Немцова Божена

За чашкой кофе

Перевод Н. Аросевой

Из сборника «Дикая Бара»

Государственное издательство художественной литературы

Москва, 1954 г.

ЗА ЧАШКОЙ КОФЕ

Господин советник бросает, уходя:

— Так, стало быть, опять гости. Черт бы их побрал — я пальто себе купить не могу, долгов куча, зато гости должны быть, хоть ты лопни! Когда-нибудь я выгоню всех твоих знакомых!..

С этими словами господин советник нахлобучивает шляпу и хлопает за собой дверью.

— Уж ты выгонишь — разве что языком! — усмехается ему вслед госпожа советница и обращается затем к фрейли[1] Камилле, своей дочке, которая в это время читает захватывающий роман Поль де Кока.

— Брось книгу да помоги мне, а то сейчас явятся нам на шею, а я не желаю срамиться, чтоб потом обо мне болтали, как о бургомистерше, будто кофе приходится ждать по четыре часа.

— Прошу тебя, мутти,[2] оставь меня в покое! — отвечает фрейли, не двигаясь с места.

Госпожа советница приготовилась дать дочери отповедь, но в этот момент в двери показывается служанка.

— Ваша милость,— докладывает она,— ни сахару, ни рома, ни этого... как его... чая я не принесла—лавочник не хочет отпускать в долг, пока ваша милость не заплатит по старым счетам.

— Грубиян! А ты что ж, дура, к другому не могла пойти? — гневается их милость.

— И-и, ваша милость, другие-то попросту вышвырнули бы меня, этот еще самый вежливый,—улыбается служанка.

— Ну, так сходи к нему еще раз да скажи, что я очень прошу его потерпеть до первого, тогда я с ним рассчитаюсь.

Служанка уходит.

— Безобразие — устраивать такой шум из-за какого-то пустяка! — кипятится советница и начинает накрывать на стол.

Барышня Камилла не замечает ничего, что делается вокруг, щеки ее горят от волнения, глаза затуманены; вдруг она опускает голову на руку, закрывает глаза, рука с книгой падает на колени.

— Да что ж это ты, уж не уснула ли над своей книжкой? Пойди хоть оденься, чтоб все было прилично и этим сплетницам не о чем было бы судачить. Да поправь локоны-то, ведь знаешь, что сегодня герр фон Ослов приведет того кавалера, который так много танцевал с тобой на балу,—как бишь его, вот забыла,—говорят, он сын гутсбезитцера[3] из Австрии.

Барышня несколько приходит в себя, потягивается, зевает, потом прячет книгу в столик, не спеша поднимается и произносит:

— Ах, мутти, я так устала — прямо вся разбита! После этого она подходит к столу, осматривает все тарелки, берет с одной пончик и начинает есть.

— Ради бога, оставь пончики! — пугается мать.— Я все пересчитала — каждой по одному, да еще три лишних, чтоб не подумали, будто у меня их в обрез. Да разве накормишь эту ораву? Одна аптекарша в состоянии волка целиком съесть, а старая Клепанда, сама знаешь, в таких случаях нарочно не обедает!

— Еще и эта! Ну, зачем ты, мутти, приглашаешь ее? Она ведь так вульгарна...

— Вот это было бы красиво, если б я ее не позвала, уж тут-то она распустила бы язык!

— А что же у нас будет к кофе, мутти, есть угощенье? Служанка, услыхав последние слова, думает: «Да для вас перемывать косточки — получше всякого угощенья!»

Потом она сообщает, что видела, как госпожа бургомистерша выходила из дому.

Мать и дочь суетятся, поспешно приводят в порядок себя и все остальное.

Через некоторое время

Барышня сидит, локоны ее взбиты, в рукавах вышивание. Госпожа советница, уже причесанная, поправляет еще кое-что то тут, то там. Вдруг за дверью раздаются шелест, шум, шепот, служанки выбегают из кухни, слышно повторенное раз десять: «Почтительно целую руку». Госпожа советница бурчит себе под нос:

— Ну, слава богу, притащилась — я слышу гнусавый голос фрейли Лиди.

