Джулиана Бэгготт

ПЕПЕЛЬНОЕ НЕБО

Посвящается Фиби, которая сделала птиц из проволоки.

ПРОЛОГ

Гул Взрыва стоял в ушах еще неделю после того, как грянуло. Небеса пенились черными краями потемневших облаков, воздух был весь пропитан пылью и пеплом. Если бы над нами пролетел самолет или дирижабль, мы бы даже не поняли этого, настолько густа была темнота неба. Но мне показалось, что я увидел тусклое металлическое брюхо, а затем через мгновение оно исчезло среди туч. Купол еще не был виден. Это сейчас он ярко блестит на холме, тогда же он был лишь тусклым мерцанием вдалеке. Казалось, он парит над землей, одинокая огромная сфера, освещенный пуп земли.

Гул казался неким странным предвестником, и все боялись, не последуют ли еще взрывы. Но какой в них толк? И так уже ничего не осталось, все было стерто с лица земли огнем и залито черным дождем, оставившим темные лужи. Некоторые пытались пить воду и сразу же умирали. Наши шрамы были совсем свежи, раны и травмы еще не зажили. Выжившие хромали и спотыкались, пытаясь найти место, где укрыться, и напоминая собой процессию смерти. Мы сдались. Мы были вялы и беспомощны. Мы не нашли укрытие. Возможно, некоторые еще надеялись на оказание помощи. Возможно, я и сам на это надеялся.

Те, кто мог выбраться из-под каменных завалов, сделали это. Я не смог — я потерял правую ногу, до колена, и рука покрылась волдырями от того, что я использовал трубу вместо трости.

Тебе, Прессия, было всего семь лет, и ты была совсем маленькой даже для твоего возраста, а тебе уже пришлось ощутить и боль саднящей раны на запястье, и ожоги на лице. Но ты все равно не сидела на месте. Ты забралась на обломки, чтобы быть ближе к звуку, который исходил с неба. В этот момент небо начало двигаться, вздыматься, кружиться, и на землю полетели листки бумаги.

Они падали тут и там, как огромные снежинки, какие детишки вырезали из сложенной бумаги и крепили к классным окнам, но только теперь они были серыми от пепла.

Ты подняла один листок, как и другие, кто мог это сделать. Вскоре все листки были подобраны. Ты протянула его мне, и я прочел вслух:

Мы знаем, что вы здесь, наши братья и сестры. Однажды мы выйдем из Купола и присоединимся к вам. Пока же мы благосклонно наблюдаем за вами издалека.

— Как Бог, — прошептал я. — Они наблюдают за нами, как добрые глаза Бога.

Я не был одинок в этой мысли. Мы все были растеряны и потрясены. Попросят ли некоторых из нас войти в Купол? Или откажут нам?

Пройдут годы, и они совсем забудут о нас.

Но прежде эти листки стали большой ценностью — почти как деньги. Это потом все изменилось. Но сначала страдания были слишком велики.

После того как я прочел написанное, я сложил листочек и сказал тебе:

— Я сохраню это для тебя, хорошо?

Не знаю, поняла ли ты меня. Ты все еще была погружена в свои мысли и молчалива, твое лицо ничего не выражало, а глаза были широко раскрыты, прямо как у твоей куклы. Вместо того чтобы кивнуть своей головой, ты кивнула головой игрушки, теперь ставшей частью тебя раз и навсегда.

Когда глаза куклы моргнули, твои закрылись и открылись вместе с ними.

И так ты будешь делать еще очень долго.

ПРЕССИЯ

ШКАФЫ

Прессия лежит в шкафу. Как только ей исполнится шестнадцать — всего через две недели — этот тесный шкаф из почерневшей фанеры, стискивающий плечи, с его затхлым воздухом и вездесущими клубами пыли и пепла станет ее постелью. Чтобы пережить это, ей предстоит покорно и тихо прятаться, пока УСР патрулирует улицы по ночам.

Она толкает дверь локтем, и та открывается. В кресле рядом с дверью, которая выходит в переулок, как всегда, сидит дедушка Прессии. Вентилятор в его горле тихонько посвистывает; маленькие пластиковые лопасти крутятся в одну сторону, когда он вдыхает, и в другую, когда выдыхает. Прессия настолько привыкла к вентилятору, что может месяцами не замечать его. Но затем всегда наступает момент, похожий на этот, когда она чувствует себя немного не в своей тарелке и все вокруг становится необычным.

— Ну что, ты сможешь спать тут? — спрашивает дедушка. — Тебе здесь нравится?

Прессия ненавидит шкаф, но ей не хочется обижать деда.

— Я чувствую себя, как расческа в футляре, — говорит она.

Они живут в кладовке, где-то на заднем дворе сгоревшей парикмахерской, в маленькой комнате с одним столом, двумя креслами и двумя старыми тюфяками на полу. На одном из них спит дед, на втором, более ветхом, — Прессия. С потолка свисает самодельная клетка для птицы. Из кладовки есть черный ход, через который можно попасть в узкий переулок. Когда-то, еще в Прежние Времена, в шкафу хранились принадлежности парикмахера — черные расчески в футлярах, бутылочки, наполненные синим барбазолем, жестяные банки с пеной для бритья, аккуратно сложенные полотенца для рук, белые накидки, застегивающиеся вокруг шеи. Прессия была абсолютно уверена, что ей будут сниться сны о том, что она голубой барбазоль, запертый в бутылке.

Дед начинает кашлять, лопасти вентилятора в его горле бешено крутятся. Его лицо натужно краснеет. Прессия вылезает из шкафа, быстро подходит к деду и начинает стучать его по спине и бокам. Из-за этого кашля люди перестали приходить к нему. В Прежние Времена дед был владельцем похоронного бюро, а потом, переквалифицировавшись с мертвецов на живых, стал известен как хирург. Прессия помогала дедушке прижигать больным раны спиртом, подбирала нужные инструменты, иногда держала ребенка, если тот сильно вырывался. Теперь же люди думают, что дед заражен.

— С тобой все хорошо? — спрашивает Прессия.

Дедушка, с трудом отдышавшись, кивает.

— Нормально…

Он поднимает свой кирпич с пола и укладывает его на обрубок ноги, прямо над тем местом, откуда торчат свернутые провода. Кирпич — это его единственная защита от УСР.

— Этот шкаф просто находка, — говорит дед. — Просто дай ему время.

Прессия понимает, что должна ценить то, что сделал для нее дедушка, ведь именно он построил это укрытие несколько месяцев назад. Шкафы стоят вдоль стены между кладовкой и парикмахерской. Большая часть того, что осталось от разрушенного здания, беззащитно открыта небу, потому что добрый кусок крыши начисто снесло взрывом. Старик освободил шкафы от ящиков и полок, а вдоль задней стенки сделал ложную панель, которая скрывает тайный проход в парикмахерскую. Панель, которую Прессия могла отодвинуть самостоятельно, если ей понадобится пробраться к парикмахеру. Но куда же идти потом? Дед показал ей старую водопроводную трубу, где она сможет спрятаться, пока УСР будут обыскивать кладовку, найдут пустой шкаф, и дед скажет им, что ее нет уже несколько недель, и, возможно, она уже не вернется, и, скорее всего, она уже мертва. Он пытался убедить себя, что они поверят ему, и что Прессия сможет вернуться, и что после этого УСР оставят их в покое. Но конечно, оба они понимали, что все это маловероятно.

Она знала лишь нескольких детей старше нее, которым удалось сбежать — мальчика по имени Горс и его младшую сестру Фандру. Они с Прессией были хорошими друзьями, до того как те сбежали несколько лет назад. Сбежали, как и мальчик без челюсти, и два ребенка, решившие пожениться где-нибудь в дальних краях. Ходят слухи, что есть подземелье, откуда дети не возвращаются. Говорят еще, что по ту сторону Растаявшей и Мертвой земель могут быть другие выжившие — и даже целые цивилизации. Кто знает? В любом случае, это всего лишь слухи, умело сплетенная ложь во благо. Дети же просто исчезали, и больше их никто не видел.

— Я так понимаю, у меня еще будет время привыкнуть к шкафу. Уже через две недели все оставшееся время на свете будет в моем распоряжении, — замечает Прессия.

Как только ей исполнится шестнадцать, ее запрут в этой кладовке и ей придется спать в шкафу. Дед несколько раз просил дать ему слово, что она не уйдет из дома. «Тебе очень опасно выходить на улицу, — говорил он ей. — Мое сердце этого не выдержит».

Они оба знали, что бывает, если ты не появляешься в штабе УСР, когда тебе исполняется шестнадцать. УСР заберет тебя спящего из постели или во время прогулки по обломкам. Они заберут тебя в любом случае — не важно, кому ты дал взятку и сколько, — не говоря уже о том, что дед не способен заплатить никому и ничего.

Если ты не появляешься, они тебя забирают сами. Это были даже не слухи, а чистая правда. Говорят, что они увезут тебя куда-то очень далеко, где ты разучишься читать — если ты учился этому раньше, как Прессия. Дед научил ее буквам и показал ей Послание: «Мы знаем, что вы здесь, наши сестры и братья…» (Никто уже давно не говорил о Послании, но дедушка надежно его прятал где-то.) Также говорят, что потом УСР научит тебя убивать, стреляя по живым мишеням. И еще ходят слухи, что либо ты учишься убивать, либо, если ты чересчур изуродован Взрывом, тебя самого будут использовать как мишень, и это станет твоим концом.

Что происходит со всеми детьми под Куполом, когда им исполняется шестнадцать? Прессии кажется, что это должно быть похоже на Прежние Времена: торт, подарки в ярких обертках и игрушечные звери, набитые конфетами и подвешенные к потолку, по которым обычно бьют палкой.

— Можно я сбегаю на рынок? — спрашивает она. — У нас почти не осталось кореньев.

Прессия довольно неплохо умеет готовить некоторые сорта корешков, это и составляет весь их рацион. А еще ей хочется выйти на свежий воздух.

Дед смотрит на нее встревоженно.

— Моего имени даже еще нет в вывешенных списках! — восклицает девушка.

Официальный список тех, кто должен явиться в штаб УСР, развешан по всему городу — листки с именами и датами рождения в двух аккуратненьких столбиках — информация, собранная УСР. Эта организация возникла почти сразу после Взрыва, и тогда она называлась Управлением по спасению и розыску. Управление занималось тем, что восстанавливало медицинские учреждения, которые пострадали от Взрыва, составляло списки погибших и выживших, а затем сформировало небольшую армию, чтобы поддерживать порядок. Но прежние лидеры были свергнуты. УСР стало Управлением Священной Революции, новое правительство держалось только на устрашении людей, и его главной целью стало разрушить Купол.

Теперь же УСР под страхом наказания родителей требует регистрации всех новорожденных. Кроме того, УСР совершает внезапные рейды по домам. Однако люди переезжают так часто, что УСР не успевает отслеживать все перемещения. Исчезло даже такое понятие, как адрес; его не осталось ни у кого и нигде. Исчезли и названия улиц, просто стерлись. Поэтому Прессия надеется, что ее имя так и не появится в списке. Может, они забудут, что она существует, или потеряют стопку документов, где записано ее имя.

— А еще, — вслух замечает Прессия, — нам нужно как следует запастись.

Ей нужно достать как можно больше еды, пока дедушка не запретил ей ходить на рынок. А ведь у Прессии всегда получается торговаться лучше него. Что же будет, когда закупками станет руководить дед?

— Хорошо, — соглашается дед. — Кеппернес все еще должен нам за то, что я наложил швы на шею его сына.

— Кеппернес, — задумчиво тянет Прессия. Кеппернес не так давно уже все выплатил. Старик иногда помнит лишь то, что ему нужно.

Прессия подходит к подоконнику разбитого окна. Там расставлены в ряд маленькие создания — заводные игрушки, которые она сама делает из кусков металла, старых монет, пуговиц, шарниров и шестеренок. Это подпрыгивающие цыплята, ползающие гусеницы, черепашка с маленьким кусачим клювиком. Любимицы Прессии — бабочки, не меньше полдюжины. Их каркас сделан из зубьев старых черных расчесок, а крылья — из кусочков белых парикмахерских накидок. Бабочки машут крылышками, когда их заводишь, но у нее никогда не получалось заставить их летать.

Прессия берет одну из бабочек и заводит ее. Крылышки насекомого начинают трепетать, закручивая клубы пепла на полу. Вращающийся пепел — это не так уж и плохо, он даже иногда бывает красивым, похожим на освещенную воронку. Она не хочет видеть в этом красоту, но видит. Она всегда находит краткие моменты красоты во всем — даже в уродстве. И в тяжести драпирующих небо облаков, иногда темно-синих по краям, и в росе, нанизанной на осколки почерневшего стекла.

Дед выглядывает за дверь, и Прессия бросает бабочку в сумку. Она обменивает свои поделки на продукты с тех пор, как люди перестали приходить к деду на «зашивание».

— Ты знаешь, нам так повезло, что у нас есть это место — а сейчас и путь к бегству! — восклицает дед. — Нам с самого начала везло! Повезло, что я приехал в аэропорт пораньше, чтобы подобрать тебя и маму у выдачи багажа. Что, если бы я не узнал, что там пробка? Что, если бы я не выехал пораньше? А твоя мама, она была такой красивой, — говорит он, — такой молодой.

— Я знаю, знаю, — кивает Прессия, стараясь, чтобы это не прозвучало слишком нетерпеливо. Вот уже десять лет дед беспрерывно говорит о дне Взрыва. Ее отец тогда был в городе по делам. Светловолосый косолапый архитектор, он был хорошим футболистом. Футбол — настоящий спорт, в который играли на траве люди, одетые в шлемы с пряжками, а судьи дули в свистки и показывали цветные карточки. — Какая разница, был мой папа футболистом или нет, если я даже не помню его? Зачем все время говорить о красивой маме, если даже не можешь вспомнить ее лицо?

— Не говори так, — ворчит дед. — Конечно же ты их помнишь!

Она не видит разницы между историями, которые рассказывает дед, и своей памятью. Например, выдача багажа. Дедушка объяснял сто раз — сумки на колесах, большая движущаяся лента, кругом выдрессированные охранники. Но разве это то, что она действительно помнит? Ее матери досталось больше всех — нашпиговало осколками разбившегося окна, и она мгновенно умерла, как рассказывал дедушка. Действительно ли Прессия помнит это или просто воображает? Ее мама была японкой, от которой Прессия унаследовала темные блестящие волосы, миндалевидные глаза и ровный цвет кожи, кроме участка, который пересек серповидный ожог, закручивающийся вокруг левого глаза. На лице — небольшой налет веснушек, наследство по папиной линии. В отце было пополам ирландской и шотландской крови, как любит повторять дед, но все это ни о чем не говорит Прессии. Японцы, шотландцы, ирландцы? Город, где отец был по делам, уже стерт с лица земли. Японцы, шотландцы, ирландцы — этого больше не существует.

— МАБ, [1]— настойчиво твердит дед, — вот как назывался аэропорт. И мы убежали оттуда следом за теми, кто еще был жив. Мы бродили, искали безопасное место. Потом, уже еле держась на ногах, мы добрели до города, но зато здесь рядом Купол. Мы живем немного к западу от Балтимора, к северу от Колумбии.

И снова эти названия, которые ни о чем не говорят. МАБ — это же просто буквы! Она не знает своих родителей — вот что убивает Прессию, потому что если она не знает их, как тогда она может знать себя? Иногда ей кажется, что она одна во всем мире — маленькая крупица освещенного пепла.

— Микки Маус, — говорит дед. — Не помнишь его?

И это достает Прессию больше всего! Она не помнит Микки Мауса, да и вообще всю поездку в Диснейленд, из которой они возвращались тогда.

— У него были большие уши, и он был в белых перчатках?

Прессия подходит к клетке Фридла, сделанной из старых велосипедных спиц и тонкого металлического листа, который служит полом. В клетке есть маленькая металлическая дверка, которая скользит вверх-вниз. Внутри, на жердочке, сидит Фридл, цикада с механическими крыльями. Прессия просовывает палец между тонкими прутьями и гладит насекомое по его филигранным крылышкам. Фридл живет у них столько, сколько Прессия себя помнит. Ее единственный питомец старый и ржавый, но его крылья все еще иногда трепещут. Она назвала его Фридлом, еще когда была маленькой, потому что, летая по комнате, он издавал скрип, который звучал, как: «Фридл! Фридл!» Все эти годы Прессия ухаживала за его механизмом, используя масло, которым парикмахер смазывал свои ножницы. «Я помню Фридла, — думает Прессия, — но не мышь-переростка с какими-то дурацкими перчатками». Она не говорит это вслух, чтобы не огорчать деда.

Что она помнит о Взрыве? Яркий свет — как будто в солнечную погоду вдруг зажглось второе солнце, а потом и третье. Помнит, что держала в руке куклу. Не слишком ли она была взрослой для куклы? Взрыв высвободил сокрушающий поток света, который заполнил ее поле зрения в тот момент, когда взмыл в воздух и растаял. Произошла путаница всего живого, и голова куклы стала ее рукой, частью ее тела. Мигающие глаза, щелкающие при каждом ее движении, ряд острых черных пластиковых ресниц, дырочка в пластиковых губах, куда нужно засовывать бутылочку.

Прессия проводит здоровой рукой по голове куклы и чувствует движение костяшек пальцев внутри резиновой головы, маленькие холмики и выступы суставов. Рука сплавилась с резиной кукольного черепа. Девушка чувствует вязкое, ноющее волнение, когда трогает здоровой рукой больную. Так она ощущает себя почти как в Прежние Времена — легкое волнение нервов, и то с трудом. Глаза куклы, щелкнув, закрываются. Дырочка между сжатыми губами давно покрылась пеплом, словно кукла тоже дышала загрязненным воздухом. Прессия достает из кармана шерстяной носок и натягивает его на голову куклы. Она всегда так делает, когда выходит на улицу.

Если она еще задержится, дед начнет рассказывать истории о том, что случилось с выжившими после Взрыва — о кровавых боях на руинах гигантского супермаркета, обожженных и изуродованных выживших, дерущихся за печки и ножи.

— Мне надо выйти до начала ночного патрулирования, пока прилавки еще открыты, — говорит Прессия и целует деда в грубую щеку.

— Только до рынка и обратно, никакого копания в помойках в поисках всякой ерунды, — напутствует дед и затем опускает голову, закашлявшись в рукав рубашки.

Но как раз больше всего ей и хочется покопаться и поискать разные детали для своих поделок — это занятие Прессия любила больше всего.

— Хорошо, — говорит она.

На коленях у деда все еще лежит кирпич, но неожиданно, с грустью и отчаянием, девушка осознает, что это мало им поможет. Этим кирпичом дед сможет вырубить первого солдата УСР, но не второго и уж тем более не третьего. А они всегда приходят группами. Ей хочется сказать вслух то, что они оба знают: это не сработает. Прессия может сколько угодно прятаться в комнате, спать в шкафу, может в любой момент, как только услышит УСР, отодвинуть фанерную стенку и убежать через переулок. Но дальше ей идти некуда.

— Не пропадай надолго, — просит дед.

— Не буду, — заверяет его внучка. Затем, чтобы приободрить его, она добавляет: — Ты абсолютно прав насчет нас, нам везет.

Но Прессии так не кажется. Вот люди, живущие в Куполе, счастливы, играя в этот свой спорт в шлемах на застежках, поедая торты и не чувствуя себя частицами крутящегося пепла.

— Помни об этом, девочка моя. — Вентилятор в его горле шумит. Старик сжимал в руке маленький переносной электрический вентилятор, когда случился Взрыв — это произошло летом, — а теперь этот вентилятор навсегда стал его частью. Иногда ему очень трудно дышать. Вращающийся механизм весь просмолился пеплом и слюной. Когда-нибудь гора пепла, растущая в легких, и вентилятор, пыхтящий на износ, убьют деда.

Прессия открывает дверь и слышит крик, который звучит почти как птичий; затем что-то темное и мохнатое проносится мимо близлежащих камней. Девушка видит влажный глаз, уставившийся на нее. Существо рычит и мгновенно уносится в серое небо, взмахивая грубыми крыльями.

Иногда Прессии кажется, что она слышит шум воздушного аппарата над головой. Она думает о том, что будет, если в небе однажды появится другое Послание. Ничто не вечно, скоро все должно измениться. Она уверена в этом.

Прежде чем выйти на улицу, Прессия оборачивается и видит, что дед смотрит на нее так, словно уже приготовился скорбеть, словно она уходит навсегда.

ПАРТРИДЖ

МУМИИ

Партридж сидит на уроке мировой истории Глассингса, пытаясь сосредоточиться. Уровень вентиляции воздуха в классе зависит от количества людей, находящихся там, ведь ученики Академии — необузданные генераторы энергии — способны сделать комнату невыносимо душной, если не следить за этим. К счастью, стол Партриджа находится прямо под небольшой отдушиной в потолке, так что на него дует прохладный воздух.

Лекция Глассингса посвящена древним культурам. Он разглагольствует на эту тему уже целый месяц. Стена перед учениками покрыта изображениями Брин-Келли-Ди, Ньюгрейнджа, Даута и Наута, Даррингтон-Уоллса и Мейсхау — это все насыпные холмы эпохи неолита, созданные примерно за три тысячи лет до Рождества Христова. Первые прототипы Купола, по определению Глассингса.

— Думаете, мы первые задумались о необходимости Купола?

Да я уже все понял, думает Партридж. Древние люди, курганы, холмы, бла-бла-бла.

Глассингс стоит перед классом в аккуратном, узком пиджаке с нашитой эмблемой Академии, и темно-синем галстуке, всегда затянутом слишком туго. Партридж с большим интересом послушал бы, что Глассингс думает насчет новейшей истории, но это невозможно. Они знают лишь то, что им говорят — что Соединенные Штаты не наносили первого удара, они действовали в целях самозащиты. Череда взрывов удлинялась, приводя к почти полному уничтожению. Купол принял меры — опытные образцы для выживания во время взрывов, вирусных эпидемий, экологических катастроф, — и эта зона была, судя по всему, единственной во всем мире, где остались выжившие. Купол и Несчастные за его пределами управлялись теперь шатким милитаристским режимом. Купол наблюдал за Несчастными, и когда-нибудь, когда Земля обновится, люди из Купола возьмут их под свою опеку, и все начнется сначала. Это все вроде понятно и просто, но Партридж уверен, что под этой простотой сокрыта бездна и Глассингс мог бы многое сказать на этот счет.

Иногда Глассингс увлекается лекцией, расстегивает пуговицы пиджака, отрывается от своих заметок и смотрит на класс — в глаза каждого из мальчиков, как будто пытается сказать им что-то, что скрыто глубоко в его словах о древних временах и на самом деле относится к сегодняшней жизни. Партриджу очень хочется, чтобы это было именно так. Имей он чуть больше информации в своем распоряжении, он бы смог решить эту головоломку.

Партридж поднимает подбородок и подставляет лицо под струю прохладного воздуха. Внезапно он вспоминает, как мать расставляла еду перед ним и братом: стаканы пенного молока, масляную подливку, булочки с воздушным мякишем. Еда, которая наполняет рот и издает аромат. Теперь им дают таблетки, идеально сбалансированный комплекс для поддержания здоровья. Иногда Партридж перекатывает таблетки во рту, вспоминая витамины, которые он когда-то давно принимал вместе с братом — сладкие, в форме животных, прилипающие к зубам. Больше ничего не вспоминалось.

Молниеносные воспоминания обладают особой яркостью. В последнее время они приходят к нему внезапными вспышками, которые невозможно контролировать. Когда отец усилил кодировочные сессии — Партриджа пичкали странным коктейлем из препаратов, который курсировал по кровеносной системе, — стало еще хуже. Но ужаснее всего гипсовый корсет, клетка, из-за которой только некоторые части его тела и мозга свободны во время сессий. Мумии. Так называет эти корсеты один из одноклассников Партриджа, позаимствовав идею из недавней лекции Глассингса про древний обряд мумификации.

Для прохождения кодировочных сессий ученики Академии выстраиваются в очередь и отправляются в медицинское крыло, где их разводят по отдельным палатам. Там они раздеваются и ложатся в форму для горячего изготовления мумии. По окончании сессии ученики встают, одеваются в униформу и уходят. Лаборанты предупреждают мальчиков, что они могут испытывать головокружение и внезапные потери равновесия, но все это пройдет, когда тело начнет привыкать к своим новым возможностям. Постепенно мальчики приспособились к этим процедурам — на несколько месяцев спортивные занятия были отменены, ведь ученики совсем потеряли ловкость. Они запинались и падали, поскальзываясь на дерне спортплощадки. Разум был в таком же разболтанном состоянии, что приводило к странным внезапным вспышкам воспоминаний.

— Прекрасное варварство, — говорит Глассингс об одной из древних культур. — Почтение к мертвым.

Он немного отвлекается от своих заметок и смотрит на свои руки, лежащие на столе ладонями вверх. Глассингс не собирался отклоняться от темы. «Прекрасное варварство» — такие вещи могут быть неправильно истолкованы. Нельзя рисковать работой. Он быстро возвращается к теме и велит классу читать хором из памятки. «Санкционированные способы ликвидации мертвецов и сбора их личных вещей в Архивы личных потерь». Партридж присоединяется к чтению.

Через несколько минут Глассингс начинает рассказывать о важной роли кукурузы в древних цивилизациях. Кукуруза? Партридж задумывается. Серьезно? Кукуруза?

Раздается стук в дверь. Глассингс вздрагивает, мальчики застывают. В дверь снова стучат. Глассингс извиняется, разглаживает пальцами заметки и бросает взгляд на крошечный глаз камеры, висящей в углу класса. Неужели сотрудники Купола уже прослышали про его неосторожный комментарий? Так быстро? Это случится прямо здесь, в классе?

Глассингс выходит в коридор. До Партриджа доносится бормотание.

Сидящий перед Партриджем Эрвин Вид, главный умник в классе, оборачивается и смотрит на него с любопытством, как будто Партридж должен быть в курсе, что происходит. Партридж пожимает плечами. Отчего-то люди часто думают, что он знает больше других. Он же сын Эллери Уиллакса. Даже такие высокопоставленные персоны могут иногда проговориться о чем-нибудь. Вот что они думают. Но нет, отец Партриджа никогда не проговаривается. Именно поэтому он и занимает такое высокое положение. А уж когда Партридж поступил в Академию, они даже по телефону стали редко беседовать, не говоря уже о личных встречах. Партридж — один из мальчиков, которые живут в школе круглый год, как и его брат Седж, обучавшийся в Академии до него.

Глассингс возвращается в класс.

— Партридж, — говорит он. — Собирай вещи.

— Кто, я? — удивляется Партридж.

— Поторопись.

Трясущимися руками Партридж убирает тетрадь в сумку и поднимается. Все вокруг перешептываются. Вик Веллингсли, Элгрин Ферт, близнецы Элмсфорд. Кто-то из них шутит — Партридж не слышит ничего, кроме своего имени, — и все смеются. Эти мальчики стремятся держаться вместе, в «стае», как они сами себя называют. Они единственные, кто после курса тренировок войдет в элитное подразделение Спецназа. Они избраны, и, хотя это нигде не зафиксировано, все это негласно понимают.

Глассингс призывает класс к тишине.

Эрвин Вид кивает Партриджу, желая удачи.

— Я могу сделать конспект позже?

— Конечно, — отвечает Глассингс и потом добавляет, дружески похлопав Партриджа по плечу: — Не волнуйся.

Конечно, он говорит о конспекте, перед всем-то классом. Но смотрит на Партриджа своим многозначительным взглядом, и Партридж понимает, что Глассингс хочет его успокоить. Ничего страшного не произойдет, все будет в порядке.

В коридоре мальчика встречают двое охранников.

— Куда теперь?

Оба охранника высокие и мускулистые, но один немного шире другого. Этот широкий и говорит, что с Партриджем хочет увидеться отец.

Партридж холодеет и сжимает внезапно вспотевшие ладони. Он не хочет встречаться с отцом.

— О, старик хочет увидеться? — переспрашивает Партридж, пытаясь казаться спокойным. — Да уж, давненько мы с ним не проводили время вместе.

Охранники ведут его через сияющие коридоры Академии, мимо портретов двух директоров — уволенного и нового. Оба они выглядят нездоровыми, суровыми и слегка неживыми.

Первый этаж Академии представляет собой станцию монорельса. Партридж и его сопровождающие в молчании ждут поезда. Обычно он доставляет мальчиков в медицинский центр, где отец Партриджа работает трижды в неделю. В медцентре есть этажи для тех, кому нездоровится, там всегда дежурит охрана. С заболеваниями под Куполом обращаются очень сурово, потому что любая инфекция может запросто уничтожить всех. Небольшое повышение температуры может спровоцировать строжайший карантин. Несколько раз Партридж сам бывал на этих этажах. Одинаковые маленькие стерильные комнатки. Умирающие там тоже есть, но они размещены на отдельном этаже, и к ним никто не заглядывает.

Партриджу любопытно, для чего он понадобился отцу? Он не принадлежит к «стае», не предназначен для элитной службы. Эта роль уже занята Седжем. Когда Партридж поступил в Академию, он не мог с уверенностью сказать, благодаря кому именно — брату или отцу — его все знают. Но это, в общем, не имело никакого значения, ни одна из этих ипостасей не была предназначена ему. Партридж никогда не выигрывал спортивных состязаний и вообще, равнодушный к спорту, сидел на скамье во время игр. Он был недостаточно умен для другой тренировочной программы, развивающей интеллект. Это было уделом умников вроде Эрвина, Хита Уинстона и Гара Дреслина. Учился он средне. Как и большинство мальчиков, проходящих кодировки, Партридж был заурядным представителем своего вида.

Неужели отец захотел проведать своего ничем не выдающегося сына? Или ему внезапно пришла в голову идея укрепить семейные узы? Есть ли у них общие темы для разговора? Партридж силился вспомнить, делали ли они с отцом когда-нибудь что-то вместе, для развлечения. Однажды, уже после гибели Седжа, отец взял его с собой в бассейн. Партридж помнил только, что отец оказался невероятно хорошим пловцом, он скользил по воде, как морская выдра. После заплыва, на суше, когда отец вытирался полотенцем, Партридж впервые увидел обнаженную грудь отца. Он не мог вспомнить другого случая, когда он видел отца полуобнаженным. На груди его было шесть маленьких шрамов в области сердца, слишком аккуратных и симметричных, чтобы спутать их со следами несчастного случая.

Но вот поезд останавливается у платформы, и Партридж ощущает внезапное желание убежать. Но он знает, что охранник просто ударит его электрошокером в спину. У него уже есть красные следы на руках и шее. И конечно, об этом доложат отцу. Этот побег не привел бы ни к чему хорошему, даже наоборот, совсем бы все испортил. В любом случае, бежать некуда. Круги по окрестностям наворачивать? Это же Купол, в конце концов.

Монорельс доставляет их к дверям медцентра. Охранники предъявляют пропуски и регистрируют Партриджа, просканировав сетчатку его глаз, после чего через детекторы ведут в сам центр. По коридорам они добираются до двери отцовского кабинета, открывшейся раньше, чем в нее успевают постучать.

Дверь открывает лаборантка. Партридж видит в глубине кабинета отца, беседующего с группой таких же лаборантов. Все они смотрят на стену из мониторов, демонстрирующих цепочки ДНК — крупные планы двойных спиралей.

Лаборантка благодарит охранников и усаживает Партриджа в небольшое кожаное кресло за столом отца.

— Вот она, — произносит отец. — Плохая тенденция в поведенческом индексе. Сопротивляемость.

Лаборанты слушают, как трусливые зайцы, запуганные отцом, который по-прежнему не обращает внимания на сына. Ничего нового. Партридж привык к тому, что отец его игнорирует.

Мальчик оглядывает кабинет, думая о том, зачем же его сюда привезли. Он замечает несколько первоначальных чертежей Купола, висящих в рамках над отцовским столом. Ну, не рисуется же отец перед ним, пытаясь что-то доказать. Партридж и так знает, что отец очень умен и пользуется уважением — и порой даже внушает страх.

— Все остальные его индексы в порядке. Почему поведенческий шалит? — Отец обращается к лаборантам: — Есть у кого-нибудь идеи?

Партридж постукивает пальцами по ручкам кресла. Отец зол и яростно трясет седой головой. Партридж замечает, что злость вспыхнула в отце впервые с того самого дня, как похоронили Седжа. Брат умер после завершения кодирования и принятия в ряды Спецназа, нового отряда элитных войск, сформированного из шести недавних выпускников Академии. Отец называет это «трагедией», как будто точно найденное слово может каким-то образом сделать смерть более приемлемой.

Лаборанты переглядываются и отвечают, что «идей пока нет». Отец пристально смотрит на мониторы, нахмурив брови. Внезапно он бросает взгляд на Партриджа, как будто только заметив сына. Жестом руки он отпускает лаборантов. Их уход похож на бегство — они торопливо выскакивают за дверь. Похоже, что они покидают кабинет отца с чувством облегчения. Может, они его втайне ненавидят? Но Партридж не может их в этом винить.

— Ну что, как дела? — спрашивает Партридж, теребя лямку рюкзака.

— Тебе интересно, зачем я тебя сюда вызвал?

— Запоздалые поздравления с днем рождения? — пожимает плечами Партридж. Его семнадцатый день рождения был почти десять месяцев назад.

— День рождения? Ты разве не получил от меня подарок?

Партридж пытается вспомнить, что это было. Дорогая ручка с фонариком на одном конце, «чтобы ты мог заниматься и в позднее время и опередил своих одноклассников», как было написано в записке. Отец наверняка не помнит этого подарка. Партридж даже не уверен, что сама записка была написана отцом, ведь он не знает его почерка. Когда он был ребенком, мама писала записки с рифмованными загадками, которые помогали ему найти место, где спрятан подарок. Она говорила, что традицию стишков-загадок и подарков заложил отец, когда они еще только встречались. Партридж запомнил это, потому что мысль о том, что когда-то они любили друг друга, удивила его. Теперь все не так. Он даже не может вспомнить, пришел ли хоть раз отец на его день рождения.

— Вопрос, по которому я тебя вызвал, никак не связан с твоим днем рождения.

— Значит, отцовский интерес к моей учебе. Сейчас ты должен спросить, научился ли я чему-нибудь важному.

Отец вздыхает. Наверное, с ним никто больше не разговаривает в таком тоне.

— Ты научился чему-нибудь важному? — автоматически спрашивает он.

— Мы не были первыми, кто додумался до идеи Купола. Это доисторическая находка. Ньюгрендж, Даут, Мейсхау и все такое.

Отец садится в скрипнувшее кресло.

— Я помню, как впервые увидел изображение Мейсхау. Мне было лет четырнадцать, и я читал книжку про археологические раскопки. — Отец замолкает и складывает очки. — Это был способ создания вечной жизни. Наследие. Это навсегда запомнилось мне.

— Я думал, что наследие человека — это дети.

Отец пристально смотрит на Партриджа, словно тот появился здесь только что.

— Ты прав. Поэтому я и вызвал тебя. Мы обнаружили сопротивление твоей ДНК к некоторым аспектам кодирования.

Мумии. Что-то не так.

— Каким аспектам?

— Тело и разум Седжа воспринимали кодирование без каких-либо усилий. Вы близки генетически, но…

— Каким аспектам?

— Поведенческим, что очень странно. Сила, скорость, сообразительность — все физические аспекты в порядке. Ты чувствуешь побочные эффекты? Психические или физические? Потеря равновесия, странные мысли или воспоминания?

