежной консистенции. Хорошо идет мелкими акуратными порциями. Более изысканного интеллектуального лакомства...» — Юджин не любил гастрономического направления в литературной критике, вдобавок Мэриан, насколько он помнил, участвовала в том же проекте.

На «Что почитать» лидировал некий роман, выложенный на личном сайте автора и богато разукрашенный. Каждая буква названия переливалась собственным цветом, а назывался роман «Никогда не отчаивайтесь». Сотни одобрительных отзывов: «читал всю ночь, не мог оторваться», «классно, всем рекомендую», и, само собой, «совершенно гениально». Юджин мрачно ухмыльнулся и запустил одну хорошую программку. Ну точно: все голосовальщики оставили отзывы в течение одного часа, и большинство писало с компьютеров Нормального политехнического колледжа. По удивительному совпадению, там же учился и автор романа.

То ли настроение у Юджина испортилось, то ли день был неудачный, но все остальные новые книги, получившие высокие оценки, тоже не внушали доверия. Вот, к примеру, Volverine2 пишет: «Мне понравилось. Рекомендую всем, кто не потерял вкуса к простым вещам и не страдает избытком снобизма» — а просмотр других отзывов мгновенно показывает, что избытком снобизма страдает давний последовательный оппонент Вольверина, которому назло и написан хвалебный отзыв. «Хорошая вещь, действительно хорошая», «по-настоящему мощно, редкость в нынешние времена» — друг автора, издатель автора. «Не знаю, обратил ли кто-нибудь внимание, но текст интересный», «в самом деле? а мне показалось, слабенький» «не скажи, есть интересные моменты», «мне тоже очень нравится, автору удачи!!!» — сам автор, сам автор, сам автор и... нет, четвертый кто-то другой, изо всех сил надеюсь, что не девушка автора. Да откуда девушка у такого недотепы. Скорее мама.

Юджин стер со стола клавиатуру и подтащил поближе пепельницу. Такое дело следовало перекурить.

Нет, разумеется, все книги Большой Литературы написаны умно и талантливо, Альтернативной — остроумно и не без блеска, а Развлекательной — не ниже базового уровня, с гарантированным содержанием шуток, потасовок и эротических сцен на лист. И наверняка среди этой уймы текстов найдутся и хорошие, и даже замечательные. Очень может быть, что замечательные книги были и среди тех, отзывы на которые он только что прочел. Но как это узнать? Если «раскручивание» книги давно превратилось из стихийного процесса в процесс производственный? Если независимые критики — сами или писатели, или издатели, или друзья одних писателей и враги других? Если хороших книг — то есть написанных хорошим слогом и без явных идиотизмов — ежедневно появляются сотни, и вокруг каждой стоит гвалт и гомон? Если грамотность в мире близка к поголовной (а кто не очень грамотен, тому поможет спелчекер), свободного времени у людей хватает и вынести творение на суд публики можно через минуту после того, как поставишь последнюю точку?

Оставались, конечно, проверенные способы. Десяток писателей, чьи книги не разочаруют, и пяток читателей — как критиков, так и просто сетевых знакомых, чьему вкусу и слову доверяешь. Еще что можно учесть: вокруг посредственной книги невозможно долго поддерживать гомон и гвалт. О какой книге спорят месяц, та и хорошая. Хотя... продолжительные споры в Сети тоже, говорит, проплачивают издатели.

Черт побери, да неужели я не могу сам найти, что мне почитать? Ума не хватит?

Есть еще один способ. Непроверенный, но известный с древних времен и, как в древние времена, сопряженный с риском. Дед Юджина в свое время был исключен из института только за то, что у него была копия одной из ТАКИХ книг. Бумажная копия, компьютеров тогда не изобрели, и тексты копировали всякими извратными способами. На копире, кажется, или фотографировали каждую страницу. Дед еще говорил — перепечатывали, то есть перенабирали на механических печатающих устройствах, которые делали (кто ж до такого додумался?!) не больше трех-четырех копий за каждый перенабор. Ну, это он что-то напутал, рассказ можно перенабрать, если фанатизма хватит, или стихотворение, но роман, целый роман пальчиками по буковке — это уже вранье, не бывает...

Под запрет, как дед объяснял, попадали книги, в которых было сказано что-то против режима, книги авторов, которые раньше что-то писали против режима (причем даже если потом они писали просто стихи про весну и море, и стихи их были запрещены!), книги авторов, которые уехали из страны, а еще почему-то книги, в которых было описание полового акта. То есть можно было намекнуть, что он у героя с героиней иногда происходил, но вот описание процесса, даже иносказательное и поэтическое, все на метафорах, не одобрялось. Юджин подумал, что это было как-то связано с религией, спросил у деда, тот хохотал, пока не закашлялся. А потом, отдышавшись, сказал: «Зато, спасибо им, тогда мы знали, кого именно следовало читать. Нет худа без добра, Женька, вам в этом смысле труднее». В самом деле: если человек слишком умен, чтобы смириться с дурацкими запретами, и слишком смел и талантлив, чтобы испугаться и бросить писать, — его книга с высокой вероятностью будет хорошей. Дед говорил, что в черных списках были всё лучшие люди, нынешние классики.

Дед, конечно, ничего не слышал про белый список. Откуда, в его-то годы. Про белый список и наши не все знают. Подумав так, Юджин ощутил гордость.

Книги белого списка, таинственные, полулегендарные, гениальные без кавычек творения постпечатной эры! За выкладывание их в Сеть полагается пожизненное отключение, за скачивание или хранение файла на любом носителе — срок. Книги, по нежеланию или неумению авторов не проданные издателям и в то же время достаточно хорошие, чтобы нанести ущерб интересам того или иного издательства. Средний читатель за определенный промежуток времени может прочесть ограниченное количество книг, и если появится такая книга, которую бросятся читать все — это значит, что множество читателей не купит книги с официальных сайтов. А допускать подобное нельзя. Иначе пострадают люди, занятые в издательском бизнесе, от директоров и топ-менеджеров до последней секретарши для голосового общения. Чем секретарша-то виновата?

И если книгу заносят в этот список, то издатели уже не решаются к ней подступаться, чтобы конкуренты по судам не затаскали. Книге остается один путь: в легенды современной литературы. Точнее, в мифы. В сказки-страшилки.

Логично, справедливо, но... Юджин однажды прочел одну из этих книг. Друг давал. Это было... она была как из другого мира. Иначе не скажешь, при всей нелюбви к пафосу. Для автора не существовало стандартов, он не находил нужным применяться к чужим правилам игры. Он не оглядывался ни на издателей, ни на массового сетевого читателя. Нет, не притворялся, что ему плевать — так-то многие могут, это притворство тоже входит в правила. Он действительно не думал об этом. Писал, как ему было надо, как он считал необходимым и правильным. Где-то пускался в подробные описания (в пятьдесят раз подробнее, чем принято, но почему-то было не скучно), а где-то, наоборот, выпускал ключевой эпизод, и как радостно было понять, что там у них произошло... Удивительно.

Друг был немногословен, однако кое-что лишнее все же сказал. А Юджин, так уж получилось, некоторое время профессионально занимался сетевым поиском. Найти спрятанное от простых граждан, узнать, где люди берут эти книги, и при этом самому не засветиться — посложнее, чем отследить, как писатель сам себя хвалит, но возможно. Вечером того же дня Юджин, войдя под чужими параметрами с терминала в отдельной кабинке интернет-кафе, просматривал белый список. Никаких аннотаций, естественно, только имена и названия. Сапиенти сат. Вот, например: Павел Богдановский, «Ваятель черепов». Должно быть, хороший человек, раз Хайяма читал

Встречу ему назначили по соседству, в «Лавке чудес».

Где читать то, что остроухая сунула в сигаретную пачку, вопроса не было: к Соло пойти, он примет. Юджин и раньше бывал у него, и Соло Юджина за что-то отличал.

Кто бы спорил, у Соло был стиль. Соло носил серую сюртучную пару, а под сюртук — черную майку с цветным портретом своего тезки. Соло жил вдвоем со своей Ларой в огромной квартире внутри бульварного кольца и принимал гостей почти в любое время дня и ночи. У Соло в одной из комнат, с восхищением рассказывали гости, устроена библиотека бумажных книг. Настоящая, как в играх и кино, — ряды стеллажей от пола до потолка, разноцветные корешки и такая специальная лесенка на колесиках, чтобы снимать книги с верхних полок, и он каким-то образом помнит, что у него где на этих полках. Спросишь у него книгу, он сразу идет и эту книгу выносит. И читать позволяет, но только на месте, с собой не дает.

Соло был отключен от Сети, то ли годов на двадцать, то ли вообще пожизненно. Не нужно иметь семь пядей во лбу, чтобы догадаться — за что. Это не мешало ему быть знаменитостью в литературных кругах обеих столиц. И вообще, кажется, не мешало. Ни в каком отношении.

Звонок был старинный, не полифонический. Юджин вызвонил «Хабанеру», открыл сам Соло в домашнем френче.

— День добрый.

— Заходи. По делу или так?

— Соло, мне бы почитать одну штучку. На несетевом компе.

— Что-то интересненькое?

— Белый список, — небрежно сказал Юджин. Соло уважительно поднял брови.

— Пошли.

Гостиная здесь называлась провинциальным словом «зала», которое вдруг обретало свой первоначальный смысл. Лепнина на высоком потолке, низко висящая лампа с абажуром из темно-золотистых кружев, в углублении окна-эркера — большое кресло. В кресле угнездились две девчонки. Одинаковые челочки, одинаковые очки в толстых черных оправах, но не двойняшки — одна побольше и потолще, другая помельче. Девочки, голова к голове, склонились над одним экранчиком. «Погоди ты, не верти! — А ты читай быстрей!..» Дуры, скопировали бы файл, подумал Юджин. Потом вспомнил, где находится. Зачем малолеткам лишняя статья?

Соло вышел из библиотеки, протянул Юджину старомодную «ладошку» с облезлыми кнопками.

— Держи. Порт вот здесь, втыкай в своей удовольствие. Можешь списать в память, я потом тоже посмотрю. Нам терять нечего.

...Через час или два Юджин поднялся с диванчика и вышел на кухню. Очкастые девочки ушли, он и не заметил, когда. Юджин налил себе воды из пузатой зеленой бутылки и стал пить маленькими глотками, глядя в окно, затененное кленом. День клонился к вечеру, темно было в пятом этаже двора-колодца, как в подводном царстве.

За спиной у него в кухню вошел Соло.

— Ну как? Дочитал?

— Дочитал. Знаешь, старею я, что ли... Не понимаю, за какие заслуги этого Богдановского загнали в белый список. Книга как книга. Или я дурак?

— Богдановского? — нараспев спросил Соло. — Так это у тебя книга Богдановского? А зовут его как?

— Павел.

— Павел... Ох и ничего себе дела. Дай парабеллум.

Юджин отдал ему «ладошку». Соло пощелкал кнопками, в черно-серебряной бороде его зашевелилась редкой зловредности улыбочка. Он положил локти на стол и взглянул на Юджина поверх своих окуляров, по-мефистофельски задрав бровь.

— Есть такая птичка, — с преувеличенной серьезностью сообщил он. — Маленькая птичка из отряда воробьиных. Что ей свойственно: гнездится она исключительно на ивах и ветлах. И за то ее зовут — на-ив-няк.

— Ну, объясни наивняку, в чем правда жизни, — Юджин обиделся. — Эта книга не из белого списка?

— Из белого, белей некуда. Только, как бы это тебе...

Соло помолчал и вдруг спросил:

— Ты никогда не задумывался, на что живут распространители запрещенных книг?

Юджин открыл рот, сказать, что еще вчера утром он вообще не задумывался о распространителях запрещенных книг, а уж о том, что они пишут в налоговой декларации, подавно... и тут до него дошло.

— Намекаешь, что это... что... — Ведь и в самом деле, остроухая со товарищи не взяли с него ни копейки! Он почему-то подумал, что это бескорыстие.

— Я не намекаю, я тебе прямо говорю: часть книг попадает в белый список за взятки. Небольшая часть, процентов этак пять, по моим подсчетам. Тебе просто не повезло. Некоторые писатели платят непосредственно чиновникам в министерстве, другие — экспертам, которые на этих чиновников работают, третьи — мелкой сошке вроде тех, с кем ты общался. Первое и второе существенно дороже, потому что в этих случаях книгу действительно вносят в БС, и пойманных читателей отрубают за нее тоже по-настоящему. В третьем варианте ее только выдают за белую, зато и тебе, если поймают, ничего не будет. Но первые два варианта лучше. Для писателя, я имею в виду.

— А смысл?

— А как ты думаешь? Ты бы стал читать какого-то Богдановского, если бы нашел его не в белой базе? Вот то-то. Свою следующую книгу он понесет в любое издательство, и его там примут с распростертыми. Или, если его волнует только слава, выложит за бесплатно. Доказать подлог невозможно, если ты не стоял у Паши за плечом в момент перевода денег. Искусствоведение — дело тонкое, рецензия эксперта, подтверждающая высокое качество этого самого «Ваятеля» и необходимость запрета, наверняка существует. Такие дела.

Соло прислушался к тишине, воцарившейся на кухне, и потряс Юджина за плечо.

— Эй, ну ладно. Я пошутил. Только что все это сам придумал, слышишь? Извини.

— Соло, — сказал Юджин. — Дай мне что-нибудь почитать. На твой выбор.

Хулиганка

Посвящается Сьюзен Гринфилд, автору книги «Tomorrow’s People»

— Ты... Но ты...

Даже в сумраке видно, как побледнел. Прыгающие губы, круглые глаза — сам на себя не похож. Пальцы вцепились в край цветастой простыни.

— Да! Что ты так перепугался?! Ты же сам этого хотел! Попробуй только сказать, что нет!..

Трудно ли комнату превратить в тюрьму? Комнату, улицу, коридор, лекционный зал? Легко. Я теперь сама себе тюрьма. Подходишь к любому компу, кладешь палец на тач-энтер — и мерзкие багровые вспышки в глазах. «Личный вход закрыт до вынесения приговора».

Я имею право свободно перемещаться по территории компании «Арником» и квартала, где живут сотрудники. Со мной здороваются, называют по имени, сочувствуют — и убегают, как только им кажется, что я могу заговорить об этом... о том самом. И правильно: беседовать с обвиняемой обо всяких гадостях — дело судебного психолога, долговязой Ольги Леонидовны.

Майкл — тот просто отвернулся. Посмеяться бы, а я чуть не заплакала. Обиделся? Или думает, что я его сдала? Не дождется. Я все сделала сама.

— Я все сделала сама.

Ольга Леонидовна качает головой.

— Позвольте вам не поверить, Вероника. Я не подвергаю сомнению вашу квалификацию, но осуществить взлом такого уровня... Потом — это уж, извините, по моей части, — женщины крайне редко развлекаются подобным образом, это мужская забава. Скорее даже мальчишеская.

— А я ненормальная женщина.

— Вика, ваша агрессия — напускная. Должна сказать, что вы напрасно покрываете того, кто дал вам информацию. Во-первых, следствие его все равно выявит, во-вторых, ему ничего серьезного не грозит. Его проступок — в сущности, мелочь.

Поняла. Его проступок — мелочь по сравнению с моим. Но я его не сдам.

— Хорошо, давайте сменим тему. Не говорите вслух. Могу я задать вам еще несколько вопросов? Скажем, относительно более ранних эпизодов вирт-общения в вашей жизни?

А что изменится, если я скажу «нет»? Но вы же серьезная женщина на казенном окладе — охота вам в десятый раз выспрашивать про Люка Скайуокера! Покажите мне девчонку, которая никогда не грузилась киногероем либо музыкантом! Романтические сказки, боевики, мелодрамы, все темпераменты и типажи, ляльке попроще — ровесники в тряпках от Дольче и Габбана, барышне с запросами — потрепанные жизнью мудрецы... Ну, был у меня Скайуокер. Почти год был. Мне уже семнадцать исполнилось, но мы с ним ничего нецензурного не делали. Только болтали и целовались. А во время экзаменов, когда вирты нам отключали, переписывались. Ну и что — это преступление? Скайуокера каждый день грузят миллионы соплячек!

— Вспомните, пожалуйста, как это было. Вы уже тогда выбирали реальное окружение?

А, вот вы к чему подводите. Что ж мне было выбирать — допотопную бутафорию «Звездных войн»? Ну да, некоторые малолетки любят облачаться в белый скафандр и достраивать сюжетные линии. А по-моему, полнейшей дурой надо быть, чтобы скакать с бластером наперевес по пластиковым джунглям и портить сказку тупыми репликами. Мы встречались у меня. Он учил меня поражать цель с закрытыми глазами. Была у него в тогдашней майкрософтовской версии эта опция, не знаю, как сейчас. Мне даже казалось, что я вот-вот научусь. Кто смеется, тот дурак. — А я его учила работать с экраном и тачем. Все эти сценаристы и декораторы столько пыжились изобразить будущее, а элементарных вещей не придумали! Про шлем-сетку я ему не рассказывала. Язык не поворачивался.

— То есть вы испытывали чувство дискомфорта, неловкости, когда занимались вирт-общением?