Стучат, госпожа советница кричит: «Херейн!»[4]— и подбегает к двери. Камилла с распростертыми объятиями бросается навстречу фрейли Лиди, госпожа советница обнимает и целует одну гостью за другой, готовая растаять от наплыва сердечных чувств.

Госпожа советница. Простите, фрау бюргермейстер,[5] это и есть то новое платье, которое вы выписали из Праги? Прелестно, чудно! И как вам идет! Сразу видно, что такое вкус,— куда нашим портнихам!

Госпожа бургомистерша. Ах, ну кто же шьет у здешних портних! Мне, однако, кажется, что платье слишком просто; оно обошлось мне в сотню дукатов серебром, а по виду разве скажешь? Через две недели на каждой девчонке из черни будет такое же!

Госпожа докторша. Хуже всего именно это, никак нельзя завести что-нибудь оригинальное — все тотчас переймут. Подумать только! моя молочница спрашивает меня на днях, в каком магазине в Праге продают шляпки и зонтики,— хочет, видите ли, купить к лету для дочери, а уж если тратиться, говорит, так чтоб хоть товар солидный был. Представьте, я думала, меня удар хватит!

Барышня Камилла. Унерхёрт![6]

Госпожа Клепанда. И еще шляпу ей, этакой корове!

Барышня Камилла шепчет барышне Лиди: «А сама такая же корова была — девка!» Барышня Лиди насмешливо улыбается.

Госпожа советница приглашает дам сесть. Дамы жеманятся, никто не хочет садиться на первое место, но и на последнее никто не садится... Но вот, наконец, все расселись, завязывается разговор. Барышни расположились в сторонке у столика возле окна, занимаются вышиванием и время от времени перешептываются.

Советница обращается к бургомистерше:

— Так, значит, фрейли Кади и фрейли Фини уехали в Небылов к Обраштовым?

— Да, фрейли Лизи сама приехала за ними,— говорит бургомистерша.—Они неразлучны, эти девочки. Там у них сегодня вечер с танцами.

Барышня Камилла шепчет барышне Лиди:

— Слыхала? «Неразлучны эти девочки»! А мне вчера Кади говорила, что платье, в котором Лизи была на балу, совсем не новое, а просто перекрашено, и все это будто обошлось ей в грош серебром,—подумай, какая гадость!

— Ах, не может быть — фи! Неужели грош серебром? Явиться на такой бал в перекрашенном платье! А как были одеты Кади и Фини! Чего только не нацепили на себя, вроде Пальмесловых. Кокетки, если б у полковника не принимали офицеров, они бы к нему так не подлаживались.

— Странно, что докторша не там,—тихонько шепчет Камилла, так, чтобы этого не слыхала упомянутая дама, сидящая за столом.— Ведь у нее «эйн интимес ферхельтнис»[7] с обер-лейтенантом Зебельклиром, об этом все говорят!

— Да если б она его не прикармливала, он и глядеть не стал бы на эту старуху.— Барышни усмехаются.

Госпожа Клепанда. А у меня из головы нейдет та молочница — я хорошо знаю этот народ! Как заведется у них два-три гроша, так уж и силятся залезть повыше, чем образованный человек. Но вы, госпожа докторша, не сказали ей, конечно, об этом магазине; я бы ей показала, где раки зимуют!

Госпожа докторша. Боже сохрани! Я ей ничего не сказала,—так она украдкой все выведала у горничной. Грустно сказать: сейчас нигде не найдешь честной, преданной служанки. Каждая так и норовит одурачить нас на стороне.

Госпожа аптекарша. Ах, все они как одна— такой невоспитанный народ, никто гроша ломаного не стоит. Я в этом году девять раз меняла служанок — и одна хуже другой. Крадут, сплетничают, обжираются, совсем распустились.