Да, воспоминания есть. Партридж не хочет говорить отцу, что стал вспоминать мать.

— У меня мороз пошел по коже, когда мне сообщили, что ты меня вызываешь.

— Интересно, — отвечает отец, на долю секунды задетый комментарием.

Партридж показывает на висящие рамки.

— Первоначальные чертежи? Совсем новые.

— Это подарок. За двадцать лет службы.

— Симпатичные. Мне нравятся твои архитектурные проекты.

— Это спасло нас.

— Нас?.. — почти неслышно повторяет Партридж.

Семья из двух — теперь только из двух — человек, раздираемая проблемами.

И вдруг, как если бы это логически вытекало из разговора, отец спрашивает Партриджа о матери. О времени незадолго до Взрыва. Когда за несколько недель до гибели она возила Партриджа на пляж. Странная поездка, где они были только вдвоем.

— Твоя мать давала тебе какие-нибудь таблетки?

Почти наверняка с другой стороны настенного монитора за ними кто-то наблюдает. Выглядит совсем как зеркало-обманка. А может, и нет. Может, отец жестом выгнал и их. Но они все равно все записывают: камеры висят в каждом углу.

— Я не помню. Я был маленьким, — отвечает Партридж, хотя он помнит маленькие голубые таблетки. Они должны были лечить простуду, но только усиливали ее. Он дрожал в лихорадке под одеялами.

— Она взяла тебя на пляж. Помнишь? Совсем незадолго до… А твой брат не поехал, у него был важный матч.

— Седж любил бейсбол. И еще столько всего.

— Я не о брате с тобой говорю.

Отец не может произнести имя старшего сына. С момента его смерти Партридж даже пытался считать, сколько раз отец назовет его по имени, и хватило бы пальцев одной руки, чтобы перечислить. Мать погибла, помогая в день Взрыва выжившим добраться до Купола. Отец называл ее святой и мученицей и постепенно перестал говорить о ней вообще. Партриджу запомнилось, как отец сказал: «Они ее не заслужили. Они утянули ее за собой на дно». Это было во времена, когда отец называл выживших «нашими меньшими братьями и сестрами». Лидеров Купола — вместе с собой — он называл «добрыми покровителями». Подобные выражения до сих пор используются в публичных обращениях, но в повседневной речи тех, кто остался за пределами Купола, называют «Несчастными». Партридж много раз слышал, как отец употребляет этот термин. И он должен признать, что сам провел большую часть жизни, ненавидя этих Несчастных, утянувших мать за собой. Однако позже, на лекциях Глассингса, он не мог не задаться вопросом: что же случилось на самом деле? Глассингс намекал, что историю можно изменить. Для чего? Чтобы события выглядели более привлекательно.

— Я говорю о таблетках, которые давала тебе мать, пока вы отдыхали.

— Господи, я не помню! Что ты хочешь, мне было восемь лет!

Как только он это говорит, в воображении сразу возникает тот день. Партридж вспоминает, как они обгорели, хотя было пасмурно. И потом, когда ему стало плохо, мама рассказывала ему сказку про королеву-лебедь с черными лапками. Он помнит маму. Вьющиеся волосы, мягкие руки с длинными ладонями, похожими на птичьи крылья. А еще мама пела песенку про королеву-лебедь. С мелодией, рифмами и особыми движениями. Мама говорила: «Когда я пою тебе эту песенку, крепко держись за кулон!» Края кулона были острыми, но Партридж не разжимал ладони.

Однажды, уже под Куполом, особенно скучая по матери, Партридж рассказал этот стишок Седжу. Тот насмешливо ответил, что это сказка для девочек и для детишек, которые верят в фей. «Партридж, пора повзрослеть. Она умерла. Ты ведь не слепой».

— Мы собираемся продолжить исследования, — продолжает нагнетать атмосферу отец. — Большой комплекс исследований. Тебя будут колоть иголками, как подушку для булавок.

Это звучит как угроза: подушка для булавок.

— Нам очень поможет, если ты расскажешь, что тогда происходило.

— Я не могу. Я бы с радостью, но я просто не помню.

— Послушай меня, сынок. — Партриджу кажется, что слово «сынок» звучит как упрек. — Тебе нужно настроить свои мысли на правильную волну. Твоя мама…

У отца утомленные глаза и сухие губы. Он как будто говорит с кем-то другим, таким тоном, каким обычно говорит по телефону. Алло, Уиллакс слушает. Отец скрещивает руки на груди. Вдруг, всего на миг, его лицо теряет решительное выражение — видимо, он что-то вспоминает.

— Все время какие-то проблемы с твоей матерью.

Они обмениваются взглядами. Партридж ничего не говорит, но повторяет про себя слова отца. Все время. Так не говорят о тех, кто умер.

— Она была немного не в себе. — Отец будто поправляет неосторожно брошенную фразу. Затем складывает руки на поясе и чуть наклоняется. — Я, кажется, расстроил тебя.

Это еще более странно. Отец никогда не говорит о чувствах.

— Нет, все нормально.

— Давай сфотографируемся, — предлагает отец, вставая. — Сейчас попрошу кого-нибудь. Давно мы не фотографировались, даже не помню, когда в последний раз.

На похоронах Седжа, наверное.

— Поставишь фото в спальне, не будешь скучать по дому.

— Я и не скучаю. — Партридж не может называть домом то место под Куполом.

Отец вызывает лаборантку, женщину со странным носом и челкой, и велит ей взять фотокамеру. Под недавно повешенными чертежами Партридж и отец встают рядом друг с другом, как в строю.

Вспышка.

ПРЕССИЯ

В ПОИСКАХ

Даже за квартал от рынка Прессия чувствует запах — протухшее мясо и рыба, гнилые фрукты, уголь и сигаретный дым. Прессия легко различает вертлявые тени торгашей, узнавая их по кашлю. Иногда по нему можно понять, когда человек умрет. Есть много разных видов кашля. Одни решительно грохочут. Другие начинают и заканчивают со свистом. Третьи заходятся в кашле и не могут остановиться. Четвертые отхаркивают мокроту. Есть и такие, которые заканчивают кашлять с хрипом из-за жидкости в легких — смерть уже ждет их на пороге, как говорит дед. Сам он грохочет днем, но ночью, во сне, кашляет с хрипом.

Прессия держится середины улицы. Проходя ряд бараков, она слышит ругань, громкий мужской рык, металлический лязг. Визжит женщина, начинает плакать ребенок.

Когда Прессия добирается до рынка, она видит, что лавки уже закрываются. Продавцы уносят металлические вывески с дороги под ржавые крыши и навесы. Они закрывают прилавки раскисшим от сырости толстым картоном, загружают свои товары в хромые тележки и накидывают на прилавки истрепанные тенты.

Прессия проходит мимо кучки людей — круг тесно стоящих спин, шипение, время от времени чей-то вскрик, затем снова шепот. Девушка бросает беглый взгляд на их лица, пестрящие металлом, блестящим стеклом и шрамами. Рука одной женщины будто завернута в кожаный рукав.

Затем Прессия замечает группу детей чуть младше ее. Близняшки, обе с покалеченными, ржавыми ногами, крутят веревочную скакалку для третьей девочки с изувеченной рукой. Девочки напевают:

Раз, два, три, четыре, пять,

Чистый к нам пришел опять!

Шесть, семь, восемь, девять, десять,

Мы должны его повесить!

Из кишок сплетем кушак,

Из волос сплетем канат,

Мыло сварим из костей,

Мыться позовем друзей!

Раз, два, три, четыре, пять,

Чистых мы идем искать!

Чистыми называют тех, кто живет в Куполе. Дети зациклены на Чистых и упоминают их во всех своих стишках. Прессия знает эту считалку наизусть. Она прыгала под нее, когда была маленькой, и мечтала о том самом мыле из костей. Какая глупость! Интересно, эти детишки тоже мечтают об этом? Каково это — быть Чистым? Ощущать себя Чистым, выглядеть как Чистый, избавиться от шрамов, снова иметь руку вместо куклы?

Среди играющих детей — маленький мальчик с далеко расположенными друг от друга глазами, настолько далеко, что они находятся практически по бокам его головы, как у кролика. Он присматривает за двумя шампурами обуглившегося мяса, балансирующими над огнем в железной бочке. На шампуры нанизаны маленькие, размером с мышь, зверушки. Эти дети были младенцами во время Взрыва. Рожденных до Взрыва называют Старенькими, а тех, кто родился после, — Новенькими, которые, по сути, должны были стать Чистыми, но вышло иначе. Мутация, вызванная Взрывом, поселилась глубоко в генах выживших. Дети рождались не Чистыми, а со следами дефектов родителей. С животными было то же самое. Они начали появляться с еще более сложными мутациями, став смесью людей, животных, земли и вещей.

Дети ее возраста делятся на тех, кто помнит жизнь до Взрыва, и тех, кто не помнит. Часто после знакомства дети играют в «Я помню», обмениваясь воспоминаниями как валютой. Чем более личное воспоминание, тем большее доверие собеседнику это означает. Тем, кто слишком мал, чтобы помнить что-то, одновременно и завидуют, и сочувствуют. Прессия часто притворяется, что помнит больше, чем на самом деле. Она смешивает воспоминания других людей со своими собственными, но беспокоится, что ее воспоминания могут затеряться среди множества чужих.

Она переводит взгляд с одного лица на другое. Огонь отбрасывает причудливые тени, освещая осколки металла и стекла на их лицах, подсвечивая яркие шрамы, ожоги и рубцы на коже. Одна из девочек смотрит на нее. Прессия ее знает, но никак не может вспомнить, как ее зовут. Девочка спрашивает:

— Хочешь кусочек Чистого? С хрустящей корочкой!

— Нет, — отвечает Прессия громче, чем хотелось бы.

Дети смеются, все, кроме мальчика, который следит за огнем. Он переворачивает шампуры аккуратно и мягко, словно работает с заводным механизмом, с чем-то вроде инструмента или мотора. Мальчика зовут Микель. Он не такой, как другие дети. В нем есть что-то несгибаемое. Прессия не сомневается, что он много раз видел смерть и давно остался сиротой.

— Точно не будешь, Прессия? — спрашивает он очень серьезно. — Перекуси немного, ведь скоро тебя заберут.

Микель всегда довольно резок, хотя обычно не позволяет себе грубости по отношению к ней, потому что она старше.

— Спасибо за предложение, — отвечает она, — но мне надо идти.

Микель грустно смотрит на нее. Может быть, он ждал в ответ крика, что никто ее не заберет. В любом случае, ей жаль мальчика, потому что его жестокость говорит скорее о его слабости и ранимости.

Вскоре впереди она замечает Кеппернеса, о котором говорил ее дед, но не сразу узнает его. Он как раз в возрасте ее отца, как она его себе представляет. Закатав рукава, Кеппернес швыряет пустые коробки в тележку. Его руки, инкрустированные стеклом, худые и жилистые. Он бросает взгляд на Прессию и отворачивается. В его корзине еще остается несколько нераспроданных клубней. Прессия наклоняет голову, пряча шрамы под волосами.

— Как поживает ваш сын? Его шея зажила? — спрашивает Прессия в надежде, что он вспомнит, что все еще должен им.

Кеппернес встает и с гримасой потягивается. Один его глаз блестит оранжево-золотистой пленкой — катаракта от радиационного ожога. Это в порядке вещей.

— Ты ведь ребенок хирурга, да? Внучка? Тебе не стоит здесь больше ходить. Слишком взрослая!

— Нет, — отвечает Прессия, защищаясь, — мне всего пятнадцать.

Она притворяется, что ежится от ветра, хотя на самом деле пытается выглядеть меньше и младше.

— Ну и что? — Кепернесс останавливается и пристально смотрит на девушку. Она фокусируется на его здоровом глазу, единственном, которым он может видеть. — Я рисковал своей жизнью из-за этих клубней. Накопал их прямо у владений УСР! У меня совсем немного осталось.

— У меня есть уникальная вещица. Ее может позволить себе только человек с хорошим достатком. Ну, вы понимаете, она не для всех.

— И что же это?

— Бабочка, — отвечает Прессия.

— Бабочка? — хмыкает он. — Не так уж много бабочек осталось.

Это правда, они очень редки. В прошлом году Прессия видела несколько мотыльков, маленьких вестников возрождения.

— Это игрушка.

— Что?

У детей больше нет игрушек. Они играют свиными мочевыми пузырями и вышитыми куклами из тряпок.

— Дай взглянуть!

Она мотает головой.

— Нечего вам смотреть на нее, если не собираетесь покупать!

— Дай я только посмотрю!

Прессия вздыхает и притворяется, что делает это с неохотой. Она вытаскивает бабочку и протягивает ее мужчине.

— Ближе, — требует Кеппернес.

Сейчас она понимает, что оба его глаза иссушены Взрывом, просто один сильнее, чем другой. Прессия говорит:

— У вас в детстве наверняка были игрушки.

Он кивает и ворчит:

— И что это меняет?

Она заводит бабочку и сажает ее на тележку. Насекомое расправляет крылышки.

— Интересно, как это — расти в то время, когда росли вы. Праздновать Рождество и дни рождения.

— Когда я был ребенком, я верил в волшебство. Ты можешь себе такое представить? — говорит Кепернесс, наклоняя голову и уставившись на игрушку. — Сколько ты за нее возьмешь?

— Обычно я долго торгуюсь. Это же напоминание о прошлом. Но с вас… С вас я возьму клубни, те, что у вас остались, — сказала она.

— По рукам.

Он протягивает ей корзину, и она вытряхивает клубни к себе в сумку, затем протягивает ему бабочку.

— Я отдам ее своему сыну. Он долго не протянет, — говорит Кеппернес.

Прессия уже разворачивается, чтобы уйти. Она слышит тиканье заводного механизма, затем шелест крыльев.

— Порадуется хоть чуть-чуть.

Нет, думает она. Продолжай идти. Не спрашивай. Но она помнит его сына, милого и выносливого мальчика. Он не плакал, когда дед без анестезии зашивал ему шею.

— С ним что-то случилось?

— Его атаковал холем. Сын охотился за полями, рядом с пустыней. Он увидел моргающий глаз холема, а тот стал затягивать его в песок. Мать была рядом и вытащила его. Но холем успел его укусить, и теперь его кровь заражена.

Холемы — это те, кто смешался с землей; в городах они смешались с взорванными зданиями. Многие из них умерли сразу после Взрыва, потому что остались без ртов. У некоторых рты есть, но отсутствует пищеварительная система. Кто-то выжил, ибо в них было больше от камня, чем от человека.

Некоторые считают, что холемы, сросшиеся с животными, могут быть полезными, работая в паре со зверьем. Когда Прессия роется в развалинах, она все время боится, что какой-нибудь холем выскочит, схватит ее за ногу и утащит. Она никогда не ходит туда, где напали на мальчика. Именно там живут те, кто смешался с землей. Прессия слышала, что холемов можно увидеть и в пепельном песке Мертвых земель. Многие из выживших, предчувствовавшие Взрыв, скрылись в лесах, но их проглотили деревья.

Укус — это жуткая смерть. У ребенка идет пена изо рта, и он бьется в судорогах. Прессия лезет в сумку за клубнями.

— Я не знала, — говорит она. — Слушайте, оставьте себе и клубни, и бабочку.

— Нет уж, — отвечает Кеппернес, кладя бабочку во внутренний карман. — Я недавно видел твоего деда. Он не то чтобы хорошо выглядит, а? У нас у всех проблемы. Сделка есть сделка.

Прессия не знает что ответить. Кеппернес прав. У каждого есть близкий, который либо умирает, либо уже умер.

— Хорошо, — соглашается она, кивая. — Мне очень жаль.

Он разворачивается, чтобы снова начать загружать свою тележку, и качает головой.

— Нам всем очень жаль.

Кеппернес отодвигает тяжелый кусок рогожи и накрывает ею свои товары. Пока он не видит, Прессия переворачивает свою сумку, и пара клубней скатывается обратно в корзину.

Она быстро разворачивается и уходит. Она все равно не сможет их есть, зная, что сын Кеппернеса умирает и что она взяла больше, чем обычно берет за свои работы.

Теперь нужно поискать детали для поделок. Кеппернес прав. Ее дед болен. Долго он не протянет. Что, если ее заберут? Может, стоит убежать пораньше? Нужно сделать как можно больше игрушек, чтобы дед мог обменивать их и жить на это.

Прессия ускоряет шаг, однако в конце рыночной площади приостанавливается. На низкой кирпичной стене висит новый список УСР. Холодный ветер треплет листок. Какие-то торговцы с грохотом везут тележки по улице. Девушка ждет, пока они пройдут мимо, и подходит ближе к списку. Она расправляет листок и приближается еще больше, потому что шрифт очень мелкий, затем пробегает взглядом по списку и видит его.

Имя ПРЕССИЯ БЕЛЗ и свою дату рождения.

Она проводит пальцем по буквам.

Не стоит больше обманывать себя. Документы с ее именем не потеряются.

Прессия отходит назад, спотыкается о торчащие кирпичи и сворачивает на первую попавшуюся улицу.

Воздух холодный и сырой. Девушка поднимает ворот свитера, затем вытягивает рукава и засовывает в них руки, как в муфту. Она всегда так делает, когда нервничает. Маленькая иллюзия уюта.

Среди руин еще видны остовы некоторых зданий, внутри них люди соорудили подобие жилищ. Но Прессия направляется к дому, который полностью снесен взрывом. Такие места лучше всего подходят для поиска. В прошлый раз она нашла там очень красивые штучки — проволоку, монеты, металлические скрепки, ключи, — но зола развалин таит в себе опасность. Многие холемы и некоторые человекоподобные звери выкопали себе дома в золе и разводят там костры, готовя на них то, что поймали, и пуская клубы дыма. Она представляет сына Кеппернеса там, в Мертвых землях, глаз, выглядывающий из песка около ноги, затем руку, которая вырвалась словно из ниоткуда, утаскивая его за собой. Прессию некому спасти. Если ее схватят и утащат, звери будут питаться ею, пока от нее ничего не останется.

Дыма не видно, и поэтому Прессия осторожно ступает на кучу качающихся камней, аккуратно нащупывая себе путь и высматривая проблески металла или маленькие кусочки проволоки. Надежды что-то отыскать мало, однако на этот раз удается найти тонкую металлическую трубку и то, что когда-то было гитарными струнами и шахматными фигурками.

Может быть, она сможет сделать стоящий подарок деду на память. Слово «сувенир» все время приходит ей на ум, напоминая о том, что, возможно, она скоро уйдет. Навсегда.

Когда Прессия возвращается домой, все прилавки уже закрыты. Поздно, дедушка уже начал волноваться… На другом конце рынка она снова видит мальчика с широко посаженными глазами, Микеля. Он готовит уже какого-то другого зверя, на этот раз над жестяным баком. Тушка совсем маленькая, размером с мышку, почти без мяса.

Рядом еще один мальчик. Он протягивает руку, чтобы потрогать мясо. Микель кричит:

— Не трогай, обожжешься!

Микель толкает мальчика на землю. Мелькают босые пятки, сплошь покрытые мозолями. Мальчик почесывает ушибленные колени, вскрикивает при виде крови и бежит к темному дверному проему. Три обожженные женщины выходят ему навстречу. Спутанные тряпки скрывают их тела, которые срослись между собой посередине. Их лица блестят, как у пластиковых кукол. У одной из женщин сгорбленные плечи и искривленная спина. Группи, вот как их называют. Клубок рук, одни из которых бледные и веснушчатые, другие смуглые. Средняя женщина хватает мальчика и говорит:

— Заткнись! Тише ты!

Женщина с искривленной спиной, которая, на первый взгляд, меньше всех оплавлена, едва сдерживаясь, кричит на Прессию:

— Что ты сделала с ним? Что?

— Я его не трогала! — выкрикивает Прессия и натягивает посильнее рукав.

— Пора домой, — говорит женщина мальчику. Она оглядывается, словно боясь увидеть что-то страшное. — Живо!

Ребенок вырывается у нее из рук и бежит к опустевшему рынку, рыдая на ходу. Женщина с кривой спиной потрясает костлявым кулаком перед лицом Прессии.

— Видишь, что ты наделала?

Вдруг раздается крик Микеля:

— Зверь! Зверь!

Прессия разворачивается и видит волкоподобного зверя. Он больше животное, чем человек. Весь покрытый шерстью, со стеклом, вставленным вдоль ребер, зверь мчится на всех четырех лапах, прихрамывая, и когда он останавливается и поднимается на задние лапы, то становится ростом практически со взрослого человека. Вместо звериной морды Прессия видит розовое, почти безволосое человеческое лицо с узкой челюстью и длинными зубами. Бока зверя быстро вздымаются, в центре груди чернеет звено от цепи.

Микель взбирается на самый верх бака и начинает карабкаться на железную крышу. Группи баррикадируют дверной проем куском дерева. Они даже не пытаются позвать своего ребенка, который все еще бежит один по улице.

Прессия знает, что зверь сначала поймает малыша, который является более легкой добычей, чем Прессия. Но конечно, огромный зверь может атаковать и их обоих.

Прессия вцепляется в свою сумку и срывается с места. Она всегда быстро бегала. Может, это ей досталось от отца-футболиста. Туфли протерлись до подушечек пальцев, и она чувствует землю сквозь тонкие носки.

С закрытыми прилавками улица выглядит незнакомой. Зверь несется прямо на нее. Прессия и маленький мальчик единственные на всей улице. Ребенок, должно быть, чувствует какую-то опасность в воздухе. Он оборачивается, и его глаза расширяются от ужаса. Он спотыкается, и страх мешает ему подняться. Подбежав ближе, Прессия видит обожженную кожу вокруг его глаза, мерцающего беловато-голубым, словно мрамор.

— Вставай! — кричит она, хватая его под руки и пытаясь поднять. Ей нужно, чтобы мальчик ей помог, так как она может схватить его только одной рукой. — Держись крепко!

Она дико озирается по сторонам, ища куда можно забраться. Зверь неумолимо надвигается на них.

По обе стороны от них только развалины, но напротив Прессия видит здание, которое разрушено лишь наполовину. От стеклянной двери остался только каркас — металлическая решетка. Дед когда-то говорил, что это был ломбард, и объяснял, что люди ограбили его первым, потому что в ломбарде были ружья и золото, несмотря на то что золото очень быстро обесценилось. Дверь ломбарда слегка приоткрыта.

Ребенок кричит громко и пронзительно и оказывается тяжелее, чем ожидала Прессия. Он крепко обхватывает ручонками ее шею, мешая дышать. Зверь уже так близко, что девушка слышит его тяжелое дыхание.

Прессия добирается до двери с металлическими решетками, толкает ее, проскальзывает внутрь, разворачивается и захлопывает, все еще держа ребенка.

Они оказываются в маленькой пустой комнате с парой тюфяков на полу. Прессия закрывает вопящий рот ребенка здоровой рукой.

— Тише! — просит она. — Помолчи!

И, отойдя к самой дальней стене, садится с мальчиком на руках в темный угол.

Зверь оказывается у двери в ту же секунду, воя и скребя по решетке. В нем нет ничего человеческого, кроме лица и глаз. Дверь громко трещит, но не поддается.

Разочарованный, зверь припадает к земле и рычит. Затем он поворачивает голову, принюхивается к чему-то и убегает.

Внезапно мальчик изо всех сил кусает Прессию за руку.

— Ай! — вскрикивает она, потирая руку о штаны. — Зачем ты это сделал?

Мальчик смотрит на нее широко открытыми глазами, как будто сам удивляется.

— Я ожидала чего-то вроде «спасибо», — ворчит она.

С другой стороны комнаты раздается громкий удар. Прессия, охая от неожиданности, оборачивается.

Крышка подвала отодвигается, и оттуда высовывается лохматая голова парня с темными серьезными глазами. Он немного старше Прессии.

— Ты сюда на собрание пришла или как?

Мальчик снова кричит, как будто это единственное, что он умеет. Неудивительно, что женщина просила его заткнуться, думает Прессия. Он просто любитель поорать. Малыш кидается к решетчатой двери.

— Не ходи туда! — кричит Прессия.

Но мальчик слишком шустрый. Он открывает дверь, выскальзывает наружу и удирает.

— Кто это был? — спрашивает парень.

— Сама не знаю, — отвечает Прессия, поднимаясь на ноги. Сейчас она видит, что парень стоит на шаткой складной лестнице, ведущей в подвал, полный людей.

— Я знаю тебя! — восклицает он. — Ты внучка хирурга!

Она видит шрамы, взбирающиеся по одной стороне его лица, возможно даже, это дедушкина работа. Она видит, что шрамы еще совсем свежие, полученные не больше года или двух назад.

— Я не помню, чтобы мы встречались.

— Нет, мы не виделись, — отвечает парень. — К тому же я был очень сильно изранен. Ты могла не узнать меня. — Он указывает на свое лицо. — А я помню, что видел тебя.

Он смотрит на нее так, что она краснеет. Возможно, в темном блеске его глаз есть что-то знакомое. Прессии нравится его лицо, настоящее лицо выжившего — суровое и все в шрамах. Глаза парня делают его одновременно и сердитым, и милым.

— Ты пришла на собрание? Серьезно, мы уже начинаем! У нас и еда есть.

Это ее последняя прогулка до того, как ей исполнится шестнадцать. Ее имя уже в списках. Сердце все еще часто стучит в груди. Она спасла мальчика и до сих пор ощущает кураж. К тому же она голодна, и мысль о еде ей нравится. Может быть, там ее будет достаточно, чтобы она смогла незаметно утащить немного для деда.

Вдалеке завывает зверь.

— Да, — кивает Прессия, — я пришла на собрание.

Парень едва не улыбается, но сдерживает себя. Он явно не из тех, кого легко заставить улыбнуться. Развернувшись, он кричит тем, кто внизу:

— У нас новенькая, освободите место!

Прессия замечает, как что-то трепыхается у него под голубой рубашкой, словно рябь на воде.

Она вспоминает его, мальчика с птицами на спине.

ПАРТРИДЖ

ЖЕСТЯНОЙ ЯЩИК

Обычно во время экскурсий мальчики стоят на ушах, но сегодня класс Глассингса до странного тих. Только шаги гулко разносятся вдоль рядов с небольшими жестяными коробками. Даже Глассингс, которому всегда есть что рассказать, вышагивает в полном молчании. Его лицо напряжено и слегка покраснело, словно учителя что-то переполняет — надежда или скорбь? Партридж не может понять. Глассингс исчезает из виду, свернув в один из коридоров.

Под Куполом воздух всегда стерилен и сух, но в Архиве личных потерь совсем другая атмосфера. Воздух словно заряжен электричеством. Партридж не может понять, в чем причина этого странного ощущения. Разумеется, убеждает он себя, все эти вещи, которые когда-то принадлежали мертвецам, полностью идентичны обычным вещам. Но все-таки они чем-то отличаются.

А может быть, дело вообще не в вещах умерших людей и не в воздухе. Может, это волнение мальчиков наэлектризовывает воздух? Каждый из них ищет на коробках особое для него имя. Все они потеряли кого-то во время Взрыва. Если сохранялось какое-либо свидетельство того, что человек жил на свете, артефакт запирался в железный ящик, снабжался этикеткой, вносился в специальный каталог — по алфавиту — и оставался здесь навсегда. Очень почетно!

Есть также те, кто потерял кого-то уже после Взрыва, под Куполом. Партридж тоже входит в эту группу. Но когда ты теряешь кого-то под Куполом, нужно быстро смириться. Перед лицом глобальной гибели людей, разве может кто-то принимать личную потерю слишком близко к сердцу?

Глассингс много раз просил разрешения на эту экскурсию, и наконец его упорство вознаграждено. Сверху, из невидимых динамиков, вещает механический голос.

«Личные вещи каждого умершего помещаются в специальный ящик. Тела и органы подлежат кремации, поскольку каждый сантиметр земли нужен живым. Таков наш долг до тех пор, пока планета не станет пригодной для жизни, пока мы не займем наше место жителей и создателей ландшафта Земли».

— А ящики можно открывать? Я нашел свою тетю, — спрашивает Эрвин Вид.

— Тетушка Вид! — передразнивает его кто-то.

— Можно, — отвечает Глассингс, занятый своими собственными поисками. — Сюда не так легко попасть, так что будьте аккуратны. Не трогайте ничего лишнего.

Это значит, что Глассингс сам хочет открыть ящик, который ищет. Партридж полагает, что им нельзя открывать ящики, поэтому до этого момента он просто осматривал стеллажи. Но теперь его сердце начинает биться чаще. Пока Глассингс не передумал и пока не пришел гид и не запретил, он бросается бегом на поиски, как и все остальные. Притормаживая на поворотах, чуть не падая — результат кодировочных сессий равновесия, — Партридж бежит вдоль длинных стеллажей к концу алфавита — Уиллакс. Первым он находит имя своего брата — СЕДЖ УОТСОН УИЛЛАКС — и даты его жизни, такие окончательные и бесповоротные, набранные мелким шрифтом. Он поглаживает большие буквы. Чернила еще не побледнели, как на некоторых других ящиках. Всего год прошел, а такое чувство, будто вечность, словно Седж все еще жив и эта этикетка на ящике не более, чем канцелярская ошибка. Партридж помнит, как они виделись в последний раз. Это был ужин с пятью другими выпускниками Академии, тоже вошедшими в состав Спецназа. Седж был в униформе, высокий, крепкий, с решительным подбородком — налицо эффект от всех кодировок. Он сказал Партриджу, что тот слишком тощий.

«Налегай на протеиновые батончики! — посоветовал он и спросил: — Ты помнишь ту сказку, которую рассказывал раньше?»

«Я и теперь иногда вспоминаю ее».

Седж засмеялся.

Позже, почти перед самым уходом, Седж вдруг обнял Партриджа и быстро прошептал в самое ухо:

«Может, с тобой этого не случится».

Партридж подумал тогда, что это была колкость — как будто он не был в достаточной степени мужчиной, чтобы пройти через тренировки. Но когда Седжа нашли мертвым, Партриджу пришло в голову, что это было искреннее пожелание.

Партридж не знает, что случилось с другими пятью ребятами, поступившими на службу в тот День. По слухам, они чрезвычайно много тренировались и общались с родными только посредством писем. Партридж решил, что их родителям не на что жаловаться: по крайней мере, они знают, что их дети живы.

Он берется за ручку, но почему-то не может решиться открыть ящик. Седж умер. Мелкими буками под его именем приписано: «Причина смерти: огнестрельное ранение, нанесенное собственной рукой». В жизни до Купола самоубийство не было таким бесчестьем. Ресурсы должны идти на поддержание здоровья и выработку сильной воли к жизни. Смерть непрактична. Когда-нибудь, может быть, уже скоро, все они вернутся в мир вне Купола, Новый Эдем, как кто-то его назвал, и им не потребуется быть отважными и выносливыми. Самоубийство Седжа стало трагедией, потому что он был молод и силен, но сам акт лишения себя жизни был сочтен признаком дефективности. Кто-то находил в этом прекрасное: будто Седж заметил в себе этот дефект и убил себя во благо большинства. Партридж ненавидит такие разговоры. Мой брат умер, хочется ему сказать всем. Он был убийцей и жертвой. Нам его не вернуть.

Партридж не желает видеть, до каких артефактов сведено существование его брата. Рядом стоит ящик его матери — АРИБЭЛЛЬ КОРДИНГ УИЛЛАКС — и его удивляет, что ей вообще дозволено здесь находиться. В отличие от брата, Партридж хочет сохранить любое воспоминание о ней, уложенное в коробку или нет. Он перетаскивает ящик на небольшой стол около стеллажа и открывает его. Партридж не задавал отцу много вопросов о матери; было видно, что отцу от них не по себе. В ящике Партридж находит открытку ко дню рождения, маленькую коробочку и старую фотографию — они с мамой на пляже. Его потрясает, насколько реальны все эти вещи. Мать должна была принести их в Купол еще до Взрыва. Каждый мог принести туда что-то важное для него. Отец сказал, что это на всякий случай, который, скорее всего, не настанет.

Мать существовала. Партридж задается вопросами в отцовском духе: вмешивалась ли мама в его кодировки? Давала ли она ему таблетки? Знала ли она больше, чем отец позволял ей знать?

Он читает послание в открытке.

«Всегда следуй за светом в своей душе. Пусть у нее будут крылья. Ты — моя путеводная звезда, что встает на востоке и указывает путь мудрецам. С девятым днем рождения, Партридж! С любовью, мама».

Знала ли она, что не будет с ним в его девятый день рождения? Планировала ли она это заранее? Он пытается прочесть открытку и услышать ее голос. Она всегда так говорила о днях рождения? Был ли он ее путеводной звездой? Он прикасается кончиками пальцев к словам, глубоко вдавленным в бумагу.

Взгляд Партриджа перемещается на коробочке. Как только он ее открывает, оттуда вылетает несколько высоких звуков. Это оказывается музыкальная шкатулка. Партридж захлопывает ее, надеясь, что все вокруг слишком заняты своими находками, чтобы обратить на него внимание. Под шкатулкой он обнаруживает тонкую цепочку, на которой висит кулон — золотой лебедь с глазом из ярко-синего камня. Он поднимает украшение. Если мать существовала, так ли уж невозможно, что она жива до сих пор? Он вспоминает слова отца. «Все время какие-то проблемы с твоей матерью». Партридж должен добраться до истины. Если она жива, если есть хоть малейшая надежда, он должен ее найти.

Он бросает взгляд вдоль стеллажа. Коридор пуст. Партридж рассовывает содержимое ящика по карманам пиджака, а сам ящик ставит обратно. Раздается металлический лязг.

ПРЕССИЯ

СОБРАНИЕ

Подвал оказывается маленьким и ужасно тесным. В нем с трудом могут помещаться стоя двенадцать человек, и когда Прессия спускается по лестнице, они скучиваются еще теснее и вздыхают, раздраженные тем, что места стало еще меньше и появился лишний рот, с которым придется делиться едой. Пахнет кислятиной. Прессия никогда не ела квашеную капусту, но, похоже, что они будут есть именно ее. Дед рассказывал о кислой капусте, что ее ели немцы.

Парень, возникший из люка, отходит к дальней стене. Прессия осторожно проталкивается, чтобы не упустить из виду его голубую рубашку с истертыми локтями, порванную в нескольких местах. Там, где оторвались пуговицы, он сделал дырки в ткани и связал их леской.

Прессия помнит момент, когда увидела его впервые. Она возвращалась с развалин домой по переулку и услышала голоса. Прессия остановилась, заглянула в окно и увидела мальчика — на два года моложе, чем сейчас, но все такого же сильного, жесткого, как проволока. Он лежал на боку на столе, пока дед занимался его лицом. Из-за разбитого оконного стекла Прессия не могла видеть происходящее четко, но все же она была уверена, что увидела мелькнувшие птичьи крылья. Мятые серые перья, оранжевые клювы, вдавленные в пуховое брюшко — птицы были одним целым с его спиной. Мальчик сел и надел рубашку. Прессия зашла в дверь и спряталась. У мальчика совсем не было денег. Он сказал, что может заплатить оружием. Дед же посоветовал ему оставить оружие при себе.

«Тебе нужно защищаться, — сказал он. — Когда-нибудь ты станешь сильнее, а я только старею и слабею. Будет лучше, если ты просто останешься мне должен».

«Я не люблю быть ничьим должником!» — воскликнул мальчик.

«Ну, извини, — ответил дед, — а мне это как раз по душе».