— Да нет! — от обиды я заорала вслух. — Почему сразу неловкости?! Просто, ну... это исказило бы... впечатление...

Ольга Леонидовна со значением покивала. Щеки у меня горели. Нарочно она, что ли?! Вправду не понимает или притворяется? Если говорить вирту, что он результат тонкого воздействия электродов на зрительные, слуховые и прочие участки коры твоего мозга, — на кой тогда вообще этим заниматься? Грузить компьютерную копию героя, настраивать ее под себя и потом разъяснять ему, что он не герой никакой, а вирт, кукла... Не знаю. Я, конечно, не судебный психолог, но вот это, по-моему, и есть извращение.

— Вы не отключайтесь, Вика. Мне очень интересно, что вы думаете. Если я правильно поняла, вы уже в юности стремились выстроить виртуальную среду в соответствии с логикой реальности. Давайте посмотрим, к чему это привело. Вы заботились о том, чтобы персонажи ваших игр ощущали себя частью реальности. Вы создавали для них эту реальность. Я посмотрела в вашей медицинской карте некоторые выборочно сохраненные сценарии, они необычны и очень изобретательны. В прежние времена вы могли бы стать каким-нибудь сочинителем или версификатором. Писателем — кажется, так это называлось.

А не пошла бы ты, тетка!.. Нет, не включу адаптер, и не проси. По крайней мере, пока не перестану думать в таких выражениях. Какое они право имели, гады?!.. Ах да, я же правонарушительница. Злостная хулиганка.

— Знаете, Вика, ведь ничего бы не случилось, если бы вы хоть малую толику той заботы, с которой опекали ваших виртов, перенесли на живого человека. Вашего коллегу, вашего наставника. Неужели вы не думали, какую травму наносите?.. Ах вот как. Ну, я вижу, вы еще не готовы к диалогу. Если вы не против, продолжим позже.

Я все-таки включила адаптер. И судебного психолога, значит, можно пронять, если правильно подбирать в уме слова.

А насчет моей квалификации вы заблуждаетесь. Если вы прочли у меня в запароленной зоне хоть что-то, кроме мантры «я-все-сделала-сама», то я английская королева. Ждите теперь, пока ваше следствие выявит Майкла!

Наша с Майклом совместимость еще в школе не бывала ниже семидесяти. А когда мы оба попали в «Арником», стала еще выше. Никакой мистики — если двое работают в одной и той же компании, все тест-программы добавляют им очки. Считается, что сексуальные связи укрепляют сотрудничество, и наоборот.

Майкл никогда не скрывал, что грузится мной. В реале ни с кем не встречался, хотя это и мешало карьере: ограничивать сексуальную жизнь виртом — инфантилизм и скрытая неуверенность, о руководящей должности мечтать не приходится. Он меня уговаривал и так, и эдак, на последний день рождения сам принес компакт со своей собственноручно записанной версией, говорил, что там уйма опций, все мои мыслимые и немыслимые желания. Я не проверяла. Какие опции не включи, все равно: Майкл — это Майкл. Мало ли с кем у меня семьдесят процентов!

Месяц назад он заявился ко мне в видеочат с бутылкой водки. Попросил привата и, хохоча как больной, еле выговорил: «Знаешь, кто еще тобой грузится?! Садись, Вичка, а то упадешь!»

Это полный бред — но я сразу подумала, что Майкл сейчас назовет его имя.

Каким путем Майкл его засек, как взломал и раскодировал приватную зону, понятия не имею. Для бешеной собаки, по его собственным словам, тысяча километров не крюк. У меня руки похолодели, горло сжала судорога, но я сразу, через хи-хи-ха-ха, стала выспрашивать детали. Спросят, когда и как я замыслила свое циничное хулиганство, — честно отвечу: не помню. Само замыслилось.

Наш начальник, у которого мы оба готовимся к магистерскому званию, действительному во всех отделениях «Арникома». Алекс, или, ежели за глаза, — Санечка. Старше меня на десять лет. Совсем не Люк Скайуокер и даже не старый Ди Каприо. Худощавый, на висках залысины. Физиономия лукавая, глаза грустные. С ним у меня всего двадцать процентов, даже с учетом сотрудничества в фирме. Вот и выходит, что мотивация моего аморального поведения нулевая. Ничего, кроме цинизма и антиобщественных наклонностей.

Он здравомыслящий гражданин. В реале держался строго официально, может, тоже тестировался на совместимость со мной. Однако это не мешало ему грузить меня по ночам и в выходные. Не в смысле загружать работой.

Не знала, что можно быть такой счастливой и в то же время так злиться! Майкл отхлебывал из горла и выкладывал все новые подробности. Кое-что привирал, как я потом выяснила. Но в главном не наврал: Санечка мне прописал максимальный уровень неопределенности. Наверно, тоже не любит приказывать виртам и хочет, чтобы все было как в реале. Вот только... Ну ладно. Короче: вирт-Вика в пределах действующего законодательства могла вытворять что угодно.

Например, появиться незваной (то есть как бы из фонового режима, а не после команды). И войти через балконную дверь, и пресечь вопрос поцелуем. Где он живет, я узнала еще раньше: в четвертом корпусе, на последнем этаже. Взломать чердачный замок мне с моим наладонником как два байта переслать — тлетворное влияние Майкла и его братьев по разуму, что умею, то умею. И спускаться по веревке тоже умею, это еще Люк научил. Специально для тех, кто сомневается: навыки с героями ЗВ грузят реальные. Не знаю, правда, как насчет боя с закрытыми глазами...

Он бы ничего не заподозрил. Он был в шлем-сетке, и она была включена. Сначала, правда, удивился, дернулся проверить — идет ли загрузка вирт-Вики и когда, дескать, он ее запустил... Но я не позволила.

Кто мог знать! Это была ночь на 17 июля. Всякое вероятное событие когда-нибудь случается, даже если вероятность так низка, как уверял потом господин мэр. Обесточили весь квартал, происходило черт знает что — люди сидели в лифтах, ничего нельзя было ни продать, ни купить, ни выйти в чат... Но наряду со всеми этими общественно вредными событиями произошло одно общественно полезное. Изобличение злостного, этически неприемлемого хулиганства — покушения на личное пространство человека.

Погас угловой светильник. Схлопнулись оба экрана, исчезли световые индикаторы. И зеленый светлячок у него над ухом тоже погас. А я осталась. Его кожа, глаза, обоняние продолжали принимать сигналы, которые не могли идти с электродов.

Он шарахнулся от меня, ударясь локтем о стену. Как-то по-бабьи натянул простыню до подбородка — можно подумать, у него еще было чего стесняться! Нет, он-то считал, что я вирт, и вдруг оказался голым перед реальной женщиной. И все, что было перед этим, было в реале. Есть от чего свихнуться?

— Ты... Но ты...

— Да! Что ты так перепугался?!..

Это было прекрасно — орать на него. А потом силой отводить его руки от лица, целовать в зажмуренные глаза... пока не вспыхнул свет и в комнату не вбежали спасатели. По его пульсу и адреналину подумали, что здесь будет как минимум инфаркт.

Больше ничего прекрасного не ожидается. Из компании меня уволили, черная метка в медицинской карте обеспечена, на штраф придется работать пару ближайших лет. Если будет ребенок, мне его не оставят. Как реагируют мама с папой, не знаю и знать не хочу. Хорошо, что письма пока отсекают.

Я только про одно сейчас думаю. Ведь он обрадовался, что я не исчезла. В смысле, первые четыре секунды, пока до него не дошло: вздохнул, улыбнулся и обнял меня за плечи. Может, он... Нет, об этом не надо. Но, может, он хотя бы не станет взыскивать компенсацию за моральный ущерб?

Сказки для научных сотрудников

Дети и демоны

Утреннее солнце светило сквозь кроны, грело затылок и спину. Сразу стало легче идти и дышать. Ночью было холодно — зверски, до судорог в мышцах, будто сентябрь, а не июль на дворе. Или, может, Вит так ослаб после всего, что случилось с деревней и с ним.

С тех пор как он надел кольцо, прошло много времени, полночи и утро. Но он не рискнул уходить, пока небо не забелело. Знал, что к деревне псы не сунутся — чуют беду, сволочи, и боятся. Сидел под дубом, сжавшись в комок, сунув руки под мышки и натянув на колени меховую безрукавку, и все равно трясся крупной дрожью. На ходу ему полегчало, зато пальцы от холода занемели. А потом и солнышка дождался. Вот и ладно. Ноги у Вита длинные, впереди целый день. За один день с голоду помереть нельзя, а вечером он будет у входа. Тьфу-тьфу, чтоб не сглазить.

Между стволами берез завиднелись густые заросли отравника. Вит обрадовался, будто поляне с грибами. Когда он выспрашивал у Айгена, как добираться до того входа —на всякий случай, мало ли, — Айген десять раз ответил, что Виту ходить туда не надо, и не будет надо, и не может быть надо, а на одиннадцатый фыркнул, махнул рукой и сказал: «Ну уж если, чего доброго, придется, двигай вдоль Бурого ручья, это самое простое. То есть не вдоль, там берег отравником зарос, а рядом. Вниз по течению. Ручей выведет».

Натянув рукава рубахи на кулаки и стараясь дышать пореже, Вит проломился сквозь отравник. Зубчатые листья закрывали небо, зеленая стена казалась непреодолимой, но толстые мохнатые стебли, если их придавить ногой, с хрустом ломались. Главное, чтобы по лицу не хлестнуло.

Точно, вот он, Бурый ручей, катит прозрачную воду по ржавым камешкам, посверкивает на солнце. Вит сначала напился — во рту, оказывается, пересохло, — потом сорвал травинку, бросил в ручей. Ага, туда.

Из зарослей он выбрался благополучно, не обжегся ни разу, и в груди не зачесалось. И под ногами появилось что-то вроде тропинки: пролысины в траве. Значит, люди ходили! А что редко ходили, так это понятно.

Вит прибавил шагу. Над головой у него то и дело перелетали стайки синичек, перезванивались, будто денежки пересыпают из горсти в горсть. Он не то чтобы повеселел, но как-то забылся на ходу и чуть было не запел в голос: «Кора-аблик поднял якоря...» И тут же осекся. Спятил, что ли — петь в Хозяйском Лесу.

Справа от тропы начался малинник. Спелые, налитые соком ягоды попадались редко, больше было зеленых и розовых, но Вит обрывал все, какие отделялись от стерженьков, и горстями запихивал в рот.

Впереди, совсем близко, что-то прошуршало. Хрустнула ветка.

Забыв дожевать малиновые зерна, Вит замер и прислушался. Все было тихо, только ветерок шелестел и птички как ни в чем не бывало продолжали петь. Но кто-то там все-таки есть! Волк или пес, или... еще кто-нибудь. А я, считай, голый, как демонская задница, всего оружия — нож в кармане.

Вит прочистил горло и громко, отчетливо произнес первый ключ. Он не было уверен, работает ли здесь первый или пришло уже время для других. — «А чего ж не проверил, болван?» — поинтересовался ехидный голосок в голове.

— Не надо! — тоненько вскрикнули впереди. У Вита отлегло от сердца.

— А ты вылезай, нечего прятаться! — строго приказал он. — Ну?

— Куда вылезать?

— На тропинку.

— Куда?!

— К ручью, от тебя вправо.

В малиннике снова захрустело. Выбравшись первым, Вит посмотрел, как она продирается сквозь колючие стволики, и не сдержал ухмылки. Наконец девчонка встала перед ним. Глядит настороженно, теребит подол безрукавки из пестрого кошкиного меха. Юбка бурая, рубашка тонкого полотна, в мелкую складочку. Ткачихи у пореченских — мастерицы. «Были», — уточнил поганый голосок.

— Ты кто?

— Яна. Из Поречного.

— Ваши тоже это... под землю?

— Да. Ночью. А ты кто?

— Вит с Южного Холма. Нас — в полночь. Я один остался.

— И я. Наверное. Я в лесу была.

— Ждала кого-нибудь?

— Нет, — Яна нахмурилась, и он смутился. — Травы собирала.

— А ваш Хозяин что же?

— Не знаю. Может, он не смог ничего сделать. А ваш?

— А нашего убили! — отрезал Вит. И отвернулся, потому что губы у него задергались и в носу стало горячо.

— Так это ваши сделали?! — голос у девчонки стал другой, низкий и резкий, будто молотком о железо ударили.

— Нет! Не знаю. Какая теперь разница.

Он врал. Половина Южного Холма слышала, все поняли, что случилось, а толку-то?! Леха-башмачник как раз напротив них жил, так что Вит еще и видел, как это было. Леха застал свою Вету с кузнецовым подмастерьем. Леха был хворый, его в детстве прокляли, а жена у него была стерва. И что она гуляет, все давно знали, кроме мужа. А может, и он давно знал, просто в этот раз конец пришел его терпению. Подмастерье убежал, а Леха стал орать на Ветку-стерву. Она тоже не молчала. Визжала как резаная, на всю деревню разобъяснила, почему Леха сам виноват. В ответ им собаки залаяли, тетка выбежала, стала Вету стыдить. И тут Леха, саданув калиткой о забор, вывалился на улицу, рухнул на колени и принялся орать запретные Слова. И раз проорал, и два, и про Ветку кричал, и про ее мужиков, и опять... Главное, трезвый был. Он вообще не пил. Вит и дядька ринулись за ним, дядька дал Лехе поленом по затылку, тот упал и замолчал. Да поздно было. Если бы сразу, до второго раза или хотя бы до третьего, тогда, может и обошлось бы.

Вит передернул плечами, вспомнив, как оно было. В сумерках не сразу и разглядишь, но вот этот шорох в ушах и дрожь земли... улица превратилась в зыбучий песок, закачалась и провалилась сама в себя, и рвалась гнилой тряпкой зеленая шкура травы... прямо под ногами у дядьки, и дома начали валиться и рушиться, и Вит, не помня себя, несся вдоль тележной колеи — трава между колеями, будто шов на тряпке, еще держалась, бежал на голос Айгена, который не его звал, а орал противоклятья...

Он перевел дыхание и взглянул на девчонку. Она не плакала, смотрела куда-то через его плечо, совсем спокойно, только тонкие пальцы, бурые от загара, вырывали клочья шерсти из безрукавки.

— Ваших никого не осталось? — спросил он.

— Не знаю. А ваших?

...Страшный вопль, заглушаемый землей; и кто-то визжит, еще не засыпанный, падает в провал — человек или лошадь? Нет, перед этим, еще до того, как он с разбегу перемахнул через трещину в земле, — в обычное время он и на краю-то побоялся бы встать, а тут как бежал, так и прыгнул, и оказался на островке, который прежде был пригорком по пути к лесу... вот тогда — он слышал, как батюшка Олег через две улицы кричит, вызывает людей из домов...

— Не знаю. Может, кто и ушел.

— Так мы ваших пойдем искать?

— Где их искать? И зачем, главное?!

— Все-таки с людьми... проще, если что.

— С людьми проще, если что, снова в беду вляпаться, — зло ответил Вит. — Здесь тебе не твой огород, а Хозяйский Лес.

— А ты, что ли, Хозяин?! — Наверное, она хотела спросить насмешливо, а получилось — с надеждой. — Слова знаешь, и вот... — она показала на кольцо.

Вит отвел глаза.

—Не совсем. Ученик.

Если честно, то и не совсем ученик. Айген никогда не называл его учеником, да и дядька никогда не отдал бы племянника в ученики к Хозяину. Но Айген его учил. А теперь у Вита и кольцо было. Лучше бы не было.

...Он допрыгнул, и островок накренился и зашатался, пригорок под ногами поплыл обратно к лугу, как тонущая лодка, оседая с каждой пядью, и Вит снова прыгнул, теперь вверх, изо всех сил оттолкнувшись, и вылетел на надежный берег. И упал ничком, рядом с Айгеном. Только Хозяин Южного Холма лежал наоборот, головой к трещине, и руки его вцепились в оборванный травянистый край земли, будто Айген пытался стянуть разрыв. Вит разглядел рану у него на лбу. Охотничьим топором, наверное, но сам топор свалился в пропасть.

Кому померещилось, что Хозяин может не отвращать, а кликать беду... или просто от злости, что у него-то земля под ногами не расползается... и верно: какая теперь разница. Кто бы ни был тот дурак, метнувший топор, Айгена он пережил ненадолго.

Трогать землю Словами Вит не решился. С собой у него был только дядькин ножик. Перед тем, как началось, Вит выскочил во двор в его безрукавке. Ножик оказался в кармане, маленький — лезвие с палец — и не больно острый. Могилу таким не выкопаешь, а сбрасывать учителя в глубокую трещину Вит не хотел. Нашел другую, узкую и короткую — она концом упиралась в корни дуба, и стенки ее уже начали осыпаться. Кольцо снялось неожиданно легко: Айген носил его на мизинце, Виту пришлось на средний. И тут-то, когда он сжал в ладонях холодную руку Айгена и растопыренные пальцы не сжались в ответ, — тупое удивленное внимание сменилось болью... Было бы время плакать. Он чуть не сломал нож, вырезая на стволе дуба крест и имя, а Хозяйский знак так и не получился — грубые куски коры мешали, и это почему-то было очень досадно.