Дамы усмехаются, а Лиди шепчет Камилле:

— Уж пусть бы сказала правду — сама-то она хуже черта, скупая, ревнивая. Сманила у нас служанку, а потом выгнала, а мутти как раз любила ее.

Госпожа советница. Да уж никому из нас не везет так, как Скалицкой,— у той все живут подолгу. Не могу понять, отчего все к ней тянутся.

Госпожа комиссарша. Да, да, это не всякая сумеет: недаром все мужчины по ней с ума сходят.

Госпожа секретарша (вполголоса). Она добрая, со всеми так приветливо разговаривает и, говорят, очень образованная.

Госпожа бургомистерша (упрямо). Да ну, молчите уж лучше, вы ведь ее не знаете, это просто так болтают; горда — в прошлый раз еле слово мне сказала. Образованна, говорите? Хороша образованность, уж я-то знаю, что такое образование, кое-что повидала, но такого поведения, как у нее, нигде не видывала: нет, она ведет себя некрасиво. Я предпочитаю пойти куда угодно, только не к ней; недавно она приглашала нас на чашку чая.

Госпожа Клепанда. Ах, чай! И что за моду заводят — это же бурда! Мне милее чашечка кофе.

Госпожа аптекарша. Я согласна с вами, фрау фон Клепанда,— от этого чаю сыт не будешь.

Дамы смеются.

Госпожа комиссарша. В первый раз слышу, фрау бюргермейстер, что вы были у Скалицкой. Я четыре дня провела в гостях в деревне — пригласили на масленицу друзья мужа, люди, знаете, простые, что верно, то верно,— я там достаточно наскучалась. Мне очень интересно,— пожалуйста, расскажите, как вы провели время у Скалицких, что там видели, кто у них был?

— Больше всего мужчины, сами понимаете, господа из Праги, она представила мне их как литераторов.

— Литераторы? — отзывается   госпожа Клепанда.—Гм, это те самые, которые поют на клиросе?

Барышня Камилла усмехается и говорит:

— Нет, фрау фон Клепанда, литератор — это тот, кто пишет книги.

— Гм, значит — писари; тоже ничего благородного,— отвечает госпожа Клепанда.

— О благородстве и речи нет. — Бургомистерша отрицательно качает головой.— Если бы я знала это заранее, уж наверняка не позволила бы Кади и Фини пойти туда. И эти мужчины! Вели себя как дома, солидностью и не пахло. Я то думала — приехали господа из Праги, девочкам будет хорошее развлечение (ведь здесь, по совести, удовольствий для них немного), но потом пожалела.

— Но что же там делалось, скажите на милость? — спрашивает комиссарша.— Говорят, у нее слишком вольный тон, просто скандальный; я, боже сохрани, не хочу сплетничать, но так все говорят.

— Это правда, там все в высшей степени неприлично: когда я вошла в гостиную, все поклонились, как деревянные куклы, а чтоб руку поцеловать — никому и в голову не пришло. И все обращаются запросто, по-чешски: «барышня». Мы страшно смутились, да и кто разберется в этом искусственном языке! И потом, что за невоспитанность — говорить, будто нам надо бы его знать! Как вам нравится? И это еще не все. В конце концов один из этих господ начал играть на пианино — все вспомнили о танцах. Стали танцевать. Я сидела в диванной, а потом мы тоже вышли в зал. И подумайте только, кого я вижу в паре позади моей дочери? Нет, никогда не угадаете... горничную Скалицких с одним из этих литературщиков!

— Ах, какой ужас! Это же просто скандал! И как ей не стыдно! — раздались за столом такие и им подобные восклицания.

— Можете мне поверить,— продолжает бургомистерша,— я не знала, куда деваться от стыда,— моя дочь в одном ряду со служанкой! Я ее, конечно, тут же отозвала, мы оделись и ушли домой. Другая хозяйка хоть извинилась бы, сказала бы, что, мол, произошла ошибка,— так нет, она мне еще в лицо заявила, что обойдется и без меня!

— Сразу видно, у этой особы голова не в порядке,— заметила Клепанда.