Мальчик быстро вышел и, когда завернул за угол, столкнулся с Прессией. Она отшатнулась, и мальчику пришлось схватить ее за руку, чтобы она не упала. Он взялся как раз за кукольную руку. Мальчик заметил уродство и сказал: «Извини».

Он извиняется за то, что сбил ее, или за то, что заметил куклу? Прессия убрала свою руку и ответила: «Со мной все в порядке».

Все же Прессия смутилась, потому что было очевидно, что она подглядывала.

И вот теперь он стоит здесь, мальчик, который не хотел быть ни перед кем в долгу, но все же был должен ее деду. Мальчик с птицами на спине.

Он начинает собрание.

— У нас новый человек, — говорит он, кивая на Прессию. На нее обращаются лица в шрамах, ожогах, спайках, красных рубцах. У одного на подбородке кожа мятая, как кора дерева.

Она узнает только одно из лиц — Горса, который исчез несколько лет назад со своей младшей сестрой Фандрой. Прессия осматривается в поисках Фандры, у которой были красивые золотистые волосы и высохшая левая рука. Они часто шутили, что идеально подходят друг другу — Фандра со своей здоровой правой рукой и Прессия со здоровой левой. Но сестры Горса здесь нет. Горс ловит ее взгляд и отворачивается. У Прессии слегка кружится голова. Сеть подпольных организаций — может быть, она не только существует, но еще и вовсю работает? По крайней мере, ясно, что один сбежавший выжил, да и все остальные люди в комнате выглядят старше, чем она. Это и есть подпольная организация?

А парень с птицами на спине — ее глава?

И что они увидели, когда посмотрели на нее? Она опускает ниже голову, скрывая от чужих взглядов шрам в форме полумесяца, и натягивает рукав свитера на голову куклы. Прессия кивает в надежде, что всем скоро надоест на нее пялиться и они отвернутся.

— Как тебя зовут? — спрашивает парень с птицами.

— Прессия, — отвечает она и тотчас об этом жалеет. Конечно же надо было придумать себе другое имя! Она же никого здесь не знает. Она внезапно хочет уйти, но чувствует себя словно в ловушке.

— Прессия, — повторяет он шепотом, как будто запоминая. — Итак, — обращается он ко всем, — давайте начнем.

Другой мальчик из толпы поднимает руку. Его лицо практически распалось от инфекции в тех местах, где на сморщенных щеках виднеется металл, когда-то, наверное, хромированный, а сейчас весь в пятнах ржавчины. Если он не будет мазаться антибиотиками, то умрет. Прессия видела, как люди умирали от простых заражений, похожих на это. Лекарства в дефиците и очень дороги.

— Когда мы сможем взглянуть на ящик?

— Как обычно, после того как я закончу, Халперн, ты же знаешь.

Халперн смущенно оглядывается и начинает ковырять коросту на щеке.

Прессия видит этот ящик в первый раз. Он придвинут к стене. Прессия задумывается, не в нем ли лежит еда.

Среди присутствующих она замечает и девушек. У одной из шеи торчит голая проволока. У другой рука прочно скручена с ручкой мотоцикла; распиленный металл торчит из запястья, словно открытый перелом. Прессия удивляется, что никто из них не прячет свои дефекты. Одна могла бы носить шарф, другая — носок, как Прессия. Но выражения их лиц жесткие, самоуверенные и даже в чем-то гордые.

— Для тех, кто сегодня в первый раз, — парень с птицами бросает взгляд на Прессию, — я умер.

Это значит, что он значится у УСР в списках тех, кто погиб во время Взрыва. УСР не ищет его. Очень удобно, с какой стороны ни посмотри.

— Мои родители были учеными, они умерли еще до Взрыва. Их идеи сочли опасными. Я сохранил отрывки книги, над которой они вместе работали, оттуда я и почерпнул большую часть сведений. После того как они умерли, меня взяли к себе тетя и дядя. У них я и жил, когда произошел Взрыв. Сами они не выжили. С девяти лет я сам себе хозяин. Меня зовут Брэдвел, и это Тайная история.

Брэдвел. Она вспоминает, что о нем ходят слухи, будто он теоретик подпольной организации, проповедующий за пределами Развалин. Говорят, что он оспаривает многие идеи о причине Взрыва и о сущности Купола, особенно те, которые превозносят Купол, считая его божеством, благосклонным, но далеким Богом. Даже несмотря на то, что Прессия не является поклонницей Купола, идеи Брэдвела сразу пришлись ей не по душе. Зачем создавать подпольные организации? Все кончено. Назад пути нет. Зачем зря тратить силы? Напрасный труд.

Когда Брэдвел начинает свою речь, щелкая пальцами в карманах, ее неприязнь к парню только возрастает. Да он просто самоуверенный параноик!

Он без конца извергает свои теории о том, что во всем виноваты чиновники из Купола, что у него есть все доказательства того, что они сами спланировали этот «конец света», что часть населения будет уничтожена, а они спокойно отсидятся под защитой Купола, который и был специально для этой цели разработан, а вовсе не из боязни вирусной вспышки, экологической катастрофы или нападения извне.

— Они хотели, чтобы спаслась только элита под Куполом, в то время как они будут наблюдать, как возрождается земля. Tabula rasa. [2]Вам когда-нибудь было интересно, почему мы не пережили полную ядерную зиму? Да потому что все было спланировано, чтобы ее избежать. Они использовали смесь бомб — Низкоорбитальные Улучшенные Нацеленные Нейтронного Излучения, известные как НУННИ, и Высокоорбитальные Улучшенные Нацеленные Нейтронного Излучения, или ВУННИ, с Электромагнитным Усилением Импульса, ЭУИ.

Он говорит о разнице между атомной и ядерной бомбами, которые тоже были использованы в смеси, и подземными толчками, продуманными так, чтобы разорвать все пути сообщения.

— Как возникли холемы? Действие бомбы расщепило молекулярную структуру. Смеси были созданы с помощью нанотехнологий, чтобы помочь ускорить восстановление земли. Эти технологии стимулировали соединение молекул. Нанотехнологии ускорили процессы внутри ДНК, которая, как известно, является не только информационным материалом, но и связующим звеном для клеток. Эти технологии подстегнули мутации. Взрыв разметал людей по камням и по земле, соединив живую и неживую материи. Но благодаря нанотехнологиям люди не умерли. Хотя они не могут полностью освободиться, человеческие клетки холемов быстро растут и мутируют.

Он объясняет один замысел за другим, перескакивая с одной темы на другую так поспешно, что Прессия едва улавливает суть. Но она и не должна понимать его теории, разговор явно не предназначен для новичков. Во время этой лекции люди зевают, будто это сказка на ночь, и они уже знают ее наизусть. Прессия вспоминает текст Послания: «Мы знаем, что вы здесь, наши братья и сестры. Однажды мы выйдем из Купола и присоединимся к вам. Пока же мы благосклонно наблюдаем за вами издалека». А ниже был нарисован старый крест, ирландский крест, как называл его папа. Может быть, он и не был благосклонным глазом Бога, как многие считали в Куполе, но это Послание определенно исходило не от злых сил. Грех тех, кто в Куполе, в том, что они выжили. Их не обвинишь в этом. Прессия тоже виновата.

Внезапно ее осеняет мысль, что если она слышала о Брэдвеле, то и УСР знает, что он жив. По коже бегут мурашки. Находиться здесь крайне опасно. Брэдвелу почти восемнадцать, и даже если он в «мертвых» списках УСР, они все равно рано или поздно его найдут. Пока продолжается лекция, Прессия многое для себя выясняет. Брэдвел ненавидит УСР, он представляет его как немощный организм, ослабленный своей собственной жадностью и злобой, неспособный разрушить Купол или реально что-то изменить.

— Просто очередной коррумпированный тиран, — говорит он.

Особенно он презирает их за негласность. Имена руководителей УСР неизвестны. Они заставляют рядовых служащих делать всю грязную работу за них, а сами остаются в тени.

Если бы кто-нибудь услышал, о чем сейчас говорит Брэдвел, его бы расстреляли — и, возможно, публично. Здесь все враги УСР, и наказание за это — смерть. Прессии хочется уйти, но как? Лестницу сложили. Чтобы выбраться, ей придется обратить на себя внимание, как-то объясниться. Но что хуже? Что, если к ним нагрянет рейд и поймает ее со всеми этими людьми?

В то же время она отчаянно хочет узнать, что же хранится в ящике. Мальчик по имени Халперн тоже, очевидно, хочет в него заглянуть. Наверное, там лежит что-то ценное. А где же еда? Больше всего Прессии хочется, чтобы Брэдвел замолчал. Он говорит о таких вещах, о которых все избегают говорить — о падающих домах, об огненных циклонах, о рептильной коже умирающих, о телах, превращающихся в уголь. Говорит о маслянистом черном дожде, погребальных кострах, на которых сожгли тех, кто умер несколькими днями позже, — все начиналось как кровь из носа, а в итоге люди сгнили изнутри. Прессия старается изо всех сил мысленно остановить его. Пожалуйста, хватит! Стоп! Прекрати!

Во время речи Брэдвел начинает искоса посматривать на нее и медленно продвигаться к ней. Он злится, когда говорит о политическом движении под названием «Возврат к Цивилизации», находящемся под контролем национального военного административного подразделения под названием «Справедливая Революционная Волна», все они участвовали в приготовлении к Взрывам, говорит о желании править всем во имя страха, об огромных тюрьмах, изоляторах для больных, приютах для несогласных. А когда он злится, его глаза наполняются слезами.

Иногда он говорит:

— Все это больно осознавать.

А порой выдает, саркастически улыбаясь:

— Знайте, что Бог любит вас, если вы богаты!

Не правда ли, это звучит совсем как в Прежние Времена? Ее отец был бухгалтером, мать брала Прессию с собой в Диснейленд. Они жили в пригороде, за домом был маленький садик. Дед описывал ей все это. Родители не были учеными с головами, полными опасных идей. Так на чьей же стороне они были? Прессия делает шаг в сторону лестницы.

— Мы должны вспомнить то, что мы не желаем вспоминать! — говорит им Брэдвел. — Мы должны оставить в памяти историю каждого из нас! Моих родителей уже не было в живых, когда случился Взрыв, их застрелили спящими. Мне сказали, что это сделали грабители, но уже тогда я знал правду.

Брэдвел начинает говорить так, словно обращается только к ней, как будто они вдвоем в этом подвале. Его взгляд цепляет ее и удерживает на месте. Прессия ощущает себя прикованной к земле, а не как раньше — невесомой частичкой пепла. Брэдвел рассказывает свою историю — будто играет в «Я помню». После того как родителей застрелили, его отправили жить к дяде и тете за город. Его дяде обещали три места под Куполом, объяснили, как туда добраться, как только прозвучит сигнал тревоги. У него даже были билеты, стоившие немалых денег. Машину нагрузили водой в бутылках и наличными про запас. Все произошло в субботу, после полудня. Брэдвел ушел далеко от дома, в те дни он много бродил. Он не запомнил все — только ослепительную вспышку, жар, прошедший сквозь его тело, как будто вся кровь вскипела. Тень птиц, взлетающих перед ним… Так вот что на самом деле она увидела два года назад, когда дед зашивал Брэдвела на столе. Колыхание под рубашкой — это были крылья.

Тело Брэдвела покрылось ожогами и волдырями. Птичьи клювы торчали как кинжалы.

Он направился к дому тети и дяди, окруженному тлеющими кострами и воздухом, плотного от пепла, люди вокруг рыдали на обломках. Другие бродили, окровавленные, с расползающейся кожей. Дядя копался в автомобиле, проверяя, все ли исправно. Он был под машиной, когда случился Взрыв, и сросся грудью с мотором. Его тетя вся покрылась ожогами. Она испугалась Брэдвела с его птицами, но сказала:

«Не уходи».

Запах смерти, жженых волос, кожи — он был повсюду. Пепельное небо нависло над городом.

— Солнце сияло вовсю, но небо настолько затянуло пеплом, так что казалось, наступили сумерки, — говорит Брэдвел.

Помнит ли это Прессия? Ей хотелось бы. После вспышки трех солнц наступили сумерки, и они продолжались несколько дней.

Брэдвел остался с тетей в гараже, который был весь расшатан взрывной волной, но не разрушился. Обуглившиеся коробки, искусственная елка, лопаты и инструменты выстроились в ряд. Дядя был едва жив, но пытался объяснить жене, как освободить его. Он говорил что-то о болторезных станках и о шкиве, который можно подвесить к потолку. Но к кому обратиться за помощью? Все вокруг либо исчезли, либо погибли, либо умирали, либо попали в ловушку. Тетя пыталась накормить мужа, но тот отказывался от еды. Брэдвел нашел мертвую кошку на обуглившейся лужайке, положил ее в коробку и безрезультатно пытался вернуть к жизни. Тетя охрипла и, кажется, немного помешалась. Находясь в полубессознательном состоянии, она лечила свои раны и ожоги и наблюдала, как муж медленно умирает.

Брэдвел делает паузу, опускает взгляд, а затем поднимает глаза на Прессию и продолжает:

— Однажды дядя попросил: «Включи мотор».

В комнате становится тихо.

— Она сжала ключи в руках и закричала, чтобы я убирался из гаража. И я убежал.

У Прессии кружится голова. Она опирается рукой о бетонную стену и смотрит на Брэдвела. Зачем он рассказывает им это? Слишком мрачно для игры «Я помню», правила которой подразумевают, что ты даришь людям подарки, маленькие приятные воспоминания, вроде тех, которые любит собирать Прессия, в которые хочется верить. Зачем говорить о смерти? Какая польза от этих воспоминаний? Прессия обводит взглядом комнату и смотрит на остальных. Их лица спокойны. Некоторые из собравшихся закрыли глаза, словно хотят в красках представить себе эту картину. Прессия тоже невольно видит все это — стаю птиц, дохлую кошку, мужчину, вмурованного в автомобиль.

Брэдвел продолжает:

— Тетя повернула ключ. Через несколько секунд мотор запыхтел. Она не вышла, чтобы позвать меня, и я зашел сам. Я увидел кровь и восковое лицо дяди. Тетя скрючилась в углу гаража. Я упаковал воду в бутылках, положил деньги в сумку на поясе. Затем я пошел на пепелище, оставшееся от родительского дома, и обнаружил там ящик, который они прятали в бронированной комнате. Я взял ящик с собой в темный мир и научился выживать.

Брэдвел обводит темными глазами толпу:

— У каждого из нас своя история. Это с нами сделали они. Не было никакого внешнего агрессора. Им нужен был апокалипсис, конец света. Они добились того, чего хотели. Все было спланировано — кто выживет, а кто нет. Существовал список избранных. Нас в нем не было. Они оставили нас умирать. Они хотели стереть нас и наше прошлое, но мы не позволим им этого.

Вот и все. Никто не хлопает. Брэдвел просто разворачивается и открывается с щелчком замок на ящике. Все молча выстраиваются в очередь и по одному, с почтением, подходят, чтобы заглянуть внутрь. Кто-то засовывает в ящик руку и вытаскивает газеты — цветные и черно-белые. Прессия не видит, что это за газеты. Конечно, очень интересно, что же в ящике, но сердце громко стучит в груди — нужно срочно уходить. Горс беседует с кем-то в углу. Это здорово, что он остался жив, но Прессии не хочется узнавать, что случилось с Фандрой. Пора бежать. Она доходит до конца комнаты и тянет шаткую лестницу. Прессия начинает подниматься, когда рядом возникает Брэдвел.

— Ты ведь пришла не на собрание?

— Нет, конечно же на собрание!

— Не ври, ты даже понятия не имела, о чем оно.

— Мне пора идти, — бормочет Прессия, — уже очень поздно. Я пообещала и…

— Если ты знала о собрании, тогда что же лежит в ящике?

— Газеты. Ты же сам знаешь, — отвечает Прессия.

Брэдвел тихонько тянет ее за штанину:

— Пойдем, посмотришь.

Она с тоской смотрит наверх, на люк.

— Дверь захлопывается автоматически, с обеих сторон, — сообщает Брэдвел. — Тебе в любом случае придется ждать Халперна, чтобы открыть ее. Только у него есть ключ.

Он протягивает руку, предлагая помощь, но Прессия игнорирует его и спускается сама.

— У меня не так много времени, — предупреждает она.

— Не волнуйся.

Очереди уже нет. Все стоят маленькими группами и говорят о газетах, держа их в руках, Горс — тоже. Он смотрит на Прессию. Она кивает, и Горс кивает ей в ответ. Он стоит прямо рядом ящиком, который так манит Прессию. Она подходит ближе.

— Здравствуй, Прессия, — говорит Горс.

Брэдвел возникает рядом:

— Вы знакомы?

— Да, — отвечает Горс.

— Ты сбежал, но все еще жив, — говорит Прессия, еле скрывая восхищение.

— Прессия, — просит Горс, — не говори никому обо мне. Ни одной живой душе.

— Не скажу, — бормочет она, — а где…

Он обрывает ее.

— Не надо.

Прессия понимает, что Фандра мертва. Увидев Горса, она надеялась встретить и его сестру, хотя уже давно привыкла к мысли, что они оба погибли.

— Мне жаль, — произносит она.

Горс качает головой и меняет тему:

— Ящик. Иди, загляни в него.

Прессия подходит к ящику, люди по обеим сторонам от нее стоят плечом к плечу. Прессия чувствует, что дрожит. Она заглядывает внутрь. Ящик наполнен пыльными папками. Одна называется «КАРТЫ». На другой видна надпись «РУКОПИСИ». Верхняя папка лежит открытой, и в ней журналы, газеты и свертки. Прессия не решается дотронуться до них и опускается на колени, схватившись за край ящика. Она видит фотографии людей, сияющих от счастья, что они сбросили вес, и измеряющих свой живот сантиметровой лентой; собак в солнечных очках и праздничных колпаках; машины с огромными красными лентами на крышах. Тут есть изображения улыбающихся шмелей, облигаций, маленьких бархатных коробочек с ювелирными украшениями. Фотографии покрыты пятнами от слез и прожженными дырками, у них почернели углы. Какие-то из них посерели от пепла. Но все же они прекрасны. Вот как это было, думает Прессия. Не только чушь, которую нес Брэдвел, а все, как на фотографиях. Вот оно, доказательство.

Она протягивает руку и все-таки прикасается к одной фотографии, на которой люди в разноцветных очках сидят в кинотеатре. Они смотрят на экран, улыбаются и едят из маленьких разноцветных картонных ведерок. Брэдвел говорит:

— Это называлось 3D. Они смотрели на плоский экран, но в очках мир казался объемным, как в реальной жизни.

Он протягивает фотографию Прессии. Она берет ее трясущимися руками.

— Я просто не помню все так подробно. Это потрясающе!

Прессия бросает взгляд на Брэдвела.

— Зачем ты наговорил столько всего плохого, когда у тебя есть такие снимки? Посмотри на них!

— Потому что то, что я сказал, тоже правда. Это Тайная история.

Прессия качает головой:

— Ты можешь говорить все что угодно. Я помню, как все было! Я уверена, что все гораздо сложнее, чем ты говоришь.

Брэдвел смеется.

— Не смейся надо мной!

— Я все про тебя понял.

— Что? — возмущается Прессия. — Ты ничего обо мне не знаешь!

— Ты из тех, кто хочет, чтобы все было как в Прежние Времена. Нельзя оглядываться назад. Тебе, наверное, еще и Купол нравится. Такой уютный и миленький.

Это звучит как выговор.

— Я не оглядываюсь назад. Это ты у нас тут учитель истории!

— Я изучаю прошлое только ради того, чтобы не повторять его ошибок.

— Как будто у нас когда-нибудь будет богатство, — говорит она. — Или ты планируешь с помощью своих маленьких лекций проникнуть в тыл УСР и захватить Купол?

Она сует ему в руки фотографию и подходит к Халперну.

— Отопри дверь, — велит она ему.

Халперн смотрит на нее:

— А что, она разве закрыта?

Прессия бросает взгляд на Брэдвела:

— Ты думаешь, это смешно?

— Я не хотел, чтобы ты уходила, — улыбается Брэдвел, — разве это преступление?

Прессия кидается к лестнице, Брэдвел — за ней. Он говорит:

— Вот, возьми. — И протягивает ей кусочек свернутой бумажки.

— Что это?

— Тебе уже исполнилось шестнадцать?

— Нет еще.

— Здесь ты сможешь найти меня, — говорит он, — возьми, может пригодиться.

— Зачем? Опять твои лекции слушать? — возмущается Прессия. — И кстати, где обещанная еда?

— Халперн! — кричит Брэдвел. — Где еда?

— Забудь, — бросает Прессия и спускает лестницу вниз.

Но как только она ставит ногу на первую перекладину, Брэдвел подходит к ней и засовывает свернутую бумажку ей в карман.

— Возьми, не надорвешься.

— А знаешь, я тоже все про тебя поняла, — говорит Прессия.

— И что именно?

Она не знает, что ответить, потому что никогда не встречала таких, как он. Птицы в его спине неутомимо трепещут под рубашкой. Взгляд Брэдвела становится задумчивым, напряженным.

Она находится что ответить:

— Ты умный мальчик, догадаешься сам.

Пока она поднимается, Брэдвел произносит:

— Ты только что сказала кое-что приятное обо мне. Ты сама поняла это? Это был комплимент. Ты со мной заигрываешь!

Это злит Прессию еще больше.

— Надеюсь, я больше никогда тебя не увижу, — говорит она, — это похоже на комплимент?

Она поднимается достаточно высоко, чтобы толкнуть люк. Дверца отлетает и ударяется о деревянный пол. Все в комнате застывают, уставившись на нее. Почему-то Прессии казалось, что она увидит наверху дом с софой, покрытой цветочным рисунком, светлые окна с занавесками, колышущимися на ветру, семью с сантиметровыми лентами на животах, которая с аппетитом уплетает блестящую индейку, увидит улыбающуюся собачку в темных очках, машину, стоящую на улице, с красной лентой на крыше, может быть, даже Фандру, живую, расчесывающую золотистые волосы.

Прессия знает, что ей никогда не забыть эти фотографии. Теперь они в ее памяти навечно, как и Брэдвел с его лохматой головой, двойным шрамом и всеми ужасами, о которых он говорил. Заигрываю с ним? В этом он меня обвиняет? Стало ли ей легче от того, что она теперь знает: Взрывы были спланированы, и все они были оставлены умирать?

Наверху нет ни софы, ни занавесок, ни собаки, ни ленты.

Есть только комната с грязными тюфяками и решетчатой дверью.

ПАРТРИДЖ

«ТИКАЛКА»

Сайлас Гастингс, сосед Партриджа, подходит к зеркалу, висящему на двери ванной, и звонко хлопает себя по щекам, влажным от лосьона после бритья.

— Это же просто танцы, прости господи! Раздули из них невесть что, готовишься до последней минуты.

Гастингс — аккуратный, высокий и костлявый молодой человек, с длинными руками и ногами, забавно угловатый. Партриджу он скорее нравится. Как сосед он выше всяких похвал — чистоплотный, трудолюбивый, но с одним недостатком. Он все принимает близко к сердцу. Ну, и еще любит поворчать.

Партридж испортил свои отношения с ним, пытаясь в последнее время чаще оставаться в одиночестве. Он объяснял это тем, что ему нужно прилежнее учиться, что отец начал давить на него. На самом же деле, пока Гастингс гонял мяч или отдыхал в гостиной — а обычно они занимались этим вместе, — Партридж изучал чертежи, на фоне которых они сфотографировались с отцом. Фото Партриджу прислали на почтовый ящик, который есть у каждого из студентов Академии. Иногда он открывает музыкальную шкатулку. Мелодия, играющая в ней, повторят мотив песенки, которой научила его мама во время той поездки на пляж. Совпадение? Вероятно, нет.

Этим он как раз и хочет заняться, как только Гастингс уйдет — послушать мелодию из шкатулки и поизучать чертежи, пока остальные мальчики репетируют танец. Поэтому Партридж тянет время и все еще сидит, завернувшись в полотенце после душа. Костюм лежит на кровати. Партридж увеличил фотографию, чтобы лучше видеть детали чертежа. Вентиляторы в системе охлаждения расположены в шести метрах друг от друга. После отбоя он часто рассматривает фото с помощью фонарика на ручке, которую подарил ему отец. Хоть на что-то сгодилась.

Он пытается отправить Гастингса одного еще и потому, что отец сдержал свои угрозы насчет кодирования. Партридж, и правда, ощутил себя подушечкой для иголок. Теперь он понимает, каково это — чувствовать себя продырявленным насквозь. Кровь, клетки, ДНК. Отец составил такой плотный график исследований, что Партриджу пришлось вводить анестезию. Что-то, отключавшее его сознание, поступало через капельницу.

— Я скоро приду, — говорит Партридж. — Ты не жди меня, иди.

— Видел эту деревенщину? — спрашивает Гастингс, подходя к окну, которое выходит на газон, разделяющий мужское и женское общежития. — Вид шлет какой-то девчонке сообщения при помощи лазерной указки. Можешь себе представить? Этот мужлан приглашает девицу на свидание лазерной указкой.

Партридж мельком смотрит на лужайку, где мелькают красные зигзаги, и переводит взгляд на окна женского общежития. Кто-то там знает, как читать эти послания. Невероятно, насколько приходится быть изобретательным, чтобы просто пообщаться с девушкой.

— У каждого свой подход, — замечает Партридж. У Гастингса вообще нет никакого подхода к девушкам, так что не ему судить Вида, и Гастингс сам это знает.

— Ты меня убиваешь тем, что даже до танцев дойти со мной не можешь, дружище.

— Что? — переспрашивает Партридж, сделав вид, что не понял.

— Почему ты не скажешь мне правду, а?

— Какую правду?

— Ты пытаешься выпроводить меня из комнаты, потому что ты меня терпеть не можешь. Просто скажи. Я не приму это близко к сердцу.

Эта его фраза известна всем. Гастингс всегда обещает не принимать ничего слишком близко, хотя всегда действует ровно наоборот. Партридж решает сказать ему немного правды, чтобы успокоить.

— Слушай, на мне так много висит! Отец устроил мне новые сессии в мумиях, и все они идут, пока я в отключке.

Гастингс опирается на спинку стула. Его лицо немного бледнеет.

— Гастингс, это он мне такое устроил, а не тебе, не переживай так!

— Нет, нет. — Сосед откидывает волосы с глаз, как всегда, когда нервничает. — Просто, ну, знаешь, ходят слухи про такие кодирования. Говорят, человека вроде нафаршировывают «жучками».

— Да, слышал, — отвечает Партридж. — Они помещают линзы в глаза и микрофоны в уши, и ты превращаешься в шпиона, сам того не подозревая.

— И причем это не просто чипы, которые беспокойные родители помещают в детей, чтобы всегда знать, где те находятся. Это высокие технологии. Все, что видишь и слышишь, транслируется на экран с большим разрешением!

— Перестань, Гастингс, это все не про меня. Никто не решится сделать из ребенка Уиллакса шпиона.

— А вдруг еще хуже? Что, если они подсадят тебе «тикалку»?

«Тикалкой» называется мифическая бомба с дистанционным управлением, которую вживляют тебе в мозг. Если внезапно ты начинаешь приносить больше хлопот, чем пользы, они нажимают на кнопку уничтожения. Партридж не верит в существование «тикалки».

— Гастингс, это просто миф. Такого не бывает.

— Но что они тогда делают с тобой?

— Просто хотят получить биологическую информацию.

— Им не надо вырубать тебя, чтобы получить биологическую информацию! ДНК, кровь, моча — что еще им нужно?

Партридж знает, что им нужно. Они хотят изменить его поведенческий индекс, и почему-то им это не удается. И это как-то связано с матерью. Он сболтнул Гастингсу лишнего. На самом деле, он никому не может сказать, что планирует побег. Он знает, как выбраться из-под Купола. Он сделал все необходимые расчеты и сбежит через вентиляционную систему. Необходимо только достать нож, чтобы уйти уже ближайшей ночью.

— Не бойся, Гастингс. Со мной все будет в порядке, как всегда. Смотри, ты уже полностью одет, иди веселиться! Сам сказал, «это же просто танцы»!

— Хорошо, хорошо. — Гастингс идет к двери, шаркая своими длинными ногами. — Только не оставляй меня там одного надолго, ладно?

— Если ты не будешь мне мешать, я определенно закончу быстрее.

Гастингс махает рукой и выходит.

Партридж тяжело вздыхает. Гастингс просто идиот, думает Партридж, но это не помогает ему избавиться от напряжения, которое возникло от всех этих разговоров о «тикалке». Зачем уничтожать собственных солдат? Надо сказать Гастингсу, что ему лучше следить за собой. Его поведенческий индекс, наверное, уже скорректировали. Поэтому он и на танцы боится опоздать, пунктуальность в Куполе считается добродетелью.

Партридж не может представить, каково это — начать вести себя по-другому, даже в малейшей степени. Родители думают о кодированиях для мальчиков, что это «просто как взросление, созревание». Девочек не кодируют из-за хрупкости их репродуктивных органов. По крайней мере, пока они не допущены к размножению. Если они не размножаются, запускается их кодирование. Партридж вообще не хочет меняться. Он хочет знать наверняка, что все, что он делает, это решение, принятое им самим. Даже если оно ведет к ошибке. В любом случае, он должен выбраться отсюда, пока они не разобрались с его кодом. Иначе он может никогда больше не захотеть это сделать. Но что снаружи Купола? Все, что он знает, это что там земля, населенная Несчастными, большинство из которых либо слишком глупые, либо слишком упрямые, чтобы жить под Куполом. Или же больные на голову, невменяемые преступники. Когда-то давно общество было очень больным. Но мир изменился навсегда.

Теперь Несчастные стали монстрами, едва ли в них можно узнать человеческое существо. Они превратились в искаженные версии своих предыдущих форм жизни. В классе им показывали картинки, стоп-кадры из отснятых видеоматериалов. Сможет ли он выжить там, среди жестоких Несчастных, в диких условиях окружающей среды? Возможно, что никто не станет его искать, когда он пропадет: выход за пределы Купола запрещен даже в исследовательских целях. Этот побег равноценен самоубийству, но слишком поздно переживать из-за этого. Партридж приводит свои мысли в порядок. Теперь он не может допустить безумных поступков — ни от Гастингса, ни от себя. Он слышит щелчок вентиляционной системы и проверяет часы. По короткой лесенке он поднимается к своей койке, где между матрасом и бортиком спрятан блокнот. Пометив время в блокноте, он сует его обратно.

Где бы он ни находился — в классе ли, в лаборатории под воздействием радиации или в спальне — он везде следит за тем, как работает вентиляция. Монотонное жужжание, вибрирующее по всему Куполу с определенными интервалами времени. В дневнике, где ему полагается вести записи относительно кодировок, он записывает данные о вентиляции. Прежде он почти не замечал эти звуки, но теперь научился различать тихий щелчок перед тем, как мотор умолкает. Он узнал, что вентиляция ведет за пределы Купола и острые лопасти останавливаются ровно на три минуты сорок две секунды.

Партридж решился на побег, потому что его мама может быть жива. «Все время какие-то проблемы с твоей матерью», — сказал его отец, а с тех пор как Партридж украл ее вещи из Архива личных потерь, мать кажется еще более реальной. Если есть хоть малейший шанс, что она там, он должен попробовать найти ее.

Партридж быстро одевается и завязывает галстук. Его волосы слишком коротки, чтобы их расчесывать. Сейчас перед ним пока стоит одна цель: Лида Мерц.

ЛИДА

ПИРОЖНЫЕ

Когда Лида помогала украшать зал золотыми звездами и гирляндами, она не знала, с кем пойти на танцы. Она пошла бы с кем угодно, но Партридж был единственным, от кого она действительно ждала приглашения. И он пригласил ее — около трибуны спортплощадки, где не было, к счастью, учителей, которые всегда цеплялись к Лиде. В тот момент она подумала, что было бы невероятно здорово, если бы было прохладно и дул ветер, как в настоящий осенний день. Конечно, она не сказала этого вслух.

«Да, я пойду с тобой, с большим удовольствием!» — ответила она, пряча вспотевшие ладони в карманы: вдруг ему придет в голову взять ее за руку.

Услышав согласие, Партридж огляделся по сторонам, будто надеясь, что их никто не слышал. Можно подумать, в противном случае он взял бы свои слова обратно.

«Ну, тогда хорошо. Там и встретимся».

И вот они сидят рядом за накрытым столом. Партридж очарователен. Всякий раз, когда Лида ловит взгляд его невероятных серых глаз, она чувствует, что ее сердце вот-вот разорвется. Впрочем, хоть они и сидят рядом, он редко смотрит на нее. Громко играет музыка, старые-престарые песни из списка разрешенных. У одной из них очень славный мотив, но странные слова: кто-то рассказывает, что будет следить за каждым шагом, каждым вздохом другого. От этой песни Лида начинает волноваться и переживать из-за глубины выреза на платье.

Неподалеку сосед Партриджа разговаривает с девушкой. Партридж кивает ему, когда они встречаются взглядами. Гастингс глупо улыбается, после чего возвращается к беседе.

— Его же зовут Гастингс, да? — Лида пытается завязать разговор, да и не против намекнуть, что они с Партриджем могли бы сидеть ближе, как Гастингс с той девушкой.

— Это невероятно, — отвечает Партридж. — Он ведь никогда не умел нравиться барышням.

Интересно, думает Лида, Партридж тоже не умеет или просто решил не тратить свое обаяние на нее.

По случаю праздника их обычная еда — таблетки, которые мальчики называют «патронами», — заменена кексами. Маленькие голубые тарелочки стоят на всех столах. Партридж отправляет в рот большой кусок кекса. Лида думает, что они едят так редко, что могут ненароком подавиться. Сама она ест небольшими кусочками, смакуя каждый из них.

Она снова пробует завязать разговор, заговорив о своих занятиях искусством, которые ей нравятся больше других уроков.

— Я сделала птицу из проволоки, и ее отобрали для выставки в Зале Учредителей — там скоро будет выставка студенческих работ. Ты занимаешься искусством? Я слышала, что мальчикам его не преподают, только вещи, которые полезны в жизни. Всякие науки. Это правда?

— Я хожу на историю искусства. Нам дозволено немного окультуриваться. Но согласись, какой мне прок от того, что я, например, умею делать птичек из проволоки? — отвечает Партридж резко. Он откидывается на спинку стула, скрестив руки на груди.

— Что-то не так? Я что-то не то сказала? — спрашивает Лида. Ей непонятно, зачем он предложил ей пойти с ним, если она его очевидно раздражает.

— Это уже неважно, — отвечает Партридж таким тоном, как будто наказывает ее за какую-то ошибку.

Лида тычет вилкой в свой кекс.

— Слушай, я не знаю, что у тебя за проблемы, но если что-то не так, ты же можешь просто сказать мне.

— Так ты этим занимаешься? Ищешь проблемы у людей? Новых пациентов маме поставляешь?

Мама Лиды работает в реабилитационном центре для студентов, столкнувшихся с проблемами психической адаптации. Обычно они выздоравливают и возвращаются к учебе, но многие остаются там.

Это уже чересчур.

— Не знаю, почему ты так себя ведешь, — говорит она, пылая от возмущения, — я думала, ты порядочный человек.

Она погорячилась, но знает, что это необходимо. Она заявила ему, что он непорядочен. Куда уж дальше. Даже уйти некуда. Сорвав с колен салфетку, Лида отправляется к чаше пунша, подчеркнуто не оборачиваясь.