— Так что же делать? — снова заговорила девчонка. — Может, землянку выроем?

Женский ум, что с нее взять.

— Где ты хочешь землянку рыть? — с ласковой яростью спросил он. — Здесь?! Вырыли нам уже... на две деревни.

Увидел ее глаза и пожалел о сказанном.

— Нельзя тут землю трогать, — продолжил он мягче. — То есть не знаю, можно или нет, но пробовать не хочу. Отсюда уходить надо.

— Куда?

— Туда, — он показал вдоль ручья. — Там, к западу, за Лесом, живет один... сам себе Хозяин. Он мощный очень. Захочет — поможет, и если кто живой из наших или ваших остался — найдет. Хозяева должны друг другу помогать, такой у нас закон.

— Как найдет? — недоверчиво спросила Яна.

— Он знает как.

— А если не захочет помочь?

— А хуже не будет, — успокоил ее Вит. — Ночь, псы... демоны... Это холм наш был спокойный, там Слова полной силы не имели, а тут Лес. Мы уже далеко в него зашли. Нелюдское место, поняла?

Почему-то теперь, объясняя этой бестолковой девице, что к чему, он сам почти перестал бояться. И в самом деле — если бы он сдуру в Лес сунулся, как некоторые, тогда бы да, тогда верная гибель. А он-то ведь понимает...

— А далеко он живет? Ну, этот... сам себе Хозяин?

— День, ночь и еще день. Может, меньше.

— Ночь?!

— Не трусь. Ночь переночуем в надежном месте. Там, ниже по ручью, вход есть.

— Куда вход?

— Куда надо, — важно сказал он. — Идешь со мной?

— Иду, если зовешь.

— Тогда пошли.

Он обошел ее и двинулся дальше по еле заметной тропинке. Услышал, что она идет за ним, и улыбнулся.

Солнышко пригревало все жарче. Синички смолкли, тихо стало в лесу, только кузнечики пели в траве да какая-то птичка посвистывала, будто звала Вита по имени. Лес был смешанный, перепутанный: под березами лежала хвоя и куски оранжевой сосновой коры, в колючих ветвях одиноких елей висели сухие березовые прутики. Радостно цвели в тонкой лесной траве иван-да-марьи, летние цветы.

От ручья прилетали стрекозы, пахло таволгой. Сладкий запах усиливал жару. Спина у Вита под безрукавкой стала совсем мокрой. Яниных шагов позади он почти не слышал, несколько раз оглядывался — девчонка не отставала, каждый раз улыбалась ему. Молча улыбалась, говорить не смела.

— Устала? — наконец спросил он с надеждой.

— Нет, ничего, — шепотом ответила она.

Как это так ничего, про себя возмутился он, я уже еле ноги тащу, а ей ничего... Но пригляделся и заметил, что лоб у нее вспотел, платок с шеи она стащила и несет в руке.

— Устала, — сказал Вит. — Ты не бойся, времени у нас много. До заката дойдем. Давай посидим в тенечке, передохнем. Вон там.

Потом тяжелее будет. На голодный желудок отдыхать — затея дурацкая, лучше бы идти, пока идется... однако ноги уже двигались с трудом, и в голове мутилось, а это было плохо.

Яна не стала спорить, сразу уселась на поваленную сосну. Перед сосной было кострище — маленькое, плоское черное пятно, вбитое в землю дождями; трава начала прорастать сквозь черноту. Но значит, и тут еще люди ходят?

Вит произнес запирающий ключ, обвел чертой кострище, сосну и их обоих — не в воздухе, а сучком по земле, засыпанной хвоей, чтобы видно было.

— Теперь можешь говорить.

Присел рядом, искоса посмотрел на Яну. Губы у нее бледные, чуть розовые, как давешняя малина. Волосы в тени вроде бы русые, а на свету вспыхивают рыжим. Веснушки, если и были, утонули в загаре. Но брови и длинные ресницы — не черные, а того же цвета, что волосы. Стало быть, все-таки рыжая.

— У меня хлеб есть.

— Хлеб?!

— Немного, два куска. И еще вот.

Она развернула платок: на нем лежали четыре крупных подберезовика.

— Ну ты сильна, — Вит и обрадовался, и немного обиделся. Он-то шел первым, и тоже, между прочим, думал о грибах — если с вечера не есть, поневоле задумаешься, — но ни одного не увидел, а она шла второй, и в сторону не отходила, и не отставала... Правду сказать, такая история с ним повторялась каждый раз, как шли по грибы. — Ты сама не Хозяйка, часом?

— Не, ты что! — она так замотала головой, что он засмеялся. — Женщины не бывают Хозяевами!

— Бывают, только редко, — ответил он. — Айген, ну, мой учитель, рассказывал про одну.

«Рассказывал» — это было преувеличение. На самом деле про ту женщину-Хозяйку Айген сказал ровно два слова: «Жуткая баба». Хотя вообще поговорить любил — хлебом не корми. Про того же Ника, самого себе Хозяина, что живет в доме с башнями у озера, мог рассказывать часами. Он тысячу историй знал. И правдашних, и придуманных. Вит будто наяву услышал голос Айгена... в темном доме, при одной лучинке, он глядел на камень в кольце и читал его отблески, алые брызги в темноте, они складывались в слова, а те — в песню... Не будет больше этого никогда. Проклятый Леха. Проклятый дурень с топором. Ну хватит, перестань...

— А ты можешь огонь добыть? — спросила Яна. Вит мотнул головой. Хватит, на самом деле. Огонь?..

— Запросто. Раз плюнуть. Хочешь их поджарить?

— Ага. Подожди, я веток соберу.

Слова Огня не из сложных и работают почти везде, если, конечно, вам не нужен особый огонь, который горит без дров и дыма. Но Вит старался вовсю — произнес полное, большое заклятье, неторопливо указал пальцем точку в воздухе. На один удар сердца испугался, что ничего не получился и он выйдет дураком... но воздух тут же послушно заструился, сжался в сияющую каплю, она упала вниз, на сложенные ветки, и оттуда поднялся дымок, мелькнул прозрачный язычок пламени. С кольцом получилось куда быстрей, чем с голой рукой. Яна ойкнула, Вит ухмыльнулся. Не видала ты чудес, красавица. Подожди, вот доберемся до входа...

Отобрав у нее платок, он расстелил его на травке и начал другие Слова. Договорив, рассудил, что много им не надо, поднял белую тряпицу, перевернул, сложил и мелко потряс. Три-четыре щепоти крупной соли были тут как тут. У, какие большие сделались глаза у рыжей! Она нагнулась к земле, разворошила траву, но, конечно, ничего не нашла. На Вита взглянула, однако, без должного восхищения, даже без улыбки. Уж эти деревенские суеверы! А с солью-то вкуснее будет.

Горячие кусочки хлеба на сосновой веточке и вправду были невероятно вкусными, жаль — мало. Вит заметил, что она, хотя каждому отделила по шесть кусочков, на его ветку нанизала те, что побольше. И лучшие ломтики грибов тоже норовила подсунуть ему. Это было приятно, но странно: дома за столом ему всегда наливали последнему.

А что, так и получается: я теперь старший. Для нее. Защитник и всякое такое.

— А у тебя родители?.. — Яна умолкла на полуслове. А у тебя родители были? — понял Вит.

— Не. Они давно умерли. Я у дядьки с тетей жил. А ты?

— У меня отец был.

И замолчала.

— А жених? — спросил Вит, чтобы она не начала плакать. Дядька у всех девчонок всегда спрашивал про женихов, они либо смешно смущались, либо сами начинали хихикать. Прежде чем он понял, что теперь и этот вопрос совсем не веселый, Яна молча помотала головой.

— А меня дядька сговорил за одну, — зачем-то соврал он. — Почти сговорил. А теперь вместо свадьбы... вот.

Тонкие рыжеватые брови над серыми глазами удивленно приподнялись:

— А Хозяевам разве можно жениться?

Вита обдало жаром, словно костер вспыхнул ярче.

— Так я же еще не... Дядька вообще не хотел, чтобы я Хозяином стал. У него своих детей не было, так он думал, я... Ему самому почти пятьдесят было, он уже кашлять начал...

Яна поглядела на него. По-прежнему без улыбки, но под этим взглядом он сразу вспомнил, что потерял шнурок, которым связывал волосы, и теперь они болтаются нечесаной вороной гривой, и что безрукавка дядькина не сидит на нем, а стоит вокруг него, будто короб, и даже что штаны у него на коленях грязные.

— А девушка у тебя была?

— Что?..

Яна сорвала желто-лиловый цветок ивана-да-марьи:

— Ну, ты гулять водил какую-нибудь девушку? Так, без свадьбы?

Тьфу! Вот за что не люблю девчонок: сидит такая, будто она ангелица с неба и никогда в жизни даже себя саму голой не видала, а потом ка-ак ляпнет...

— Это... неважно, — пробурчал он, и еще добавил: — Тебе о таких вещах знать не следует.

Тут она, разумеется, захихикала. Раздумала, значит, реветь. А между прочим, ничего смешного.

Это было прошлым летом, когда он отпросился пожить у Айгена. Однажды вечером, запивая ужин пивом, которое им подарили за лечение, он набрался храбрости и спросил, правда ли, что за Хозяина не пойдет ни девка, ни баба. Айген усмехнулся в бороду и подтвердил, что да, не пойдет, разве если сыщется больная на голову. Вит спросил дальше: как же тогда быть, неужели никогда... ну, это... Айген долго хохотал, клонясь ко столу и утирая глаза мосластыми пальцами, а потом сказал:

— Хороший вопрос, парень. Главное, ко времени: что-то я сам о том же задумался. Я мог бы тебя спросить: а что общего между свадьбой и «этим», но как бы твои родичи не решили, что я тебя учу плохому. А потому буду учить тебя хорошему. Давай доедай, что в миске, остальное складывай в мешок. Завтра пойдем искать ответ.

Шли они долго. Сначала к западу, потом, не доходя до Бурого ручья, вдоль безымянного длинного холма — к северу, пока не начали попадаться грубо отесанные плиты, торчащие из травы. Вит приставал к Айгену с расспросами, но тот только посмеивался. Как дошли до камней, Айген запретил говорить.

Наконец спустились в сухой овражек, заросший орешником. Айген походил туда-сюда, посвистел, опробовал несколько простых ключей. Все Слова здесь имели силу, чаша с водой явилась в один миг, толстая ветка упала, будто срубленная мечом — только серебро мелькнуло в воздухе, потом прямо на земле соткалась шкура, вроде медвежьей, но желтая. Айген покивал задумчиво, размотал свой плащ, бросил поверх шкуры.

— Слушай и запоминай — пригодится.

А дальше вместо ключа произнес... такое, за что тетка хлестала Вита прутьями по чему попало. Ну, то слово, которое нельзя слышать ни бабам, ни девкам, ни малым детям.

И перед ними явилась голая девка. То есть, понятно, демоница, но выглядела она как девка. Если не считать того, что кожа у нее была цвета голубики и блестящая, масляная. А глаза зеленые, не такие, как у обычных людей, а в самом деле зеленые, как листья подо льдом. А волосы — пышные, длинные и красные, будто глина.

Вит замер на месте: и страшно, и стыдно, и невозможно не смотреть. Демоница, хотя и синяя, была настоящей раскрасавицей, лучше всех деревенских. (По крайней мере, Трина, Таська и старостина дочка, за которыми Вит однажды подглядывал на реке, ей в подметки не годились.) И шла к ним так спокойно, будто вовсе не голая. Подошла и молча опустилась на плащ. И улеглась животом кверху, и колени раздвинула. Айген ухмыльнулся, подмигнул Виту обоими глазами, взялся за пряжку ремня и... и тут Вит зажмурился и отбежал в сторону.

Далеко, однако, убежать побоялся, уши заткнуть постеснялся — глупо. Сел на траву неподалеку. И как только понял, что ему уже без разницы, какого она цвета и какова ее природа, за спиной раздался довольный голос Айгена:

— Твоя очередь. Запомнил Слова? Или за тебя говорить?

Вит не понял, сколько времени они провели тогда в овражке. Но вернулись в деревню к закату. В ушах у Вита звенело, ноги вязли, будто в снегу. Было ему радостно и спокойно, даже близкая ночь и Лес казалась нестрашными, и он наконец поверил, что вправду Хозяин. Ну хорошо — скоро будет Хозяином. Что бы там ни говорили дядька с теткой и батюшка Олег, как бы ни измывались пацаны — чего бояться тому, кто отымел демона? И снова отымеет, когда захочет и как захочет?

Про эту сговорчивую демоницу Айген ему все рассказал, все ключи, которым она повинуется. Обещал и других показать, у него их несколько было... Эх, зараза. Как же ты так, учитель? Все на свете мог, а от дурацкого топора не отбился?

И вот теперь он не знал, как отвечать на вопрос, была ли у него девушка. Сказать «нет» — обидно и неправда, сказать «да» — так ведь демоница не девушка, не человек вообще, рассказать как было... Нет. Рассказать девчонке, как это было, совсем нельзя. Не поймет.

— Жарко, — сказал он и стащил безрукавку, чтобы она не спросила, почему он покраснел.

— Пить хочется, — тихо ответила она. — Пойдем к ручью?

— Не надо. Хочешь, я тебя березовым соком напою?

— Так нет же теперь сока?

— Но я же Хозяин!

Он встал и подошел к березе по другую сторону тропы. Затылком он чувствовал, что Яна смотрит на него, и снова мысленно поблагодарил Айгена.

Взявшись ладонями за ствол, он произнес первые Слова. Выждал, считая в уме до ста, а потом коснулся пальцем белой коры и Словом же проткнул ее. Мутноватая капля заполнила ранку, поднялась над краями, потекла вниз. Пить хотелось ужасно, но Вит сделал шаг в сторону и пропустил девчонку первой.

Он смотрел, как она прижимается губами к дереву, как косая тень от ствола скользит по волосам, и там, где солнце, волосы светятся медом и медью, и в них блестят радужные искорки, будто на спинке жука...

Пила она недолго, почти сразу уступила ему. Ранка в березе была теплой и влажной, сок — сладким, и его становилось все больше.

Напившись, он вытер рот ладонью и поманил Яну: мол, хочешь еще? Она кивнула и снова обняла дерево, ее губы накрыли родничок на стволе. У Вита вдруг перехватило дыхание. Ох не вовремя вспомнил про демоницу... Он шагнул обратно за черту и сказал, ухмыляясь:

— Как будто из одной кружки пьем. Извини, надо было два надреза сделать.

Вредная насмешница поперхнулась и покраснела, как краснеют рыжие, — всем лицом. А вот неповадно будет всякие вопросы дурацкие задавать.

— Будешь еще пить?

— Нет. Останови его.

— Что? А-а. Сейчас.

Как останавливать сок, Вит не знал. Попробовал наугад, применив Слово, каким останавливают кровь из мелких ран у человека, — не получилось.

— Сам остановится, — буркнул он. — Пошли.

— Погоди.

Яна наскребла ногтями щепотку золы из кострища, втерла темнеющий порошок в надрез на стволе.

— Теперь пойдем.

Сок тут же перестал течь. А может, это все-таки заклятье подействовало?

Солнце клонилось к закату, да и сам лес стал темным — сплошной ельник, березы и сосны исчезли. Различать тропу на усыпанной хвоей земле было все труднее, под ногами росла нетоптаная кислица, глянцевые темные листья копытня. Спасибо, ручей никуда не делся.

Вит пару раз оборачивался, строго глядел на Яну, прикладывал палец к губам. В третий раз понял, что напоминать нет надобности. И так боится.

Бояться в Хозяйском Лесу тоже плохо, не лучше, чем наглеть. И глазами по сторонам шнырять — совершенно лишнее. Взгляд — он не Слово, но в сумерках, да еще неподалеку от входа зря не зыркай. А то как раз увидишь краем глаза что-нибудь, и оно тебя увидит. Вот между толстыми бугристыми корнями шевелятся иголки, будто муравейник, и в земле открывается блестящий глаз... Или — навстречу ползет что-то, похожее на змейку, только змейка не может так быстро катиться... поползло и исчезло. Зато лишайник на стволе впереди пришел в движение, и уже ясно, что это не просто лишайник, а отвратительное лицо улыбается губастым ртом... все, прошли, идем дальше, ничего не было. И тяжелые шаги позади, реже и куда тяжелее Яниных, тоже кажутся...

Деревья вокруг стали живыми. Стволы вздувались и опадали, что-то бежало по ним от ветвей к земле... только не смотреть, простите, господа хорошие, я ничего не видел, дайте пройти... хвоя шевелилась уже везде, и вблизи, и вдали, и вдруг ему будто плеснули за шиворот ледяной водой: между темными листьями высунулись белые пальцы, зашарили вслепую... Он удержал крик, но сердце заколотилось как бешеное. Ничего, ничего, идем.