— Герр фон Ослов тоже сказал,— добавила госпожа советница,— что у нее не все дома. Она, вероятно, свихнулась: уж один язык ее чего стоит, она говорит по-чешски так, что ее просто понять невозможно. А ведь и мы умеем говорить по-чешски, не она одна...

— И курит еще,— ехидно бросила Лиди.

— Курит! — всплеснула руками госпожа Клепанда.—Курит! Где это слыхано, чтоб женщина курила!

— Боже мой, да ведь фрейлейн Камилла тоже курила,— улыбнулась докторша.— Герр обер-лейтенант Зебельклир говорил как-то у нас, что ей это очень идет.

— Кто знает, кого видел герр обер-лейтенант, ведь он на барышень и не смотрит,— отрезала Камилла.

Тут раздался стук в дверь, и в комнату вошли два господина: один с длинным носом, другой очень красный. Первый был господин Длоугий, второй — господин Ослов.

Господин Ослов, уже знакомый обществу, тотчас завязал беседу с дамами: бургомистершу он спросил о ее дочерях, сдобрив вопрос хорошо рассчитанным комплиментом; у докторши справился, как она веселилась на балу; комиссарше посочувствовал по поводу того, что ей пришлось скучать в деревне, и уверил ее, что на балу очень ее недоставало; с госпожой Клепандой он заговорил об Амине, четвероногом ее любимце; жена секретаря спросила его, что делать с детьми, которые простудились; аптекарша пожаловалась, что на балу подавали невкусные пончики. И для каждой из них у господина Ослова нашелся ответ, совет или комплимент: он был начинающим врачом, только теперь добившимся практики в городе, и, следовательно, нуждался в покровительстве.

Бургомистерша и советница относились к нему благосклонно отчасти потому, что у обеих были дочери на выданье, отчасти же по той причине, что это был весьма вылощенный и вежливый господин и с визитами он являлся всегда в костюме, сшитом по последней моде. Другой доктор далеко не так церемонился с дамами — он был уже женат и способен был прийти к своим пациенткам хоть в юфтевых сапогах, что всегда страшно шокировало бургомистершу.

Побеседовав с дамами, господин Ослов направился к барышням, которые тем временем болтали с господином Длоугим о бале. Господин Ослов,— дамы предпочитали называть его «герр фон...» — эти слова больше ласкали их слух, чем просто «доктор»,— сейчас же вмешался в разговор и принялся помогать барышням критиковать всех и вся. Он с удовольствием сказал бы еще разок Камилле, что она была царицей бала, если б тут не было бургомистерши и фрейли Лиди, которым он успел уже сказать то же самое. Но все же он сумел незаметно вынуть из кармана увядший цветок и, показав его Камилле, шепнуть, что это тот самый, что он получил от нее, и он вечно будет носить его на сердце. После такой декларации господин Ослов снова ловко сунул цветок в карман так, чтобы не заметили бургомистерша и комиссарша. Камилла, растаяв от счастья, сладко улыбнулась ему и вздохнула.

Тем временем Лиди старалась быть как можно любезнее с господином Длоугим и как можно лучше говорить по-чешски, ибо он уверял ее, что чешский язык когда-нибудь войдет в моду. Господин Длоугий говорил о гибкости чешского языка, приводя в доказательство тот факт, что теперь родители заставляют своих детей сначала учиться по-чешски.

Госпоже советнице не понравилось, что этот сын гутсбезитцера больше разговаривает с Лиди, чем с Камиллой: он лучшая партия, чем доктор, у которого нет ничего за душой,— поэтому она прервала их беседу вопросом, когда же начнутся эти танцабенды[8] и как там все будет?

— Герр фон Ослов, вы ведь в комитете, не правда ли? — осведомилась бургомистерша.

— Да, сударыня, я и господин Длоугий, мой друг.

— Ну, так расскажите же нам, как там будет и кто приглашен,— полюбопытствовала госпожа Клепанда.