ПАРТРИДЖ

НОЖ

Партриджу становится стыдно, но как только Лида уходит, это ощущение проходит. Это просто часть его плана — ему нужен ключ, который лежит в ее сумочке. Поэтому он вел себя по-хамски в надежде, что она отойдет от него и оставит сумочку на столе. Все получилось, как он запланировал, хотя и не так просто, как он думал: пару раз ему невыносимо хотелось извиниться за свое поведение. Лида оказалась симпатичнее, чем он думал: острый носик, веснушки, голубые глаза. Это удивило его. Не поэтому он пригласил ее на праздник.

Он заводит руки за спину, перекладывает связку ключей из ее сумочки в карман своего пиджака и резко отодвигает стул, словно он разъярен. Сделав вид, будто направляется в туалет, он выходит из зала и начинает спускаться по лестнице в холл.

— Партридж!

Это Глассингс, с галстуком-бабочкой.

— О, я не видел вас весь вечер, — говорит Партридж, стараясь, чтобы его голос звучал беззаботно. Ему нравится Глассингс.

— Я пришел со спутницей.

— Серьезно?

— В это так трудно поверить? — спрашивает Глассингс с шутливым поклоном.

— С этой бабочкой нет ничего невозможного, — отвечает Партридж.

Глассингс единственный профессор Академии, с которым он может шутить. Может, вообще единственный из взрослых. С отцом он точно не смог бы пошутить. В его голове мелькает мысль: что было бы, если бы Глассингс был отцом Партриджа? Тогда он мог бы сказать ему правду. Он и сейчас хочет все ему рассказать. Завтра в это же время он будет совсем в другом месте. Избегая смотреть Глассингсу в глаза, он спрашивает:

— Будете танцевать сегодня?

— Разумеется. С тобой все в порядке?

— Абсолютно! — отвечает Партридж и, чтобы полностью успокоить Глассингса и избавиться от его компании, добавляет: — Просто волнуюсь немного, я ведь совсем не умею танцевать.

— К сожалению, в этом вопросе я не советчик. Я двигаюсь как корова на льду.

Повисает неловкая пауза. Словно в попытке ее заполнить, Глассингс начинает поправлять Партриджу галстук и воротник.

— Я знаю, что происходит. Все в порядке, — внезапно шепчет он.

— А что происходит? — спрашивает Партридж, стараясь выглядеть невинным.

— Послушай, я знаю, что ты что-то замышляешь.

Партридж холодеет. Неужели его планы настолько очевидны? Кому еще известен его замысел?

— Ты забрал вещи из ящика своей матери. Там, в Архиве. — Глассингс мягко улыбается, и все его лицо приобретает мягкое выражение. — Это нормально. Я тоже кое-что позаимствовал из одного ящика.

Партридж опускает взгляд на свои туфли. Вещи из ящика, вот он о чем.

— Мне стыдно, — говорит он. — Не знаю, что на меня нашло.

— Я не собираюсь никого ставить в известность об этом. Слушай, если тебе захочется поговорить о чем-то, ты всегда можешь прийти ко мне.

Партридж кивает.

— Помни, что ты не одинок, — шепчет Глассингс. Потом, наклонившись поближе, продолжает: — Тебе пошло бы на пользу пообщаться с Эрвином Видом. Он все время что-то делает там, в лаборатории, умный парень, далеко пойдет. Ты только не подумай, что я тебе друзей выбираю, просто он славный малый.

— Я запомню.

Глассингс мягко хлопает его по плечу и уходит. Партридж переводит дыхание. Тревога оказалась ложной, а все равно осталось чувство, словно все пошло прахом. Надо собраться.

Партридж хлопает себя по карманам, делая вид, что ищет что-то. На всякий случай, хотя вряд ли кто-то видит. Сумрачный коридор ведет к общежитию. Однако, повернув за угол, Партридж направляется к дверям Зала Учредителей. Замок открывается самым большим ключом из Лидиной связки.

В Зале Учредителей постоянно выставляются какие-то экспозиции. Сейчас там проходит Выставка Домашнего Хозяйства. Партридж достает ручку с фонариком и осматривается. Он замечает складывающиеся мерные ложки, белый таймер и тарелки с замысловатым рисунком. Лида — куратор выставки, потому-то он ее и пригласил. Хитрый ход в его партии. Звучит это гораздо хуже, чем есть на самом деле. Никто не безгрешен, думает он. Лида почему-то согласилась. Вполне возможно, потому, что он сын Уиллакса. Этот факт омрачает их отношения. Выросши в Куполе, Партридж никогда не знает, за что люди ему симпатизируют — за его собственные качества или за фамилию.

Свет блестит на узких лезвиях: он находит витрину с ножами. Партридж ускоряет шаг. Поднимая связку ключей, он ощупывает замок. Ключи позвякивают в темноте, как маленькие колокольчики. Сказывается эффект кодировок. Он подбирает ключ за ключом, пока один наконец не входит в скважину. С легким щелчком замок открывается. Партридж поднимает стеклянную панель.

— Что ты делаешь? — неожиданно раздается голос Лиды.

Партридж оборачивается и видит ее силуэт.

— Ничего.

Лида включает свет.

— Мне нужно это знать?

— Сомневаюсь.

Лида оглядывается на дверь.

— Я отвернусь и буду считать до двадцати. — Она смотрит ему прямо в глаза, как будто пытается что-то сообщить, в чем-то признаться. Партриджу внезапно тоже хочется все ей рассказать. Лида очень красива в эту минуту — платье плотно облегает ее стройную фигуру, глаза блестят, губы горят. Партридж доверяет ей, и сам не может понять почему. Он кивает, она отворачивается и начинает считать.

Изнутри витрина покрыта бархатом. Он вытаскивает нож с деревянной ручкой, лезвие которого оказывается немного тупее, чем нужно. Партридж засовывает нож за пояс, под пиджак.

— Пойдем, — говорит он Лиде. Она смотрит на него, как будто хочет что-то спросить. Но не спрашивает, а просто выключает свет. Партридж возвращает ей ключи. — Давай делать то же, что и все нормальные люди. Чтобы никто ничего не заподозрил.

Она кивает, соглашаясь.

Партридж берет ее руку в свою. Так делают нормальные люди, они держатся за руки. Вернувшись в украшенный зал, Партридж ощущает себя изменившимся. Он сделал это. Он сбежит. Осталось недолго. Скоро вся его жизнь переменится. Они с Лидой проходят в центр танцпола, где под звездами из фольги кружатся пары. Она обвивает руками его шею, а он обнимает ее за талию.

Партридж ощущает гладкий шелк ее платья.

Он наклоняет голову, чтобы быть ближе к ней.

Ее волосы пахнут медом, а от кожи исходит тепло — видимо, она покраснела.

Когда песня подходит к концу, Партридж начинает было отстраняться, но останавливается, оказавшись лицом к лицу с Лидой. Поднявшись на цыпочки, она целует его.

Какие мягкие губы. Она пахнет цветами.

Партридж целует ее в ответ, прижав к себе. Внезапно, будто вспомнив, что находится в комнате, полной людей, она отстраняется и оглядывается. Глассингс ест торт. Мисс Перл, мучаясь от безделья, стоит у двери.

— Поздно уже, — говорит Лида.

— Давай еще одну песню.

Она кивает.

На этот раз Партридж кладет ее руки себе на плечи и прижимается щекой к ее щеке. Он закрывает глаза, потому что хочет запомнить не то, что видит, а только то, что чувствует.

ПРЕССИЯ

ПОДАРКИ

Наутро своего шестнадцатого дня рождения Прессия пробуждается ото сна в шкафу. В голове звучит голос Брэдвела: «Тебе уже есть шестнадцать?» И вот этот день наступил. Пальцы все еще помнят выпуклый шрифт, каким было написано ее имя в официальном списке УСР.

Прессия могла бы просидеть в темном шкафу целый день. Она могла бы зажмуриться и представить, что она частичка пепла, кружащаяся высоко в небе и оттуда, сверху, наблюдающая за девочкой, сидящей в шкафу. От этих мыслей ее отвлекает хриплый кашель дедушки, и ей приходится вернуться с небес на землю, вновь обретая тело, зажатое в деревянный ящик, со стиснутыми плечами и кистью руки, слившейся с головой куклы, которую она прижимает к щеке.

Сегодня ее день рождения. Больше нельзя ходить вокруг да около.

Прессия вылезает из шкафа. Дед сидит за столом.

— С добрым утром!

Перед ним лежат два свертка. На одном из них прикреплен бумажный квадрат, увенчанный измазанным пеплом желтым колокольчиком. Другой подарок свернут в трубочку и скручен тканевой веревкой, завязанной бантом.

Прессия подходит к клетке Фридла и просовывает пальцы сквозь решетку. Цикада машет металлическими крылышками, звякая о прутья клетки.

— Не нужно было никаких подарков.

— Конечно, нужно, — возражает дед.

Зачем ей подарки?

— Мне ничего не нужно, — повторяет она.

— Прессия, — шепчет дед, — мы должны отмечать то, что все еще можем.

— Только не это, — говорит Прессия, — не этот день рождения.

— Этот подарок от меня, — сказал дед, указав на холмик, увенчанный цветком, — а второй я нашел утром под дверью.

— Что?

Любой желающий мог легко узнать про день ее рождения. Список УСР, в котором значится дата, развешан по всему городу. Но у Прессии не так много друзей. Когда выжившим исполняется шестнадцать, дружба обычно заканчивается. В этот момент каждый понимает, что теперь он сам за себя. Незадолго до побега Горса и его сестры Фандра отдалилась от Прессии, чтобы расставание не было таким болезненным. Тогда Прессия этого не понимала, но сейчас все встало на свои места.

Дед разворачивает подарок, и становится видна надпись на обертке. Прессия подходит к столу и садится напротив дедушки. На подарке написано: «Тебе, Прессия». И дальше подпись: «БРЭДВЕЛ».

— Брэдвел? — спрашивает дед. — Я знаю его, я когда-то его зашивал. Вы что, знакомы с ним?

— Нет, — отвечает Прессия, гадая, с чего вдруг Брэдвел решил поздравить ее. Он же думает, что она всего лишь любительница прошлого, которая мечтает вернуть Прежние Времена и даже не имеет ничего против Купола. А что в этом такого? Разве это не то, что любой нормальный человек должен хотеть. Прессия чувствует странную злость, заполняющую ее до краев. Она представляет лицо Брэдвела, оба его шрама, ожог, и то, как его глаза наполняются слезами, и затем как он щурится и снова становится жестким.

Она решает не открывать его подарок и вместо этого кладет перед собой подарок дедушки.

Дед торжественно произносит:

— Я хотел, чтобы это было что-то красивое. Ты заслуживаешь чего-то красивого.

— Не стоило, — тихо отвечает она.

— Давай, открывай.

Прессия склоняется над столом и берет подарок, немного тушуясь. Ей нравится получать подарки, даже когда это смущает ее. В свертке лежит пара туфель, сделанных из дерева и обтянутых кожей.

— Это сабо, — поясняет дед, — их придумали в Дании, как и ветряные мельницы.

— Я думала, что мельницы для зерна, — говорит Прессия, — или для бумаги. Но неужели были мельницы и для ветра?

— Да, в форме маяков, — отвечает дед. Он рассказывал про маяки, ведь он вырос рядом с морем. — Но вместо огней на верхушке, у них были лопасти, чтобы превращать ветер в энергию.

Кому понадобилось молоть ветер, думает Прессия. И еще эти сабо. Это ж надо было так обувь назвать!

— Может, примеришь? — предлагает дед.

Прессия ставит башмаки перед собой и опускает в них ступни. Кожа на сабо пока жесткая. Прессия замечает, что на деревянных подошвах она сама кажется выше. А ей, наоборот, хочется казаться ниже и младше. Эти новые башмаки такие прочные, что, наверное, ей их вовек не износить. Думает ли дед о том, что за ней скоро придут? А что, если ей придется в них убегать? Куда? В Бутовые поля? В Тающие земли? Или в Мертвые земли? Что там может быть? Ходят слухи о перевернутых вагонах, тропинках, пещерных туннелях, больших фабриках, восхитительных парках — там был не только Диснейленд — зоопарках, музеях и стадионах. Когда-то там были мосты, один из них проходил через реку, которая текла к западу от них. Неужели все это могло исчезнуть?

— Когда тебе исполнилось два года, тебе подарили пони, — говорит дед.

— Правда? — удивляется Прессия, топая по комнате в своих тяжелых сабо, полностью поглощенная собой. На ней шерстяные брюки, носки и свитер. Шерсть, из которой делают одежду, состригают с овец, пасущихся за пределами города. Там есть небольшие участки колючих трав и посадки, которые граничат с землями УСР. Некоторые выжившие охотятся на новые виды крылатых и пушных животных, которые выкапывают когтями луковицы и корни или питаются друг от друга. Некоторые из овец едва похожи на овец. Но даже деформированные, с витыми рогами и шипами, непригодные для еды, они дают много шерсти. Некоторые выжившие зарабатывают на жизнь овцеводством. — Почему именно пони? Где же жила лошадка?

— Она ходила кругами по заднему двору и возила всех на спине.

Прессия впервые слышит про пони. Дед рассказывал ей истории о других днях рождения. Торты-мороженое, игрушки из папье-маше, водяные шары.

— Мои родители взяли пони, чтобы лошадка ходила кругами?

Родители для нее словно инопланетяне, и ей ужасно хочется узнавать о них больше и больше.

Дед кивает. Прессия вдруг замечает, что он очень постарел и выглядит устало.

— Иногда я рад, что им не пришлось все это увидеть.

Прессия ничего не отвечает, но его слова задевают ее за живое. Она хотела бы, чтобы родители были здесь, с ней. Она пытается запомнить самые яркие моменты своей жизни, чтобы при случае потом все им рассказать, хотя знает, что родителей не вернуть. Даже сейчас она мечтает, что расскажет им об этом дне, о сабо и о ветряных мельницах. И если она когда-нибудь увидит их снова, хотя она знает, что не увидит, она расспросит их обо всем на свете, даже о пони. И они ей все расскажут. Прессия хотела бы, чтобы родители за ней наблюдали, видели всю ее жизнь с небес. Каждый раз в такие моменты она почти ощущает, как они смотрят на нее — мать или отец? Она не уверена, кто именно. Но ей становится немного спокойнее.

— А тот, другой подарок? От Брэдвела, — говорит дед немного поддразнивая и в то же время осторожничая — таким тоном он говорит с ней впервые.

— Это, скорее всего, что-нибудь глупое или вульгарное, он только такое и может подарить.

— Ну а открыть ты его не собираешься?

Чем больше Прессия оттягивает этот момент, тем значительнее становится подарок. Чтобы покончить с этим, она быстро тянет за веревочку, та развязывается и падает на стол. Прессия подносит веревку в клетке Фридла и просовывает ее между решеток. Фридл любит играть с мелкими предметами, по крайней мере, делал так, когда был помладше.

— Развлекайся, — говорит Прессия.

Фридл замечает веревку и машет крыльями. Прессия подходит к столу, садится и разворачивает ткань. Там лежит та самая вырезка из журнала, которую она нашла в ящике Брэдвела и которая ей так понравилась — люди в 3D-очках, едящие из маленьких картонных ведерок. От этой фотографии ее руки почему-то начинают дрожать и сердце бьется сильнее. Ей трудно дышать. Он что, издевается над ней? Решил посмеяться?

Прессия успокаивает себя. Это всего лишь вырезка, убеждает она себя, но это не так. Фотографию сделали тогда, когда у нее были мать и отец и она каталась кругами на пони во дворе. Она прикасается к щеке одного из смеющихся зрителей в кинотеатре. Все-таки Брэдвел прав, он понял, кто она такая. Ведь он для этого подарил ей фотографию? Чтобы напомнить, кто она. Да, так и есть. Она знает, что ей не вернуть Прежние Времена. Почему бы не завидовать людям под Куполом? Почему бы не желать находиться где угодно, только не здесь? Она была бы не прочь сидеть в 3D-очках и есть из ведерка попкорн вместе с прекрасной матерью и отцом-бухгалтером. Она была бы не прочь иметь собаку в праздничном колпаке, и автомобиль с красным бантом, и сантиметровую ленту. Неужели это так плохо?

— Кино, — произносит дед, разглядывая снимок, — погляди, это 3D-очки. Я помню, как ходил на такие фильмы, когда был молодым.

— Они все такие настоящие, — говорит Прессия, — правда, было бы здорово, если бы…

Дед перебивает ее:

— Мы живем в другом мире.

— Я знаю, — шепчет Прессия и смотрит на ржавого Фридла. Она встает и подходит к своим маленьким существам на подоконнике. Впервые она внезапно осознает, что это ребячество. Ей уже шестнадцать. Не пора ли перестать играть в игрушки? Она смотрит на свои поделки, затем на фотографию из журнала — 3D-очки, бархат сидений. По сравнению с этим блестящим миром ее маленькие бабочки выглядят тусклыми. Убогие грустные игрушки. Она берет одну из новых бабочек и заводит ее. Крылья насекомого трепещут и шумно клацают. Прессия ставит бабочку обратно на подоконник и прикасается здоровой рукой к осколкам окна.

ПАРТРИДЖ

ТРИ МИНУТЫ СОРОК ДВЕ СЕКУНДЫ

Некоторое время после экскурсии в Архив личных потерь Партридж не мог придумать, как ему добраться до системы фильтрации. Но потом он понял, что одна из точек доступа к системе связана с кодировочным центром, куда он и его одноклассники еженедельно направлялись для прохождения сессий в капсулах для мумифицирования.

Теперь он знает, как это все устроить.

Партридж встает по утреннему звонку, берет рюкзак, в котором лежат вещи его матери, контейнер с таблетками, несколько бутылок воды и нож, украденный с выставки. Одевается в кофту с капюшоном и еще обматывается шарфом, не обращая внимания на то, что чересчур тепло.

Как обычно, мальчики отправляются в лабораторию на монорельсе. Он избегает «стаи». У него никогда не было друзей в Академии. Гастингс исключение, а не правило. При поступлении Партридж был очень знаменит благодаря отцу и брату, но потом Седж убил себя, и известность Партриджа качественно изменилась. Перепалки сменились натянутой вежливостью, либо ему это просто казалось.

Пройдя мимо «стаи», Партридж садится между Гастингсом, который обычно спит в течение всего пути, и Эрвином Видом, который всегда читает какие-то научные статьи на своем наладоннике. Учителя не рассказывают таких вещей, о которых читает Эрвин. Нанотехнологии, биомедицина, неврология. Если заговорить с ним, он станет бормотать про всякие самогенерирующие клетки, мозговые бляшки и синапсы. Большую часть своего времени Эрвин проводит в школьной лаборатории — как сказал Глассингс, хороший парень, далеко пойдет, — поэтому он совершенно незаметен, даже будучи на виду. Эрвин щелкает по документу, а Гастингс уже сделал из своего жакета дорожную подушку. И тут оказывается, что «стая» знает о Партридже гораздо больше, чем он подозревал. Вик Веллингсли, один из них, вдруг обращается к Партриджу через весь вагон.

— Эй, Партридж, ходят слухи, что тебе вставят «тикалку»?

Партридж смотрит на Гастингса, у которого сна теперь ни в одном глазу. Гастингс злобно смотрит на Веллингсли.

— Что такое? — спрашивает тот. — Мне не положено это знать? Это разве не общеизвестный факт?

— Прости, — шепчет Гастингс, убирая волосы с глаз. Гастингс давно хочет подружиться со «стаей», так что неудивительно, что он разболтал им это, чтобы набрать вес. Но Партриджа это все равно бесит.

— Ну? Тик-так, тик-так? — продолжает Вик.

— Нет, все как обычно, — отвечает Партридж.

— Представьте себе его с «тикалкой» в башке. Они нажмут на кнопку, только чтобы избавить его от мучений! Убьют его из милосердия! — «Стая» смеется в ответ на слова одного из братьев Элмсфорд.

Эрвин внезапно поднимает глаза от книги, как будто собирается заступиться за Партриджа, — но тут же передумывает и снова принимается за чтение. Партридж закрывает глаза и притворяется спящим. До него доносятся слова другого Элмсфорда: «Голова Партриджа — взрывающийся арбуз!», а за ними следует ответ Вика Веллингсли:

— И все на платье Лиды Мерц. О, как жаль, Лида, кажется, он немного перевозбудился.

— Не смей так говорить о ней! — кричит Партридж. Его голос звучит злее, чем он хотел.

— А то что? Ты же знаешь, я буду счастлив надрать тебе задницу!

— Неужели? — спрашивает Партридж, и все понимают, что он имеет в виду. Хочешь подраться с сыном Уиллакса? Ты настолько глуп?

Партридж злится уже и на себя — за то, что сказал это. Он ненавидит быть сыном Уиллакса. Это делает его уязвимым настолько же, насколько и защищает.

Вик ничего не отвечает. Поезд начинает замедляться. Партридж думает о том, вспомнит ли кто-нибудь эту ссору, когда он сбежит или будет найден мертвым — посмотрим, как пойдут дела. Ему предстоит пройти через кучу острых лопастей, и его вполне может изрубить. Рубленый арбуз. Что они тогда о нем подумают? Что он был трусом и поэтому решил сбежать, но умер? Или что он был, как Седж, дефективным? Он бросает взгляд в окно. Мимо как будто проходят декорации — каменные стены академии, высокие дома, торговые центры, офисные здания, автоматические молотилки в поле. Потом они въезжают в темный тоннель. Он представляет несчастных людей за пределами Купола, больных, протягивающих к нему руки, отравленную воду, руины. Он же не умрет там, нет? Риск есть, но это не останавливает его. Он не может оставаться здесь, зная, что его мать, возможно, жива, зная, что, если он останется, они переделают его так, что он даже не сможет вспомнить о ней.

Мальчики выходят из поезда в тихий холл Центра. Прежде, чем разойтись, Партридж отводит Гастингса в сторонку.

— Послушай, ты не можешь так поступать.

— Прости, я не должен был ему говорить. Он просто хам.

— Нет, Гастингс, я говорю не о себе, а о тебе. Ты должен им противостоять.

— Может быть.

— Точно. Ты можешь это, и ты это сделаешь. Я знаю.

Партридж немного переживает, оставляя Гастингса здесь одного. Он не хочет, чтобы тот попал в «стаю» — там он просто стал бы мальчиком для битья.

— Наверное, я не приду на ужин. Займусь учебой. Иди с Эрвином, сядь с ним.

— Ты теперь распоряжаешься моими социальными связями?

— Просто сделай так. Запомни.

— Ты странный какой-то.

— Нет.

Сопровождающие разводят их в разных направлениях.

— Увидимся, чудак! — прощается Гастингс.

— Пока.

Партриджа вводят в маленькую белую комнату без окон. Капсула для мумифицирования располагается в центре комнаты, так, чтобы он мог в нее забраться. Рядом стоит столик с оборудованием — хромированные, блестящие механические руки и трубки. В углу компьютер и стул на колесах. На столе ваза с фальшивыми цветами. Напоминание о природе? О доме? В Куполе обычно не размениваются на подобные нежности.

Внезапно Партриджа заполняют вредные мысли. Он не должен этого делать. Ему следует пойти на ужин вместе с Гастингсом и попросить Лиду помочь ему вернуть нож на место. Он вспоминает ее талию и как его руки скользили по ее шелковому платью, когда они целовались. Он с радостью вдохнул бы сейчас медовый запах ее волос.

Наверняка кто-нибудь заметил, что нож пропал — учитель или уборщик. Прямо сейчас Лиду могут допрашивать в кабинете директора. Если его поймают, отец будет в ярости. Может быть, его выгонят из Академии. И отправят в реабилитационный центр разговаривать с кем-нибудь вроде Лидиной мамы. Если его поймают, Лида тоже окажется в беде. Он должен будет рассказать им, как получил доступ к витрине.

Он мог бы довериться Глассингсу, но что тот сможет сделать? Отведет его в библиотеку, чтобы тихонько поговорить об этом — с помощью маленьких бумажек и карандашиков. На лбу Глассингса выступит пот. Он, несомненно, посоветует вести себя тихо. Он будет предельно осторожен.

Капсула ждет Партриджа. Идеальная копия его тела. Удивительно, насколько он большой. Еще в прошлом году Партридж был едва ли не самым низким и полным в классе. Но капсула была такой длинной, как будто принадлежала кому-то другому — стройному и высокому. Например, Седжу. Интересно, если бы Седж был жив, кто из них был бы сейчас выше? Никогда не узнать.

Он хочет уйти, но слишком поздно.

Остается всего несколько минут до прихода техника. Прохладный воздух струится из вентиляционной отдушины. Партридж подкатывает стул на колесиках под трубу, залезает на него, надеясь на устойчивость, и открывает отдушину. Когда панель, закрывавшая ее, исчезает в отверстии потолка, он берется за край трубы и, оттолкнувшись от стула, втягивает себя в вентиляционный канал. Став на четвереньки, он возвращает панель на место. Это не останется незамеченным надолго, но даст ему несколько минут форы.

В вентиляционной шахте темнее и шумнее, чем он ожидал. Включенная система неистово вибрирует. Он ползет так быстро, как только может. Он должен добраться до первых вентиляторов к моменту остановки системы. Там у него будет только три минуты и сорок две секунды, чтобы прорваться через фильтры и лопасти. Вот и все. Сделать все вовремя и не превратиться в котлету.

Как и было указано на чертеже, он выползает из вентиляционной шахты и попадает в большой воздухоочистительный тоннель. Там он может выпрямиться во весь рост — голова слегка задевает потолок. Тоннель похож на барабан с идеально круглым потолком. Ему приходит на ум слово «литавры», но он не знает, что оно значит. Что могут литавры сделать с человеком?

Прямо перед ним первая преграда из туго натянутых фильтров. Партриджа удивляет, что фильтры ярко-розового цвета. Он вынимает кухонный нож и думает о Лиде, вспоминает ее голос, считающий до двадцати в полутемной комнате. Он проводит пальцем по лезвию и начинает резать фильтр. Волокно с жесткими нитями, словно мясо, потихоньку поддается. Его частицы кружатся вокруг и поднимаются в воздухе, напоминая ему что-то из детства. Что-то вроде снега.

Партридж слышал, что частицы волокна могут оседать в легких и вызывать инфекцию. Он не знает, так это или нет. Потихоньку он теряет веру во все, что представлялось как факт. Хотя непредвиденные риски того не стоят — поэтому он натягивает шарф, закрывая рот.

Партридж вырезает достаточно большое отверстие и пролезает через фильтр. Его кофта окрашивается розовой пылью, впереди покоятся ужасающие лезвия. Он подбегает к первой серии вентиляторов и, стараясь ни к чему не прикасаться, пролезает в небольшой треугольник между лезвиями лопастей. Его ботинки скользят по гладкой поверхности, и он с грохотом падает — сказывается неуклюжесть после кодировок. Быстро поднявшись, он проходит через вентиляторы, постепенно даже находя подходящий для этого темп. Интересно, техник уже понял, что капсула пуста? Завопила ли сигнализация? Специальные силы уже подняты по тревоге? Партридж знает, что как только станет известно, что пропал сын Уиллакса — единственный сын, — поискам не будет конца.

Он движется все быстрее и быстрее, словно преодолевая полосу препятствий. Ему вспоминается задний двор их дома, где он жил в детстве, а может, это и не их дом, а чей-то чужой. Там была зеленая лужайка с травой, растущей прямо из земли, и деревья с неотполированной древесиной. Там даже была собака. Его старший брат и какая-то высокая девочка сделали полосу препятствий из веревок — на каких-то надо было раскачиваться, под какими-то проползать и еще бросить мяч в корзину в самом конце. Еще были напитки с трубочками, сгибы которых были похожи на маленькие аккордеоны, чтобы трубочку было удобно держать во рту.

Внезапно у Партриджа начинает кружиться голова. Чтобы не упасть, ему приходится схватиться за лопасть. Ее острый край разрезает ему руку, и капли крови падают на пол. Всего несколько раз он видел свою собственную кровь, например у дантиста, когда машины были поставлены на слишком мощный режим и его слюна порозовела. Перед глазами у него начинают мелькать белые пятна, но потом зрение приходит в норму.

Партридж смотрит на часы. Осталось тридцать две секунды и одиннадцать вентиляторов. Ему вдруг становится жутко: а если он не успеет? Он умрет здесь, его порубит на куски. И куски эти вынесет из вентиляции — он же разрезал фильтры, и они станут красными от его крови. Какие-то помещения придется закрыть, кого-то — переселить, на время. Слухи похоронят настоящую историю. Никто не скажет про вентиляцию — иначе люди решат, что несчастные восстали и решили атаковать Купол биологическим оружием. Акцию припишут УСР, этому странному милитаристскому режиму. Начнется массовая паника. Поломке найдут рациональное объяснение, а для Партриджа сочинят новую историю — можно только надеяться, что это будет что-нибудь благородное. Бедный Уиллакс. Ему пришлют открытки с соболезнованиями. Никаких настоящих похорон, все будет как в прошлый раз с братом. Никто не хочет видеть мертвого мальчика. Здесь нет места красивому варварству. Бедняга старик Уиллакс, жена и два сына — все мертвы. Три коробки в Архиве личных потерь.

Головокружение не проходит, но Партридж продолжает двигаться. Он случайно режет себе щеку. Издалека доносится гудение. Мотор. Он перепрыгивает через предпоследний вентилятор и бежит. В конце тоннеля он видит розовые фильтры. Он хочет выбраться отсюда. Он хочет снова ощутить солнце и ветер. Хочет найти свою старую улицу, дом, несмотря на то что все это должно быть руинами. В его поведенческом коде есть сопротивление. Почему? Как это связано с его матерью? Он нашел ее вещи в ящике, и все изменилось. У него есть конверт с когда-то принадлежавшим ей украшением на золотой цепочке и поздравительной открыткой, металлическая музыкальная шкатулка и фото, вставленное в пластиковую рамку. Все это он чувствует даже через ткань.

Партридж выныривает из последнего набора лезвий-лопастей как раз в тот момент, когда вентилятор щелкает и начинает вращаться. Воздух, словно нескончаемый выдох с другой стороны розовых фильтров, мешает ему двигаться вперед. Тоже и с его памятью — долгий вдох, отбрасывающий его назад. Он падает, но ему удается держаться подальше от лезвий. В этот момент включается его силовая кодировка. Он чувствует прилив силы. Добравшись наконец до фильтра, он кромсает его ножом, сопротивляясь ветру. Розовые волокна летят мимо него к вентиляторам, и ему в голове приходит слово «конфетти».

ПРЕССИЯ

СТУК В ДВЕРЬ

Всю ночь Прессия трудится над своими игрушками. Дед спит в кресле у двери, кирпич по-прежнему покоится на его ноге. Дедушка теперь занимается торговлей сам, и с тех пор ей приходится работать больше, чтобы сделать больше игрушек, которые можно обменять на еду. Иногда дед слишком плохо себя чувствует, чтобы пойти на рынок, и тогда они оба ощущают себя бесполезными, и оба ненавидят эти моменты. Время для Прессии измеряется чувством голода. В последние ночи она начинает осознавать, что медленно умирает здесь, чахнет в кружеве пепла в тесном склепе шкафа. Она всматривается в лицо деда, покрытое ожогами и напряженное даже во время сна.

Подарок Брэдвела лежит на столе. Иногда Прессия ненавидит людей на фотографии, как бесцеремонное напоминание о жизни, которой она лишилась, но убрать фотографию с глаз долой не хватает силы воли.

С тех пор как Прессия открыла подарок, она стала больше вспоминать из прошлого, чаще отдельными вспышками: небольшой аквариум со снующей взад и вперед рыбой, движение кисточки в записной книжке ее матери, что-то теплое и урчащее под столом. Она вспомнила, как сидела на папиных плечах, как он ходил с ней под цветущими деревьями, как заворачивал ее в свое пальто, когда она засыпала, и как он переносил ее от машины до кровати. Она вспомнила, как расчесывала волосы матери, в то время как играла музыка на КПК — женщина пела колыбельную про девочку на крыльце, и кто-то предлагал ей взяться за руки, чтобы ехать с ним к земле обетованной. Только ее голос, без аккомпанемента. Похоже, это была любимая колыбельная матери — она включала ее каждый раз, когда Прессия ложилась спать. Со временем колыбельная надоела Прессии, но теперь она отдала бы все на свете, чтобы услышать ее снова. Мама пахла травяным мылом — чисто и сладко. Запах папы был крепче — как кофе. Фотография людей в кино почему-то подстегивает воспоминания, и теперь ей не хватает родителей так сильно, что перехватывает дыхание. Где-то из глубин памяти всплывают объятия матери — мягкость и тепло ее тела, шелк волос, сладость запаха. Вот отец заворачивает ее в пальто, где она чувствует себя защищенно, как будто в коконе.

Обо всем этом она думает, пока пальцы привычными движениями крепят крылья к скелету бабочки. Вдруг раздается громкий стук в дверь. Это точно не УСР — шума грузовика не было слышно. Кто бы это мог быть? Дед громко храпит. Прессия подходит на цыпочках к деду — в сабо это сделать нелегко; неужели этим датчанам никогда не приходилось ходить на цыпочках? Прессия тихонько трясет деда за плечо.

— Кто-то пришел, — шепчет она.

Дедушка просыпается как раз тогда, когда раздается следующий стук в дверь.

— Быстро в шкаф, — командует он. Они репетировали, как она прячется, когда кто-нибудь подходит к двери, и если дед стучит палкой — два удара: брить и стричь, — то ей нужно бежать через лаз. Два удара: брить и стричь — парикмахерская присказка, их с дедушкой условный знак.

Прессия прошмыгивает в шкаф. Она оставляет малюсенькую щель, чтобы видеть все, что происходит.

Дед ковыляет до двери и тревожно смотрит в глазок, который он недавно сам вырезал.

— Кто там? — спрашивает он.

Ему отвечает запыхавшийся женский голос. Хотя слова трудно расслышать, но Прессия замечает, что дедушка немного успокаивается. Дед впускает пожилую женщину и сразу захлопывает за ней дверь.

В щелочку Прессия не видит женщину целиком — только мелькание ржавых шестеренок, вросших в щеку, и блеск металла над глазом. Женщина худа и сильно сутулит плечи. К руке она прижимает красную от крови тряпку.

— Веселье! — кричит она. — Только что объявили! Оно же всего месяц назад было! Еле ноги унесла.

Веселье? Бред какой-то. УСР объявляет Веселье, и в этот день солдатам позволяется собирать команды на двадцать четыре часа, чтобы убивать мирных жителей, оттаскивать их тела на поле противника и подсчитывать очки за убитых. Побеждает команда, набравшая больше очков. Это своего рода естественный отбор. Веселье происходит примерно два раза в год, поэтому слова старухи кажутся бредом — прошлый раз оно было всего месяц назад. Именно тогда дед переделал шкафы и сконструировал ложные панели, а топот и дикое уханье солдат заглушал звук молотка. Никогда не проводилось два Веселья подряд, и никогда это не происходило без предупреждения. Прессия решает, что женщина либо сошла с ума, либо в шоке.

— Вы уверены, что это действительно Веселье? — спрашивает дед. — Я не слышал пения.

— А где, по-вашему, я получила эту рану? Солдаты идут с Бутовых полей на запад. Я побежала сюда, домой уже нет смысла.

Женщина хочет, чтобы дед ее заштопал, но он так давно не занимался этим ремеслом, что ему приходится поискать свои запылившиеся инструменты в глубинах шкафа.