...То ли и вправду нет ничего, просто сумерки, видно плохо, мухи стеклянные плавают в глазах? Вит и при свете-то вдаль видел неважно. Но, понятно, не мог спросить, видит ли Яна то же, что и он. Об этом говорить нельзя ни в коем случае. Айген объяснял, что если малые ужасти привидятся, нужно идти мимо как ни в чем не бывало. «А если не получится... если не получится, тогда просто зажмурься. Несколько шагов пройдешь, глаза откроешь, а оно уже сгинуло». Вит очень надеялся, что учитель не шутил. С него бы сталось.

Когда между деревьями замаячило вечернее небо, Вит сам себе не поверил. И не верил до тех пор, пока ели не сменились березовым подлеском и впереди не открылся луг. Ручей катился вниз, к пруду, а возде пруда над кустами поднималась старая яблоня — крона в ширину больше, чем в высоту. Все точно! Вит подмигнул через плечо Яне и припустил бегом. Теперь не страшно.

И они побежали через луг, уже не ища тропинки. Бежать получалось медленно, хоть и под горку, трава была выше колен, от нее поднималось душистое тепло. Вокруг мелькали белые солнышки поповника, синели колокольчики, справа проплыло огромное малиновое облако иван-чая... Вит с разбегу ухватился за толстую яблоневую ветку, пролетел под ней, подогнув ноги, и шлепнулся на землю: его разбирал смех.

— Всё! Здесь ночуем! Эй, ты чего?

Яна села на корточки, оперлась одной рукой, потом опустилась на землю. Ее трясло, и дышала она, будто всхлипывала. Вит только теперь понял, что рыжая девица, ни слезинки не проронившая всю дорогу, испугалась Леса всерьез. Больше, чем он сам.

— Эй, ну ты чего, правда? Я же говорил, не надо бояться. Все хорошо, мы дошли...

— Я п-подумала... они за нами погнались... когда ты побежал... — Губы у нее расползались в стороны, как у маленького ребенка.

— Кто — они? — спросил он, будто у ребенка, и с удивлением заметил, что сидит рядом и обнимает ее за плечи. — Кто погнался-то? Я ж объяснял тебе, там не было никого... это так просто, ужасти... они Хозяев не трогают... и вообще никого не трогают, если не бояться...

— А ты сам их боялся! — она всхлипывала у него на груди, цепляясь за пропахшую дядькиным куревом безрукавку. — Я видела!

— Я?! Не то чтобы боялся... Конечно, если они вот эдак, в сумерках, выползают, мало приятного, тут ты права. Особенно если один идешь. Но настоящего вреда от них нет... Ну, успокойся. Сейчас ужинать будем.

Он осторожно вытер Яне лицо ее собственным платком. Захотелось поцеловать ее в красную от слез щеку, но как-то упустил нужный миг. Отдал ей платок и встал. Прошелся под яблоней туда и сюда, размял пальцы, оглядел ясный, не затянутый ряской пруд, отражающий заросли рогоза у дальнего берега. Опробовал первый ключ — и всей кожей почувствовал, как вздрогнул мир вокруг, и земля под ногами, и ветка над головой, и вода в пруду. Хороший вход.

Для начала что-нибудь простое, но со смыслом. Огонь ей уже показывал, родник тоже... А вот!

Яна забыла и плакать, и смущаться, что плакала. Потрогала кончиками пальцев желтую шкуру на траве, подняла глаза на Вита.

— Садись, а то простынешь, — спокойно сказал Вит. — Теперь займемся ужином... Нет, ты сиди! Здесь я угощаю. Только, я тебя прошу, не бойся ничего. Что бы ты ни увидела. Договорились?

Дождался ее кивка и принялся плести Слова. Знал он их хорошо, нарочно разучивал с Айгеном, но сам применял в первый раз. Закончил и принялся за другие — тем, чтобы подействовать, нужно было время.

В кустах зашуршало, шорох становился все громче. Вит, не прекращая говорить, ободряюще поглядывал на Яну. Но она все равно подпрыгнула и зажала рот руками, когда шорох сменился хрустом, и ветка ивняка подломилась, выпуская медведя. Огромный зверь встал на дыбки, в передних лапах у него был поднос.

Мишка подошел ближе, прямо как переодетый человек — так мягко косолапил, что и кубки не покачнулись. Приглядевшись, Вит даже сам поразился: совсем настоящий, и шерсть бурая, густая, и нос мокрый, с дырками, слышно, как сопит, и когти на лапах... Медведь опустил поднос перед замершей девочкой и на четвереньках удалился. Та только проводила ошеломленным взглядом бурый зад со смешным коротким хвостом.

— Та-ак, что тут у нас? — как ни в чем не бывало спросил Вит. Наклонился, упираясь локтями в колени. Тут были две большие тарелки с золотистыми печеными рыбинами в ломтиках картошки, хрустальная миска с каким-то месивом, две толстых румяных пышки, с кулак каждая, хрустальная же бутыль и два пустых кубка. — Ладно, для начала сойдет. А теперь оглянись, посмотри, где мы спать будем.

Пока он разглядывал поднос, за спиной у Яны соткалась кровать под белым вышитым шатром. Обычная такая кровать, ножки резные, столбики золоченые, шестерых уложить можно. Хоть вдоль, хоть поперек.

Да, таких фокусов Хозяева по деревням не показывают. И хорошо, что не показывают.

— Вот видишь? Места надо знать, тогда и в Хозяйском Лесу не пропадешь.

— А это все... настоящее? — шепотом спросила Яна. Вит усмехнулся.

— Еду есть можно, если ты об этом.

— А медведь?

— Медведь нас не обидит. Считай, его уже нет. Понадобится — снова вызову.

— Не надо.

— Хорошо, как скажешь. Чего еще хочешь? Скатерть нужна?.. Я тоже думаю, что нужна.

Скатерть была его гордостью. Не очень большая, алая, с черно-золотыми птицами и цветами, с длинными бисерными кистями, которые красиво поблескивали в траве. И ровная, где бы ни лежала. Яна подвинулась к самому краю шкуры, но он, улыбнувшись ей — сиди, мол, спокойно, — сдернул с кровати одну из многочисленных подушек, зеленую в желтые цветы, и уселся на нее.

— Давай так: сначала по вину, потом по рыбке, а разговоры потом.

Он выдернул из бутыли граненую пробку. Горлышко с тихим звоном ударилось о край кубка.

Вино было золотое, не пенное, но с мелкими пузырьками. Не сладкое, но и не кислое, вроде бы не пьяное, но веселое. Айген, счастливого ему пути, всегда такое вызывал, когда они вместе ходили по Лесам. Во всем огромном рыбьем боку попалось две-три косточки, поджаристая шкурка была соленой, мякоть — белой. Что намешано в миске, так, с ходу, и не поймешь: огурцы или другие какие-то овощи, зеленые, желтые и алые, пряные травки и розовые душистые кусочки вроде мяса, хрустящие на зубах. Вит забыл обо всем, выпал из мира. А когда поднял глаза на Яну, она улыбнулась. Наконец-то. И ее тарелка тоже была пуста.

— Ну что? Все хорошо?

— Да. Спасибо тебе.

Ни радости, ни благодарности в тихом голосе не было слышно.

— Я же говорил, прорвемся, а ты не верила.

Айген всегда повторял, что нерешительность губит Хозяина. А потом добавлял: и не только Хозяина. Известно же: угостил девчонку, накормил-напоил — можешь поцеловать. Но когда она сидит такая тихая, будто вот-вот заплачет... она об отце горюет, а я с поцелуями полезу? И сам, между прочим, только что похоронил Айгена, дядьку с теткой... Дрон, кузнецов младший, сказал бы с ухмылкой, что до ста лет все равно никому не дожить и что девки нарочно прикидываются грустными, чтобы их утешали. И еще уточнил бы, как именно следует утешать... Эх, и где сейчас сам-то Дрон? Нет, не буду я ничего такого делать. И вообще, нам еще завтра идти.

...А потом что? Допустим, дойдем мы до этого Ника, о котором сам Айген говорил, что он хоть и великий Хозяин, сильнее всех здешних, но со свистом в голове. Допустим, не прогонит он нас обратно в Лес. А дальше-то что?! А вдруг ему Яна самому понравится? Скажет: оставайся при мне, красотка, а ты, малый, катись куда покатит... Ладно, с ожесточением сказал он себе. Зато жива будет.

— Ты что? Случилось что-то?

Виту и тетя говорила, что у него все мысли на лице нарисованы.

— Огонь надо развести, — озабоченно сказал он. — Сиди-сиди, отдыхай еще, а я займусь. Давай еще попить сделаю... без медведя, не бойся!

Вит небрежно хлопнул по бутыли, звякнув кольцом о хрусталь, и дважды прищелкнул пальцами.

— Сейчас будет.

— Что будет?

— Ничего страшного. Сама приползет.

Яна смотрела, как по траве сам собой, будто камешек по льду, скользит поднос с новой бутылью. Нахмурила красивые брови.

— Непонятно. Рыба из пруда, вино — из яблок. А остальное? Вот это? — она показала на миску с остатками овощей.

— Из пруда? — Вит усмехнулся. — А ты прикинь, если бы тебе сказали поджарить рыбки, сколько бы времени ты ее чистила да жарила?

— Но... Значит, тут где-то есть печь, и рыба в ней уже сидела, горячая? Нас дожидалась? А если бы мы не пришли?

Вит покрутил головой. Вот девчонка! Все-то ей объясни на пальцах.

— Понимаешь, — рассудительно сказал он, — это вход. Мощный вход. Мир, он не везде одинаков. Некоторые Слова везде действуют, и без ключей даже, и без колец. Лучше их не говорить вообще. А возьмем, к примеру, Хозяйский Лес — там Слова сильнее, но точно не известно, какое как подействует и получится ли противоклятие. Потому и сказано: нам не дано предугадать, как Слово наше отзовется.

— Знаю.

— Умница. Так вот, в каждом Хозяйском Лесу есть входы.

— Куда входы?

— Господи! Никуда. Просто так называются. Там, где вход, Слова действуют как надо. Что захочешь, то и получишь. А которые не надо — не действуют. Только добраться до входа трудно.

— А почему...

— Погоди, дай я с огнем закончу. Сделаю кольцо во-от такое, — он очертил пальцем круг, охватывая и яблоню, и пруд. — И те кустики захвачу.

— А трава не загорится?

— Не должна, — серьезно ответил Вит. — Смотри!

Здесь, у самого входа, да еще после еды и вина, он почувствовал себя абсолютно всемогущим. Даже и мысли такой не было, что огненное кольцо может у него не получиться. И вправду: желтые язычки пламени заплясали в сумеречном воздухе, над самой травой, держась друг за друга и более ни за что, отразились в Яниных глазах. Огненная лента вытянулась, изогнулась дугой, стянулась в петлю, конец сросся с началом.

— Вот. Они всю ночь будут гореть. Никто нас не тронет.

— Ой. А что горит?

— Воздух.

Яна недоверчиво покачала головой.

— Ну ладно, не знаю что. Это волшебный огонь. Он не очень горячий. (Вит быстрым движением захватил в горсть один огонек, тут же тряхнул рукой и подул на ладонь.) Нет, вообще-то горячий. Но не такой, как настоящий. Главное, псы не сунутся. Что ты спросить хотела?

— Почему здесь никто не живет? Если тут все можно получить вот так, запросто?

— Ну ты спросила. — Вит мотнул головой, отмахивая волосы с лица. — Кто же тут будет жить? Сюда через Лес надо добираться, а это — ты сама видела, как. Кто сюда сунется?!

— Другие Хозяева?

— Это да, мы такие. Но Хозяева в одном месте редко живут. Когда все есть — это, конечно, хорошо, но ты представь — каждый день одно и то же... и рядом никого... (Он осторожно пододвинулся к ней вместе с подушкой.) И поговорить не с кем... даже Хозяину грустно станет...

Она будто не слышала.

— Сеном пахнет. Ты не чуешь?

— Сеном? Да нет, тебе кажется. Это цветами, с луга. — Но теперь он тоже почувствовал упоительный запах скошенной травы.

— А тут точно никто не живет?

— Точно. Из людей никого. Демоны — есть, конечно. Которые ключам повинуются.

— А раньше ведь жили.

— Почему ты так думаешь?

Яна посмотрела на него, как на недоумка.

— Яблони кто-то сажал. Пруд этот — выкопанный. И там, где мы бежали, иван-чай растет.

— И что?

— Он на пожарищах растет.

Виту стало страшновато. Но не очень. Устал он бояться за последние сутки, да и чего бояться у входа, в огненном кольце?

— Ну, может быть. Айген говорил, входы иногда перемещаются. Может, раньше здесь обычное место было. И Леса не было... — Он зевнул. — Давай-ка спать. Завтра вставать рано.

Раздеваться Яна не стала, только стащила с ног башмачки. Они лежали на огромной мягкой кровати, как на стогу. Дурак, и зачем такую большую кровать вызвал?! Хоть крестом руки раскинь — и то ее случайно не коснешься...

Вит посмотрел в щель между занавесями: черная масса яблоневых листьев, два яблока, будто две луны... Поднял палец, указал точку — в черной кроне вспыхнула белая звездочка. Потом еще одна, синеватая. И еще одна...

— Красиво.

— Нравится? Я потом их погашу, чтобы спать не мешали.

— Нет, оставь пока.

— Ладно.

— Вит?

— М-м?

— А правда, что раньше весь мир был, как эти... входы? Что везде можно было колдовать?

— Сказки, — лениво ответил Вит. — Все наоборот: сначала никаких входов не было, а потом они появились. И входы, и Леса вокруг них. Кто-то из Хозяев зарвался, призвал демонов, а прогнать не смог. Так они в нашем мире и остались.

— А еще говорят, что в Лесах живут духи мертвых... что это их владения. Это правда?

— Враки, суеверия. Нет тут никаких духов, только демоны. Жалко, яблоки еще кислые. Хочешь яблочко?

Яна уже спала. Пошевелилась, пряча локоть под атласное одеяло.

Вит отодвинул полог, выглянул наружу: огненное кольцо отражалось в черной воде, за ним ничего не было видно. Поразмыслив, он поднял с земли шкуру. Мех промок от росы, пришлось бросить и вызвать новую. Самому же надо чем-то укрыться, ночь холодная.

Полог над его головой светился солнцем, по нему плясали тени яблоневых листьев, покачивалось круглое теневое яблоко. А второе где? Упало, что ли?..

Вит повернул голову и уткнулся носом в девичью косу. Ореховые пряди не растрепались, поблескивали, туго сплетенные. Коса тоже спала, замерла на подушке, как неживая.

Ох, если кто-нибудь разболтает Дрону, что я всю ночь проспал — вправду ПРОСПАЛ! — в одной постели с девчонкой...

Он сел рывком, помотал головой. Некому разбалтывать, и самого Дрона нет. Пора собираться, солнышко ждать не будет.

На самом деле солнце только чуть поднялось над дальним лесом. Над прудом клубился белый пар. Вит погасил ненужное кольцо — оно еще горело, нисколько не выдохлось. И совсем близко к тому месту, где оно горело, прямо за кустами, на влажной земле у пруда отпечаталось несколько следов. Песьих, не волчьих. Но таких же больших.

Вит представил, как они сидели ночью вдоль кольца, — тупые морды, маленькие глазки, в которых пляшет огонь, клыки под черными губищами, густая шерсть песочного цвета... Бр-р! Айген говорил: если успеешь до ночи добраться к входу, ничего не случится. Он только не уточнял, что случится, если не успеешь.

Яна протерла пальцами глаза. Взглянула удивленно.

— Привет, — сказал он. Будто извинялся — за белый полог над головой вместо знакомого потолка, за то, что рядом он, а не ее отец или какая-нибудь подружка. — Нам идти надо.

— Далеко еще?

— Не знаю точно. Но до вечера дойдем, даже раньше. Через ту рощу есть тропинка, вон, видишь дуб? Где-то под ним. А дальше сразу будет озеро, и на его берегу живет этот Ник.

Есть им обоим не хотелось, но Вит вызвал четыре пышки. Мало ли, на всякий случай.

Тропинка нашлась. Опять еле видная, зато здесь ее размечали Хозяйские знаки, вырезанные на стволах. Значит, верно идем, и вправду близко.

И снова грело солнце, синички перезванивались в березовых кронах, сороки хохотали притворным смехом. Яна молчала, как велено, и у Вита на душе было смутно. Ник ушел от людей, поселился один у своего входа, с какого ляду он станет им помогать? Ведь Айген, если подумать, не говорил, следует ли Ник законам Хозяев или собственным законом живет... Может, надо было не валять дурака, а остаться жить там, у пруда? Снова поесть, попить, искупаться (я бы честно отвернулся). А там снова вечер, и уж тогда-то...

Но Вит, правду сказать, знал не так уж много Слов. Он умел читать, и обычные буквы, и Хозяйские, Айген давал ему книжечку, куда сам записывал Слова и что они делают. Вит учил, конечно, самое интересное: еду, питье, боевые заклятия и противоклятия (жаль, серьезные приемы попробовать не на ком было, Айген с ним драться отказывался, зато и пацаны к нему вязаться перестали). Как свалить дерево, построить дом, сделать одежду — настоящую, не призрачную — всего этого он не знал. То есть можно было попробовать, но такие пробы у входа могли дорого обойтись. Лечить тоже толком не умел, у Айгена подсмотрел кое-что, но так, не всерьез. Он знал, что кольца помогают Хозяину, сами подсказывают Слова, только не знал, как они это делают. Нет, до зимы нам здесь не прожить. А если другой Хозяин сюда забредет и захочет нас выгнать? А если сам Ник заявится, чтобы выяснить, кто это обосновался с ним по соседству? Лучше уж честно к нему пойти...