— Как вы изволите знать, над здешней ратушей вот уже сто лет строится башня, и до сих пор нет средств, чтоб ее достроить. И вот несколько молодых людей — здешние и из провинции,— движимые одним лишь патриотическим чувством, сговорились, с разрешения нашего славного магистрата, устроить с этой целью три увеселительных вечера. Вечера состоятся на полигоне; будет играть военный оркестр, входная плата — двадцать крейцеров серебром.

— Но угощение будет бесплатное? — поинтересовалась аптекарша.

— Нет, что вы, сударыня, каждый заплатит за то, что скушает, но музыкантам платить не надо, и для дам вход бесплатный. Завтра начнем рассылать приглашения, каждый из нас взял на себя часть города. Список у меня здесь! — закончил господин Длоугий.

— А все же кто там будет? Ведь общество будет избранное? —настаивает бургомистерша.

— Я лично, сударыня, не так еще знаком со здешним обществом,— но вопрос этот у нас обсуждался, и потому я надеюсь, что будет приглашен цвет города,— вежливо поклонился господин Длоугий.

— А что, и Скалицкую пригласят? — продолжает допытываться бургомистерша.

— О, конечно, эта дама имеет заслуги перед нашей родиной: она покупает все чешские книги, читает их, говорит по-чешски, а когда кто-нибудь из патриотов приезжает сюда, она приглашает его на чашку чая.

Дамы так и прилипают к стульям; вытаращив глаза, бургомистерша становится все краснее и краснее, морщит нос, кривит губы и, наконец, злобно бросает:

— Где будет Скалицкая, туда и я не пойду и дочерей своих не пущу!

— И я не пойду! И я! И я тоже! — раздаются голоса.

Господин Длоугий сидит, как ошпаренный, нос его вытягивается еще на несколько дюймов,— он никакие может понять, в чем дело, и просит, наконец, просветить его. Но получается еще хуже: каждая дама хочет высказаться, каждая знает что-нибудь о госпоже Скалицкой, каждую она обидела, каждую оскорбила самым чувствительным образом.

Одна упрекает Скалицкую в том, что она плохая хозяйка, другая — в том, что она ведет свободную жизнь, третья твердит, что она кокетка, четвертая — что она курит, пятая — что она никого ни во что не ставит, шестая — что у нее есть «эйн интимес ферхельтнис», седьмая обвиняет ее в том, восьмая — в этом, молчит только секретарша.

Господину Ослову удается, наконец, ввернуть словечко:

— Сударыни, не огорчайтесь, этому будет положен конец, из-за одного лица не должно страдать общество, тем более если это лицо причиняет неприятности всему городу. Мы не можем допустить оскорбления нежных и целомудренных чувств наших дам. Полагаю, ты согласен со мной, мой друг Длоугий?

— Да, завтра же я заявлю в комитете, чтобы госпожу Скалицкую не приглашали.

— Пусть почувствует, какое наказание постигает того, кто, как она, хочет выбиться из колеи нашей жизни,—добавляет господин Ослов.

Общество соглашается с ним, снова на всех лицах улыбки, фрейли Лиди пожимает руку господину Длоугому и обещает ему прочитать на вечере одно стихотворение.

Тут входит хозяин дома, господин советник, общество приветствует его, он раскланивается на все стороны, бургомистерше целует руку, своей супруге — лоб.

Приносят кофе, фрейли Камилла начинает разливать его, и дамы пьют кофе и жуют пончики, перемывая косточки знакомым.

1855

Примечания

1

Испорченное «фрейлейн» - барышня (нем.)

2

Испорченное «муттер» - мать (нем.)

3

Помещик (нем.)

4

Войдите! (нем.)

5

Бургомистр - глава городского управления в некоторых странах Европы.

6

Неслыханно! (нем.)

7

Интимная связь (нем.)

8

Танцевальные вечера (нем.)

Content

Немцова Божена За чашкой кофе

ЗА ЧАШКОЙ КОФЕ

Примечания