Женщина в сердцах восклицает:

— Клянусь Богом, что за день! Сначала все эти слухи, теперь еще и Веселье!

Она садится за стол и замечает механических насекомых и фотографию, к которой прикасается пальцем. Интересно, спросит ли она о снимке? Прессия жалеет, что не убрала фотографию со стола, прежде чем спрятаться.

— Слышали новость?

— Я сегодня не был на улице. — Дед садится напротив женщины и осматривает ее рану.

— Не слышали?

Он качает головой и начинает промывать инструменты антисептиком. Комната наполняется запахом спирта.

— Появился Чистый, — взволнованно шепчет старуха. — Мальчик без каких-либо шрамов, отметин и мутаций. Говорят, он почти взрослый, этот парень — высокий, худой, с коротко стриженными волосами.

— Это невозможно, — отвечает дед.

Прессия тоже так думает. Люди любят развести шумиху вокруг Чистых. Уже не в первый раз она слышит подобное, но никогда эти слухи не подтверждались.

— Парня заметили в Сухих землях, — продолжает женщина. — А потом он исчез.

Дед смеется, его смех перерастает в приступ тяжелого кашля, от которого он начинает задыхаться.

— Вы в порядке, с таким-то кашлем? — нервно спрашивает женщина. — У вас мокрота в легких?

— Я в порядке. Это все горловой вентилятор. Он собирает слишком много пыли и должен иногда избавляться от нее.

— Все равно невежливо смеяться, — осуждающе замечает женщина.

Иголка втыкается в ее кожу. Женщина вздрагивает.

— Но сколько раз мы слышали подобное прежде?

— В этот раз все по-другому, — взволнованно возражает она. — Это вам не сплетни пьяных группи. Есть аж три очевидца. Каждый видел его, а затем сообщил. Говорят, что сам парень их не заметил, и они не подходили к нему, потому что почувствовали, что он вроде как святой.

— Это всего лишь слухи.

Дед продолжает штопать рану в полном молчании. Лицо женщины становится непроницаемее. Дед привычным быстрым движением стирает кровь, дезинфицирует рану и забинтовывает.

— Все, готово.

Женщина опускает рукав рубашки поверх повязки. В качестве оплаты он протягивает деду оловянную миску, в которой лежит кусок мяса и половинка ярко-красного фрукта с толстой кожей, как у апельсина.

— Правда, красивый?

— Было приятно иметь с вами дело, — говорит дед.

— Вы можете верить мне или нет. Но слушайте, если кто-то из Чистых выбрался, то сами знаете, что это значит.

— Нет, — отвечает дед. — И что же это значит?

— Если есть выход, значит, есть и вход.

У Прессии бегут мурашки по коже. Женщина прикладывает ладонь к уху.

— Вы слышите? — спрашивает она.

Теперь и Прессия слышит что-то, похожее на отдаленные песнопения Веселья. Что, если женщина вовсе не сумасшедшая? Как же хочется, чтобы слухи о Чистом были правдой! Иногда слухи не врут, хотя обычно они привлекают и дают надежду, а затем жестоко разочаровывают, оказываясь сказками.

— Если есть выход, — повторяет женщина, на этот раз очень медленно и спокойно, — значит, есть и вход.

— Нам все равно никогда не попасть внутрь, — отвечает дед нетерпеливо.

— Чистый, — говорит старуха. — Чистый здесь, среди нас!

В этот момент в переулке слышится грохот грузовиков. Дед и старуха затихают. Снаружи злобно лает собака, затем звучит выстрел — лай затихает. Прессия знает эту собаку. В свое время пса избили так сильно, что он только и знал, что прятаться или нападать. Прессии всегда было жаль эту собаку, и она иногда подкармливала ее, не с руки, конечно, потому что все равно не могла ей полностью доверять.

Прессия задерживает дыхание. Все вокруг затихает, кроме гулкого урчания грузовиков. С утра кое-кого не досчитаются.

Дед стучит тростью — два удара: брить и стричь. Прессия не готова вот так уходить, ей не хочется бросать деда. Он быстро шагает к креслу и берет в руку кирпич. Женщина подходит к окну, держась за забинтованный локоть, и выглядывает.

— УСР, — шепчет она с ужасом.

Дед, тяжело дыша, смотрит на шкаф, где прячется Прессия. Их взгляды встречаются сквозь маленькое отверстие в двери. Он тяжело дышит, его глаза расширяются. Растерянность. Он выглядит растерянно.

Что же будет с дедом без нее? Прессию парализует страх. Может быть, УСР пришло за кем-то другим, с надеждой думает девушка. Может быть, за мальчиком по имени Артуро или за девочками-близнецами, которые живут в доме с навесом. Не то чтобы она хотела, чтобы УСР забрало близняшек или Артуро. Как вообще такое можно желать? От страха Прессия не может даже пошевелиться.

В переулке она слышит глухой вскрик и шарканье сапогов по тротуару. Только не сюда, шепчет она про себя. Пожалуйста, только не сюда! Она ждет, когда же наконец грузовик уедет, но он по-прежнему урчит двигателем в переулке.

Дед снова стучит по полу, на этот раз громче. Ей срочно пора уходить. Но прежде чем уйти, Прессия рисует круг, затем два глаза и улыбающийся рот пальцем в золе, скопившейся у дверцы шкафа. Она хочет, чтобы это значило «Я скоро вернусь». Увидит ли дед это и поймет ли? Что, если она не вернется домой в ближайшее время или вообще никогда не вернется?

Прессия вздыхает, а затем толкает больной рукой ложную панель. Фанера немного поддается, затем выпадает и ударяется о пыльный пол парикмахерской. Свет заливает шкаф. Сердце Прессии молотом случит в груди. Она оглядывает затененный остов бывшей парикмахерской и, задрав голову, смотрит в сумеречное небо. После тесного пространства шкафа Прессия чувствует себя беззащитной.

В парикмахерской остался только один стул, вращающееся кресло с подъемным механизмом. Столешница напротив этого кресла тоже цела. Три расчески плавают в пыльных стеклянных трубках, заполненных мутной синеватой водой, будто они застыли в прошлом.

Прессия быстро движется в тени стены, проходя мимо ряда треснувших зеркал. Слышится урчание двигателя еще одного грузовика. Странно, что их тут больше, чем один. Прессия садится на корточки и задерживает дыхание. Из грузовика доносятся звуки радио, играющего незнакомую старую песню. Визжит электрическая гитара, гудит бас. Когда УСР забирает людей, они связывают им руки и заклеивают скотчем рты, но то, что они включают радио, почему-то кажется Прессии самым страшным.

Девушка пригинается как можно ниже. Неужели они все пришли за ней? Один грузовик блокировал их переулок, а другой — параллельную улицу. Все зеркала в парикмахерской разбиты, за исключением ручного зеркальца, которое лежит на столешнице. Прессия спрашивала деда о таких зеркальцах, и он объяснил ей, что их использовали, чтобы показывать клиентам затылок. Прессия недоумевала: кому может понадобиться рассматривать свой затылок?

С места, где она сидит, виден Купол, возвышающийся к северу на холме. Это сфера, блестящая и яркая, усеянная большими черными дулами, сверкающая крепость, увенчанная крестом, который сияет даже сквозь пепельный воздух. Прессия думает о Чистом, высоком и худом, с короткими волосами. Наверное, это все-таки слух, не может такого быть. Кто бы по своей воле оставил Купол, чтобы прийти сюда и быть пойманным?

Грузовик грохочет совсем рядом. Прожекторы освещают комнаты. Прессия не двигается.

Луч света на секунду выхватывает осколок зеркала, откуда на Прессию испуганно смотрят ее собственные миндалевидные глаза, доставшиеся от матери-японки, такой красивой и такой молодой. И россыпь веснушек на носу, и ожог в виде полумесяца вокруг левого глаза.

Если она уйдет, что же будет с Фридлом? Фридл умрет без нее.

Мимо Прессии проезжает грузовик с надписью УСР и черным когтем на дверце кабины. Прессия не шевелится, пока рычание мотора и песня не растворяются в ночи. Первый грузовик все еще стоит в переулке. Прессия слышит крики, среди которых нет голоса деда.

Она осторожно выглядывает на улицу из разбитой витрины. Там пустынно, темно и холодно. Прессия снова проскальзывает вдоль стены к остову двери и крадется на улицу, держась близко к стене.

Есть ли у нее план? Только прятаться. Можно залезть в старые ирригационные трубы, которые показал ей дед, всего в трех кварталах, там Прессия была бы в безопасности. Хотя можно ли сейчас говорить о безопасности?

Брэдвел, осеняет ее. У нее есть карта его местонахождения, которую он сунул ей в карман. Он наверняка сидит дома, готовясь к следующей лекции. Примет ли он ее, если она придет к нему как будто поблагодарить за подарок? Он же должен ее деду за операцию, хотя она бы никогда не пошла просить кого-либо об одолжении. Никогда в жизни. Тем не менее попытаться все же стоит, ведь Горс выжил. На полу, рядом с дверью, к своему удивлению, Прессия видит покрытый копотью колокольчик. Подняв его, Прессия замечает, что он немой — язычок отсутствует. Можно будет что-нибудь смастерить из него. Прессия сжимает колокольчик так сильно, что его края врезаются ей в ладонь.

ПАРТРИДЖ

КОПЫТО

Прежде чем увидеть овец, Партридж слышит их рассеянное блеяние, которое доносится из ежевичных кустов. Одна словно заикается — этот звук напоминает ему, как Вик Биллингсли смеялся над ним в вагоне монорельса. Но это было будто в другом мире. Солнце уже село, и все тепло испарилось из воздуха. Партридж находится на самом краю города, среди его обуглившихся останков. Он чувствует запах дыма, слышит в отдалении звуки, какие-то внезапные крики. Чьи-то крылья шумят в вышине.

Это место похоже на пустыню. Он почти сразу выпил всю взятую с собой воду. Сквозь пыльный воздух мало что видно, но дважды ему кажется, что он видит на земле моргающий глаз, который быстро исчезает в пыли. Он не уверен, что это не галлюцинация.

Он достигает края леса. Если земля может быть населена, лес очень опасен. Он пытается представить, где могут жить несчастные. Он думает о своей матери, святой, как называл ее отец, и о несчастных, которых она могла спасти. Если она жива, живы ли они? Большая птица цвета нефти пролетает близко от его головы. Он успевает разглядеть ее клюв на шарнирах и сжимающиеся лапки. Пораженный, он провожает взглядом птицу, пока она не скрывается в лесу. Он вспоминает о птице, которую смастерила из проволоки Лида, и его заполняют чувство вины и страх. Где сейчас Лида? Он не может избавиться от ощущения, что она в опасности, что ее жизнь изменилась. Может, они просто зададут ей несколько вопросов и позволят вернуться к нормальной жизни? Вообще-то ей нечего им рассказать. Она лишь знает, что он взял нож, но именно это может заставить их думать, что она что-то недоговаривает. Видел ли кто-нибудь их поцелуй? Если да, они могут подумать, что она причастна к его побегу. Он помнит поцелуй. Воспоминание приходит к нему снова и снова, мягкое и сладкое. Ее запах — запах цветов и меда.

Вдруг овцы нетвердо выходят из-за деревьев, покачиваясь на изувеченных копытах. Он приседает в кустах ежевики, чтобы понаблюдать за ними. Он думает, что они могут быть агрессивны. Они бредут к трещине в земле, заполненной дождевой водой. Их языки двигаются быстро и выглядят как лезвия. Намокшая шерсть свисает колтунами. Их глаза несинхронно вращаются, рога невозможно сосчитать, иногда они выстраиваются в ряд вдоль спины и выглядят жутко и нелепо. У некоторых рога переплелись друг с другом и растут в одну сторону. У одной овцы рога срослись с позвоночником, и ее голова обездвижена.

Напуганный видом овец, Партридж пытается успокоиться мыслью, что эту воду можно пить. Он резко кашляет. Может быть, из-за жестких частиц фильтров? Или из-за пыльного воздуха? Он подождет, пока овцы отойдут подальше, и наполнит свои бутылки водой. Но оказывается, что овцы не дикие. Из лесу выходит, ковыляя, пастух без руки и с кривыми ногами и резко окрикивает овец. В его руке палка. На покрытом ожогами лице пастуха один глаз как будто сполз на скулу. На его ногах тяжелые, покрытые грязью ботинки. Он управляет овцами, покрикивая и понукая, издавая странные звуки. Внезапно человек роняет палку и наклоняется за ней. Он поворачивает голову, и его лицо искажает гримаса. Он видит Партриджа.

— Ты! — говорит он. — Воровать пришел? Мясо или шерсть?

Партридж поправляет шарф и капюшон и качает головой.

— Мне нужна только вода. — Он показывает на лужу.

— Глотни этого, и твое брюхо сгниет изнутри, — говорит человек. Его зубы блестят, словно черные жемчужины. — Пойдем со мной. У меня есть вода.

Овцы возвращаются в лес, управляемые пастухом. Партридж следует за ним. Деревья черные, но кое-где зеленеет поросль. Довольно скоро Партридж и пастух выходят к шалашу и загону из сети, натянутой на колья. Человек загоняет туда овец. Сопротивляющихся он втаскивает, схватив за морды. Овцы громко блеют. Загон такой небольшой, что животные стоят в нем неподвижно, а все свободное пространство занято шерстью.

— Чем это пахнет? — спрашивает Партридж.

— Дерьмом, мочой, гнилью да свалявшейся шерстью. И думаю, смертью. У меня есть самогон. Но за него придется заплатить.

— Мне нужна только вода.

Шарф становится влажным от дыхания. Партридж вытаскивает из рюкзака бутылку и отдает ее мужчине. Тот изумленно смотрит на бутылку, и Партридж начинает волноваться, что делает что-то не так и пастух может что-то заподозрить, но мужчина уходит в шалаш. На мгновение Партридж видит, что внутри. Со стен свисают розовые шкуры животных. Их головы отрублены, так что он не может понять, кто это. Хотя необязательно головы что-то прояснят.

Партридж чувствует укол на руке. Он видит как будто бронированного жука со стальными жвалами. Партридж пытается смахнуть его, но жук, похоже, впился довольно глубоко, и Партриджу приходится отрывать его от руки.

Человек возвращается с бутылкой, наполненной водой.

— Откуда ты явился? — спрашивает он.

— Из города. Мне пора возвращаться.

— Из какой именно части? — снова спрашивает человек. Его сползший глаз моргает медленнее другого. Партридж переводит взгляд с одного на другой.

— С окраин, — отвечает Партридж и разворачивается, чтобы уйти. — Спасибо за воду.

— Я недавно потерял жену. Она болела. Мне надо перенести ее тело. Я не могу сделать это один.

Партридж смотрит на загнанных овец. Одна из них воткнула в землю ржавое искореженное копыто в форме лопаты.

— Я не могу.

— Ты какой-то не настоящий!

— Я должен идти, — не шевелясь, отвечает Партридж.

— Я не вижу на тебе ничего. С чем ты сплавился?

Человек хватает свою палку и направляет ее на Партриджа. Теперь он ясно видит его шрамы — дьявольское, искаженное яростью лицо.

— Не двигайся, — медленно произносит человек, наклоняясь.

Партридж разворачивает и бежит туда, откуда пришел. Его скорость невероятная, а руки и ноги работают уверенно, словно поршни. Он выбегает из леса к тому месту, где входил в него, и вдруг спотыкается о мягкое полено. Он падает рядом с расщелиной, из которой пили овцы. Он поворачивается посмотреть на полено и видит, что на самом деле это пучок тростника, зеленого и ржавого. Партридж подходит к связке, замечая держащую ее провода. Он всматривается, пока не замечает что-то блестящее, влажное и неподвижное. Он наклоняется, его руки дрожат. До ноздрей доносится противный сладкий запах. Он отводит несколько прутьев, влажных и почти резиновых, обнажая человеческое лицо желтовато-серого цвета с одной стороны и красного с другой. Как будто изжаренная плоть. Рот лиловый от недостатка крови и кислорода. Жена пастуха. Вот как он ее похоронил. Но что это такое влажное и неподвижное? Ее глаз, светящийся темным зеленым цветом.

ЛИДА

РЕАБИЛИТАЦИЯ

В белой комнате прохладно. Лида вспоминает маленький контейнер в холодильнике, это было еще до Взрывов. Теперь все холодильники маленькие, потому что люди едят преимущественно таблетки. В том контейнере мама хранила салат. Он был такой нежный, что не мог выстоять в суровых условиях вне холодильника? Она вспоминает наружные листья этих небольших пучков салата, похожие на юбочки.

Мама дважды приходила навестить ее. Во время этих посещений она была довольно спокойной, но Лида чувствовала ее гнев. Мама говорила о соседях, о маленьком садике на подоконнике, но однажды она сказала очень спокойно:

— Ты хоть представляешь, чего нам будет стоить твое поведение? Никто не смотрит мне в глаза.

Но в конце каждого визита мама обнимала Лиду, быстро и крепко.

Сегодня мама должна была прийти как администратор, чтобы оценить ее состояние. Она войдет в палату, как и все, кто носит белый халат и маленький наладонный компьютер — щит, скрывающий ее туго затянутую грудь. Под бюстгальтером и плотью ее грудей прячется сердце. Лида знает, что оно там и что оно яростно бьется.

Палата представляет собой небольшую квадратную комнату с кроватью, туалетом и маленькой раковиной. На одной из стен светится фальшивое окно. Лида помнит, как отчаянно ее мама сражалась за это дополнение — прорыв в деле ухода за больными. Она долго спорила с руководством. Кто-то провел исследование и установил, что солнечный свет помогает при психических расстройствах. Разумеется, речь шла не о настоящих окнах. Фальшивое окно излучает свет в соответствии с настенными часами, запертыми в прозрачный ящик. Лида, однако, не верит ни часам, ни окну. Она думает, что пока она спит, временем управляют. Слишком уж быстро оно идет. А может, это просто эффект от снотворного. Чем дольше она остается взаперти в этой комнате, тем более серьезным они находят ее заболевание. Ее шансы выйти отсюда тают на глазах. Помимо снотворного, она принимает бодрящие таблетки по утрам и успокоительное. Хотя она говорила им, что ее нервы в порядке. Но так ли это на самом деле? В этих условиях они вполне ничего. Во всяком случае пока.

Независимо от того, выпишут ее когда-нибудь или нет, на ней лежит пятно позора. Никто не разрешит ей выйти замуж. А если разрешат, то ей не положено будет иметь детей. Не подходит для восстановления населения — конец.

Фальшивый свет в окне мигает, словно мимо пролетает птица. Это часть программы? Почему она вообще подумала, что это птица? В Куполе их слишком мало. Разве что одна случайно могла вылететь из птичника. Но это вряд ли. А она их, часом, не придумала? Или они из глубин ее памяти?

Второе по тяжести после грызущего страха — это прическа. Ее обрили, когда она сюда поступила. Она подсчитала, что потребуется три года, чтобы волосы отросли до прежней длины. Лида знает, что некоторые вернувшиеся из центра девочки первое время носят парики. Их лица с постоянным страхом возвращения болезни и ненатуральный блеск волос превращают их в инопланетянок и пугают всех остальных.

Сейчас на ее голове платок, белый, чтобы подходил к пижаме. Пижама ей велика — на всех один размер. Платок завязывается на затылке, кожа под узлом ужасно зудит, и она засовывает пальцы под ткань, чтобы почесаться.

Лида думает о Партридже. Ее рука в его руке, они идут по коридору обратно в зал, танцевать. Он так внезапно появляется в ее мыслях, что желудок всякий раз сжимается. Она здесь из-за него. Каждый вопрос, который ей задают, так или иначе относится к тому вечеру. Правда в том, что она его совсем не знает. Она повторяет это снова и снова, но ей не верят. Она говорит это и сейчас, в тишине своей камеры. «Я совсем его не знаю». Даже она верит себе с трудом. Жив ли он? Лида уверена, что почувствовала бы где-то глубоко внутри себя, если бы он был мертв.

На часах три, раздался стук, и дверь откроется прежде, чем она успевает ответить. Входит мама в сопровождении двух женщин-врачей. Лида смотрит на мать в надежде прочесть ее эмоции, но та делает вид, что не знакома со своей дочерью. Лицо матери спокойно, как пруд перед Академией. Она смотрит на Лиду, но на самом деле сквозь нее. Взгляд скользит по стене, полу, потом переходит на раковину и снова возвращается на стену.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает врач, та, что постройнее.

— Нормально. Окно помогает.

Ее мать почти незаметно вздрагивает при этих словах.

— Тебе оно нравится? Это было важное новшество для нашей клиники.

— Мы хотим задать тебе еще несколько вопросов, — вступает другая женщина, коренастая, с манерой проглатывать слова. — Мы должны разобраться в природе твоих отношений с Рипкардом Уиллаксом.

— С твоим молодым человеком, Партриджем, — добавляет стройная женщина, как будто Лида не знает, о ком они говорят.

— Всего пара вопросов. Это не займет много времени, — произносит мать. Имеет ли она в виду, что ответы Лиды тоже должны быть короткими?

— Я не знаю, где сейчас Партридж, — говорит Лида. — Я уже всем это объясняла много раз.

Подобных допросов уже было несколько, каждый следующий агрессивнее предыдущего.

— Как ты можешь догадаться, сам Эллери Уиллакс весьма заинтересован в этом деле, — говорит стройная, причем Лида замечает, что простое упоминание этого имени вызывает у нее дрожь. — Ведь речь идет о его сыне.

— Ты могла бы очень помочь в его поисках, — добавляет ее мать, как будто эта помощь стала бы залогом возвращения доброго имени их семье.

Фальшивое окно вновь мигает, словно крыло… или это сбой в программе? Ты можешь помочь в поисках. Он сбежал? Потерялся? Как птичка из питомника. Как птичка из проволоки, которая сейчас, наверное, на выставке в Зале Учредителей, вместе с антиквариатом — кухонными таймерами, ножами и фартуками. Или ее птичку дисквалифицировали, потому что Лида теперь не является студенткой Академии?

— Ранее ты сказала, что показывала ему витрину на Выставке Домашнего Хозяйства, совсем как на обычной экскурсии.

— Но так ли это? Юноша и девушка в темной комнате, играет музыка, — продолжает стройная. — Все мы когда-то были молоды.

Она подмигивает. Лида не отвечает. Она научилась отвечать на вопрос вопросом.

— Что вы имеете в виду?

— Он целовал тебя? — спрашивает стройная.

Лида чувствует, как горячий румянец заливает ее щеки. Он не целовал ее. Это она его поцеловала.

— Вы обнимались?

Лида вспоминает, как его руки мягко держали ее за талию. Ткань платья на животе шелестела. Они танцевали две песни подряд. Полно свидетелей. Мистер Глассингс и мисс Перл присутствовали на вечере. Партридж наклонил голову, когда они танцевали, и она ощутила его дыхание на своей шее. У него за поясом был нож, спрятанный под пиджаком. Поцелуй? Кто-нибудь заметил? Они держались за руки, когда он провожал ее в общежитие. Кто-нибудь смотрел в окно? Может, были еще пары?

— Вне зависимости, нравится он тебе или нет, как ты думаешь, он может испытывать к тебе сильные, глубокие чувства? — спрашивает коренастая.

Глаза Лиды наполняются слезами. Она думает, что нет. Нет, у него нет никаких чувств ко мне. Просто она оказалась рядом. С самого начала вечера он был неприветлив. Он подобрел только потому, что она позволила ему украсть нож из витрины. Для чего ему этот нож? Никто не может ей сказать. И он танцевал с ней, потому что хотел, чтобы они выглядели обычной парой и не привлекали к себе внимания. Они волнуются, что он мертв? Что он сбежал и покончил с собой, как его брат? Лида умоляюще смотрит на мать. «Что мне теперь делать?»

— Он любит тебя? — повторяет стройная свой вопрос.

Мать незаметно кивает. Это даже трудно назвать кивком, просто странное движение, как будто она пытается не чихнуть. Мать велит ей сказать «да». Сказать врачам, что Партридж любит ее. Это сделает ее более ценной? Если у нее есть хоть какая-то ценность, то только в случае, если он жив. Если они будут думать, что он ее любит, они используют ее. Как курьера? Посредника? Наживку?

Лида обхватывает свои колени и разглаживает смявшуюся ткань.

— Да, — говорит она, опустив глаза. — Он любит меня. Тем вечером он так сказал.

Окно мигает вновь. Или ей показалось?

ПРЕССИЯ

БАШМАК

Чтобы дойти до дома Брэдвела, нужно пересечь улицу и проследовать по переулку, тянущемуся вдоль рынка. Вдалеке слышатся песнопения Веселья. Иногда Прессия представляет, что эти песни — свадебные. Почему бы и нет? Звук поющих голосов то затихает, то становится громче, как будто они исполняют гимн — гимн любви. Дед рассказывал, как женились родители — белые шатры, скатерти, многоэтажный торт.

Но сейчас не до свадебных песен. Она пытается понять, откуда доносятся голоса, и предполагает, что они где-то в Тающих землях, где когда-то были частные коттеджи. Прессия знает людей, которые выросли там. Она слышала об этом районе по игре «Я помню» — одинаковые домики, тикающие поливалки, детские площадки из пластика у каждого на заднем дворе. Вот почему они называются Тающими землями — каждый двор усеян большими разноцветными кусками расплавленного пластика, который был когда-то горкой, качелями, песочницей в форме черепахи.

Прессия пытается разобрать, какая из команд звучит сейчас. Они отличаются друг от друга степенью жестокости, но Прессия так и не научилась различать их. Дед называет эти песнопения «птичьими песенками», и все они разные. Непонятно, песня только начинается или уже заканчивается на поле противника. К счастью, путь Прессии лежит далеко от Тающих земель, откуда доносятся голоса. Теперь, когда она прислушивается, они кажутся еще дальше. Может быть, песнопения доносятся откуда-то из тюрем, приютов и санаториев, с их стальными каркасами, бутовым камнем и колючей проволокой. О тюрьмах дети сложили песенку:

Мертвецов дома упали,

Под собою все сломали.

Призраки глаза таращат,

В подземелье вас утащат.

Прессии не доводилось раньше видеть упавшие стальные конструкции, она никогда не забредала так далеко.

По темной пустынной улице дует промозглый ветер. Прессия натягивает ворот свитера повыше, просовывает руки в рукава и быстро шагает к соседнему переулку. Немой колокольчик Прессия сует в карман свитера.

Помимо песен Веселья, Прессия прислушивается к звукам улицы — не появятся ли группи. Что-то, похожее на беспокойство от того, что они никогда не смогут разъединиться, заставляет их выходить на улицы в ночь. Некоторые группи используют силу множества рук и ног, чтобы охотиться на людей и грабить их, хотя ни у нее, ни у дедушки нет ничего такого, что можно было бы отобрать. Прессия также все время прислушивается к грузовикам УСР. Это из-за них ей приходится красться узкими темными переулками. Перейдя в соседний переулок, Прессия ощущает, как сердце от страха бьется быстрее, и бежит, не в силах остановиться. В тихом переулке слышно лишь далекое пение и громкий стук ее сердца. Вдруг раздается звук двигателя грузовика УСР. Прессия разворачивается и направляется в совершенно противоположную сторону. Она переходит из одного переулка в другой, пару раз она мельком видит грузовик УСР и вынуждена менять направление.

Когда показываются Бутовые поля, Прессия осматривается. Она стоит в тени шаткого кирпичного здания, одного из многих в ряду таких же развалин. Ей предстоит решить, обходить ли Бутовые поля, что займет лишний час, не меньше, или все-таки срезать путь. Когда-то Бутовые поля были центром города, плотно застроенным высотками, битком набитым транспортом, с подземной системой метро и потоками людей, пересекающимися на пешеходных переходах со светофорами.

Теперь же тут горы обломков. Звери вырыли в них норы и небольшие пещеры и разводят костры, чтобы согреться. Прессия видит завитки дыма, поднимающиеся из расщелин тут и там.

Однако времени на раздумья нет, потому что грузовик УСР неожиданно ревет совсем неподалеку. Прессия проскальзывает за угол и прижимается спиной к кирпичной стене.

Дверца грузовика распахивается, и оттуда выскакивает человек в зеленом мундире УСР. Одна из его штанин закатана, и вместо колена торчат шейные кости собаки, мохнатая голова, выпученные глаза, челюсть и зубы. Может, нога мужчины и собака — одно целое? Невозможно сказать, где заканчивается собака и начинается нога. У пса не хватает задней лапы и хвоста, но он прекрасно служит опорой человеку. Они научились хромать быстрым, неравномерным шагом. Мужчина отходит назад и открывает дверь. Еще два солдата УСР в черных ботинках, вооруженные винтовками, выпрыгивают на улицу.

— Это последняя остановка! — кричит водитель. Прессия не видит его лица за стеклом, но ей кажется, что в салоне два человека, одна голова близко к другой или, может быть, сразу за ней. Наверное, водитель группи. Девушке слышится, будто другая голова, словно эхо, повторяет за водителем:

— Последняя остановка.

Сердце неистово колотится в груди. Трое мужчин врываются в здание.

— УСР! — кричит кто-то.

По дому гулко топают тяжелые сапоги. Солдат за рулем грузовика настраивает радио, и Прессия думает, что это тот же самый грузовик, который был в ее переулке.

Раздаются голоса. Возникает фигура, кто-то в пальто с капюшоном и с лицом, замотанным в шарф. Слишком темно, чтобы разглядеть остальное.

— Хватит! Оставьте меня в покое! — слышится голос мальчика, приглушенный шарфом. Парень явно старше шестнадцати. УСР заберет его, если обнаружит.

Потом Прессия видит группи, вываливающихся из переулка. Что раньше было несколькими людьми, сейчас стало одним массивным телом. Отовсюду торчат разномастные руки и ноги, и на обожженной коже блестят вкрапления хрома. Лица, некоторые слитые по два в одно, пестрят кусками проволоки. Группи пьяны, это заметно по тому, как они на каждом шагу спотыкаются, сыпля проклятиями.

Солдат за рулем смотрит в зеркало заднего вида, затем безмятежно достает перочинный нож и начинает чистить ногти.

— Отдай нам то, что у тебя! — кричит один из группи парню в капюшоне.

— Отдай! — повторяет другой.

— Я не могу, — отвечает голос из-под капюшона. — Это безделица, она ничего не стоит.

— Тогда отдай!

Бесформенное тело выбрасывает руку и толкает фигуру в капюшоне. Парень падает на землю, выронив сумку, которая приземляется в нескольких метрах от него. Это и нужно мутантам. Если сумка не так важна мальчишке, пусть отдаст ее. Группи часто ведут себя жестоко, чувствуя безнаказанность. Фигура в капюшоне хватает сумку так быстро и уверенно, что со стороны кажется, будто из тела вылетает стрела, а затем возвращается обратно. Это внезапное движение пугает группи. Некоторые из них пытаются пятиться, но другие не позволяют им этого сделать.

Затем парень встает так неестественно быстро, что теряет равновесие. В этот момент один из группи изловчается и пинает его в живот, после чего все массивное тело движется к мальчику.

Они же могут убить его! Неужели он не может просто отдать им свою сумку? Прессия зажмуривается и решает не вмешиваться. Пусть он умрет, убеждает она себя. Ей-то какое дело?

Но девушка все равно открывает глаза и смотрит на улицу, заметив бак для мазута на противоположной стороне. Солдат за рулем насвистывает песенку, по-прежнему чистя ногти ножом. Неожиданно для самой себя Прессия стягивает тяжелый деревянный башмак и швыряет его со всей силы в бак. Бак издает низкий громкий гул.

Группи растерянно оглядываются. Вдруг это зверь с Бутовых полей? Или команда с Веселья подстерегла? Прессия понимает, что их часто подкарауливают в засаде, уж больно ловко они вертят головами и озираются. А сами они явно частенько устраивают засады на людей.

Вмешательство Прессии дает парню достаточно времени, чтобы снова встать на ноги, хотя и не так быстро, как в прошлый раз, и побежать вверх по склону. Даже прихрамывая, он бежит чрезвычайно быстро.

Почему-то он направляется прямо к грузовику УСР, заползает под него и замирает.

В этот момент группи впервые замечают грузовик и быстро скрываются в том направлении, откуда появились.

Прессия кипит от негодования. Она отвлекла группи — под самым носом у УСР — а он сам заползает под их грузовик?

Солдаты снова подходят к дому и начинают стучать.

— Никого! — кричит водителю солдат с питбулем в ноге. Двое других солдат запрыгивают в кузов. Водитель убирает нож и кивает. Вторая голова кивает следом. Он заводит двигатель, включает передачу, и грузовик, зарычав, трогается с места.

Прессия смотрит вслед грузовику и в заднем окне видит незнакомое лицо — наполовину скрытое тенью, инкрустированное металлом, с заклеенным ртом. Просто подросток, как и она. Она непроизвольно делает шаг за мальчиком и выходит из тени.

Грузовик заворачивает за угол. Переулок погружается в тишину. На месте того несчастного могла оказаться она.

Теперь, когда грузовик уехал, становится видно фигуру, лежащую на земле. Парень открывает глаза и замечает Прессию. Его капюшон сполз, и она видит коротко стриженную голову. Высокий, худой, без отметин, шрама или ожогов на чистом, бледном лице. Длинный шарф ниспадает складками на землю. Парень хватает сумку и шарф, быстро вскакивает и осматривается, ошеломленно и Потерянно. Вдруг, как будто его голова вмиг становится тяжелой, он начинает шататься, спотыкается и падает в сточную канаву. Слышится тяжелый удар черепа о цемент.

«Чистый, — звучит голос старухи в голове Прессии. — Чистый здесь, среди нас».

ПАРТРИДЖ

ЧЕРЕП

Здесь и сейчас, бездыханный. Звезды словно маленькие дырочки, почти не видные из-за пыльного воздуха. Но это не дырочки. И это не потолок кафетерия, украшенный по случаю вечера танцев. Небо над головой бесконечно. У него нет границ.

Детство? Дом?

Нет.

Дом — большое пространство, полное воздуха. Высокие потолки. Белое на белом. Всегда слышно гудение пылесоса. Женщина в тренировочных штанах водит пылесосом туда-сюда, пытаясь очистить ковер. Это не его мать. Но мама всегда где-то рядом. Она ходит по дому. Жестикулирует, когда говорит. Усталая, смотрит из окна. Она говорит, не рассказывай отцу. Она говорит, пусть это будет только наша с тобой тайна. Дай, я расскажу тебе снова.

История всегда одна и та же. Королева-лебедь. Прежде чем стать королевой, она была принцессой-лебедь, которая спасла тонущего юношу, оказавшегося злым принцем. Он украл ее крылья и заставил выйти за него замуж. А потом он стал злым королем.

Почему он был злой?

Он думал, что он был хорошим, но совершил ошибку. Но был и добрый принц. Он жил в другой стране. Королева-лебедь еще не знала, что он существует. От злого короля у нее родились двое сыновей.

Один был злым, а другой — добрым?

Нет, они просто были разными. Один был похож на отца, сильный и амбициозный. Другой был похож на мать.

Чем похож?

Я не знаю. Слушай внимательно, это важно.

Но у мальчика — который похож на нее — у него были крылья?

Нет, но его отец спрятал крылья его матери в ведре на дне колодца. И однажды мальчик, похожий на свою мать, услышал шуршание из этого колодца. Ночью он спустился на самое дно и нашел крылья своей матери. Она надела их и улетела, взяв с собой одного сына — того, который был на нее похож, не сопротивлялся ей.