— Хо, какие люди в нашем Лесу!

Сердце у Вита ушло в пятки. Яна молча метнулась к нему за спину.

Позади них на тропинке стояли трое. Все молодые, чисто одетые, и у всех на пальцах кольца. То есть не по одному кольцу на человека, у каждого — несколько. Четвертый подходил слева.

— Грибы ищете, ребятки? — сказал средний, с самым нарядным кольцом — камень лиловый, а в нем золотой вихрь. — А мы-то гадаем, кто это костерочек запалил за лесочком...

Веселое лицо, нос картошкой, а глаза круглые, серые и будто стеклянные. Вита сразу начало трясти. Точно так на него смотрели все, кто сперва над ним глумился, а потом бил. Но ведь это было раньше, до того, как... Тонким, не своим голосом он начал выкрикивать ключ.

— Не, это без надобности, — так же весело сказал главарь. — Туточки все ключи на нас замкнуты. Колечко у тебя хорошее. И девочка хорошая. А сам ты... ну, на что-нибудь сгодишься, верно?

Двое других заржали. За плечом у него вскрикнула Яна — ее держал тот, четвертый; и у него на лапе, поросшей черным волосом, тоже блеснуло кольцо. Вит метнулся к ней, но не успел даже кулак поднять — его ухватили за локти двое.

— Хорошее колечко, — повторил главарь. Мягко взял Вита за запястье, поднес его стиснутый кулак к глазам, разглядывая камень. — Где-то его видел... А, так это ж того придурка, что шутки шутить любит!

Главарь зачем-то потер лоб.

— Сынок его, что ли? — спросили сзади.

— Похож! Тоже патлатый, и нос как... — Главарь щелкнул Вита ногтем по носу. Тип, который держал Яну — толстый, усатый, голова повязана пестрым платком — хрюкнул, перехватил ее правой рукой за левую, а свободной пятерней за живот. — Давай кольцо, сынок.

У Вита от боли на глазах выступили слезы. И кулак он разжал только для того, чтобы сложить кукиш, которым и повертел перед главарем. Плевать, может, убьют быстрее...

Убивать его Дикий Хозяин не стал и рукам волю не дал, просто ударил из всех колец под дых. Но боль была такая, что он провалился в беспамятство. Очнулся, дернулся — его по-прежнему держали, но теперь только один. Дикий Хозяин все еще стоял перед ним, разглядывал с любопытством. За спиной у него слышались возня и сопение. «Да кончай ты его! — пробормотал, кажется, усатый. — Сил нет терпеть». — «А ты не терпи, че терпеть-то», — посоветовал второй голос. Главарь повернулся...

Вит сделал то, что пару раз выручало его в деревне, пока Айген не научил его прямому удару: сначала расслабил спину, а потом резко выгнулся, ударив затылком в лицо тому, кто его держал. И как только освободил локти, выхватил ножик.

Маленькое лезвие скользнуло главарю по руке, но и его удары прошли мимо Вита. Он ринулся вперед, чтобы воткнуть нож в шею кому-нибудь из тех двоих, и увидел, что они оба сидят на земле, будто только что упали, а Яна бежит по тропинке.

Одному он наступил на руку, другого ударил ножом, и вправду, кажется, попав в шею. Бегать он умел хорошо. Впрочем, Хозяева за ними не гнались.

Они прыгали через стволы, подныривали под ветки, оскальзывались на траве. Вит уже не высматривал ни тропинки, ни Хозяйских знаков — да кто теперь знает, куда ведет эта тропинка, вряд ли к Нику! Они просто бежали вперед, и Вит почти поверил, вопреки всякому вероятию, что им удастся уйти, когда Яна вскрикнула и упала.

Это был капкан. Под землей открылись два камня, крепко стиснувшие ногу. Вит рванул один камень на себя — он отошел неожиданно легко, но ступня в башмачке была буквально расплющена. Смотреть невозможно.

У Яны с каждым вздохом вырывался стон, лицо ее выцвело под загаром. Кожа башмачка пропитывалась кровью, и Вит, вспомнив уроки Айгена, схватил Янин платок и, вздернув подол юбки, затянул узлом над коленом, сколько сил хватило. А потом попытался поднять ее на руки. Поднять поднял, но нести не смог, сел на землю.

— Брось. — Голос у Яны был не ее, хриплый, страшный, как у роженицы. — Уходи сам.

— Не дождешься. — Вит вывернулся из-под нее и присел на корточки. — Давай руки.

Она не пошевелилась.

— Нет. Они догонят.

— Хрена они догонят! (Пусть она десять раз права...) Руки давай, девица непослушная!

Ему еще пришлось самому хватать ее за запястья, спасибо, не уворачивалась. Взвалить девчонку на спину у него получилось — небось не тяжелее мешка с картошкой. Правда: гораздо легче.

Следующее за этим время он помнил плохо. Шаг, шаг, еще шаг, жжение в груди, зелень в глазах, вкус крови во рту, горячая тяжесть на спине, мучительные стоны, лес, лес, лес. Если бы в просвете между ветвями не блеснуло, он бы просто лег и умер, а что еще делать, когда и силы, и дыхание совсем кончаются? Но озеро было близко, и пришлось идти.

На самом деле оказалось не близко. А хуже всего, что прямо перед ними. И направо, и налево простиралась сверкающая под полуденным солнцем вода (Вит с перепугу даже принял озеро за реку), а на противоположном берегу, где лес отступал к горизонту — развалины, ряд столбов, торчащих из воды... и две серые башенки с красными крышами, стекло поблескивает в окошке. Если не там живет Ник, сам себе Хозяин, так уж я ничего не понимаю... Только бы добраться прежде, чем те нагонят.

Справа озеро показалось покороче, и Вит с ношей на спине заковылял в обход. Гадский берег не был таким сухим, как тот, вчерашний луг у пруда: ноги скользили в грязи, все время подворачивались какие-то колдобины, ямы. Один раз он упал на колено, и Яна вскрикнула от боли, будто заново раненая. Потом впереди встали заросли ивняка, пришлось обходить — не могут же эти поганые кусты тянуться по склону до самого леса, будь оно все проклято...

— Эй, малый! — крикнули сзади. — Эй!

Он обернулся всем телом. Из лесу выходили главарь и один из его дружков. Двое, а не четверо, хотя Вит не был уверен: в глазах у него мутилось, и мошки вились над мокрым от пота лицом.

— Не торопись! Нас обожди!

Все правильно. Как бы он ни спешил, вряд ли пойдет быстрее молодых мужиков с пустыми руками. Им и бежать нет надобности. Пешком нагонят.

— Брось меня тут!

Она даже руку попыталась вырвать, откуда силы взялись!

— Леж-жать, женщина!.. — Он стиснул ее запястье так, что кольцо вдавилось в пальцы. — Не бойся ничего, скоро доберемся.

Вит ломанулся вперед на подгибающихся ногах. Даже бегом получилось. Ну, почти бегом. Потом все равно пришлось замедлить ход. Он судорожно втянул носом воздух. Пахло илом и свежей водой. Как в детстве на речке. Интересно, а с речкой нашей что стало?..

—...Жаль, что тут лодки нет. На лодке мы бы мигом. Если бы мы на берегу, а тут лодка, мы бы поплыли... — он сам не заметил, как начал шептать вслух всякую чушь, и не остановил себя. Все равно ключи на них замкнуты, а Яна будто бы слушала его, по крайней мере, перестала стонать. — Или, знаешь, кораблик... Янка, ты когда-нибудь кораблик видела?.. Я не видел. У них парус бывает... Большое такое полотно, которое ветер ловит... А если ветра нет, то, как на лодке, веслами гребут. Конечно, не один человек, много людей нужно, потому что...

Он осекся. Идти не перестал только потому, что боялся упасть. Мир вокруг него содрогнулся, как будто хватил стакан самогона, и в глазах прояснилось. Этого не могло быть, потому что ключа он не произносил, да и не действуют они. Но и ошибиться он не мог.

Вит оглянулся: Дикие Хозяева стали вдвое ближе, он мог видеть кровавое пятно на рукаве главного, его многообещающую ухмылку.

— Хочу лодку! — в отчаянии заорал он. Не Словами, простой речью, Слов подходящих он все равно не знал. — Нет — хочу лететь! Чтобы мы оба, я и она! Прямо сейчас! Туда! К дому!

Он не то что не успел удивиться собственным наглости и безумию — договорить не успел. От мокрой земли перед ним отделилось сквозистое покрывало, он шагнул вперед, наступив на него, и тут же рухнул ничком: покрывало дернули вверх за четыре угла, оно подняло их в воздух и потащило, как рыбу сеть.

Потом он жалел, что не оглянулся, не увидел рожи Диких Хозяев. Не до того ему было. Они пролетели, наверное, полпути над озером, когда он осмелился разжать Янины руки.

— Тебе не... — еле слышно заговорила она. Он зашипел: нашла время! Не хватало нам теперь, после всего, ухнуть в глубокую воду! Она так и не слезла с его спины. Еще и держалась изо всех сил за ворот безрукавки.

Вит очень хорошо ее понимал. Летучее покрывало было прозрачным, если не как воздух, то как травяной настой, когда его льют из чашки в чашку — точно. И еще оно было холодным и жестким. Он смотрел то вперед, на приближающийся берег и серые башни под треугольными крышами, то вниз, в такую близкую воду, прозрачную, зеленоватую, с «елочками» водорослей, и старался на всякий случай даже ничего не думать...

А потом оказалось, что они лежат на ровной и твердой земле. Вернее, на площадке, вымощенной камнями — одинаковыми, гладко обтесанными, теплыми на ощупь. Или, может, на одном камне, разделенном на маленькие кусочки очень ровными трещинами. Вокруг цвело что-то пестрое, сладко пахнущее. Вит поднял голову и увидел, что с каменных ступенек впереди сбегает человек, одетый в синее. Рослый, нестарый, с русой бородой, ровно подстриженной. Он что-то спросил, Вит не разобрал что — расслышал, но не понял. Суть в том, что говоривший улыбался. Не так, как главарь, а по-настоящему.

— Вот, — ответил он. — Это Яна. У нее нога попала в капкан. Вылечите, господин Хозяин, я отработаю. Пожалуйста.

Человек перестал улыбаться и щелкнул пальцами. На руке его было кольцо.

Это была еще даже не комната. Это были... наверное, сени. Хотя в замке они должны называться иначе. После жары снаружи тут было сумеречно и прохладно. И очень тихо, прямо в ушах звенит. Окон в комнатке не имелось, свет шел от желтоватого потолка. Вит потрогал темную стену. Деревянная, лаком покрыта. У стены стояло что-то вроде скамьи, только мягкое на вид. Коснулся пальцем — как живая кожа. Теплая скамья, и даже чуть шевельнулась... или кажется? Ну ее, может, и вправду живая, кто ее знает, что у нее на уме. Вит отряхнул зад и осторожно сел на пол, в стороне от пушистого ковра.

Пол каменный, но не холодный, будто его недавно нагревало солнце. Камень полированный, бело-розоватый, нежный. Полы мраморные, скатерти браные, вспомнил он сказку. Неплохо живет Ник. И непохоже, что это демонские иллюзии. Должно быть, демоны построили ему настоящий дом. Вит попытался представить, сколько Слов надо было сказать, чтобы получился такой домище, но голова отказывалась об этом думать. Как и о том, что случится дальше.

С тех пор, как Яну увез по ровной дорожке живой катучий стол, а Ник привел Вита сюда и исчез, прошло, должно быть, немало времени. Вит не знал, сколько точно: он как-то внезапно устал. Словно его оттрепала лихорадка. Вспоминать, соображать и загадывать наперед не было сил, и шевелиться было лень. Можно бы уснуть, если б не знобило. Он вытянул ноги, закрыл воспаленные глаза, прижал ладони к теплому камню. И почувствовал, что его ищет чей-то взгляд.

Ощущение было сильным и назойливым. Он с трудом встал и увидел зеркало. Громадное, в полный человеческий рост, и он мог поклясться чем угодно — только что никакого зеркала не было, а была такая же деревянная стена, как справа и слева.

Зеркало отразило его. Четко и ясно, до последней нитки на обтрепанных штанах... м-да. Тощий долговязый парень в зеркале криво улыбнулся, затем выпятил губу. Хорош, что там говорить. Сказочный герой, как вылитый. Ни усов, ни бороды, лицо худое, все в нос ушло. Грязь на щеке, нечесаные волосы черными сосульками свисают до плеч... до плеч дядькиной безрукавки, чтобы быть точным. Которые вдвое шире его собственных. А зато штаны не прикрывают голых щиколоток, и башмак порвался. И рука — длиннопалая, тонкая, как у девчонки. Айгеново кольцо даже среднему пальцу велико. Зеленый камень с широкой верхней гранью сверкнул из-под замызганного рукава, будто краденый.

Краденый и есть, если вдуматься.

Вит зачем-то приложил кольцо камнем к зеркалу.

И, пошатнувшись, чуть снова не сел задницей на пол.

— А-айген?..

Вместо его отражения в зеркале появился учитель. Не такой, каким был перед смертью, дико взлохмаченный и в растерзанной рубахе. Скорее такой, каким его Вит впервые увидел.

Было ему тогда лет восемь, и он сидел в поле у деревни. Трава там росла высокая, легко можно было спрятаться от всех, а если начнут ругать — легко отпереться: а что, я же все время тут был, рядом, ну, может, уснул на чуть-чуть... Незнакомец шел по дороге из леса. Быстро, будто совсем не устал, а пустился в путь только что. И был он весь черный и белый. Черные штаны, белая рубашка, черная куртка висит на плече. Волосы черно-белые, и кудрявая борода такая же. Брови и глаза — четырьмя угольными прочерками. И даже улыбка черно-белая: зубы сверкают, но двух передних, через один, нету. Он шел и улыбался. Потом поравнялся с Витом и сказал:

— Вылезай.

Прежний Хозяин как раз той весной ушел и не вернулся, и Айген остался в Южном Холме.

...И теперь он глянул на Вита из зеркала, как будто ничего не случилось. Вит даже обернулся — но Айгена, конечно, рядом не было. Неподвижная картинка, образ... или все-таки?.. Он осторожно коснулся зеркала, и картинка задвигалась. Айген ухмыльнулся в шесть зубов без двух, пригладил волосы, знакомо помахал рукой, выставив ладонь вперед... и исчез. И в зеркало медленно вернулось отражение Вита, сперва прозрачное, будто в простом стекле, потом цветное и четкое.

— Вот в чем дело, — произнес голос за спиной. Ник в зеркале не отражался. — А то я понять не мог: с девицей все ясно — Михеева дочь, а ты откуда взялся, такой красивый? Ты, стало быть, от Айгена. Он погиб, верно?

— С кем все ясно? — спросил Вит. Ник сокрушенно вздохнул. Пересыпал с ладони на ладонь звякнувшие кольца. Взял одно, повертел в пальцах. Знакомое кольцо, только что виденное — камень лиловый с золотом...

— Ошиблись эти ребята, когда за вами погнались. И хуже ошиблись, когда полезли в мою систему... Твоя подружка — дочь Михея. Она тебе не сказала, что ли?

— Какого Михея?

— У вас разве их несколько было? — кротко спросил Ник. — Михея, Хозяина Поречья. Слыхал о таком?

— Ага. А...

Вит попытался что-то еще сказать, но только моргнул и закрыл рот. Михей, пореченский Хозяин. Он же не рыжий был, мелькнула дурацкая мысль.

— Не обижайся на девочку. Сам понимаешь, не тот был случай, чтобы хвастать родством с Хозяином. Да и в любом случае навряд ли она этим родством гордилась бы. Она и жила не с ним, а с материной родней. Это и понятно, если вспомнить, как ее мать погибла... Знаешь эту историю? Хотя откуда, ты же сам тогда в пеленках был. Ну и обойдешься без этого знания.

На самом деле Вит знал. Про то, как Михей женился и что случилось потом, и в Южном Холме шептались. Он только не слыхал, что у этой женщины была от Михея дочка.

— Айген, значит, погиб. А Михей время потратил, чтобы ее выкинуть из деревни, вот обе деревни и провалились... А тебе она что сказала?

Вит промолчал. Травы она собирала, видите ли. Без мешка, без серпа или ножика, зато в теплой безрукавке, с запасом хлеба, в хороших башмачках... ночью в Хозяйском Лесу, куда нормальные люди отродясь не ходили ни за какими травами-ягодами. Он представил, как ее тащит по воздуху невидимая сеть в ночной темноте, как ослабевает и опускается, не донеся до входа, до домика Ника. Вспомнил двух Диких, лежащих на земле, — тогда он и не успел задуматься, как это так вышло, что Яна от них вырвалась...