Партридж помнит, как мама рассказывала ему это сказку на берегу. Вокруг ее плеч было обмотано полотенце, и оно топорщилось у нее на спине, словно два крыла.

У них был второй дом на побережье. Там и была сделана фотография, которую он нашел в Архиве личных потерь. Они никогда не ездили туда с наступлением холодов — только в этот раз. Должно быть, солнце было теплым, потому что он помнит, что обгорел, а губы его потрескались. У них был грипп — не такой свирепый, из-за которого их могли отправить в укрытие, а что-то вроде желудочного. Мама взяла голубое одеяло из льна и завернула Партриджа в него. Она тоже болела. Они лежали на диванах, и их выворачивало в белые ведра. Мама клала влажную ткань на его лоб. И говорила с мальчиком про королеву-лебедь и новую землю, где они нашли доброго короля.

Злой король — это мой отец?

Это просто сказка. Но пообещай, что никогда не расскажешь ее своему отцу. Он не любит сказки.

Партридж не может поднять голову. Его как будто пришпилили к земле, а воспоминания кружатся вокруг его мозга. И вдруг все прекращается. Его разум снова просыпается. В затылке чувствуется острая боль. Сердце стучит так громко, словно это комбайны в полях за Академией. Он видел, как работают комбайны, когда в выходные Гастингс уезжал домой.

Где Лида сейчас? Слышит ли она комбайны? Помнит ли она, как целовала его?

Он помнит, и это его удивляет.

Он поцеловал ее в ответ, и она, смутившись, отстранилась.

Его кожи касается ветер. Настоящий ветер. Ветер скользит над его головой и треплет волосы. Темный воздух как будто перемешивают невидимые вентиляторы. Он вспоминает об острых как лезвие лопастях. Как ему это удалось?

ПРЕССИЯ

СЕРЫЕ ГЛАЗА

Чистый неуверенно поднимается на ноги. Вокруг него лишь ряды сожженных, разрушенных изнутри остовов домов, Бутовые поля с их струйками дыма и снова разрушенные здания. Он смотрит в небо, словно пытается таким образом сориентироваться. Наконец парень перебрасывает ремень сумки через плечо и обматывает шарф вокруг шеи и подбородка. Он бросает взгляд в сторону Бутовых полей и отправляется прямиком к ним.

Прессия поправляет шерстяной носок на руке-кукле, оттягивает рукава свитера вниз и выходит из переулка.

— Туда нельзя! — кричит она. — У тебя не выйдет.

Чистый резко оборачивается, но тут его испуганный взгляд останавливается на хрупкой фигурке девушки, и он, очевидно, успокаивается, что она не группи, и не зверь, и даже не солдат УСР, Хотя она сомневается, что он знает, как называются все эти вещи. Чего можно бояться там, откуда он пришел? Именинных тортов, собак в темных очках и новых автомобилей с красными лентами? Неужели он знает, что такое страх?

Лицо парня ясное, кожа гладкая, глаза светло-серые. Прессия не может поверить, что она смотрит на Чистого — настоящего, живого Чистого во плоти.

Раз, два, три, четыре, пять,

Чистый к нам пришел опять!

Шесть, семь, восемь, девять, десять,

Мы должны его повесить!

Из кишок сплетем кушак,

Из волос сплетем канат,

Мыло сварим из костей,

Мыться позовем друзей!

Это первое, что вспоминается Прессии. Дети все время пели эту песню, но никто никогда не думал, что они увидят настоящего Чистого. Никогда. Прессия чувствует что-то легкое, воздушное и трепетное внутри своей груди, запертое в легких, как Фридл в клетке или как самодельные бабочки в ее сумке.

— Мне нужно попасть на Ломбард-стрит, — говорит Чистый, немного задыхаясь. Отличается ли его голос от наших? Более ясный, приятный? Неужели это тот самый голос человека, который не дышал пеплом в течение многих лет?

— Если быть точным, дом десять дробь пятьдесят четыре, Ломбард-стрит. Там длинный ряд домов с резными воротами.

— Не стоит стоять тут у всех на виду, — произносит Прессия. — Это опасно.

— Я заметил.

Чистый делает шаг к ней, а затем останавливается. Одна сторона его лица слегка вымазана пеплом.

— Я не знаю, могу ли я доверять тебе, — говорит он. Вполне справедливые сомнения. Его здорово поколотили группи, неудивительно, что он нервничает.

Прессия выставляет вперед ногу, ту самую, без башмака.

— Я бросила башмак, чтобы отвлечь группи, они собирались убить тебя. Я уже спасла тебя один раз.

Чистый осматривается и подходит к Прессии.

— Спасибо, — благодарит он и улыбается.

Зубы у него ровные и белоснежные, как будто он вырос на парном молоке. Его лицо вблизи выглядит еще более поразительно из-за своего совершенства. Трудно сказать, сколько ему лет. Он кажется старше, чем Прессия, но в то же время ее ровесником. Прессия не хочет пялиться на чужака и опускает взгляд на землю.

— Они бы разорвали меня на части. Надеюсь, что я стою потерянного башмака.

— А я надеюсь, что мой башмак не потерялся, — говорит Прессия, отворачиваясь от него немного, так, чтобы он не видел обожженную сторону лица.

Чистый начинает теребить ремешки своей сумки.

— Я помогу тебе найти башмак, если ты поможешь мне найти улицу Ломбард.

— Это не так-то просто — найти здесь какую-нибудь улицу. Мы по ним не ходим.

— Куда ты бросила башмак? В каком направлении? — спрашивает Чистый, возвращаясь на улицу.

— Не стоит, — говорит Прессия, хотя башмак ей очень нужен, ведь это подарок деда, может быть, последний подарок от него. Она слышит шум грузовика на востоке, а затем еще одного в противоположном направлении. И еще одного где-то неподалеку, или это просто эхо? Чистого не должны увидеть здесь. Это небезопасно.

— Забудь про него.

Но парень уже на середине улицы.

— Куда именно? — громко спрашивает он и широко расправляет руки, указывая в противоположных направлениях, как будто собирается стать живой мишенью.

— В бочку для мазута, — быстро отвечает Прессия, просто пытаясь поторопить его.

Чистый оглядывается и, увидев бочку, бежит к ней. Он обходит вокруг бака и наклоняется. Когда он появляется вновь, в руке у него башмак. Он держит его высоко над головой, как приз.

— Стой, — шепчет Прессия, желая вернуться в тень.

Чистый подбегает к ней и опускается на колено.

— Вот, давай свою ногу.

— Я сама справлюсь, — смущенно шепчет Прессия.

Ее щеки заливает краской. Она одновременно смущена и зла на него. Что он о себе возомнил? Он Чистый, рос в целости и сохранности, все ему легко давалось. Она может надеть свой башмак сама. Она же не ребенок. Прессия наклоняется, выхватывает из рук Чистого башмак и надевает его.

— Ну что, наш договор в силе? Я помог тебе найти башмак, а ты поможешь мне найти Ломбард-стрит или то, что когда-то было Ломбард-стрит.

Прессии становится страшно. Совершенно ясно, что он — Чистый и что находиться рядом с ним слишком опасно для нее. Новость о его появлении будет неумолимо распространяться, и когда люди обнаружат, что Чистый действительно среди них, он точно станет мишенью — с разведенными руками или нет. Для некоторых он может оказаться даже кем-то вроде козла отпущения. Он олицетворяет собой всех людей из Купола, богатых и счастливых, кто бросил их на страдания и смерть. Другие захотят схватить его, чтобы потребовать выкуп. И УСР захочет его поймать, чтобы вызнать секреты или использовать его в качестве приманки.

И у нее есть свои причины интересоваться им, не так ли? «Если есть выход, значит, есть и вход», — так сказала старуха, и, возможно, она права. Чистый может оказаться полезен для Прессии. Возможно, он знает способы, как повлиять на УСР, и ей не придется сдаваться им в штаб-квартиру? Возможно, даже получится договориться с ним о лечении деда.

Прессия поправляет рукава. Но, наверное, Купол будет искать его? Что делать, если они захотят его вернуть?

— У тебя есть чип? — спрашивает она.

Чистый потирает затылок.

— Нет, — качает он головой, — мне его не вживили в детстве. Я чист, как и в тот день, когда родился. Можешь проверить, если хочешь.

Чип всегда оставляет след в виде бугорка, как шрам.

Прессия качает головой.

— А у тебя?

— Есть, но он не работает. Просто мертвый чип, — отвечает она. Прессия носит длинные волосы, чтобы скрывать небольшой шрам. — Чипы все равно здесь не работают. Странно, все хорошие родители вживили их своим детям.

— Ты хочешь сказать, мои родители были плохими? — спрашивает Чистый с долей иронии.

— Я вообще ничего не знаю о твоих родителях.

— Тем не менее чипа у меня нет. Ты это хотела узнать? Ты вообще собираешься помогать мне? — неожиданно сердито восклицает парень.

Прессия не знает почему, но ей нравится мысль, что она может раздражать Чистого. Это дает ей определенное преимущество перед ним.

Она кивает.

— Нам придется воспользоваться старыми картами, и я знаю кое-кого, кто сможет нам помочь. Я как раз шла к нему, могу взять тебя с собой.

— Хорошо, — соглашается Чистый, — куда идти?

Он поворачивается и направляется в сторону улицы. Но не успевает он сделать и двух шагов, как Прессия хватает его за куртку.

— Подожди, — шепчет она, — я не собираюсь разгуливать с тобой в таком виде.

— А что со мной не так? — удивляется Чистый.

Прессия смотрит на него с недоверием:

— Ты слишком заметен.

Чистый опускает руки в карманы.

— Так это очевидно.

— Конечно, это очевидно.

С минуту они стоят молча.

— Что это было, то, что напало на меня?

— Группи. И довольно большие. Здесь все так или иначе деформированы или сплавлены. Мы все не такие, какими были раньше.

— А ты?

Прессия отворачивается и продолжает.

— Кожа людей часто усеяна чем-то. Стеклом, острым или нет, в зависимости от того, как оно вошло в кожу. Задубелой пластмассой, затрудняющей движение. Ржавым металлом.

— Прямо как Железный человек, — замечает Чистый.

— Кто?

— Персонаж книги и старого фильма, — поясняет он.

— У нас тут такого нет. Мало что сохранилось.

— Ну да, — соглашается Чистый. — А что это за пение?

Она старается не думать об этом, но Чистый прав — поющие голоса с Веселья разносятся ветром повсюду. Прессия пожимает плечами и произносит:

— Может быть, свадьбу играют.

Она сама не знает, зачем соврала. Пели ли люди на свадьбах — таких как венчание ее родителей под белыми шатрами? А под Куполом, интересно, поют?

— Остерегайся грузовиков УСР.

Чистый улыбается.

— Что тут смешного?

— То, что они реальны. В Куполе мы знаем, что оно существуют, это УСР. То, что они начинали как Управление по спасению и розыску, как гражданское ополчение, а затем стали своего рода фашистским режимом. Управление… чего оно сейчас?

— Священной Революции, — резко отвечает Прессия. Ей не нравится, что Чистому все это кажется забавным.

— Да, точно, — восклицает он, — именно так!

— Ты думаешь, что это забавно? — возмущается Прессия. — Они убьют тебя. Они будут мучить тебя, засунут пистолет в горло и застрелят тебя. Это ты понимаешь?

Кажется, что он соглашается, но затем внезапно говорит:

— Я уверен, что ты меня ненавидишь. Я бы не стал винить тебя. С исторической точки зрения…

Прессия качает головой:

— Пожалуйста, не надо коллективных извинений. Твои муки совести ничего не исправят. Ты попал внутрь, я — нет. Вот и все.

Она засовывает руку в карман и нащупывает жесткие края колокольчика. Ей хочется убедить саму себя, добавить что-то вроде: «Мы были детьми, когда это случилось. Что мы могли поделать? Что мог вообще кто-нибудь поделать?» Но она решает, что не стоит. Его вина дает ей некоторое преимущество. И правда в том, что он действительно в каком-то смысле виноват. Как он попал под Купол? Какие привилегии позволили ему сделать это? Она достаточно вынесла из лекций Брэдвела, чтобы понять, какие подлые решения были приняты. Почему бы и не обвинить этого Чистого?

— Надень капюшон и намотай шарф на лицо, — просит его Прессия.

— Я постараюсь слиться с толпой.

Чистый быстро оборачивает шарф вокруг шеи, закрывая лицо, и поднимает капюшон.

— Нормально? — спрашивает он.

Вообще-то нет. Что-то в его серых глазах выдает его с головой. И с этим ничего нельзя поделать, сколько ни заматывайся в шарф. Поймет ли кто-нибудь, взглянув на него, что перед ним Чистый? Прессия уверена, что она бы поняла. Его взгляд светится надеждой, как ни у кого здесь, но все же в глубине таится какая-то печаль. Иногда кажется, что он вовсе и не Чистый.

— Дело не только в твоем лице, — произносит Прессия.

— А в чем же? — спрашивает парень.

Прессия качает головой, чтобы волосы упали на сторону лица, которая в шрамах.

— Ни в чем, — быстро отвечает она. И тут, неожиданно для себя, спрашивает: — Зачем ты сюда пришел?

— Дом, — отвечает Чистый. — Я хочу отыскать свой дом.

Почему-то это приводит Прессию в ярость. Она натягивает свитер на подбородок.

— Дом, — язвительно повторяет она, — здесь, за пределами Купола, на Ломбард-стрит?

— Да.

Но он же оставил это место! Он покинул свой дом. Он не заслуживает того, чтобы обрести его вновь. Прессия решает сменить тему.

— Придется срезать путь через Бутовые поля. По-другому никак, — говорит она, стараясь не смотреть на Чистого. Она поправляет носок и натягивает пониже рукава. — Нам могут попасться звери или холемы, которые попытаются убить нас, но, по крайней мере, это лучше, чем идти по открытой улице, где полным-полно тех, кто мечтает схватить тебя. К тому же это быстрее.

— Схватить меня?

— Люди уже знают, что ты здесь. Ходят слухи. И если кто-нибудь из этих группи не был слишком пьян, чтобы разглядеть тебя, они растрезвонят об этом повсюду. Нужно двигаться быстро и тихо, чтобы не выдать себя, и нам придется…

— Как тебя зовут? — перебивает ее Чистый.

— Что?

Он вытягивает руку большим пальцем вверх прямо перед собой, направив прямо на Прессию.

— Что ты делаешь?

— В смысле? — Он снова протягивает ей руку. — Я знакомлюсь с тобой. Меня зовут Партридж.

— Я Прессия, — отвечает она и шлепает его по руке. — Перестань тыкать в меня.

Партридж смущается и засовывает руку в карман пальто.

— Если в этой сумке есть что-то ценное, лучше засунь ее за пазуху.

Прессия сдвигается с места и начинает шагать по направлению к Бутовым полям, Партридж следует за ней. По пути она наставляет его:

— Держись подальше от дыма из-под земли. Шагай плавно. Говорят, что холемы чувствуют вибрацию. Если тебя схватят, не кричи. Не произноси ни слова. Я буду присматривать за тобой.

Ходить по Бутовым полям — это целое искусство. Нужно умело держать равновесие, ступая очень плавно и мягко. Прессия в совершенстве освоила эти навыки, пока рылась в развалинах в поисках деталей.

Они медленно перебираются через каменные глыбы, Партридж идет позади. Прессия все время опасается увидеть глаза среди камней. Ей одновременно приходится высматривать холемов, избегать дыма их костров, прокладывать маршрут и все время оглядываться, цел ли Чистый. Еще она прислушивается к двигателям грузовиков УСР. Совсем не хочется добраться до другой стороны и попасть под свет фар. Прессия понимает, что, став проводницей Партриджа, она теперь представляет для него определенную ценность. Прессия не хочет рассказывать ему слишком много, потому что ей нужно, чтобы Партридж полагался на нее, нуждался в ней и, может быть, даже оказался в долгу.

Все это время, пока Прессия осторожно обходит холемов и их костры, оглядываясь на Чистого с его болтающимся на ветру капюшоном, она думает о Брэдвеле. Что он подумает о ней, когда она приведет к двери его дома Чистого? Наверное, он впечатлится. Хотя вряд ли, не похоже, что его можно чем-то впечатлить. Главное, что он посвятил свою жизнь разгадке тайн прошлого, и есть надежда, что у него найдутся достоверные старые карты и что он поймет, как по ним сориентироваться сейчас. Какая польза от названий улиц для города, который потерял все, в том числе большинство улиц?

Внезапно она слышит крик. Обернувшись, Прессия с ужасом видит, что Чистый лежит на земле и одна его нога уже затянута в щебень.

— Прессия! — кричит он.

Гортанные звуки зверей окружают их.

— Зачем ты начал кричать? — кричит она в ответ, понимая, что сейчас тоже ведет себя шумно, но не в состоянии остановиться. — Я же предупреждала тебя, что ни в коем случае нельзя кричать!

Прессия оглядывается кругом. Из дымящихся отверстий уже показались головы. Звери поняли, что добыча у них в лапах. Каждый хочет отхватить лакомый кусочек. Даже среди них есть свои изгои — существа настолько сплавленные, сожженные или поцарапанные, что невозможно определить, что это за существо. В них не осталось ничего человеческого.

Прессия быстро начинает швырять камни — благо их тут много — в головы зверей. Они ныряют и появляются вновь.

— Он сильнее тебя! — кричит она Партриджу. — Даже не пытайся удержаться. Лучше приготовься спуститься вниз и бороться с ним. Схвати по камню в каждую руку и бей его! Я прикрою тебя.

Она надеется, что у него получится, хотя сомневается, что таким вещам учат под Куполом. От кого им там защищаться? Но она не виновата в этом; если он не справится, она не пойдет за ним. Там уже никто их не спасет от зверей. Они соберутся большой голодной стаей у отверстия, чтобы убить их обоих, как только они застрянут.

Партридж с ужасом смотрит на Прессию.

— Давай! — кричит она.

Он мотает головой.

— Я не буду драться на их условиях! — выкрикивает он.

— У тебя нет выбора!

Но тут Партридж вцепляется в камни, прорываясь вперед, сантиметр за сантиметром. Он хватается за ближайший камень, но тот внезапно поддается, и существо, затягивающее Чистого — вероятно, холем, — рывком утягивает его вниз. Партридж как будто соскальзывает по ступенькам лестницы, но ему все же удается удержаться другой рукой, и, хотя холем повис на его ноге, парень пинает его со всей силы другой ногой. Согнув руки, он подтягивает ноги к груди и вытаскивает холема из отверстия. Прессия никогда не видела ничего подобного.

Холем — существо размером с небольшого медведя, с закаленной броней из камня и с грудью колесом — встает, сгорбившись. Его лицо все изрыто — рубец глаза, маленькое темное отверстие для рта. Холем. Привыкший к темноте и узким пространствам, он нелепо и ошеломленно озирается по сторонам. Спустя мгновение он ползет в сторону Партриджа. Прессия продолжает бросать камень за камнем в зверей, чтобы они знали: она и Партридж не просто беззащитные жертвы. Они будут бороться. Ей удается ранить двух зверей. Один из них, с кошачьей головой, испускает вой и исчезает насовсем. Другой зверь очень крупный и мохнатый. Он принимает удар, сгинается и отходит назад, к обломкам.

В это время Партридж быстрым движением стаскивает с себя рюкзак и начинает рьяно рыться в нем. Почему его руки так быстро двигаются? Как такое возможно? И все же он очень неуклюжий. Если бы он двигался чуть медленнее, то нашел бы все гораздо быстрее. Его руки бесплодно шарят в рюкзаке, и это дает холему время для внезапной атаки. Массивный камень ударяет Партриджа в грудь и опрокидывает его на щебень. Холем вышибает воздух из Чистого, и он лежит не дыша. Но Прессия замечает, что он успел вытащить из сумки нож с деревянной ручкой.

Она продолжает бросаться камнями в зверей.

— Найди в нем что-нибудь человеческое! — кричит Прессия Партриджу. — Ты можешь убить холема, если найдешь ту его часть, которая еще жива и пульсирует!

Холем уже поднимает тяжелый камень, готовый размозжить череп Чистого, но тот внезапно с удивительной силой отпихивает его прочь, и холем тяжело приземляется на спину. Слышится звук удара камня о камень. На груди чудовища обнажается бледно-розовая кожа. Холем барахтается на спине, словно жук, его маленькие инкрустированные каменные руки и ноги молотят по земле.

Партридж быстро подбегает к нему и втыкает нож на всю глубину, прямо в розовую сердцевину, проколов живот между каменными плитами. Холем издает гулкий стон, как будто его голос отражается эхом в собственной каменистой оболочке. Темная, пепельная кровь выплескивается из раны. Чистый орудует лезвием взад и вперед, будто режет буханку хлеба, после чего вытаскивает нож и вытирает его о камни.

Неприятный запах крови холема разносится ветром кругом. Звери, испугавшись, быстро отступают в дымные отверстия.

Прессия едва дышит. Партридж смотрит на неподвижного холема. Нож дрожит в его руке, взгляд остекленел. Чистый весь перепачкан пылью и сажей, из носа течет кровь. Он автоматически вытирает ее тыльной стороной ладони и смотрит на красный след, оставшийся на руке.

— Партридж, — шепчет Прессия. Ей странно произносить его имя, будто затрагиваешь что-то личное. Но она зовет его снова: — Партридж, с тобой все в порядке?

Чистый набрасывает капюшон на голову и садится на камни, пытаясь перевести дыхание.

— Извини, — бормочет он, обхватив рукой сумку.

— За что ты извиняешься? — недоуменно спрашивает Прессия.

— Я закричал. А ты велела мне не делать этого.

Он пытается большим пальцем оттереть копоть на руке, потом смотрит на него.

— Грязь, — произносит Чистый странным спокойным голосом.

— Ну и что?

— Он грязный…

ПРЕССИЯ

ВЕТЕР

Когда они оказались по другую сторону Бутовых полей, Прессия достает сложенную в несколько раз карту, которую Брэдвел засунул ей в карман на собрании, и сверяется с ней. Его дом всего в пяти кварталах от них. Они держатся темных боковых улиц и переулков. Вокруг тихо. Не слышно шума грузовиков, и даже пение Веселья становится все тише. Откуда-то доносится детский плач, но это только успокаивает.

Партридж с интересом рассматривает все вокруг, но Прессия не понимает, что в этом может быть интересного: сожженные корпуса, разбитое стекло, расплавленный пластик, обугленный металл и арматура, торчащая из пепла.

Чистый поднимает руку вверх, как будто пытается поймать снежинку.

— Что это такое в воздухе? — спрашивает Партридж.

— Ты о чем?

— Что-то серое.

— А, — кивает Прессия. Сама она уже и не замечает этого кружения в воздухе изо дня в день, медленно покрывающего тонким покровом все, что долго стоит на месте. — Это пепел. Его по-разному называют — черный снег, шелковая земная подкладка — как у кошелька, вывернутого наизнанку. Некоторые называют его темной смертью. Когда он вздымается, а затем оседает, говорят, что это благословение пепла.

— Благословение? — удивляется Партридж. — Под Куполом частенько произносят это слово.

— Я думаю, у вас достаточно причин, чтобы его произносить.

Нехорошо так говорить, но слова сами срываются с губ.

— У некоторых из нас, — уточняет Партридж.

— В общем, это сажа, пыль и частички, оставшиеся от взрыва — этим вредно дышать.

— Ты права. — Партридж натягивает шарф на нос. — Вы дышите им, и от этого образуются пятна на легких. Я читал об этом.

— О нас что, книги пишут? — Прессия выводит из себя мысль, что ее мир является предметом изучения, темой для книжек, в то время как они настоящие, реальные люди, которые пытаются выжить.

Партридж кивает.

— Есть несколько оцифрованных документов.

— Откуда вам знать, что здесь происходит, когда вы все сидите под Куполом? Мы что, подопытные кролики?

— Это не я, — начинает оправдываться Партридж, — я этим не занимаюсь. Это все руководство. У них есть усовершенствованные фотокамеры, которые делают снимки из соображений безопасности. Из-за пепла снимки получаются мутноватыми. Некоторые кадры оставляют. Есть также отчеты о том, как плохо обстоят здесь дела и как повезло нам.

— Относительно повезло, — уточняет Прессия. «Пока же мы благосклонно наблюдаем за вами издалека». Вот что говорится в Послании. Теперь, в конце концов, стало понятно, что оно значит.

— Но на самом деле они не могут запечатлеть все это. В том числе и пыльный воздух. — Партридж делает движение рукой, показывая вокруг себя, и продолжает: — Не могут понять, каким образом он попадает на кожу. Сам воздух, этот холод. И ветер. Никто не способен объяснить, что такое ветер. Как он может так быстро дуть и как слегка кусает за лицо. Как он заставляет пыль кружиться в воздухе. Они не могут понять всего этого.

— У вас нет ветра?

— Это же Купол. Контролируемая среда.

Прессия оглядывается вокруг и задумывается о ветре. Внезапно она понимает, что есть разница между сажей — что-то сожженное и пылью — что-то разорванное и уничтоженное. Они даже двигаются по-разному на ветру. Прессия раньше не задумывалась об этом.

— Сажа порхает при малейшем ветерке. Пыль тяжелее. В конце концов, она все равно падает на землю.

— Там точно этого не поймут, — качает головой Партридж.

Прессия замолкает на мгновение, а затем спрашивает:

— Не хочешь поиграть в «Я помню»?

— Что это?

— Вы не играете так в Куполе?

— Разве это игра?

— Ее суть в названии. Когда ты встречаешь кого-то и вы знакомитесь, ты спрашиваешь, что он помнит о Прежних Временах. Порой это единственный способ узнать что-то о человеке, особенно о стариках. Но они играют в игру лучше. Мой дед помнит многое.

Прессия не очень хорошо играет в эту игру. Хотя ее воспоминания яркие и четкие и иногда кажется, что она может едва ли не пощупать рукой эти Прежние Времена, выразить эти впечатления словами ей трудно. Она представляет, как в один прекрасный день будет играть в эту игру с мамой и папой. Они заполнят пробелы в ее памяти о том времени, в котором были аквариум, кисточка, скользящая по записной книжке ее матери, праздничные гуляния, проволочная щетка, запах травяного мыла от ее кожи, пальто отца, ухо, прижатое к его сердцу, и мать, расчесывающая волосы и поющая колыбельную про девушку на крыльце, про мальчика, который зовет ее за собой, и про то, хватит ли у нее мужества пойти за ним… Прессия хочет поиграть в эту игру с Партриджем. Что может помнить Чистый? Может, их воспоминания яснее, менее омрачены тем миром, в котором они живут сейчас?

Партридж смеется:

— Нам бы никогда не позволили играть в такую игру. Прошлое есть прошлое. Было бы невежливо копаться в нем. Только малые дети делают так.

А потом быстро добавляет:

— Не обижайся. Это просто мы такие.

Но Прессия все равно чувствует обиду.

— Прошлое — это все, что у нас есть, — говорит она, ускоряя шаг. В голове звучат слова Брэдвела. «Они хотят стереть нас и наше прошлое, но мы не позволим им этого». Вот как это происходит. Стереть прошлое, никогда не говорить о нем.

Партридж тоже прибавляет шаг, догоняет Прессию и хватает ее за локоть руки с головой куклы. Прессия резко вырывает руку и прижимает к себе.

— Не хватай людей! — выкрикивает она. — Что тебе надо?

— Я хочу поиграть в эту игру, — просит Партридж. — Ведь я за этим и пришел, пришел узнать о своем прошлом.

Он смотрит ей прямо в глаза, вглядываясь внимательно в ее лицо и скользя взглядом по местам, где начинаются шрамы.

Прессия наклоняет голову вперед так, что ее волосы закрывают лицо.

— Это очень невежливо.

— Что? — удивляется Чистый.

— Пялиться на людей. Никто из нас не хочет, чтобы его разглядывали.

— Я не хотел… — Партридж отворачивается. — Прости.

Прессия не отвечает. Это хорошо, что он чувствует себя провинившимся и теперь обязан ей. Чистый нуждается в ее опеке, потому что только она может объяснить, что здесь можно, а что — нельзя.

Дальше они идут в молчании, которым Прессия наказывает Чистого, но потом решает, что пора бы уже и простить виновного, и потому первая начинает игру.

— Ладно, — вздыхает Прессия, решив, что соврет, — мы когда-то купили новый автомобиль с большой красной лентой. И еще я помню Микки Мауса в белых перчатках.

— Ха, — усмехается Партридж, — точно.

— А ты помнишь собак в темных очках? Правда, они были смешные?

— Я не помню собак в темных очках, вообще.

— А-а-а, — тянет она, — теперь твоя очередь.

— Ну, моя мать рассказывала мне историю о королеве-лебеди, и там был плохой король, который украл ее крылья, и добрый король. Я думаю, что плохим королем был мой отец.

— Он и вправду был плохим королем?

— Это просто сказка. Родители не ладили. Я тогда думал, что эта сказка про них. Детская логика! Эта сказка была чепухой, но я любил ее. Мама могла бы рассказывать мне что угодно, и я бы все равно ее любил. Дети любят своих родителей, даже тех, которые не заслуживают этого. И с этим ничего не поделаешь.

Его воспоминание такое честное и реальное, что Прессии становится стыдно, что она не играла искреннее. Поэтому она пытается снова.

— Мои родители как-то раз на мой день рождения, когда я была маленькой, взяли напрокат пони.

— Чтобы возить детей?

— Думаю, да.

— Это хорошо. Пони. Тебе нравились пони?

— Я не знаю.

Прессия задумывается, поможет ли им обмен воспоминаниями. Будет ли он доверять ей больше после этого?

Она решает проверить его.

— Когда ты боролся с холемом, ты вытащил его из норы и перевернул. Я никогда такого не видела, это просто невозможно!

Она ждет чуть-чуть, чтобы он подхватил нить беседы. Однако Партридж прижимает подбородок к груди и молча продолжает идти.

— И там, на улице, с группи, ты бежал быстрее, чем человек может бегать…

Партридж качает головой.

— Академия. Меня этому специально обучали, вот и все.

— Обучали?

— На самом деле это называется кодированием. Я прошел его не до конца, так что выходит, что я недоделанный.

Он, кажется, не хочет говорить об этом, и Прессия решает не продолжать расспросы. Они снова идут молча.

В конце концов они приходят к маленькому рухнувшему магазину.

— Вот это место, — говорит Прессия.

— Что за место? — спрашивает Партридж.

Они обходят груду камней и видят широкую металлическую дверь черного хода.

— Тут живет Брэдвел, — шепчет Прессия. — Я должна предупредить тебя, что он мутировавший.

— В каком смысле?

— У него птицы.

— Что у него?

— Птицы в спине.

Партридж пораженно смотрит на Прессию, и она вновь испытывает чувство удовлетворения, что встревожила его. Она стучит, как было написано на записке: сначала один громкий удар, затем два тихих, потом пауза — и еще один резкий удар. Внутри раздается шум, и затем они слышат, как Брэдвел точно так же стучит с другой стороны.

— Он что, живет здесь? — спрашивает Партридж. — Кто захочет жить в таком месте?

Прессия стучит второй раз.

— Жди здесь. Я не хочу, чтобы он нервничал. — Она указывает на стену, скрытую в тени.

— Он что, слишком нервный?

— Просто отойди.

Партридж отступает в тень.

В это время Брэдвел со скрежетом открывает дверь, оставив узенькую щель.

— Ночь на дворе! — слышится его грубый голос, и Прессия понимает, что разбудила Брэдвела. — Кто там? Какого черта тебе надо?

— Это Прессия.

Дверь открывается чуть шире. Брэдвел оказывается еще выше и крупнее, чем она его запомнила. Выживший должен быть поджарым и гибким, с худым от скудного питания телом, которое легко спрятать. Но Брэдвелу, чтобы выжить, пришлось стать большим и сильным. Его щеку рассекает двойной шрам, лицо покрывают рубцы от ожогов, но взгляд Прессии притягивают его темные глаза. Стальной взгляд смягчается, когда Брэдвел смотрит на Прессию, будто в нем скрывается больше нежности, чем можно подумать. Ей вдруг становится трудно дышать.

— Прессия? — спрашивает он. — Я думал, ты больше не захочешь меня видеть.

Она отворачивается, пряча щеку с ожогом, и чувствует, как краснеет. Что ее смутило? Почему? За спиной Брэдвела слышится трепетание — это машут крыльями птицы, сросшиеся с его телом.

— Зачем ты пришла?

— Я хотела поблагодарить тебя за подарок.

— Именно сейчас?

— Нет, — отвечает она, — я не за этим пришла. Я просто подумала, раз я все равно здесь, стоит тебя поблагодарить.

Слишком много слов.

— И я привела кое-кого, — добавляет она, — это срочно.

— Кого?

— Того, кому нужна помощь.

И затем быстро добавляет:

— Не мне. В ней нуждается этот человек.

Если бы она не встретила Чистого, ей бы пришлось стоять сейчас у порога Брэдвела с просьбой спасти ее саму. Какое облегчение, что она пришла просить не для себя. Повисает пауза. А что, если он сейчас закроет дверь? Или он раздумывает, что делать?

— Какая помощь ему нужна?

— Это очень важно, или я не была бы здесь.

Партридж выходит из тени.

— Она здесь из-за меня.

Брэдвел переводит взгляд с Партриджа на Прессию.

— Заходите, — говорит он, — побыстрее.

— Где мы? — спрашивает Партридж.

— Лучшее мясо от Эллиотта Маркера и сыновей, 1933 год, — отвечает Брэдвел. — Я нашел маленькую бронзовую вывеску после Взрыва. Это было тогда, когда некоторые люди все еще выкладывали в ряд трупы и накрывали их простынями или заворачивали в покрывала, чтобы позже идентифицировать, когда правительство еще только начинало попытки по восстановлению. Первый этаж — витрины и кассы, мясорубки, холодильники, офисы, — всего этого уже не было. Но я вытащил кусок кладки под задней дверью, думая, что там окажется склад. Так оно и было, только мясо успело испортиться, зато у мясника оказалось много оружия.

Постепенно глаза Прессии привыкают к темноте. Она видит, что стоит в странной клетке, оснащенной ремнями, цепями и гладким пандусом, который ведет в подвал. Партридж стоит за ее спиной. Он касается цепи.

— А это что?

— Фиксатор, — объясняет Брэдвел. — Животных привозили через черный ход. Их обездвиживали, привязывали за копыта ремнями к поручню, который шел вдоль рельс. Их тяжелые тела переворачивали на бок и отправляли вниз на переработку. — Брэдвел сбегает вниз по пандусу, громко топая тяжелыми сапогами. — Радуйся, что ты не корова и живешь не в старые времена.

Прессия садится на край пандуса и, как с горки, скатывается в подвал. Партридж скатывается следом за ней. Дальше они идут за Брэдвелом вдоль уцелевшей стены подвала, направляясь к мерцающему свету от холодильника в другом конце комнаты.

— Сюда они сливали кровь животных, здесь обрабатывали туши, а здесь сдирали с них шкуры.

— Ты когда-нибудь прекратишь читать лекции? — очень тихо произносит Прессия.

— Что? — переспрашивает Брэдвел.

— Ничего.

Рельсы на потолке ведут в мясной склад — небольшую комнату, футов десять на пятнадцать, обшитую со всех сторон металлическими листами. Брэдвел показывает на потолок.

— Я поснимал с рельс почти все крюки.