— Ладно, — сказал Ник. — С ней все будет хорошо, хромой не останется. Теперь ты. Что сперва — есть, мыться или рассказывать?

Вит смутился при слове «мыться» и ответил: «Рассказывать». Ник повелительным взмахом руки подогнал живую скамью к зеркалу, велел садиться.

Самый сильный из здешних Хозяев оказался молодым, младше Айгена. В бороде ни сединки, и руки молодые, ровные. На вид не добрый и не злой, а как будто рассеянный. То говорит коротко и чуть насмешливо, а то бормочет всякую чушь, не заботясь о том, поймут ли его и что подумают.

Сам себе Хозяин легонько ткнул пальцами в зеркало, постучал по нему, перебирая мелькающие белые знаки, и за стеклом явилось нечто вроде замшелой стены — зеленое, желтое, там блестящая синяя жилка, здесь горсточка бурых кубиков, и с замиранием сердца Вит понял, что это...

— Карта?!

— Карта... Вид сверху, скажем так. Вот мы. (Белый палец ткнул в длинное, похожее на рыбу озеро, на одном берегу — лес, другой — серый и черный, прорастающий зелеными лишаями, и кудрявый квадрат сада, что-то блестящее, белое или серебряное, темный прямоугольник замка и красные ограненные камешки, в которых Вит признал крыши башенок.) Вот тут, как я понял, вы ночевали. (Кружочек пруда, а это темно-зеленое облачко, может, та самая яблоня?) А вот тут...

Ник заставил карту под стеклом сдвинуться влево. Откашлялся, обвел пальцем круг.

— Здесь, говоря коротко, был Южный Холм. Эту картинку я вчера получил.

Вит молча разглядывал пятно на зеленом бархате — то ли растрепанный цветок, то ли криво намалеванная звезда серо-песочного цвета. Земля у нас неважная, дядька всегда говорил...

— А вот что было.

Карта мигнула — мерзкое пятно исчезло, и под ним оказались ниточка дороги, квадратные бусинки домиков между струнками улиц... вот церковь, а это, значит, наш двор.

— Вот Поречье, вот вы, — с опозданием пояснил Ник. Карта дернулась вправо, влево, Вит неволько протянул руку, чтобы удержать ее, но не решился. — Людей ваших пытался искать — пока никого не нашел, только вы вот объявились. Главное, вокруг все чисто! Ничего нигде... Ни ветерка в вашу сторону... Так что случилось-то?

Вит все рассказал ему. И про Леху с его женой-стервой, и про смерть Айгена, и как он встретил Яну в Хозяйском Лесу, и про ночевку, и про Диких Хозяев. Ник слушал молча, головой покачивал непонятно, то ли в одобрение, то ли в осуждение. Вопросов никаких не задавал, пока не дошло до полета над озером.

— ...И сказал на простом языке: хочу лететь. Не знаю зачем, правда не знаю. Я испугался очень... за нее.

— Ты перед этим говорил что-нибудь?

— Ну так, болтал всякую ерунду... для нее, чтобы успокоить.

— Какую ерунду? Вспомнить можешь?

— Говорил... хорошо бы, чтобы лодка здесь была... потом рассказывал ей, что такое корабль... про паруса...

— А еще точнее? Слово в слово?

— Ну... что у корабля парус, что он ветер ловит... а если паруса нет, то гребут веслами, и не в одиночку, а много...

Ник засмеялся.

— Достаточно. Везучий ты, Вит с Южного Холма.

Последние слова он произнес с уважением, будто везение было личной Витовой заслугой.

— Я произнес ключ? — тихо спросил Вит. Он, собственно, уже и сам понял. Это бывает, что слова обыденной речи совпадают с Хозяйскими, почему все и боятся в Лесах разговаривать. — Ваш ключ, собственный, который их ключи перебил. Случайно. А какое Слово...

Он осекся: вопрос был невероятно наглым. Но Ник не рассердился.

— Слово простое: «рибут». Знал его?

— Нет, — ответил Вит, а про себя подумал: теперь знаю. Какое полезное Слово, однако. Может, и не только здесь работает... И чтобы Ник не догадался, о чем он думает, скромно добавил: — Я вообще-то мало Слов знаю. Я у Айгена не доучился.

— Слова — мусор, — равнодушно, как об известном, сказал Ник. — И обычные, и так называемые Хозяйские... собака лает, ветер носит. Все это неважно.

Вит покосился на него. Да, опять прав был Айген: великий Хозяин Ник, но в голове у него тараканы шуршат. Вредно одному жить.

— А что важно?

— Действительно хочешь знать?

Странный вопрос, и задан странно, словно с угрозой. Вит честно задумался: действительно ли он хочет знать, что важнее Слов? Хотя бы по мнению сумасшедшего? Батюшка Олег говорил, что важнее Слов Божья благодать и что Слова могут нести людям как добро, так и зло (теперь, после встречи с Дикими, Вит решил, что в нудных речах священника был смысл). Дядька говорил, что Хозяйское ремесло — баловство и искушение, а нужно заниматься делом, а не бездельем, трудиться и себя не жалеть. И добавлял: «Тогда не пропадешь»... ха. И где теперь они все: Айген-учитель, отец Олег, дядька с теткой?

— Хочу.

— Хочешь... ну, в конце концов, почему бы и нет? Не дурак, не трус. Упрямый, живучий. Родни нет...

Ник вздохнул. Потом поднял руку к карте и большим пальцем стер свое озеро. Словно лужицу со стола. Убрал руку — исчезло озеро, на его месте был зеленый луг. А Ник столь же небрежно подцепил указательным пальцем Бурый ручей, выгнул излучину к югу, оттеснив лес...

— Эй! Вы чего?! Там, может, еще кто-то...

В этот миг Вит был уверен, что Ник изменяет не карту, а настоящий мир. Глупо, конечно. Ник расхохотался.

— Не бойся, не трону больше ничего. Это только в зеркале. Вот смотри, Вит с Южного Холма: для этой картинки я — Господь Бог, всемогущий повелитель, да кто угодно. Озера копаю... реки поворачиваю... селения стираю с лица земли... эй, не хмурься, это я к примеру сказал. Сдуру. Извини. Или, скажем, могу себе выстроить дом. (Карта исчезла, на ее месте возник замок Ника, такой же, как на самом деле, только новее.) Двадцать комнат, пол с подогревом, потолок с подсветом, купальня мраморная, в купальне девушки на любой вкус... Пока все ясно?

— Все ясно. — Упоминание о девушках Виту не понравилось еще сильнее, чем стертая коротким движением белого пальца деревня. — Но это же невзаправду. Только на картинке.

— Верно. Теперь идем дальше. Допустим, начали люди играть с такими картинками. Все люди, или многие, не суть. И через какое-то время закономерным образом появилась мысль: как бы так сделать, чтобы весь мир стал... картинкой? Чтобы если, например, идешь ты по лесу, утомился, сказал нужные слова — тут тебе и еда, и ночлег. Или разонравилось тебе твое жилье — ткнул пальцем и все переделал. Или потерял сапог — позови его: «Эй, левый сапог!» — и прилетит. Или, там, не заладилось с девицей — срисуй с нее портрет, да чтоб вышла на нем еще лучше, чем в жизни, оживи его и будь счастлив. Вот как бы это сделать?.. Это был тебе вопрос, между прочим.

Вит переморгнул. Заложил волосы за уши.

— Сделать? Вы про входы говорите?

— Пусть будет — про входы.

— Ну... Говорят, что были такие Хозяева, призывали демонов, а прогнать не могли... Значит, это правда?

Ник усмехнулся в бороду.

— Пожалуй, что правда. Как ни смешно — пожалуй, что так. Ну, и как вызывают демонов? Тех, изначальных? Ты знаешь?

Главное, так серьезно спросил, будто и вправду надеется услышать «да».

— Не знаю, — сердито ответил Вит. — А вы, что ли, знаете?

— И я не знаю, — печально признался безумный Хозяин. — В этом и беда. Как — не знаю. Но показать могу.

Он легко поднялся, выпрямился во весь свой немалый рост.

— Пошли?

Вот, значит, что серебрилось на карте. Полянку в саду среди деревьев всю покрывали огромные стеклянные листья, как у водяной лилии, только больше, с золотыми прожилками — крупными, мелкими, еще мельче, еле различимыми. Как на живом листе. А под ними еще листья, черные. Вит рассматривал их внимательно, но без особого удивления. С Айгеном он и не такие штуки видал.

— И что? — спросил он Ника. — Из них демоны являются? (Тут он заметил еще одну штуку.) Это... для них тропинки?

— Тропинки для меня. — Ник шагнул на железную пупырчатую ленту, натянутую над листьями. — И для тебя. Иди сюда, не бойся.

А я и не боюсь, ответил про себя Вит, звучно топая по железу. Подумаешь, невидаль — демоны... не скормит же он меня им... или скормит?

Сверкающий лист отъехал в сторону, открылся провал в земле. Вит сделал над собой усилие, чтобы не шарахнуться. Повинуясь жесту Ника, оттуда поднялось нечто круглое, вроде огромного котла. А в котле...

Оно кипело, как жидкость, но совсем не блестело под ярким солнцем. Возможно, это был песок. Или порошок. Он был живой, тек сам по себе, как земля под ногами у Вита в ночь погибели. И когда Ник зачерпнул полную горсть и протянул ему, стало видно, что порошок вовсе не серый, а состоит из цветных пылинок: красных, синих, желтых, черных...

Не успел Вит открыть рот, чтобы спросить сам не зная что, как заговорил Ник. Три Слова — и на ладони у него копченая свинина, как настоящая, даже запахом повеяло. Еще два Слова — и вместо окорока стал нож с оленьим копытом вместо рукояти. Новые Слова — и нож превратился... неизвестно во что. В коробочку, украшенную серебряными знаками и горящими светляками, а рядом с ней две улиточные ракушки, примерно так. Ник посмотрел Виту в лицо, кивнул каким-то своим мыслям, уронил коробочку и ракушки обратно в котел. И не стало ничего, кроме кипения пылинок.

— А в каждое маковое зернышко вбито по три золотых гвоздика, — непонятно к чему пробормотал Ник. — Тебе никто не говорил, что истинные демоны подобны не человеку, а блохе? И даже меньше — едва глазом видны и могут жить на острие иголки? — И, не дождавшись ответа: — Ладно, идем назад.

По садовым тропинкам шли молча. Виту было странно, что солнце светит как раньше, и ветерок качает красные цветы. Вопрос у него созрел не прежде, чем они вернулись к зеркалу.

— Так это что же? Значит, у каждого входа есть такой котел?

— Молодец.

— А котлах варится... это самое. Демонская субстанция? И вылезает наружу?

— Совершенно верно. Как каша из горшка, помнишь сказку? И течет во все стороны. Возле входа ее много, а дальше — это уж как кому повезет. Они-то, демоны малые, и слушаются Слов. Могут дрова носить, могут деревья рубить, могут похлебку варить... могут сами стать похлебкой, но такого супчика лучше много не хлебать. Да тебе Айген, наверное, говорил?

— Говорил. Есть Слова, чтобы призвать истинную пищу, а есть — чтобы создать морок. Морок является сразу, но наесться им нельзя, а если много съесть — будешь проклят, долго не проживешь.

— Все так. А истинную пищу, — слово «истинную» Ник ядовито подчеркнул, — наши маленькие работнички делают не из себя самих, а из того, что найдут на земле и под землей. Были бы черви, а мясо слепится.

Вит не сразу понял, но когда понял — ощутил, что пустой желудок скручивается, как тряпка в руках у поломойки. Запеченные карпы... картошка... непонятные овощи... лучше бы все это были мороки, пусть даже проклятые! Голых розовых червей и белых личинок он с детства не любил. Он, наверное, позеленел с лица, потому что Ник даже прекратил ухмыляться и привстал — не иначе, чтобы наколдовать плошку или бадью. Но не пришлось, потому что в дальней стене раскрылась дверь.

— Вит!

В сени выбежала Яна. Сама выбежала, на своих ногах. Бледная, но не прежней бледностью, а так — будто с голоду. На ней была зеленая мужская рубаха ниже колен, коса растрепалась, рыжеватые волосы летели у щек.

— Это ты? — глупо спросил Вит. — Как твоя... ножка?

Слово «нога» вдруг показалось ему грубым и непристойным. Но вообще-то «ножка» не лучше.

— Вот.

Яна вытянула вперед босую ступню, и Вит сперва подумал, что она перевязана тонкой светлой ленточкой. Но потом увидел, что это полоски незагорелой кожи. Там, где были раны. Он вспомнил расплющенный кожаный мешочек, набрякший кровью, в который превратился башмачок после каменного капкана, и поднял глаза на Ника.

— Кому было сказано лежать? — строго спросил тот. — Кто позволил вставать?

— Никто, — дерзко ответила Яна. — Я уже вылечилась. Спасибо, господин Хозяин.

Она поклонилась в пояс, Вит, вскочив, повторил поклон.

— Оставьте, — сказал Ник. — Мне в радость, Марьяна Михеева. Хозяева помогают друг другу.

Губы Яны дернулись, будто ее ударили.

— Я не Хозяйка.

Ник снова вздохнул.

— Это неважно. Иди ляг, девочка. Вам сегодня досталось.

— Мы увидимся, — сказала она Виту. Встав на цыпочки, обняла и поцеловала. Прямо в губы. А потом повернулась и вышла.

Через некоторое время до Вита дошло, что голос Ника говорит.

— ...тоже они. Мелкие частицы и сквозь землю просачиваются, и в воздухе носятся, что им стоит проникнуть в человеческое тело? В сосуды, в кости, в мышцы... Раны и переломы — для них сравнительно простой случай. Айген при тебе деревенских лечил? Эгей, слышишь меня?

— Лечил, — отозвался Вит. Непослушные губы наконец-то перестали улыбаться, но лицо горело. — И ломаных, и роженицам помогал.

— Айген на это дело был талантлив. На таком приличном расстоянии от входов умел использовать, что есть. Мне, если начистоту, до него далеко, но тут все проще дается. Самому мне, думаешь, сколько лет?

Сбитый с толку неуместным вопросом, Вит глянул на него — на тонкие морщинки у глаз, на густую русую бороду.

— Тридцать?

— Да нет, побольше.

— Ну, сорок?

— Семьдесят два.

Нет, все-таки сумасшедший.

— Думаешь, столько не живут, — сказал за него Ник. — Ну да, теперь за пятьдесят редко кто переваливает. Если я тебе скажу, что не так давно смерть в семьдесят лет для здорового мужчины считалась безвременной, а многие доживали до ста, — ты окончательно убедишься, что я ненормальный?

— Нет, но... так не может быть!

— Почему не может?

— Ну... как почему? Потому что срок человеку положен, — без всякого огорчения сказал Вит. Смерти он не боялся. То есть опасностей всяких боялся, конечно, а вот конца жизни, который наступит в срок... Зимой Виту исполнилось пятнадцать, и, как ему представлялось, жизнь он прожил долгую, почти бесконечную. То, что ему назначено прожить еще две таких жизни, а не, скажем, четыре, его не печалило.

Ник цокнул языком: дескать, не ожидал, дружище, что ты такой дурень.

— Все может быть. Все. Старость, что для вещи, что для живой твари — это поломки. Не такие заметные, как удар мечом, а простое ветшание: там щепочка, здесь ниточка... Когда поломки чинят своевременно, то и дом стоит долго — как, например, вот этот, он ведь от старых времен остался, — и человеку помирать ни к чему. Но это если наши демоны... хм... послушны и хорошо обучены. А если нет... В деревнях это, кажется, называется «проклятье»? Сбой программы плюс несколько злых или неосторожных слов. Беда в том, что они питаются не только солнечным светом. В земле, в человеческом теле темно, там они другие источники ищут. В крови им хорошо, и не всегда они туда проникают, чтобы лечить...

Вит молчал, пораженный ужасом. До него медленно доходило, о чем была сумасшедшая речь Ника. Леха, тот самый, что погубил их деревни... зябнущий даже в жару, бледный, как покойник, губы и веки сизые... проклятый с детства, говорила баба Лиза, теткина старшая сестра, и еще добавляла, что «его червь изнутри ест». Не червь, значит, а цветная пыль в крови. Могла бы лечить, а она ест его изнутри. А что же Айген ничего не сделал?..

...Ник смотрел на него как-то очень знакомо. Точно так же, бывало, смотрел дядька, перед тем как вздохнуть: «Сыновей Бог не дал». А дал, разумелось, племянника — хилого нескладеху, бестолочь и наглеца, который бегает за деревенским Хозяином и бубнит ихние Слова окаянные вместо того, чтобы делом заниматься...

— Что вы от меня хотите? — спросил он. Вышло, мягко сказать, невежливо, но Ник опять ухмыльнулся.

— В ученики взять хочу. Только не Слова с тобой зазубривать, как со скворцом, а приставить тебя к настоящему делу. Я пытаюсь разобраться с этими... котлами, будем так из называть. Пока не сломались последние — они сами себя чинят, без моего участия, но все же ломаются один за другим... Однако если понять, как сделать новый котел, тогда... что тогда, Вит с Южного Холма?

— Тогда можно будет наделать много котлов, — медленно сказал Вит, — понаставить их везде... и везде будет сплошной вход.

— Как раньше.

— Как раньше? А почему... А кто знает, как они работают?!

— Кто знал, тех давно на свете нет. Я тебе не скажу, как это вышло. Было это давно, еще до меня. Но, надо думать, настал такой момент, когда их некому стало чинить.

— Всех Хозяев переубивали?

— Вряд ли. Скорее сами перемерли и учеников не оставили. Если считать Хозяевами тех, кто знает, как устроены вещи, а не тех, кто умеет тыкать пальцем и приказывать демонам. Видимо, эти котлы слишком долго были исправными. Понимаешь, о чем я?

— Нет.

— Ладно... Словом, когда они начали ломаться, оказалось, что никто не знает, как их починить. Насколько просто даже ребенку управлять демонами, если ребенок вызубрит ключи, — настолько сложно понять, откуда берется демон, как он слышит слова, не имея ушей... как воет без голоса, летает без крыльев и рвет без зубов... Тяжело хлеб испечь, а съесть и дурак справится. В какой-то момент не стало тех, кто понимал суть. Остались дети и демоны.

Дети и демоны. По всей земле кипят котлы, окруженные страшными Лесами, куда простому человеку хода нет. А из котлов ползет живая разумная пыль, способная обернуться и закаленной сталью, и куском хлеба; катится по траве и снегу, летит по ветру, течет вместе с рекой... И слушается приказов на давно забытом наречии, и принимает за приказы простые глупые слова, случайно сорвавшиеся с языка. Скажи десять раз «чтоб мне сдохнуть»...

Ник, молодой мужик семидесяти двух лет отроду, опять будто забыл, о чем говорил. Сидел и возил пальцем по зеркалу, укладывая ручей в красивый узор.

Войдешь в любую деревню, примешься знакомиться — встретишь трех или четверых Ников, обычное имя в обыденном языке. В Словах же «ник» означало ложное, условное имя человека, произносимое, если не известно настоящее.

— А дальше? — сипло спросил Вит. — Господин Ник! Дальше что было?

— А дальше было хуже, — сказал Ник, не отрывая взгляда от зеркала. — Рушились здания, оседала земля, болезни поражали людей... ну да это тебе рассказывали и дома, и в церкви... так вот, все это правда. И дети ссорились между собой, выводили из строя ключи, множили полчища демонов, переставших подчиняться. Слова нужные помаленьку забывались. Если один учит другого со слуха, читать мало кто умеет, притом и учат не скукоту всякую, а насчет баб, да пожрать, да подраться... А в то же время демонов на земле, в воде и воздухе становилось все меньше, слушались они все хуже. Ну, кроме тех мест, откуда они все еще расселялись по свету. Тут они могут все. И мы с тобой можем все, как наши пращуры. А возьми чуть в сторону — их едва хватает на то, чтобы разжечь костерок.

— Или две деревни закопать к чертовой маме, — мрачно добавил Вит.

— А вот этого я сам не понимаю. И сейчас, после твоего рассказа, — не понимаю. Скопом они в вашу сторону двинулись, что ли? Это бывает, когда их Дикие приманивают. Надо было пометить...

— Бывает, — протянул Вит. — Одни лечат, другие проклинают. Можно спросить?

— Спрашивай.

— Почему вы решили новые котлы делать, а не уничтожать те, которые остались?

— Что-что? — Ник поднял брови.

— Известно что! Кучу хвороста на эти ваши листья, Слово Огня — и больше не будут они никуда ползти. Ни проклятых не будет, ни Диких Хозяев.

— Ни просто Хозяев, — закончил Ник. — Будем жить честным трудом, землю пахать. Только, если уж кто заболеет или ногу кому раздавит, лечиться придется у бабок.

— Яне ногу раздавили Дикие, это их был капкан, — пробурчал Вит. Мысль о том, что он так и не станет Хозяином, показалась ему нестерпимой. Веселый ужин под яблоневой кроной, огоньки в ветвях — только представить, что это больше не повторится, все будет как у людей, пашня да хлев, щи да квас... Но ведь не будет и проклятых, все будут жить до семидесяти. И Диких Хозяев можно будет повыловить, и в Лес ходить не бояться. А Яна ненавидит своего отца за то, что случилось с ее мамой, как еще знать, что она скажет, если Вит согласится пойти к Нику в ученики? Но ведь она и так знала, что я ученик Хозяина, и все равно поцеловала меня? Или она нарочно, чтобы Ника отвадить, если он вдруг...

— Люди ломают ноги не только в капканах Диких, — без выражения ответил Ник. — И еще люди болеют разными болезнями, которые можно бы лечить — будь у нас побольше демонов и побольше знаний. К сожалению, этого никто не понимает, даже из наших. Или не хочет понять. Не в обиду будь сказано, и Айген твой... Зачем возиться с этим демонским во всех смыслах котлом? — все равно не разберешься, хоть сто лет думай. Проще и полезней заучить с полсотни команд и бродить по градам и весям в качестве Хозяина. Демонов на наш век хватит, даже если все котлы остановятся сегодня, — живут они долго, паршивцы маленькие, не вечно, но долго. Еще лет пятьдесят, а то и дольше мир останется волшебным, хотя бы местами. А слово-то какое — Хозяин! Кого от гнойной горячки вылечить, кому перелом срастить, кому лес свести или половодье остановить... Девки виртуальные, опять же — реальные с их братом не живут, боятся, и правильно делают, ну так эти еще слаще...

Ник говорил раздраженно, почти кричал. Куда подевались его усмешечка, спокойствие вселенского Хозяина. И слова стал говорить вовсе непонятные. Вит не понял, какие именно девки, но, в общем, догадаться было нехитро.

— Ну и что такого? — спросил он с вызовом. — Не всем же в хоромах жить. Воду с полей убирать кто-то должен. И больных лечить.

— Да должен, должен. Только воду с полей они убирают иной раз вместе с полями, да еще и пещеры подземные почему-то открываются. А лечат не от тех хворей, от которых человек умирает.

— У Айгена так не бывало.

— Значит, ему везло.

— Вы сами сказали, что лекарь он был хороший!

— Я и хотел сказать, что ему везло, — ответил Ник. — Собственно, и не надеялся...

Он не договорил, на что не надеялся.

Однажды батюшка Олег, беседуя с Витом (небось, по дядькиному наущению), спросил: что ты будешь делать, если исчезнут Хозяйские Леса и Слова потеряют силу? Вит тогда разозлился: что толку рассуждать о всяких ужасах, которые не случатся, пока стоит мир? А что я буду делать, если солнце погаснет и земля провалится?

Уничтожить котлы, наверное, можно, коли многие из них и сами сломались. А вот новых сделать не получится. И разве это не трусость — уничтожать их? Трусость. И подлость. Вроде того топорика, что метнули Айгену в лоб.

А кроме того — он, Вит с Южного Холма, совершенно не любил пахать землю, сажать и копать картошку.

— Стало быть, они питаются от солнца, — сказал он. — Ага. Ну а делаются они из чего? Демоны — на чем они растут там, в котле? Это-то вы знаете? Если бы из земли, замок давно провалился бы...

Ник еле заметно улыбнулся. По крайней мере, глаза сощурились и усы с бородой зашевелились. Но голос его был серьезным и усталым.

— Иди все-таки поешь, Хозяин. И рожу умой.

Серое перышко

— Мне, батюшка, — оксамиту на платье. Цвету смарагдового. И соболей на оторочку.

— А мне — венец новый. Не из самых дорогих, а сколь не жалко будет... но только чтоб с камнями. И зарукавья.

— А Марье — ягод лукошко, авось вередами пойдет, — тем же смиренным голоском добавила старшая. Поклонилась отцу, поплыла к двери. Середняя, сладко улыбаясь, — за ней.

Марьюшка словечка не сказала в ответ. Знает, что дорогих подарков ей не видать. И так сватают вперед сестер, двоим уже отказал отец. Поил сватов медами лучшими, греческим вином — Марья молода, берите вместо Марьи Гордею, за ней вдвенадцатеро больше дам... Не сладилось дело.

— Марьюшка, — позвал Данила. Дочь подняла ресницы. — Говори, что твоей душеньке хочется?

— Спасибо, батюшка. У меня все есть, ничего мне не надо.

— Так не бывает! Чтобы молоду да веселу и ничего не желалось?! Скажи, может, забаву какую? Или... — хотел сказать «ягод на меду», но осекся, — или сластей?

Марьюшка взглянула на отца, и сердце Данилы дрогнуло. Чем-то вдруг она напомнила жену-покойницу.

— Купи мне, батюшка, перышко Финиста — ясна сокола.

— Перышко? — Данила поднял бровь. — На что тебе соколиное перышко?

— Оно не простое, серебряное.

— Украшение какое?

— Нет, — Марьюшка продолжила шить. — Утеха на праздный час. Купи, батюшка, оно недорого стоит. У баб на базаре спроси, они скажут.

Смарагдовый отрез и венец с зарукавьями давно лежали в суме, а вот с перышком вышла незадача. Никто не знал, что это за диковинка и у кого ее можно сторговать. Купчихи, посадские жены, простые бабы качали головами, смеялись, отмахиваясь от Данилы рукавами. Торговка с пирожками чуть не сомлела от хохота — так залилась, не в силах перевести дух и по-лошадиному всхрапывая, что Данила плюнул и отошел. И то, смешно — зрелый муж бегает по базару, словно юродивый, ищет незнамо что.

Спрашивал у мужчин, но и те только диву давались. Один шустрый разносчик радостно закивал, повел Данилу к какому-то балагану, вынес оттуда «перо Феникса» — сушеную пальмовую вайю и на изумление скверно заругался, когда узнал, что не будет ему ни двух гривен, ни даже одной, ни медной полушки... Да где же добыть это окаянное перышко Финистово?!

— Перышко ищешь?

Невесть как подкралась. Пожилая, лет под сорок, одета чисто, голова повязана белым платком не на русский лад, лицо темное, глаза и брови черные — знать, ясинка или булгарка. Нос тонкий, губы тонкие. Проживет еще столько да полстолько, вылитая будет баба яга, как в баснях бают.

— Ищу, дочке в подарок.

— Сам надумал или дочка попросила?

— Дочка.

— А мать позволила? — ягишна усмехнулась одной щекой.

— Вдовец я, — отрезал Данила. — Есть у тебя перышко, или попусту болтаешь?

— Есть. Продать тебе?

— Продай.

Не успел выговорить — баба развязала кису, что держала в руке.

Данила думал, Финистово перо окажется затейливым, вроде тех, что украшают боярские охотничьи шапки: кудряво завитое, осыпанное каменьями-искорками... Но на узкой ладони лежала невзрачная сероватая полоска, вроде ивового листа. Такая же заостренная и сероватая.

— Это? Краса, значит, и утеха?

— А ты приглядись, купец. — Баба подняла перышко и повертела вправо-влево. Данила едва не ахнул: по бородкам пера побежали яркие радуги, мелькнули, пропали, появились снова. Он осторожно взял игрушку: вес был не пуховый, стерженек холодил пальцы. Попытался согнуть паутинной тонкости проволочки, нажал легонько, сильней — не гнулись, упруго противились, как настоящее перо.

— Беру.

Ко всему-то Марьюшка приготовилась. И к тому, что отец перышка не найдет, и к тому, что вместо подарка принесет плетку — шутка ли, так налгать родному батюшке!.. Только не к тому, что отец добродушно усмехнется и подаст ей перышко. Подивился радужным переливам да спросил, где слыхала о диковинке. У колодца, сказала Марьюшка. Сестрицы-змеищи кинулись, схватили, со всех сторон обсмотрели, пошипели — дура, мол, дурочка, нацепи в волоса свое перышко и красуйся! — с тем и оставили.

Стыдно, страшно, а назад хода нет. Рано или поздно домашние прознают, какое такое перышко, и тогда... Лучше разом, как с моста в воду.

Новое платье и материно ожерелье лежали на сундуке, ждали своего часа. Наконец утихли и сестры, и девки-чернавки. Марьюшка нарядилась, не зажигая огня. Затеплила самую тонкую лучинку. Все равно огонек получился слишом ярким, кто выйдет во двор или в сени, враз заметит. Но в темноте страха не одолеть.

Бросить перышко об пол... Бросила. Радуги замелькали ярче и быстрее. Сказать шепотом:

— Любезный Финист — ясный сокол, жених мой жданный, явись ко мне!

И трижды прочесть «Да воскреснет Бог». Все-таки, хоть и не змей огненный, а кто его ведает...

Трижды прочесть молитву Марьюшка не успела. И птицы-сокола не заметила. Загудело, как зимой в трубе, и из воздуха появился он.

Марьюшка, забыв о страхе и стыдливости, смотрела на него во все глаза. Надо же разглядеть, с кем век коротать.

Не высок и не дороден, в поясе тонок. Одет в серебристый атлас или тафту — при лучине не разглядишь, все гладкое, без узоров и оторочек. Шапки нету, волосы светлы, вьются, как быстрый ручей, надо лбом острижены, за ушами длинней. Усы кудрявые, борода не выросла. Лицо чистое, светлое, брови темнее волос, а глаза — и впрямь соколиные: золотые, круглые и не смигивают.

— Здравствуй, краса ненаглядная! — сказал, посмеиваясь. — Биться будем или мириться?

Помолчал краткий миг, добавил:

— Обниматься или целоваться?

— Поговорить бы вперед, — сказала Марьюшка.

Чародейский молодец усмехаться перестал и воззрился на нее, будто это она, Марья, к нему прилетела на рогатом ухвате и предложила непотребное.

— Да ты... красная девица… — Обвел глазами светелку — сундук, столик у окна, постель на лавке. Снова уставил медовые очи на нее. На узенький венец и застегнутый до последней пуговки летник. — Не жена, не вдова — как же ты... кто тебя научил этакому? Где перышко взяла?

— Батюшка с базара принес.

— Батюшка?!..

— Он не знал, для чего оно надобно.

Молодец произнес несколько слов на неведомом языке, повертел головой, засмеялся.

— А ты-то знаешь, дитятко?

— Где ты дитятко углядел — мне пятнадцать годов, шестнадцатый! Не для худого тебя позвала, а для доброго!

— Для чего же?

Марьюшка собралась с духом, тронула ожерелье на счастье и — как с моста в воду:

— Люба я тебе?

— Люба, — признался молодец. Марьюшка поклонилась до земли:

— Если люба, возьми за себя. Доброй женой буду, век из воли твоей не выйду, только возьми.

— Ку... куда я тебя возьму?

— В тридесятое царство!

— Куда?!

— Где сам живешь, туда и жену возьми! — дерзко сказала Марьюшка. — Не знаю, как твоя земля зовется, а и ты мне люб. Не оставь погибать, увези. Сестры поедом едят, матушка десять лет на погосте, а батюшка мне от них не заступник. Не отдает меня вперед их, а мне жизнь не мила.

— Сестры поедом, — повторил Финист. Он все еще глядел как булавой ошеломленный. — Ну что ж, девица... как тебя величать? Марьюшка... Что ж, Марьюшка, хочется поговорить — говори. Спрашивай гостя, как хозяйский долг велит.

Вспомнив о хозяйском долге и девичьей скромности, Марьюшка потупила очи и присела бочком на правый краешек лавки. Молодец присел на левый край, ближе к светцу.

— Поздорову ли, господине Финист. Какого ты роду-племени? Боярин, али купец, али... — «колдун» не выговорилось.

—Да... пожалуй что купец. А еще мастер... ну, пусть будет корабел и кормчий. Нас тут семеро. Чужестранцы мы, веры не русской. Пришли сюда на... летучем корабле. Слыхала про такие?

— Знаю.

— Вот и славно, что знаешь. Живем тут, у вас, девятый год, домой дела не пускают. К примеру, меха ваши скупаем, ладим у себя развести соболя да куницу, да не выходит пока. А иной раз... гм... тоска берет холостому быть. Наших жен и девиц с нами нет, одна только есть, она над нами начальствует.

— Как начальствует? Хозяйка ваша? Разве жена может купцом быть?

— Наша все может... ну да не о ней речь. С людьми мы мало знаемся, вера у нас иная, родина далеко. Так далеко, что замуж туда ни одна не пойдет, да мы и не сватаемся.

— Так ты из Индии?

— Еще дальше. Со мной уедешь, век весточки домой не подашь... Ну вот, думали мы и придумали. Вера наша возбраняет приступать к жене допрежь того, как она сама позовет. А жены да вдовы в вашей земле по теремам сидят. Вот и сделали наши мастера перышки, записали в них малыми буквами... ну, имена наши, прозвания. Продали на базаре через жен-ведуний, как тайну великую... ох, найду Мирку, будет ей гостинчик... Так где перышко ударится об пол, там нас и ждут. Туда мы и в гости бываем. Поняла, али прямей сказать?

— Куда ж прямей. — Марьюшка закраснелась. — А если... если дурная собой перышко купит? Кривая, худая да лысая?

— Не видал еще у вас некрасивых. А кривой глаз я вылечить могу.

— Вы все колдуны?