Но несколько крюков еще болтаются на своих местах. На двух из них висят странные создания, покрытые кожей и похожие на какие-то гибриды. Брэдвел удалил все их металлические и стеклянные инкрустации, у одного не хватает рук, у другого ампутирован хвост. Они висят обнаженные, с прыщавой плотью, и трудно сказать, кем они когда-то были. В углу стоят клетки из проволоки, в которых сидят два крысоподобных существа.

— Где ты их поймал? — спрашивает Прессия.

— В заброшенной канализации. Некоторые из узких труб не повредило Взрывом, и в них завелись паразиты. В определенных местах трубопроводы обрываются. Если подкараулить на конце такой трубы, в конечном итоге можно поймать зверька.

— Тесновато им в этих клетках, — замечает Прессия, вспомнив о Фридле.

— Я не хочу, чтобы они двигались. Я хочу, чтобы они толстели.

Когти зверей царапают цементный пол.

Стены с полками прерываются вертикальными рядами больших острых крюков. Если попытаться повесить шляпу на один из них, он точно проткнет ее насквозь. Партридж с интересом рассматривает крюки.

— Не стоит слишком волноваться и бурно жестикулировать, иначе попадешься на один из крюков, — предупреждает Брэдвел.

В мясном хранилище не такая уж хорошая вентиляция, есть только небольшая вытяжка над печью.

— Магазин работает от слабой энергосистемы, которую использует УСР, чтобы освещать город, — объясняет Брэдвел. Единственная тусклая лампочка висит посреди потолка.

Два кресла, которые Брэдвел, похоже, нашел на улице, стоят покрытые шерстяными пледами. Одно кресло сплавилось само с собой, у другого не хватает подлокотника и спинки. Из обоих вываливается поролон, который Брэдвел явно старался запихнуть назад, но эти попытки не увенчались успехом. Прессия замечает небольшой запас мясных консервов с рынка и диких терновых ягод.

Прессия гадает, застали ли они его врасплох, появившись таким образом. Прямо сейчас Брэдвел быстро наводит порядок, убирает сковороду и засовывает сапоги под кресло. Смущен ли он? Или нервничает?

У одной из стен стоит ящик для обуви. Прессии хочется открыть его и еще раз посмотреть фотографии. На ящике лежит справочник по разделке, переработке и хранению мяса всех видов.

— Ну, — говорит Брэдвел, — добро пожаловать, чувствуйте себя как дома!

Он все еще всматривается в Партриджа, не зная, что перед ним самый настоящий Чистый — из плоти и крови. Капюшон и шарф мешают рассмотреть лицо Партриджа. Чистый крепко сжимает сумку, спрятанную под пальто, как научила его Прессия. Она начинает нервничать, вспоминая, как Брэдвел говорил, насколько сильно он ненавидит людей из Купола. Правильным ли было ее решение? Как поступит Брэдвел? Вдруг он увидит в Партридже врага? Что же тогда делать?

Брэдвел выдвигает для них два искореженных кресла.

— Садитесь, — предлагает он, и они садятся.

Брэдвел придвигает к себе ящик для обуви и усаживается на него. Прессия видит рябь птичьих крыльев под рубашкой на его спине. Ей становится жаль Брэдвела. Птицы превратились в часть его тела, как и голова куклы стала частью ее. Птицы вошли в его жизнь и будут жить, пока жив он. Интересно, если одна из них поранит крыло, почувствует ли боль Брэдвел? Однажды, когда Прессии было двенадцать, она попыталась отрезать голову куклы, решив избавиться от нее. Боль была сильной, но только поначалу. Когда бритва скользнула глубже и коснулась задней части шеи куклы, где та попала на запястье, было не так больно. Но кровь хлынула так резко, с такой силой, что Прессия перепугалась. Она прижала к порезу кусок ткани, но ткань тут же пропиталась кровью. Пришлось сказать деду. Он быстро сориентировался — пригодились навыки владельца похоронного бюро. Стежки были еле видны, остался только маленький шрамик.

Прессия сидит позади, и хотя носок скрывает голову куклы, для собственного спокойствия она опускает ниже рукав свитера. Возможно, Чистый, увидев ее уродство, воспринял бы это как признак слабости. А что подумал бы Брэдвел?

Девушка смотрит на Партриджа и понимает, что он тоже видит колыхание под рубашкой Брэдвела, но не произносит ни слова. Наверное, он в шоке. Все ему должно казаться чужим и странным. У нее ушли годы, чтобы ко всему этому привыкнуть — у него же было не более пары дней.

— Так ты мне скажешь наконец, кто это? — спрашивает Брэдвел.

— Это Партридж, — отвечает Прессия и обращается к Чистому: — Сними шарф и капюшон.

Тот медлит.

— Все в порядке. Брэдвел на нашей стороне.

Но так ли это на самом деле? Прессия сама сомневается. Сказав это, она надеется, что убедит в этом и самого Брэдвела. Партридж отбрасывает капюшон и разматывает шарф. Брэдвел видит его лицо, которое хотя и перепачкано грязью, но не имеет шрамов и отметин.

— Руки, — приказывает Брэдвел.

— У меня нет оружия, — отвечает Партридж, — только старинный нож.

— Я не об этом, — говорит Брэдвел. Лицо его спокойно, за исключением глаз. Они смотрят на Партриджа пронзающе, как будто Брэдвел целится в него из ружья. — Я просто хочу увидеть твои руки.

Партридж закатывает рукава, и Прессия видит еще более совершенную кожу. Есть в этом что-то тревожное. Прессия не знает почему, но она чувствует что-то вроде отвращения. Ревность это или ненависть? Презирает ли она Партриджа из-за его кожи? А ведь она действительно прекрасная, белая и чистая, как молоко.

Брэдвел кивает на ноги Партриджа. Чистый наклоняется и закатывает сначала одну штанину, а затем другую. Брэдвел вскакивает и скрещивает руки на груди. Он потирает ожог на шее и, взволнованный, начинает ходить кругами по хранилищу, уклоняясь от крюков с висящими на них гибридными существами. Затем он смотрит на Прессию:

— Ты привела ко мне Чистого?

Прессия кивает.

— Я знал, что у тебя другое мнение, но…

— Я думала, ты все понял про меня.

— Я так думал, но затем ты меня отчитала.

— Я тебя не отчитывала.

— Нет, отчитывала.

— Нет, я этого не делала! Я просто была не согласна с тем, как ты меня охарактеризовал. Я и сказала тебе. Ты каждый раз так думаешь, когда кто-то поправляет тебя? Что тебя отчитывают?

— Нет. Дело в том…

— А затем ты даришь им подарок со смыслом на день рождения, чтобы просто напомнить им, что именно ты о них думаешь?

— Я думал, тебе понравились вырезки. Я хотел сделать тебе приятное.

Она замолкает на секунду.

— Ой. Спасибо…

— Ты уже благодарила меня, но, полагаю, это было не столь искренне.

— Может быть, только немного не искрен…

— Эй, простите! — прерывает их Партридж.

— Ах, да, — вспоминает о нем Брэдвел, но затем снова поворачивается к Прессии: — Ты привела ко мне Чистого? Это твой ответный подарок со смыслом для меня?

— Я не знала, к кому еще пойти.

— Чистый? — снова произносит Брэдвел недоверчиво. — А знает ли он что-нибудь о том, что произошло? О Взрывах?

— Он умеет говорить сам, — заявляет Прессия.

Брэдвел пристально смотрит на Партриджа. Непонятно, боится ли он его или презирает.

— Ну? — наконец произносит Брэдвел.

— Я знаю, что рос как тепличное растение, — говорит Партридж, — но и я немного знаю правду.

— Какую правду? — спрашивает Брэдвел.

— Ну, я знаю, что вы не можете доверять всему, что слышите.

Он расстегивает пальто и вытаскивает кожаную сумку:

— Мне говорили, что до бомбы здесь все было ужасным и что всех позвали под Купол, потому что на нас напали. Но некоторые люди отказались спастись. Они были жестокими, больными, бедными, упрямыми и необразованными. Отец говорил, что моя мать пыталась спасти некоторых из этих несчастных.

— Несчастных? — сердито переспрашивает Брэдвел.

— Подожди, — одергивает его Прессия, — давай выслушаем его спокойно.

— Это же мы, это о нас он говорит! — восклицает Брэдвел.

— Это то, что говорили мне. Не то, во что я верю, — заканчивает Партридж.

Наступает тишина. Брэдвел смотрит на Прессию. Она приготовилась к вызову, но, похоже, он успокоился и машет рукой:

— Почему вы просто не позовете нас, ваших братьев и сестер? Вы же так нас назвали в Послании. Братья и сестры, одна большая и счастливая семья.

— В каком Послании?

— Ты не знаешь о Послании? — удивляется Прессия.

Партридж качает головой.

— Мне зачитать ему? — спрашивает Брэдвел у Прессии.

— Давайте просто продолжим.

Брэдвел откашливается и все равно зачитывает:

— «Мы знаем, что вы здесь, наши сестры и братья. Однажды мы выйдем из Купола и присоединимся к вам. Пока же мы благосклонно наблюдаем за вами издалека».

— Когда оно появилось? — спрашивает Партридж.

— Через несколько недель после Взрыва, — отвечает Прессия и поворачивается к Брэдвелу. — Может, дашь ему продолжить?

Партридж бросает взгляд на умолкшего Брэдвела, а затем продолжает:

— Мы жили в городе на Ломбард-стрит, и когда прозвенел сигнал эвакуации, матери не было рядом, она помогала людям… другим людям… пыталась им объяснить. Мой брат и я — мы уже прибыли в Купол. Она не успела. Она умерла как святая.

— Не было никакого сигнала, — бормочет Брэдвел.

Партридж резко дергает головой.

— Конечно же он был!

— Нет, не было. Поверь мне.

Прессия вспоминает про объявления о пробках на дорогах. Это все, что было в рассказе ее дедушки. Она смотрит попеременно то на Брэдвела, то на Партриджа.

— Было очень мало времени. Это я знаю, — говорит Чистый, — но сигнал был. Люди кинулись к Куполу, чтобы спастись. Вокруг был сумасшедший дом, и многие погибли.

— Погибли, — повторяет Брэдвел. — Ты говоришь это так, словно это было случайностью.

— Что мы могли сделать? Мы пытались защитить себя, — оправдывается Партридж. — Мы же не могли спасти всех.

— Нет, не могли, этого и не было в планах.

В комнате повисает тишина. Слышен только звук, который издают крысы.

— Ты многого не знаешь, — говорит Брэдвел.

— Сейчас не время для лекций! — восклицает Прессия. — Дай ему договорить.

— Лекций? — спрашивает Брэдвел.

— Не надо быть таким… — Прессия не может подобрать нужное слово.

— Педантичным? — помогает ей Брэдвел.

Она не знает, что значит «педантичный», но ей не нравится, что он произнес это свысока.

— Таким, какой ты сейчас, — говорит Прессия. — Дай ему высказаться!

— Понятно, я должен быть спокойным и еще конкретно не таким как сейчас. Что-нибудь еще? — спрашивает Брэдвел Прессию. — Может, ты хочешь хирургически вмешаться в мою личность? Как насчет операции на открытом сердце? У меня есть кое-какие инструменты.

Прессия смеется. Она сама себе удивляется, потому что не понимает, что именно ее так рассмешило. Брэдвел такой большой и громкий, но, похоже, ей удалось его каким-то образом задеть.

— Что здесь смешного? — спрашивает Брэдвел, разводя руки.

— Я не знаю, — отвечает Прессия. — Я думаю, это потому, что ты выживший. Ты почти мифический, но… Кажется, ты легко… теряешь самообладание.

— Я не терял самообладания! — кричит Брэдвел. Затем он бросает взгляд на Партриджа.

— Кажется, все-таки немного потерял, — произносит Партридж.

Брэдвел снова садится на ящик, глубоко вздыхает, закрывает глаза, а затем открывает их.

— Все, видите? Я в порядке. Я полностью себя контролирую.

— Что было еще, Партридж? Продолжай, — просит Прессия.

Партридж пытается отскрести грязь на руках. Кожаная сумка по-прежнему лежит у него на коленях. Он расстегивает ее и достает небольшую книгу в кожаном переплете.

— Несколько недель назад я нашел вещи моей матери, — продолжает он. — Я просто чувствовал, что существовал совершенно другой мир, не тот, о котором нам рассказывали. Ее вещи, они все еще живы… Это трудно объяснить. И сейчас, когда я здесь, я вспомнил, как уродство может сделать вещи красивыми.

Прессия знает, о чем он говорит — одно без другого не может существовать. Ей нравится Партридж. Он доверился им, хотя и не был обязан, и это заставляет ее доверять ему.

— Зачем ты сюда пришел? — спрашивает Брэдвел, переходя к главному.

— После того как я нашел мамины вещи, я продолжил поиски. Мой отец… — Он ненадолго замолкает. Лицо его мрачнеет, и по нему сложно что-либо понять. Может быть, он любит отца. Может, ненавидит. Может быть, любит, а он этого не заслуживает. — Он был одним из руководителей эвакуации и по-прежнему остается немаловажной фигурой под Куполом. Ученый и инженер. — Его голос звучит спокойно и ровно.

Брэдвел наклоняется к Партриджу:

— Как зовут твоего отца?

— Эллери Уиллакс.

Брэдвел смеется, качая головой:

— Уиллаксы…

— Ты знаешь его семью? — спрашивает Прессия.

— Думаю, мне знакома эта фамилия, — отвечает он саркастически.

— Что ты имеешь в виду? — спрашивает Партридж.

— Лучшие из лучших, — говорит Брэдвел, — ничего себе, посмотрите-ка на него. Да ты у нас самые сливки общества!

— Откуда ты знаешь о моей семье?

— Грянул Взрыв, и неужели это просто совпадение, что был построен Купол, под который кто-то попал, а кто-то — нет? Ты не думаешь, что кто-то все это заранее спланировал?

— Прекрати, — мягко обрывает его Прессия. Все должно быть мирно. Прессия не может допустить, чтобы у Брэдвела испортилось настроение. Она обращается к Партриджу: — Как ты выбрался оттуда?

— Кто-то поместил в рамки чертежи первоначального плана Купола и подарил их моему отцу на двадцатилетие службы. Я изучил их, особенно систему вентиляции. Ее гул слышно всегда. Глубокий низкий гул, который сопровождает нас каждый день. Я начал вести дневник, — он держит в руке кожаную тетрадь, — и отмечал, когда она включалась и выключалась. А потом я понял, что я могу проскользнуть в основную систему. И что в определенный день, в определенное время, я мог бы пробраться сквозь лопасти системы обращения вентиляторов в момент, когда они останавливаются — примерно на три минуты сорок две секунды. А затем, в конце, я должен был обнаружить барьер из мембраны, в которой спокойно прорезал бы себе проход. Это я и сделал.

Он слегка улыбается:

— Меня продуло до костей, но зато не разрезало насмерть.

Брэдвел смотрит на него.

— И ты сбежал. Вот так просто. И никто под Куполом не спохватился? Никто не ищет тебя?

Партридж пожимает плечами.

— Сейчас их камеры ищут меня. Однако камеры никогда не были надежными. Это все из-за пепла. Что касается того, пойдут ли они искать меня… Никому нельзя покидать Купол, ни при каких обстоятельствах. Поиск запрещен.

— Но твой отец, — говорит Прессия, — я имею в виду, если он такая важная фигура… Разве он не может послать людей на поиски тебя?

— У меня с отцом не очень-то теплые отношения. В любом случае, раньше такого никогда не было. Никто не выходил наружу. Никто этого не хотел — в отличие от меня.

Брэдвел качает головой.

— Напомни, что в этом свертке?

— Личные вещи, — отвечает Партридж, — обычные мамины вещи. Кулон, музыкальная шкатулка, письмо.

— Я был бы не против взглянуть, — говорит Брэдвел, — может быть, увижу что-нибудь интересное.

Партридж замолкает. Прессия видит, что он не доверяет Брэдвелу. Чистый сгребает конверт с вещами своей матери и запихивает его обратно в свою сумку.

— Ничего особенного там нет.

— Так вот зачем ты пришел сюда — найти свою мать, свою святую? — спрашивает Брэдвел.

Партридж игнорирует его тон.

— Как только я увидел ее вещи, я стал сомневаться во всем, что мне говорили, чему меня учили. Мне говорили, что она умерла, поэтому я и в этом стал сомневаться.

— А что, если она действительно умерла? — спрашивает Брэдвел.

— Ну, я уже свыкся с этой мыслью, — стоически отвечает Партридж.

— Мы все свыклись с этой мыслью, — замечает Брэдвел. — Почти у каждого из нас есть люди, которых мы потеряли.

Брэдвел не знает историю Прессии, но и так понятно, что произошло. У каждого из выживших есть своя история. Партридж тоже ничего не знает о Прессии, и ей сейчас не хочется, чтобы он знал.

— Партриджу нужно найти Ломбард-стрит. Они там жили. По крайней мере, он может начать поиски оттуда, — говорит Прессия Брэдвелу, — и ему нужна старая карта города.

— Почему я должен ему помогать? — недоуменно спрашивает Брэдвел.

— Может быть, он нам тоже сможет помочь, — отвечает Прессия.

— Нам не нужна помощь.

Партридж молчит. Брэдвел садится и смотрит на них обоих. Прессия наклоняется к нему.

— Может быть, тебе и не нужна помощь, но она нужна мне.

— Зачем он тебе нужен?

— Он мне выгоден. Может быть, меня вычеркнут из списка УСР. Мой дед болен. Он — все, что у меня есть. Без какой-либо помощи, я уверена… — внезапно ей становится плохо, как будто то, что она выскажет вслух свои страхи — что дед ее умрет, что ее саму заберет УСР и что из-за ее больной руки от нее не будет пользы, — сделает их реальностью. У нее пересыхает во рту, слова не идут с языка. Но затем она выпаливает на одном дыхании: — Мы не справимся.

Брэдвел пинает ящик. Птицы пугаются резкого движения и, так как им некуда деться, безумно трепещут под его рубашкой. Он бросает взгляд на Прессию, и она понимает, что он уступит им. И возможно, уступит ради нее.

Ей не нужно сочувствие, она ненавидит жалость, поэтому она быстро произносит:

— Нам просто нужна карта. Дойти мы и сами сможем.

Брэдвел качает головой.

— С нами ничего не случится, — пытается убедить его Прессия.

— Ты могла бы справиться, но он — нет. Он не приспособлен к нашей среде. Мы просто зря потеряем отличного идеального Чистого, если позволим ему выйти и за первым же поворотом попасться в руки группи, которые снесут ему голову.

— Спасибо за доверие, — произносит Партридж.

— Какая улица? — перебил Брэдвел.

— Ломбард-стрит, — ответил Партридж, — десять дробь пятьдесят четыре, Ломбард-стрит.

— Если улица существует, я отведу тебя к ней. А затем, наверное, тебе нужно будет спешить обратно под Купол, к папочке.

Партридж начинает сердиться. Он наклоняется вперед:

— Мне не нужны никакие…

Прессия прерывает его:

— Давай карту. Если ты доведешь нас до Ломбард-стрит, это будет здорово.

Брэдвел смотрит на Партриджа, давая тому шанс закончить фразу. Но Партридж признает, что Прессия права. Сейчас нужно принимать любую помощь, какую предлагают.

— Да, это было бы здорово, — соглашается Партридж, — мы больше ничего не попросим.

— Ладно, — вздыхает Брэдвел, — это не так просто, знаете ли. Если на улице не было никаких важных зданий, то она потеряна для нас. И если она была близко к центру города, она просто стала частью Бутовых полей. Я ничего не гарантирую.

Брэдвел приседает и открывает ящик. После нескольких минут осторожного перебирания бумаг он извлекает старую, рваную и мятую карту города.

— Ломбард-стрит, — бормочет он и раскладывает карту на полу. Прессия и Партридж опускаются на колени рядом с ним. Брэдвел пробегает пальцем по сетке с одной стороны, затем указывает на секцию 2Е.

— Ты ее видишь? — спрашивает Прессия, и внезапно ее охватывает надежда, что дом все еще стоит. Она надеется, что, несмотря на все что произошло, улица осталась такой же, какой была прежде: большие дома в аккуратный ряд с белыми каменными ступенями и симпатичными воротами, окна с занавесками, ведущие в красивые комнаты, велосипеды, припаркованные перед воротами, гуляющие собаки, люди с колясками. Она не знает, зачем позволяет себе эту надежду. Может быть, все дело в Чистом с его заразительным оптимизмом.

Палец Брэдвела останавливается на пересечении линий.

— Слушай, тебе всегда так везет? — спрашивает он Партриджа.

— Что? Где это?

— Я знаю точно, где находится Ломбард-стрит.

Он встает и выходит из хранилища в более просторную комнату, затем опускается на колени рядом с разрушенной стеной и вынимает несколько кирпичей, открывая отверстие, заполненное оружием, крюками и ножами. Брэдвел вытаскивает несколько из них и приносит обратно в холодильную камеру. Каждый получает по ножу. Прессии приходится по душе приятная тяжесть ножа, если не думать о том, для чего его использовали здесь, в мясной лавке, мясники и для чего — Брэдвел.

— На всякий случай, — поясняет он, и нож опускается в петли на внутренней стороне его куртки. Затем он берет пистолет. — Я нашел кучу оглушающего оружия. Сначала я думал, что это что-то вроде велосипедного насоса. Вместо пуль у них картридж, который обеспечивает мощный удар в голову коровы или свиньи. Хорош для рукопашного боя или когда вас атаковали группи.

— Я могу посмотреть? — спрашивает Партридж.

Брэдвел протягивает ему пистолет, и Партридж аккуратно берет его, словно маленькую хрупкую зверушку.

— Впервые я опробовал его на группи, — рассказывает Брэдвел. — Я вытащил пистолет из-за пояса и нашел затылок в этом плотном клубке тел. Я нажал на курок, и голова обмякла. Группи, должно быть, почувствовали внезапный шок смерти во всех своих общих клетках. Они крутились и извивались, будто пытались избавиться от мертвого тела. Его голова висела и хлопала. Я убежал.

— Я не знаю, смогу ли сделать такое, — говорит Прессия, глядя на нож в руке.

— В случае борьбы не на жизнь, а насмерть, — замечает Партридж, — я думаю, сможешь.

— Может быть, я не знаю, как разделывать коровью тушу, — говорит Брэдвел, — зато я знаю это оружие не хуже любого мясника — оно помогает мне выжить.

Прессия затыкает нож за веревочный пояс. Ей больше нравится резать ножом проволоку и делать маленькие заводные игрушки, чем убивать кого-то.

— Куда мы направляемся?

— В церковь, — отвечает Брэдвел. — Некоторые из них еще целы, а там всегда есть склеп. — Он останавливается, бросает взгляд на одну из стен, как будто смотрит сквозь нее. — Я иногда хожу туда.

— Молиться? — спрашивает Прессия. — Ты веришь в Бога?

— Нет, — отвечает он, — просто там безопасно. Толстые, звуконепроницаемые стены.

Прессия не знает, что она думает о Боге. Все, что она знает, это что почти все люди отказались от религии и веры, хотя оставались и те, кто до сих пор молился по-своему, и те, кто путал Купол с Царствием Небесным.

— Я слышала о людях, которые встречаются, жгут свечи и пишут что-то. Они встречаются там?

— Я думаю, да, — отвечает Брэдвел, складывая карту. — Там есть следы — воск, небольшие жертвы.

— Я никогда не думала, что обрету надежду получить что-то, помолясь об этом, — замечает Прессия.

Брэдвел хватает пальто, висящее на железных рельсах над головой.

— Возможно, это и есть то, о чем они молятся. Надежда.

ЭЛЬ КАПИТАН

ПУШКИ

Тент с палатки снят, остался только алюминиевый каркас, привинченный к старому убежищу. Сквозь обуглившиеся прутья каркаса Эль Капитан смотрит на серое небо. Прессия Белз — какое тяжеловесное имя! Почему Ингершип внезапно озаботился судьбой какого-то выжившего по имени Прессия Белз? Капитану не нравится это имя — оно жужжит во рту, когда он его произносит. Он прекратил поиски. Это, в конце концов, не его работа — рыскать по улицам. Так что он вернулся домой уже час назад, отправив на поиски людей. Но теперь Эль Капитан задумался, придется ли ему отвечать за это решение. Он был не уверен, что эти идиоты действительно смогут найти девчонку.

— Вы нашли ее? Отбой, — кричит он в свою рацию. Никто не отвечает. — Вы слышите меня? Отбой. — Снова тишина.

— Опять сдохла, — бормочет брат Эль Капитана Хельмут.

Хельмут на два года младше Эль Капитана — ему семнадцать. Им было семь и девять, соответственно, когда грянул Взрыв. Хельмут прирос к спине Эль Капитана. Выглядит это так, словно старший брат все время таскает младшего на закорках. Верхняя половина тела осталась за Хельмутом, но его ноги образовали толстый пояс вокруг талии брата. Они ехали на мотоцикле, когда горячий ветер и свет белее белого накрыли их. Эль Капитан сам перебирал и чинил двигатель. Теперь тонкие руки Хельмута обвивают его шею.

Рация вдруг начинает трещать. Эль Капитан слышит радио и шум колес грузовика — как будто он взбирается на холм. Наконец сквозь шум прорывается голос офицера.

— Еще нет, но скоро. Доверьтесь мне. Отбой.

Доверьтесь мне, думает Эль Капитан, запихивая рацию в кобуру.

— Как будто я когда-то доверял хоть кому-то, — говорит он, оглядываясь на брата. — Даже тебе.

— Даже тебе, — шепчет Хельмут в ответ.

Он всегда должен был доверять Хельмуту. Уже очень долго у них нет никого, кроме друг друга. Отца они никогда не знали, а когда Эль Капитану было девять лет, их мать умерла от жестокого гриппа в укрытии вроде того, что сейчас находится перед ним.

— Если вы не найдете, Ингершип всех нас выпотрошит. Не облажайтесь. Отбой.

Уже поздно, луна теряется в сером тумане. Но Эль Капитан пока не торопится заходить внутрь. Ведра, наверное, все еще трудится на кухне. Ему нравится, как она выглядит в струях пара от горячей воды. Он может приказать ей приготовить для него сэндвич — в конце концов, он старший по званию в штабе. Но он знает, как это будет с Ведрой. Пока она будет делать сэндвич, они будут разговаривать. Она будет резать мясо. От всей этой работы ее руки огрубели. Она будет говорить с ним своим мягким голосом, и ее глаза раз скользнут по лицу его брата, которое всегда здесь, всегда безучастно взирает из-за его плеча.

Как он ненавидит это. Люди не могут не смотреть на Хельмута, пока Эль Капитан говорит. Ярость охватывает его так быстро, что он может потерять контроль и ударить. Иногда ночью, прислушиваясь к глубокому дыханию брата, он представляет, как перевернется на спину и задушит его раз и навсегда. Хотя если умрет Хельмут, Эль Капитан тоже умрет, он это знает. Они слишком плотно соединены, чтобы один из них мог выжить в случае смерти другого. Порой он ощущает это с такой неизбежностью, что не может вынести ожидания.

Вместо встречи с Ведрой он отправляется в остатки растущего неподалеку леса, чтобы проверить капканы. Два дня подряд они остаются пустыми. Кто-то приходит и съедает все, что в них попадается.

Однажды он бродил вокруг штаб-квартиры. Неподалеку, на совершенно бесплодном поле, находятся крепости, построенные из досок, листов железа и окруженные каменной стеной. Далее идут разрушенные здания. Когда-то у одного из них была колоннада; теперь осталось лишь две колонны, и за ними ничего — только небо цвета копоти.

Больше всего он любит небо. Ребенком он хотел служить в авиации. Все время читал книжки из библиотеки и часами тренировался летать — у него была игра на приставке. Он ничего не знал о своем отце, кроме того, что когда-то он служил в авиации и был уволен из армии по причине душевной болезни.

«Психованный как черт, — говорила о нем мать. — Нам страшно повезло, что он ушел».

Эль Капитан не знал, куда именно ушел его отец. Но он знал, что у них много общего: страсть к полетам и безумие. Но летал Эль Капитан только на своем мотоцикле, отрываясь от земли после прыжка. Теперь он не любит думать об этом.

Он не пилот, он офицер. Его задача — отбирать новых рекрутов. Он решает, кого стоит тренировать, а кого — нет. Некоторых он посылает на перевоспитательные посты, чтобы немного охладить их пыл и сделать более усердными в службе. Слабых он отправляет в паддоки на территории.

Он пересылает отчеты Ингершипу через его личных посланников. Иногда Ингершип дает указание откармливать самых слабых рекрутов — скрученные кукурузные початки, бледные томаты, чья мякоть больше похожа на пыль, какое-то неопределимое мясо. Потом он отправляет Ингершипу отчет, от каких продуктов их тошнит, а от каких — нет. Откуда поступает еда? Он никогда не спрашивает. Эль Капитан тестирует продукты и по собственному усмотрению — дает слабейшим рекрутам ягоды, которые находит в лесу, грибы, листья, похожие на базилик или мяту. Иногда рекрутам становится плохо. Иногда они умирают. Если еда им не вредит, Эль Капитан собирает эти продукты и делится с Хельмутом.

Иногда Ингершип присылает приказ сыграть в Игру — выпустить одного из рекрутов, словно он потерялся, чтобы Эль Капитан мог поохотиться на него. Эль Капитан говорит себе, что это милосердие. Зачем заставлять их страдать в паддоке, словно они скот? Лучше покончить с этим. Он хотел бы, чтобы именно так и было. Игра напоминает Эль Капитану, как в детстве он охотился на белок. Но он всегда помнит, что теперь все не похоже на прошлое. Последний приказ об Игре поступал довольно давно, и Эль Капитан надеется, что Ингершип забыл об этом и больше не станет приказывать. В последнее время Ингершип стал непредсказуем. Например, вчера он внезапно организовал свою собственную команду для Веселья, чтобы напасть на кого-нибудь без предупреждения.

Эль Капитан проходит мимо паддока-клетки. В одном его углу сидят рекруты, стеная и плача. Как только до них доносятся его шаги, стоны сменяются шепотом и стихают. Он может видеть их странные вывернутые конечности, блеск металла и стекла. Их едва ли можно назвать людьми, говорит он себе, отводя глаза.

— Тебе повезло, Хельмут, а то бы и ты сидел там.

— Ты сидел там.

— Замолчи.

— Замолчи.

Он не понимает ажиотажа Ингершипа вокруг этой Прессии Белз. Как только ее поймают, Ингершип хочет произвести ее в офицеры. Он хочет, чтобы Эль Капитан нашел для нее срочное задание, которое при этом привело бы ее в загон. Эль Капитан не понимает, что это значит, и не знает, на какую информацию он может рассчитывать. Имеет ли он право знать, что он всего лишь бюрократ среднего уровня? Имеет ли он право знать, что эта стихийная милиция — пять тысяч на каждом из трех объектов и еще три тысячи без образования — никогда не сможет покорить Купол, вне зависимости от количества служащих и силы? Купол слишком хорошо вооружен и недостижим.

Знает ли Ингершип, что Эль Капитан утратил запал? Он уже давно оставил мечту открыть когда-нибудь огонь по своим чистеньким «братьям и сестрам». Он просто выживает, как делал всю свою жизнь с момента смерти матери. Заботится о брате с девяти лет — они живут в крепости, которую Эль Капитан построил в лесу около их дома. Зарабатывает деньги всеми возможными способами, запасаясь оружием и боеприпасами — начав с тех, что оставил его отец.

— Помнишь наши пушки? — спрашивает он Хельмута, удаляясь в лес от огней штаба. Иногда на него накатывает ностальгия по их арсеналу.

— Пушки.

До Взрыва в лесу обитало много выживших. Один их сосед, побывавший в паре войн старик, научил Эль Капитана, как правильно прятать пушки и боеприпасы. Эль Капитан выполнял все, что Старик Зандер велел ему делать. Он купил сорок пластиковых шестидюймовых пвх-трубок и немного растворителя. С Хельмутом они разобрали винтовки. В тот день шел снег, Эль Капитан помнил, как снежная крупа билась в окна. Два брата разбирали винчестеры и опускали их части в масло, из-за которого руки и элементы оружия приобретали восковой блеск. Хельмут резал на куски мешки из алюминия и заворачивал в них стволы, ложи, спусковые крючки, магазины, прицелы, несколько тысяч патронов калибра 5,7 миллиметров. Все это он пересыпал поглотителем влаги в гранулах. Использовать эти пакетики влагопоглотителя было идеей Эль Капитана — он видел их в коробках маминых туфель. Они заплавили утюгом края пакетов. С помощью пылесоса выкачали воздух из вакуумных мешков. Они упаковали также шесть маленьких банок с 1,1,1-трихлорэтаном, чтобы позже смазать оружие, плюс чистящие поршни, тряпки, анти-ржавчину Хоппа, оружейное масло, смазки и руководство пользователя. Потом они все накрепко замотали скотчем и заложили в трубки, закрыв их с концов.

— Мы должны написать на них наши инициалы, — сказал Хельмут.

— Ты думаешь?

Так они и сделали. Эль Капитан знал, что они могут умереть раньше, чем выкопают свой арсенал, но если кто-то найдет его, то в каком-то смысле они не будут безымянными. Толстым маркером Хельмут написал буквы Х.Э.К. — Хельмут Элмор Кролл. Эль Капитан решил похоронить свое настоящее имя навсегда, оставив себе только прозвище, данное ему матерью. «Эль Капитан, ты за главного, пока я не вернусь», — сказала она, прежде чем уйти навсегда. Поэтому он написал на трубке просто Э.К.К.

Старик Зандер дал им странную лопату, которая копала ямы вертикально вниз — с ее помощью они вырыли тайник рядом со срубленным дубом. Они воткнули трубы строго вертикально, так что их было бы трудно обнаружить металлоискателем. Эль Капитан нарисовал карту и, по совету Зандера, пометил места числами на случай, если ландшафт будет изменен. Эль Капитан думал, что старый Зандер выжил из ума, но все-таки следовал его указаниям. После Взрыва он старика никогда больше не видел, да и не искал.

После Взрыва Эль Капитан думал, что Хельмут может умереть у него на спине, да и сам он чувствовал себя отвратительно. Его тело было в крови, ожогах и волдырях. Но, несмотря на это, он вернулся к тайнику около их дома, восстановив маршрут по памяти — карта не сохранилась. Он откопал арсенал осколком совка, а его брат умирал у него спине. Когда он нашел пушки, он хотел застрелить Хельмута, а потом и себя. Но он чувствовал, как сквозь его собственные ребра бьется сердце его брата. И это не дало ему спустить курок.

Пушки, вот как они выжили. Вначале ему приходилось стрелять, чтобы спастись, но главное их применение было другим. Он использовал оружие, чтобы занять хорошее место в УСР. Это было уже после того, как Управление по спасению и розыску стало Управлением Священной Революции, и они начали искать запальчивых рекрутов, которым нечего было терять. К тому же присоединение к УСР означало, что им с Хельмутом не грозит остаться голодными.

Лес здесь все еще выглядит выжженным, старые деревья повалены и обуглены. Но многие деревья выстояли, лишившись своих ветвей. Сучья других согнуты силой взрыва. У некоторых верхушки опущены к земле, словно они пытались удержаться. Но подлесок уже начал прорастать, размеренно сражаясь за доступ к солнцу, скрытому завесой пыли. Сквозь корни деревьев поднимаются похожие на щетину ростки новых кустов, к которым Эль Капитан не может привыкнуть. Их ягоды ядовиты, а чахлые листья похожи на чешуйки. Однажды он нашел низкий куст, пробивающийся из-под разрушенного клена; его листья были покрыты мягким мехом. Не пушком, а именно мехом.