— Мы мастера. Душу нечистому не продавали.

— Ты, значит, тут жен да вдов утешаешь, а дома тебя супруга ждет?

— Нет у меня супруги, — признался Финист.

— В такие лета и нет? По какому же вы закону живете?

— Про лета особый разговор, а закон... Не православный, сразу скажу. Но женам и девам обиду чинить у нас строго заказано. За это карают без милости.

— Головы рубят али как?

— Лучше бы рубили... Так что, Марьюшка, передумала? Ведь я некрещеный, нас и в церкви не обвенчают.

— А не хочешь ли креститься? — тихо спросила Марьюшка. Головы к нему не повернула, а все равно — светлое лукавое лицо так и стоит в очах...

Финист хлопнул себя по коленям и рассмеялся, но тут же зажал себе рот.

— Ох, девушка милая! Ну а если я все же колдун?

— Что ж, коли так! В Приречном конце Петрович знахарь, жена у него и детишек четверо, все в церковь ходят.

Находчивый ответ заставил гостя призадуматься.

— Да пойми ты, мне у вас не жить. А ты у нас жить не сможешь. На что тебе я, инородец? Такая умница да красавица, обожди, пока сестер со двора сведут...

— Ты их видел, сестер моих?! Сведут их, как же! Раньше я в могилу сойду!..

— Тише! — Соколиные зрачки сжались.

— Что?

— Ходят. Смотри сюда, Марьюшка. Другой раз не бросай перо, а возьми... ну хоть иголочку.

Он уверенно сунулся в темный угол, поднял с пола иглу.

— Здесь и здесь острием нажми — видишь крапинки? Ну, приглядись, вот они. А то отдай кому не жалко или брось на улице...

— Нет! Сказала...

Финист приложил палец к губам... и исчез прежде собственной тени, которая, показалось Марьюшке, еще замешкалась на полу.

Не успела дух перевести, в дверь застучали.

— Марья! — окликнул батюшкин голос. — Отвори сей же час!

— Иду!

Отстегивать ожерелье, снимать алый летник на осьмнадцати пуговицах было некогда. Марьюшка побежала к двери.

Батюшка был не один. Тут же стояли старшая с середней и девка Танька, а за батюшкиным плечом маячил Онфим со свечой в левой и дубиной в правой.

— Простите, что помедлила. За работой задремала.

— Глядите, батюшка, на ней платье другое, лучшее! Для кого наряжалась, а?

— Для себя самой, сестрица милая! Кайму подбирала. Батюшка, что они наплели на меня?

Марьюшка сама удивилась, как легко сошла с языка ложь.

...Притворив дверь, Данила обернулся к старшей и середней:

— Дуры.

Отец редко бранился, а при слугах — и вовсе впервой. Дочери молча отдали поклон. Завтра поглядим, чей верх будет...

Кума Пелагея, всем трем сестрам крестная мать, пожаловала еще до обеда. Явилась и сразу начала выспрашивать, что Данила дарил дочкам. Не успел он выговорить про Финистово перышко — кума тяжело осела на скамью, застонала, закрестилась:

— Охти мне! Сором-то какой! — И заголосила певучим басом, будто колокол: — Да ты, кум любезный, али перепил, али недопил, али в самый раз выпил, что родной дочери своими руками этакую мерзость!.. Ой вы девоньки горькие, покинула вас мать нерадивая на отца бестолкового!..

В сенях хихикали. Старшая с середней, посылая Таньку к крестной, и не ждали такой удачи.

Перышко Данила стоптал каблуком — только хрустнуло да блеснуло. Марья вскрикнула, будто ее самое сапогом ударили, и оттого разгорелась в нем лютая ярость. Как Пелагея сказала, что девичьей чести ущерба не было, он поуспокоился, но говорить со лживой ослушницей не стал. Молча вышел из светелки и сам заложил засов.

Постоял, прислушался. За дверью молчали. Гордо и безжалостно, ему в ответ.

— Ты рехнулся. Это отвратительно!

— Дело вкуса.

— Пусть так. А что ты сделаешь, когда она сбежит, да еще беременная от тебя?! Ты берешься просчитать информационные последствия? Дикие слухи, потом генетику?

— Берусь.

— Ты самоуверен. Нет, уж лучше я все возьму на себя. Как врач и как командор.

— Не посмеешь!

— Знаешь, что посмею!

— Марьюшка, это я, Танька! Не нужно ли чего?

— Сама мне про Финиста баяла, а теперь — «не нужно ли чего»?

— Так, а что я? — я думала, бабы врут... Ой, Марьюшка, что ж теперь с тобой станется?

— Батюшка выдаст за Илью Митрофаныча. Завтра за дьяком пошлет, сговор будет.

— Ой, Марьюшка...

— Танька, выпусти меня. Я тебя не забуду.

— Что мне с твоей памяти, меня Данила Никитич батогами велят забить!

— Не велит. Я уйду через заднее крыльцо, а ты засов задвинь, как было. Подумают — сокол меня унес.

— Ой, Марьюшка, а он... он что, взаправди был?

— Взаправди. Он меня унес бы, да без перышка не позвать его.

— Да Марьюшка, на воротах-то замок!

— А я на амбар и через забор.

— Ножки переломаешь!

— Ты небось не переломала, когда тебе Васька-гончар свистел! Отпирай, кому сказано!

Базар с утра был почти пуст, но бабу Мирку оказалось легко найти. Первый встречный и проводил, и охальничать не стал.

Зато темнолицая веселилась вовсю. Чудно, правда, как-то смеялась. Будто что у нее болело.

— Ты и есть та хитрованка, вдового купца дочь? Али беда приключилась?

— Дай другое его перышко. Вот ожерелье, оно больше стоит, чем мой отец тебе заплатил. И скажи, где они живут.

— Не боишься?

— Не боюсь.

— Храбрая девка. Вот тебе перышко. Пойдешь через Никольский бор, потом ельником. Держи клубочек, да бросать не вздумай: просто гляди, чтобы красные нитки крест-накрест сходились. Неладно свернешь — и они разойдутся. К полудню увидишь железный тын, на нем черепа огнем горят, а за ним железная башня. Стучись в ворота. Перышко побереги да иголку не оброни. Ожерелье себе оставь.

— Спаси тебя Господь.

— Мне не удалось — у тебя выйдет.

Этих слов Марьюшка уже не слыхала. А ведунья перекрестила ее в окно, потом расстелила на скамье плат, увязала в него две рубахи и хлеб в тряпице. Что толку медлить — кабы отец за дочерью не пришел...

Перышко не призвало Финиста. Зато хитрый клубочек вывел верно. Железная башня поднималась выше елей, черепа на ограде слабо светились алым.

Найдя ворота, Марьюшка постучалась. Вышло тихо. Подобрала камешек, стукнула слегка, боялась повредить лощеное железо. Потом сильнее...

Левый воротный столб сердито пропищал что-то.

— Не понимаю по-вашему, — ответила Марьюшка. — Отворяй ворота!

Ворота открылись. Не распахнулись, а поехали вверх, будто их кто на цепи подтянул. Марьюшка подняла голову, выглядывая ворот с работниками...

— Зачем пожаловала?

Во дворе, у башни, стояла женщина. Одета как Финист, и так же хороша собой. Молодая, а гордая, прямо княжна.

— Работница не надобна? Могу прясть, ткать, вышивать...

Хозяйка захохотала. Отсмеявшись, спросила:

— Говори, что нужно!

— Я Финисту невеста.

— Невеста... — Княжна гадко усмехнулась. — Таких невест у него...

— Как у тебя женихов? — крикнула Марьюшка. — Твое перышко почем идет на базаре?

— Экая ты! — Ее будто и не задело. — Ладно... заходи.

Внутри башни все тоже было железным. Светлым и блестящим, как отточенный нож. На стенах ничего. Не говоря про образа — ни тканого, ни шитого нет. И мехов не видать. Полы голые, лавки голые, лесница голая. Двери прячутся в стенах и снова выползают, сами становясь стенами...

— Здесь он. Спит, устал с дороги. Разбудишь — будет твой.

Холод вроде и несильный, а пробирает до костей... Марьюшка уже знала, что увидит.

Железо сменилось серебром. Серебряный свет заполнял горницу. Шесть ледяных гробов пустых, а в последнем — он. И колдовские огни мерцают в изголовье.

Она заставила себя подойти совсем близко. Нет, не мертвый, вправду спит. Щека холодная, но не мертвенным холодом, а живым, будто с мороза.

— Финист!

Молчание. Дышит ли? Не дышит... Но ведь живой?..

— Финист!..

Что ж теперь? Кричать криком, как в песнях да в баснях? «Встань-пробудись, мил-сердечный друг, никогда я...»

Никогда.

Горючая слеза упала на серебряный атлас.

И скатилась, как росинка с листа.

— Врешь, не заплачу!

Перышко на месте. Игла заколота в ворот. На эту крапинку и на эту...

Ничего.

Но ведь она обещала отпустить его, если Марьюшка разбудит... пусть глумилась, но, значит, возможно?.. Боясь передумать и спугнуть надежду, она взглянула пристальнее на гроб, на колдовские огни.

Тут же, у изголовья, по верхнему краю — узенькие скважинки. Шесть красных, одна зеленая. Как раз под стерженек пера. Красных много, зеленая одна...

Перышко вошло легко и дернулось в пальцах, словно живое, прилегло к стенке. Знакомые радуги побежали ярче и быстрей...

Веки оставались неподвижными, грудь не поднялась вздохом. Зато на ледяной стенке проступила картина. Человеческий образ, написанный не красками, а светящимися линиями, будто сплетенный из путаных нитей. Почти все нити — сапфирово-синие, только там, где грудь, синие петли свиваются в пурпурный узелок. И этот узелок вздрагивает: раз... другой... еще...

Острие иглы провело по стволику пера. Коснулось бородки, другой... У сапфировых линий возле сердца появился аметистовый отлив. Третья... Пискнуло, будто мышь, голос, тот же, что у ворот, произнес несколько укоризненных слов.

— Добро. А так?..

Четырнадцати лет Марьюшка вышила паволоку для собора Косьмы и Дамиана, по обету — от Покрова до Рождества. Такую работу, говорили, вчетвером не поднять, а она закончила до срока. Вся улица знала: лучше вышивальщицы, чем Данилова Марья, нет ни среди девок, ни среди баб. Две-три старухи прежде могли с ней поравняться, а теперь глаза не те.

Много позже она видела во сне, что вышивает образ милого — мелким бисером, что нельзя взять в щепоть, можно лишь поддеть на кончик самый тонкой иголки, а пальцы стынут на холоде, серебряный зимний свет меркнет, и не успеть до звезды...

На самом деле было иначе. Она сидела на полу и, глядя на светящийся рисунок, иглой перебирала бородки пера. Она не могла бы сказать, почему пропускает одни и подцепляет другие, старалась только делать так, чтобы синие линии розовели, наливаясь живой кровью. Писклявый домовой корил ее все реже, а на смену серебряному свету приходил алый и золотой.

Врач-командор, не слыша из гибернатора криков и дикарских причитаний «на кого меня покинул сокол ясный», встревожилась — не умерла ли девчонка? — и осторожно заглянула в дверь.

Девчонка пела. Сидя на полу и не оборачиваясь, напевала невыразительно, размеренно, бездумно — так поют за работой.

— Ах ты зи-му-ушка-зи-ма-а, зи-ма снеж-на-я была...

...Жжет веки, болят исколотые пальцы, сон одолевает...

— Зима снежная была-а... все до-ро-ги за-ме-ла...

...Мышеписк, стенотреск... проступает синь за белой оторочкой окна...

— Все дороги, все пути-и... не проехать, не пройти...

Потеряла разум?

Но не успела врач-командор испугаться, как заметила другое. Еще более страшное.

Схема физиологических уровней была включена — и светилась всеми оттенками желтого. До возобновления функций оставались секунды.

— Ты?!

— Поздорову, господине. Думал сбежать, а вот она я.

Марьюшка потерла саднящие глаза. Финист выпрыгнул из гроба, подхватил ее на руки.

В горнице вдруг стало темно от людей, кроме княжны, появились еще двое или трое. Стали спорить, тыкать пальцами в медленно меркнущий золотой рисунок, который вдруг сменился такими же золотыми строчками мелких, как мураши, буковок, неразличимых глазу. Стали показывать на Финиста, на Марьюшку, что-то выговаривать княжне. Старший, с седой бородой, погрозил кулаком. Княжна прикрикнула на него, подбоченилась, топнула каблучком. Потом обернулась к Финисту и Марьюшке и спросила по-русски:

— Как тебе удалось?

— Что?

— Сама не знает, что сделала! Ты взломала... простым перебором... не зная... даже без... — Она безнадежно махнула рукой. — У вас и слов-то нет это объяснить! Но как ты с ключом управилась, со вводом? Вы же все подслеповатые!

Не тебе, твоя милость, меня судить, хотела сказать Марьюшка. Небось своей рукой ни единой рубашки не сшила, все колдовством получала, сразу да быстро. А посадить тебя за бисер, мигом почивать запросишься. Сама подслеповатая.

— Не кричи, — ответил княжне Финист.

Седой взглянул на них и вдруг подмигнул Марьюшке. И она поняла, что никто ее отсюда не прогонит.

Братья меньшие

У мэра их было три, этих тварей. Колонисты называли их кошками. Четвероногие позвоночные с вариативной окраской шкуры, треугольные уши, втяжные когти — полосатая как раз вонзила их в колено Хаксли и принялась драть. Но что-то в ее морде... глазища словно два янтаря, роскошные усы, белое пятнышко на носу... Кошка из мультфильма, подумал Хаксли. Живая, но как в мультфильме. Будто она говорящая.

— Позвольте уточнить, — произнес Балдини. — Первоначальные данные об отсутствии фауны на планете были верны?

— Э... ну да, — мэр отчего-то запнулся.

— Только растительность, хотя и с терраподобной биохимией?

— Да.

— Тогда откуда это? — Балдини указал на кошек.

На шее мэра заплясал кадык, вид у него стал смущенный.

— Вы биоэтик? — спросил он.

— Я член Биоэтической духовной ассоциации, — чопорно сообщил Балдини.

— А я нет, — сказал Хаксли, — и я считаю, мистер...

— Рене, просто Рене, пожалуйста.

— Ваши предки, Рене, совершили подвиг. После страшной катастрофы посадить лайнер с поселенцами на планете, не предназначенной для колонизации, спасти людей, сохранить приличные демографические показатели, поддерживать высокий культурный уровень... — Хаксли покосился на Балдини: тот слушал с каменным лицом. — Если мне не изменяет память, в экстремальных ситуациях биоэтики признают приоритетным благо людей. Рене, откуда взялись животные? Синтетическая ДНК?

— М-м, ну, в общем, нет... Не было техники, ведь на Церере Нова уже имелась фауна, никто не думал... — Мэр перевел дух и твердо выговорил: — У основателей была только медицинская аппаратура для модификаций генома — и их собственные клетки.

Повисла пауза. Лицо Балдини налилось кровью.

— Вы хотите сказать, что они сделали животных... из собственных...

— Он уже это сказал, успокойтесь. Продолжайте, Рене.

— Как бы вы поступили на их месте? Детям нужна была белковая пища. Не все захотели, конечно, но многие семьи предоставили биоматериалы. Сейчас это самые почитаемые кланы, особенно те, кто дал начало крупному рогатому скоту — Коровины, Оксенфорды.

— Как появлялись на свет первые... мутанты? Вы дерзнули подвергнуть женщин...

— Не так, как вы подумали, — отрезал мэр. — На лайнере были пищевые биореакторы, их удалось перепрограммировать.

— И вы забиваете на мясо этих... животных?!

— Таков был план, но... Коротко говоря, скот у нас только молочный.

«Ужасно, — бормотал Балдини. — Чудовищный казус... изолировать...» Хаксли слушал его вполуха, озирался по сторонам. Птиц он так и не увидел, но в кустах между домами что-то шуршало.

На утоптанной земле были вычерчены «классики». Девочка в шортах и майке скакала на одной ножке, прижимая к груди коричневого щенка. Увидев Хаксли и Балдини, она выпрыгнула из клеток (щенок, ошалевший от тряски, всплеснул ушами с таким звуком, будто взлетел маленький вертолет).

— Сэры, вы с Земли?

— С Земли. А как тебя зовут?

— Кейт Собачевски! А это Джонни, он мой Пес!

Тотемы, сказал себе Хаксли. Покровители рода, только на Земле все наоборот, они были раньше. А здесь они — меньшие братья.

Он подумал о мэре. Худощавый, сутуловатый, с горбатым носом и печальными глазами. Дромадер. Мистер Рене Дромадер.

Ну а как же, ведь кто-то должен возить тяжести.

Content

Клещенко Елена Эликсир от бессмертия

Елена Клещенко ЭЛИКСИР ОТ БЕССМЕРТИЯ

Карикатура

Самая главная молекула

Маленький кусочек меня

Эликсир от бессмертия

Завтра и послезавтра

Ключ от дома

Запрещенная книга

Хулиганка

Сказки для научных сотрудников

Дети и демоны

Серое перышко

Братья меньшие