Он переходит от ловушки к ловушке, продвигаясь все глубже в лес. Все они обокрадены. Ни следа крови. Однако остались кожа и сломанные кости, из которых высосали мозг. Что за чушь! Эль Капитан больше сбит с толку, нежели рассержен. Он не может представить существо, которое работало бы столь чисто. Он находится на грани. Примерно за двадцать футов до последней ловушки он вдруг слышит что-то — низкий, басистый гул. Он останавливается.

— Ты слышишь? — спрашивает он брата, но это то же самое, что говорить с самим собой.

Гул становится более мягким, словно удаляется от него на максимальной скорости. Мотор? Нет, слишком чистый звук. Он удаляется очень быстро.

Эль Капитан подходит к своей последней ловушке и видит какую-то дикую куропатку — мертвую, толстую, чисто ощипанную. Но она не в ловушке. Она лежит рядом со сработавшим капканом. Она мертва, но на ней нет никаких следов — как будто фермер свернул ей шею четким движением. Она лежит как подарок, оставленный кем-то для Эль Капитана. Он тычет ее палочкой. Упругая. Поднимает — под ее тушкой, словно в шутку, уложены три коричневых яйца, одно из которых в крапинку.

Он поднимает крапчатое яйцо и катает его в ладони. Кто-то как будто хочет обратиться к нему каким-нибудь способом. Когда он последний раз держал в ладони яйцо? Наверное, еще до Взрыва, когда мама была дома. Она покупала яйца в пенопластовых коробках. Куропатка с яйцами выглядит как загадочное чудо, и он вспоминает, как вытаскивал трубку из земли — словно вытягиваешь длинную белую кость — и как на его руках осталась мягкая почва. Он нашел кусок старой ножовки. Стер с нее грязь и отпилил колпаки. Все выскользнуло наружу, как они и планировали. Лишь одно было не так — его брат был сплавлен с его спиной. Хельмут не должен был умереть, нет. Это была тяжесть, которую он был готов таскать вечно. Но иногда он вспоминал звук выскальзывающего из трубки оружия, тяжесть алюминиевых пакетов, тяжелые щелчки, пока он одну за другой собирал винтовки, и он любил Хельмута так же сильно, как и ненавидел его. Он всегда считал, что не смог бы все этого сделать без него. Вес брата сделал его сильным.

Гул возвращается, и Эль Капитан приседает так низко, как только может, а затем ложится в зарослях кустарника. Его брат мягко стонет за его спиной. Иногда Хельмут стонет без причины.

— Замолчи, Хельмут, — говорит он мягко. — Все в порядке, замолчи.

И тут он видит их. Странные создания — полулюди, полунелюди — двигаются между деревьев.

ПАРТРИДЖ

ПЕНИЕ

Брэдвел идет вперед широкими быстрыми шагами. Следом движется Прессия, за ней — Партридж. Брэдвел ни разу не оглядывается назад, на Чистого, в отличие от Прессии, которая часто посматривает на него. Партридж никак не может понять, что же она думает о нем. Является ли он лишь пешкой в ее планах? Может быть, Прессия просто хочет, чтобы ее имя вычеркнули из списков УСР, чем бы это ни было, и помочь своему деду, как она и сказала? Если так, то это было бы вполне справедливо. Она поможет Партриджу, он поможет ей, если сможет. К тому же у него есть доказательство, что у Прессии доброе сердце. Она спасла ему жизнь еще до того, как узнала, кто он такой — и может ли быть полезен для нее. Главное, что он доверяет ей.

Он также знает, что Брэдвел его ненавидит и негодует по поводу привилегий, которыми пользовался Партридж под Куполом. Трудно его за это винить. Партриджу остается надеяться, что Брэдвел все-таки не испытывает к нему такой ненависти, чтобы отдать его на растерзание группи, как сам говорил. Это даже могло бы быть забавно, если бы не было настолько возможно.

Брэдвел останавливается, чтобы осмотреть переулок, все ли чисто.

Ветер дует еще сильнее. От холода Партридж кутается в пальто.

— Это то, что ощущаешь зимой, ведь так? — спрашивает он Прессию.

— Нет, — отвечает она, — зимой холодно.

— Но сейчас же холодно! — восклицает Партридж.

— Это не зимний холод.

— Хотел бы я увидеть эти земли в снегу, — произносит Партридж.

— Снег темнеет сразу же, как только касается земли, он пачкается о пепел.

Брэдвел делает несколько шагов назад.

— Они слишком близко, — говорит он.

Партридж не понимает, о ком он.

— Нам придется уйти в подземье.

— Куда уйти? — переспрашивает Партридж.

Ему не нравится эта идея. Даже в подвале библиотеки Академии он чувствовал себя совсем не уютно — без солнца, луны и звезд. Здесь же одним из таких ориентиров стал сам Купол — его сверкающий крест указывал прямо в небеса. Но Партридж, как и Прессия, не знает наверняка, во что он верит.

— Если он говорит, что подземье — это лучший путь, значит, и правда лучший, — говорит Прессия.

Брэдвел указывает на квадратный лаз в земле. Металлической решетки давно нет — видимо, утащили. Брэдвел первым просовывает туда ноги и скрывается из виду. Прессия прыгает за ним. Ее сабо громко стучат по цементу. Партридж спускается последним. Внизу темно, сыро и так много луж, что можно даже не пытаться их обойти. Каждые несколько минут Партридж слышит звуки, как будто издаваемые животными, их тени скачут мимо него, звери скрипят и чирикают.

— Серьезно, — спрашивает Партридж. — Почему мы здесь?

— Ты слышал пение, не так ли? — отвечает ему вопросом Брэдвел.

— Да, — говорит Партридж, он и сейчас продолжает его слышать. — А что не так с этой свадьбой?

Брэдвел резко останавливается, поворачивается и косится на него:

— Свадьбой?

Партридж смотрит на Прессию:

— Ты сказала…

Прессия отвечает Брэдвелу:

— Я сказала ему, что, наверное, это свадебные песнопения.

— Зачем тебе нужно было так лгать? — Брэдвел смотрит на нее, совершенно сбитый с толку.

— Я не знаю. Может быть, я сама хотела, чтобы так было. Наверное, я все-таки любительница прошлого.

Затем Прессия говорит Партриджу:

— Это не свадьба. Это своего рода спорт, по крайней мере, так считает УСР.

— О, — отвечает Партридж. — Тогда это не так уж плохо. Мы тоже занимались спортом под Куполом. Я был полузащитником в игре, похожей на футбол.

— Это кровавый спорт под названием Веселье, используемый УСР, чтобы избавить общество от слабых. И единственный вид спорта у нас, если это вообще можно назвать спортом, — заканчивает Брэдвел и снова начинает быстро шагать вперед. — Они получают очки за убитых людей.

— Лучше держаться подальше от них, — говорит Прессия Партриджу. А затем, сама не зная зачем — может быть, для эффекта — добавляет: — Ты бы стоил десять очков.

— Всего лишь десять? — удивляется Партридж.

— Вообще-то, — бурчит Брэдвел, обернувшись, — десять — это комплимент.

— В таком случае, спасибо. Большое спасибо, — отвечает Партридж.

— Хотя, кто знает, что бы они сделали, если бы узнали, что ты Чистый, — замечает Прессия.

Дальше они идут в тишине. Партридж думает о том, что сказал Брэдвел в хранилище. «И ты сбежал. Вот так просто. И никто под Куполом не спохватился? Никто не ищет тебя?» На самом деле они ищут его. И будут допрашивать всех мальчиков из Академии, которые с ним общались, — а, может быть, и учителей. Всех, кому он мог признаться. И Лиду. О ней думать больнее всего.

Вокруг очень сыро. Хлюпают лужи. Воздух затхлый. Партридж не жалуется, но он удивлен, как сильно это лишает его сил и какую радость он чувствует, когда Брэдвел останавливается и говорит:

— Ломбард-стрит. Должна быть прямо над нами. Вы готовы?

— Конечно, — отвечает Партридж.

— Подожди, — говорит Прессия. — Не ожидай слишком многого.

Неужели он выглядит таким наивным?

— Со мной все будет в порядке.

— Просто не надейся слишком.

Она смотрит на него, и он не может понять, с каким именно выражением. Она его жалеет? Или немного сердится? Или хочет защитить?

— Я и не надеюсь сильно, — говорит Партридж, зная, что это ложь. Он хочет найти если не саму мать, то хоть что-то, что потом могло бы привести к ней. В противном случае ему просто будет некуда дальше идти. Придется смириться с тем, что он исчез без какой бы то ни было причины и без возможности вернуться назад. Брэдвел предложил ему вернуться в Купол, к папочке. Но ведь это невозможно. Сможет ли он вернуться на лекции по мировой истории к Глассингсу? Сможет ли он встречаться с Лидой, наблюдая за лазером Эрвина на траве? Зная, что его запрут и будут улучшать, превратив в подушку для булавок. Зная, что его прослушивают. Что могут вживить «тикалку» в голову.

К выходу ведет старая ржавая лестница, но Партридж подпрыгивает, минуя ее, хватается за цементные выступы сверху и подтягивает наверх — так же, как он сделал когда-то, чтобы войти в туннель, ведущий к системе фильтрации воздуха. Казалось, это было сто лет назад.

Наверху раньше, видимо, стояли дома, но они рухнули и превратились теперь в щебень, в труху. Светофор лежит на земле, как упавшее дерево, в которое ударила молния. Рядом валяются останки двух автомобилей, искореженные до неузнаваемости. На углу Партридж видит шпиль церкви, о которой говорил Брэдвел. Купол разрушился, и шпиль упал внутрь церкви. Часть его торчит наружу. Он наклонен в одну сторону, но не указывает в небеса, как Купол.

— Вот мы и на месте, — сухо говорит Брэдвел. — Ломбард-стрит.

Партридж почти уверен, что слышит счастливые нотки в его голосе. Или, по крайней мере, самодовольные.

Ветер бросает пепел в лицо, но Партридж не закрывается от него. Он проходит по улице несколько шагов, чувствуя себя растерянно. Осматривает обломки. Что он ожидал найти? Остатки прошлого? Какие-то вещи, сохранившиеся с тех времен? Мать, сидящую в шезлонге и читающую книгу в ожидании, что он принесет ей свежий лимонад?

Прессия касается его руки:

— Мне очень жаль.

Он смотрит на нее:

— Мне нужно на Ломбард-стрит десять дробь пятьдесят четыре, — говорит он. И повторяет, словно на автопилоте: — Десять дробь пятьдесят четыре.

— Ты что, шутишь? — смеется Брэдвел. — Не существует Ломбард-стрит десять дробь пятьдесят четыре, потому что вообще нет никакой Ломбард-стрит. Ты разве не видишь, что ее нет!

— Мне нужно на Ломбард-стрит десять дробь пятьдесят четыре, — снова повторят Партридж. — Ты не понимаешь!

— Я понимаю, — возражает Брэдвел. — Ты пришел сюда, в это разрушенное место, чтобы слиться со всеми этими деформированными несчастными. Почему ты считаешь, что, пострадав каких-нибудь пятнадцать минут, ты сможешь вот так просто найти свою мать?

Партридж не отводит глаза, но дышать ему становится тяжелее.

— Я собираюсь найти Ломбард-стрит десять дробь пятьдесят четыре. Это то, зачем я здесь.

Он идет дальше по темной улице.

Прессия еле слышно произносит:

— Брэдвел…

— Слышишь? — спрашивает Брэдвел. Песни Веселья по-прежнему разносятся повсюду. Партридж не может понять, близко или далеко они от солдат. Их голоса, кажется, отдаются эхом по всему городу.

— У тебя не так много времени! — добавляет Брэдвел.

Должно быть, уже близится рассвет. Прессия догоняет Партриджа.

Он останавливается. Он нашел дом, который уже невозможно узнать. К старым окнам привязан брезент. Пение еле слышно.

— Нам надо спешить, — говорит Прессия Партриджу.

— Там кто-то есть, — произносит он в ответ.

— Я серьезно, — повторяет Прессия. — У нас мало времени!

Партридж скидывает рюкзак с плеч, расстегивает его и вытаскивает оттуда пластиковый пакет с фотографией внутри.

— Что это? — спрашивает Прессия.

— Фотография моей матери, — говорит он. — Я собираюсь узнать, помнит ли ее тот человек.

Он подходит к двери, которая уже не похожа на дверь, лишь несколько кусков фанеры, прислоненных с внутренней стороны.

— Не надо, — предостерегает его Прессия. — Никогда не знаешь, с кем тебе придется столкнуться!

— Я должен, — говорит Партридж.

— Тогда закрой лицо, — просит Прессия.

Он оборачивает шарф вокруг лица и накидывает капюшон, спрятав все, кроме глаз. Пение слышно уже громче, кто-то фальшивит высоким голосом. Это больше похоже на вой, чем на пение. Партридж толкает фанеру, которая заменяет дверь у дома.

Пение прекращается. Раздается грохот, словно гремят сковородки. Затем снова воцаряется тишина.

— Здравствуйте! — кричит Партридж. — Извините, что беспокою вас, но у меня есть к вам вопрос!

Тишина.

— Я надеялся, что вы сможете помочь мне.

— Оставь, — зовет его Прессия, — пойдем.

— Нет, — шепчет Партридж, и звуки пения приближаются, — оставьте меня, если хотите. Это мой единственный шанс.

— Ладно, — говорит Прессия, — поспеши.

— Я кое-кого ищу! — кричит Партридж, вновь обращаясь к обитателю дома. Наступает тишина. Чистый бросает взгляд на Брэдвела, который щелкает пальцами, как бы показывая, что им нужно поторопиться. Партридж предпринимает еще одну попытку.

— Мне очень нужна ваша помощь! — говорит он. — Это важно. Я ищу свою мать.

Внутри дома опять что-то гремит, а затем старческий женский голос со скрипом отзывается:

— Назови свое имя!

— Партридж, — отвечает парень, наклоняясь к брезентовым окнам, — Партридж Уиллакс.

— Уиллакс? — повторяет старуха. Кажется, его имя всегда будет вызывать такую реакцию у людей.

— Мы жили на Ломбард-стрит десять дробь пятьдесят четыре, — говорит он быстро, — у меня есть фотография.

Из-за брезента появляется когтистая рука, вся покрытая ржавым железом.

Партридж боится отдавать фотографию, ведь это все, что у него осталось в память о матери. Но он решается.

Пальцы хватают снимок, и рука исчезает за фанерой.

Рассветает. Солнце озаряет горизонт.

Тогда брезент медленно приподнимается, открывая лицо старухи, бледное и покрытое кусочками стекла. Не говоря ни слова, она протягивает Партриджу фотографию, глядя на него очень странным взглядом. Ее лицо кажется сильно напуганным.

— Вы ее знаете? — с надеждой спрашивает Партридж.

Старуха оглядывает улицу. Она видит Брэдвела, стоящего в тени, и отступает назад, немного опустив брезент. Глаза ее останавливаются на Партридже.

— Покажи мне свое лицо, — говорит она.

Партридж оглядывается на Прессию. Она качает головой.

— Я скажу тебе кое-что, — продолжает старуха, — но сначала я должна увидеть твое лицо.

— Зачем? — спрашивает Прессия, подходя ближе. — Просто скажите ему! Это очень важно для него!

Старуха качает головой:

— Я должна увидеть его лицо.

Партридж стягивает шарф. Старуха смотрит на него и кивает.

— Я так и думала.

— Что вы имеете в виду? — спрашивает Партридж.

Женщина снова качает головой.

— Вы обещали мне что-то сказать, если я покажу вам мое лицо. Я вашу просьбу выполнил.

— Ты очень похож на нее, — говорит старуха.

— На мою мать?

Она кивает. Пение становится все громче и громче. Прессия тянет Партриджа за рукав:

— Идем, нам пора!

— Она жива? — спрашивает Партридж у старухи. Та пожимает плечами в ответ.

Брэдвел громко свистит. Больше нельзя медлить ни минуты. Партридж слышит шаги солдат с Веселья, стук сапогов по улице, взлет и падение голосов. Воздух вибрирует от этих звуков.

— Вы видели ее после Взрыва? — спрашивает Партридж.

Старуха закрывает глаза и бормочет что-то себе под нос. Прессия снова тянет Партриджа за куртку:

— Нам надо идти! Быстрее!

— Что вы сказали? — кричит Партридж старухе. — Видели вы ее или нет? Она выжила?

Наконец старуха поднимает голову и произносит:

— Он разбил ей сердце.

Потом она закрывает глаза и начинает громко петь — пронзительно и мучительно, словно пытаясь заглушить все вокруг.

ПРЕССИЯ

САРКОФАГ

Прессия бежит изо всех сил. Брэдвел мчится впереди, крылья шелестят под его рубашкой, Партридж бежит нога в ногу с Прессией, и его куртка развевается позади. Прессия знает, что он может бегать гораздо быстрее, чем сейчас — из-за специальных тренировок в Академии — но ей кажется хорошим знаком, что он бежит рядом с ней. Может быть, он понял, насколько нуждается в ней. Песнопения отражались эхом по всему переулку, иногда внезапно кто-то громко вскрикивает.

— Снова в подземелье? — кричит Прессия.

— Нет, — отвечает Брэдвел, — они и туда спускаются.

Прессия оглядывается и видит капитана этой команды. Он голый по пояс, его руки и грудь вымазаны кровью. Кожа на лице сморщилась от ожогов и блестит. Одна из рук скручена около груди, сухая, но зато другая рука мускулиста. Вокруг костяшек пальцев он обернул ленту, в которую завернуты осколки стекла. Может быть, это тот самый солдат УСР, которого она видела во время патрулирования, хотя Прессия сомневается.

Он идет во главе клина. Другие в свободном порядке следуют веером за его спиной. Сзади шагает солдат с кнутом; это он решает, что пришло время окружить жертву. Прессия однажды видела женщину и ребенка, на которых напали во время Веселья. Сама она пряталась в старом опрокинутом почтовом ящике, который был открыт и давным-давно выпотрошен. Она помнит, как они подняли тело матери над головой после того, как избили ее до смерти, и перекидывали ребенка, как мяч.

Прессия спотыкается об обочину и больно падает, проехавшись по цементу. Ее ладони обжигает, голова куклы начинает сильно болеть. Перед глазами возникают и разворачиваются ботинки Партриджа, показывая влажные отвороты штанов. Прессия пытается подняться, но совершает ошибку, оборачиваясь еще раз на солдат; их вымазанные кровью, сверкающие тела пугают ее. Она снова падает.

— Сюда! — слышен крик Брэдвела откуда-то спереди. Он даже не знает, что она упала. Брэдвел перепрыгивает через низкую рухнувшую стену, рядом с упавшим шпилем.

Солдаты подходят все ближе и ближе. Их лидер не сводит с нее глаз. А потом ее тело поднимается вверх, ветер задувает ей в лицо. Надетый на голову куклы носок зацепляется за что-то на земле и слезает с руки. Она движется по воздуху, рука с головой куклы оказывается на виду, и слышит, как Партридж произносит:

— Ничего страшного, мы близко. Мы почти у цели.

Не хватало еще, чтобы Чистый спасал ее.

— Не надо, — говорит Прессия, — я в порядке. Отпусти меня!

Он ничего не отвечает, только крепче хватает ее. Она знает, что если бы он бросил ее, то ее бы забрали солдаты УСР, но тем не менее она ударяет его под ребра своим увечным кулаком:

— Я против! Отпусти меня!

В панике она видит, как Брэдвел поднимает кусок старых чугунных ворот, которые лежат у входа, ведущего к лестнице. Она закрывает глаза, когда Партридж сжимает ее еще крепче и кидается вниз по ступеням.

Как только ноги Чистого касаются земли, Прессия отталкивает его, и он ставит ее на землю. Без носка, скрывающего голову куклы, она чувствует себя голой. Она натягивает рукав свитера так сильно, как только может, и садится, прижав колени к груди и спрятав там куклу. Так темно, что она едва различает силуэты.

— Прости, — начинает оправдываться Партридж, — я должен был тебя подобрать, иначе…

— Не извиняйся, — прерывает его Прессия, потирая ребра, за которые он ее сильно сжал, — ты спас меня. Не веди себя так, будто ты в чем-то виноват.

Это лучшее, что она может сделать.

Они ютятся в углу на полу, подальше от лестницы, Прессия сидит между Брэдвелом и Партриджем, прижимаясь спиной к холодной стене, никто не двигается. Ей не верится, что Партридж взял ее на руки. Когда в последний раз кто-то носил ее на руках? Она вспоминает отца, заворачивающего ее в пальто и несущего на руках. Она чувствует, что скучает по нему, по ощущению тепла и безопасности.

В помещении тесно и сыро. Ее глаза медленно привыкают ко тьме, и Прессия видит, что они не одни в комнате. Возле противоположной стены виднеется каменная фигура — статуя девушки, сидящей на длинном узком цементном постаменте, закрытая колпаком из оргстекла, потрескавшаяся, но все еще целая. На стене табличка с надписью, но слишком далеко, чтобы можно было прочесть. У девушки длинные волосы, свободно отброшенные назад, простое платье в пол. Свои идеальные грациозные руки она сложила на коленях. Девушка выглядит одинокой, отрезанной от всего мира.

По ее печальным глазам видно, что она потеряла людей, которых любила, но в то же время, затаив дыхание, ждет, что же будет дальше.

Песнопения становятся все громче, шаги раздаются все ближе. Прессия натягивает рукав свитера ниже. Партридж замечает ее движение. Может быть, он захочет спросить, что она там скрывает. Но времени на вопросы нет. Шаги солдат раздаются практически над ними, заставляя кусочки потолка обрушиваться на них сверху.

Именно сюда приходят молиться, Брэдвел был прав. На цементном выступе, рядом с оргстеклом, Прессия видит воск от старых свечей, который стекал по стене на кафельный пол. Прессия снова смотрит на статую. Девушка сидит на своем постаменте, длинном ящике, который напоминает Прессии шкаф, в котором она спала когда-то. Прессия не знает, вернется ли она когда-нибудь в заднюю комнату парикмахерской. Ждет ли ее дед до сих пор, с кирпичом на коленях?

Шаги начинают напоминать раскаты грома. Потолок ходит ходуном. Штукатурка сыплется, комья грязи падают на пол. Прессия внезапно пугается, что потолок может обрушиться. Они все прикрывают головы. Партридж кладет фотографию обратно в пакет. Он помещает ее на сумку, которой он прикрывается от падающих кусков потолка.

— Мы будем похоронены заживо! — кричит Прессия.

— Звучит довольно иронично, — замечает Брэдвел, — быть похороненными заживо в склепе.

— Это не смешно! — возражает Прессия.

— Я и не пытался быть смешным, — отвечает он.

— Я бы не хотел умереть, — говорит Партридж, — особенно сейчас, когда я только что узнал, что моя мать выжила…

Прессия смотрит на него сквозь сыплющиеся сверху комья грязи. Так вот о чем он думает. Но почему он так уверен? Ведь старуха сказала, что кто-то разбил сердце его матери. Это ни о чем не говорит Прессии. Она задерживает на какое-то время дыхание, молясь, чтобы топот ног прекратился, но он продолжается. Обхватив колени руками и зажмурившись, она слышит, как толпа начинает ликовать. Слышно громкие возгласы, боевые кличи.

— Поймали кого-то, — шепчет Прессия.

— Это хорошо, — кивает Брэдвел, — это успокоит их. Теперь они поспешат оттащить тело на поле.

— Хорошо? — переспрашивает Партридж. — Как ты можешь так про это говорить?

— Хорошо в другом смысле, не в том, о котором ты думаешь, — говорит Брэдвел.

Пение удалятся.

Прессия смотрит на каменный гроб.

— Там мертвый человек? — спрашивает она.

— Это саркофаг, — отвечает Брэдвел.

— Что? — переспрашивает Партридж.

— Саркофаг, — повторяет Брэдвел, — иными словами, да, там мертвый человек, либо часть его.

— Мы находимся в могиле? — спрашивает Партридж.

Брэдвел кивает:

— В склепе.

Партридж все еще держит фотографию.

Прессия протягивает руку:

— Можно мне посмотреть?

Чистый дает ей снимок.

— Почему, — возмущается Брэдвел, — мне нельзя, а ей можно?

Партридж улыбается и пожимает плечами. С фотографии улыбается маленький мальчик лет восьми, стоящий на пляже, — Партридж. Он держит руку матери и ведерко. Дует ветер, и океан пенится вокруг их ног. Его мать красива, слегка веснушчата, с великолепной улыбкой. Старуха была права — он выглядит в точности как мать, такое же светлое открытое лицо. Прессия думает, что матери для нее всегда будут иностранками, из страны, в которую она никогда не попадет.

— Как ее зовут?

— Арибэль Уиллакс… ну, девичья фамилия ее была Кординг.

Она протягивает пакетик обратно Партриджу, но он качает головой.

— Пусть Брэдвел посмотрит на снимок.

— Неужели? — спрашивает Брэдвел. — Я думал, я не достоин.

— Может, ты увидишь то, чего не вижу я.

— Например?

— Улики или еще что-нибудь, — говорит Партридж.

Прессия протягивает фото Брэдвелу, и тот начинает его изучать.

— Я помню ту поездку, — рассказывает Партридж, — нас было только двое. Бабушка оставила нам домик недалеко от пляжа. Мы с мамой подхватили какую-то болезнь, что-то с желудком. Она сделала нам чай, и меня стошнило в мусорное ведро рядом с кроватью.

Он роется в рюкзаке и достает конверт с мамиными вещами.

— Вот, — говорит он, — может, если вы внимательно на них посмотрите, вам придет что-нибудь в голову. Я не знаю… Может, если прочтете поздравительную открытку, есть еще музыкальная шкатулка и кулон.

Брэдвел отдает снимок обратно Партриджу, берет конверт и заглядывает внутрь. Затем он достает музыкальную шкатулку и открывает ее. Начинает играть мелодия.

— Я не знаю эту песню, — говорит Брэдвел.

— Это, наверное, странно, но, честно говоря, я думаю, она сама ее сочинила, — отвечает Партридж.

— Но как же она тогда нашла музыкальную шкатулку, которая играет песню, сочиненную ею самой?

— Шкатулка похожа на самодельную, — замечает вдруг Прессия. Все становится просто и ясно. Она протягивает руку: — Дайте мне посмотреть.

Брэдвел отдает ей шкатулку. Девушка заглядывает внутрь и видит маленькие металлические молоточки, ударяющиеся о маленькие выступы на катушке.

— Я смогла бы сделать что-то подобное, имей я все нужные инструменты.

Она закрывает шкатулку, открывает, затем снова закрывает, изучая, как останавливается механизм.

Брэдвел достает золотую цепочку, застегнутую через несколько звеньев. Вращающийся лебедь. Прессия думает, что его тело сделано из чистого золота. У него длинная шея и глаза из больших драгоценных камней, ярко-синих, огромных, похожих на мрамор, которые видно с обеих сторон. Кулон прекрасен, без единого недостатка, незапятнанно-чистый. Прессия не может оторвать от него взгляд. Она никогда не видела ничего, что сохранилось бы после Взрыва. За исключением Партриджа, конечно. Синие глаза лебедя притягивают и гипнотизируют.

Наконец Брэдвел возвращает ожерелье обратно в конверт и смотрит на Прессию. Выражение его лица смягчается, будто он хочет сказать ей что-то, но затем снова застывает.

— Я привел вас на Ломбард-стрит. Это все, что я обещал.

Он встает, но не во весь рост, он слишком высок для этого помещения:

— Люди удивляются, как я смог выжить, предоставленный сам себе, когда мне было всего девять лет. Дело в том, что я выжил, потому что все время был один. Как только вы привязываетесь к другим людям, они начинают тянуть вас вниз. Так что дальше вы сами.

— Хорошее мнение, — говорит Прессия, — очень щедро и гуманно.

— Если бы вы были такими умными, вы бы тоже ушли, — добавляет Брэдвел. — Щедрость и гуманность могут вас убить.

— Слушайте, — заявляет Партридж, — со мной все в порядке. Не нужно водить меня всюду за ручку.

Прессия знает, что не сможет выжить, предоставленная сама себе. Он тоже должен был знать это. Но что теперь? Воздух дрожит. Немного освещенного солнцем пепла просачивается вниз. Он проникает сквозь вход в склеп. Уже наступило утро, и стало достаточно светло, чтобы Прессия могла прочитать надпись на плакате: СВЯТАЯ ВИ, но остальная часть имени стерлась. Табличка помята, буквы почти не видны. Девушка может прочесть лишь несколько слов, мало что значащих по отдельности: РОДИЛАСЬ… ОТЕЦ БЫЛ… ПОКРОВИТЕЛЬНИЦА… НАСТОЯТЕЛЬНИЦЕЙ… МАЛЕНЬКИЙ РЕБЕНОК… ТРИ ЧУДА… ТУБЕРКУЛЕЗ… Больше ничего. Родители Прессии поженились в церкви, устроили свадьбу с белыми шатрами. Она замечает небольшой букетик сухих цветов, прилепленный с краю при помощи воска. Подношение святой?

— Я думаю, мы в тупике, — говорит наконец Прессия.

— Не совсем. Моя мать выжила после Взрыва, — возражает Партридж. — Это уже много.

— Откуда ты знаешь, что она выжила? — спрашивает Прессия.

— Старуха сказала, — отвечает Партридж, — вы же были там.

— Мне показалось, она сказала, что он разбил ей сердце, — замечает Прессия, — и это ни о чем не говорит.

— Он действительно разбил ей сердце. Он бросил ее здесь. Если бы она умерла от Взрыва, у нее не было бы времени, чтобы сердце разбилось. Но это случилось. Он разбил ей сердце, и эта старуха знала об этом, знала, что мама осталась здесь и что мой отец взял с собой меня и моего брата. Вот что она имела в виду. Он разбил ей сердце. Она, может, и была святой, но не умерла святой.

Партридж кладет фотографию обратно в пакет, пакет опускает в конверт, а тот помещает во внутренний карман своего рюкзака.

— Даже если она пережила Взрыв, что сомнительно, — говорит Брэдвел, — она могла умереть после. Не столь уж многие выжили.

— Знаете, вы можете думать, что это глупо, но я уверен, что она жива, — заявляет Партридж.

— Твой отец спас тебя и твоего брата, но не ее? — удивляется Брэдвел.

Партридж кивает.

— Он разбил и мое сердце тоже.

На этом минутная исповедь заканчивается. Партридж прерывает ее словами:

— Я хочу вернуться к старухе. Она знает больше, чем сказала мне.

— Сейчас уже светло, — говорит Прессия, — мы должны быть осторожны. Давайте, сначала схожу я, осмотрюсь.

— Я сам пойду, — не соглашается Партридж.

— Нет, — заявляет Брэдвел, — пойду я. Надо оценить ущерб, нанесенный солдатами.

— Я же сказала, что я пойду! — отрезает Прессия, вставая. Горстка мусора падает с ее головы и одежды. Она хочет быть полезной хоть в чем-то, чтобы Партридж убедился, что она чего-то стоит. Она не собирается сдаваться.

— Это слишком опасно! — говорит Партридж, протягивая руку и хватая ее. Его рука обхватывает запястье Прессии, задрав рукав и обнажив затылок куклы. Чистый удивляется, но руку не отпускает. Вместо этого он смотрит ей в глаза. Прессия поворачивает кисть, показывая ему лицо куклы вместо ладони.

— Это последствия Взрыва, — объясняет она. — Ты спрашивал об этом. Вот тебе и ответ.

— Я вижу, — отвечает Партридж.

— Мы гордимся нашими отметинами, — поясняет Брэдвел. — Мы — выжившие.

Прессия знает, что Брэдвел хочет, чтобы это было так, но для нее все совсем иначе.

— Я просто пойду осмотрюсь, — говорит она наконец. — Со мной ничего не случится.

Партридж неохотно кивает и отпускает ее руку.

Прессия поднимается по каменным ступенькам к свету, стараясь скрыться за останками рухнувшей церкви, приседает, прячась за кусок стены, и смотрит на улицу. Несколько людей стоят вкруг прямо на дороге перед домом старухи. Брезент с ее окна сорван. Фанерной двери больше нет. Люди немного расступились, и на земле видна лужа крови, в которой блестят осколки стекла.

У Прессии щиплет глаза от слез, но она удерживается и не плачет. Она думает, что старухе не стоило так петь. Ей нужно было прекратить. Разве она сама не знала об этом? И Прессия чувствует, как в ней происходит резкая перемена — от сочувствия к презрению. Она ненавидит этот сдвиг. Она знает, что это неправильно, но ничего не может с собой поделать. Смерть этой старухи должна стать уроком. Вот и все.

Она отворачивается.

Кто-то резко хватает ее за запястья. Она слышит только пыхтение и чье-то дыхание. Потом ее перехватывают за живот, поднимают и бегут. Сперва она думает, что это может быть Партридж или кто-то из солдат с Веселья. Но нет, она слышит звук двигателя. Это солдаты УСР. Она дотягивается до ножа, который ей дал Брэдвел. Обхватив его рукоятку, она вытаскивает его из-за ремня, но чужая рука с металлическим пальцем так крепко сжимает ее запястье, что Прессия теряет хватку, и нож выпадает, стукнувшись о землю.

Рука с металлическим пальцем зажимает ей рот. Прессия пытается кричать, но крик получается сдавленным. Как тот мальчик с поврежденными ногами в комнате над подвалом, где происходила встреча, она кусает держащую ее руку в самое мясистое место. Она слышит, что ее похититель яростно мечет проклятия, так что его ребра опускаются и вздымаются, но хватку не ослабляет. Она кусает руку до крови, рот наполняется вкусом ржавчины и соли. Прессия выгибается и бьет похитителя в спину, пытаясь ударить его головой куклы. Знают ли Брэдвел и Партридж, что ее похитили? Спешат ли они за ней?

Прессия пытается сплюнуть. Она чувствует ветер в волосах и слышит шум двигателя. Посмотрев вверх, она видит кузов грузовика. За ней пришли. Прессия понимает, что ей конец.

ПАРТРИДЖ

ЧАСТЬ ПЛАНА

Спустя несколько минут Партридж поднимается наверх каменного склепа по ступенькам, чтобы посмотреть, как там Прессия. Почему ее так долго нет? Дует ветер. Посреди пустынного пейзажа алеет свежее пятно крови, в котором валяются осколки стекла.

Партридж возвращается к Брэдвелу, держась за стены, чтобы не упасть.

— Куда она могла деться?

— О чем ты? — Брэдвел отпихивает его и в три прыжка взбегает по лестнице. — Что случилось, черт возьми? Прессия! — кричит Брэдвел.

— Прессия! — орет Партридж вместе с ним, хотя знает, так делать нельзя. Они могут привлечь внимание.

Брэдвел подбегает к пятнам крови, за ним следует Партридж, у которого от ужаса скручивает живот. Он не знает, что делать.

— Ты думаешь, это ее кровь? — Голос у Партриджа дрожит.

— Видишь, кровь свернулась? Она здесь уже давно.

Взгляд Брэдвела становится диким.

— Она пропала, — обреченно произносит Партридж. — Она ведь в самом деле пропала.

Брэдвел озирается по сторонам.

— Перестань так говорить! — отрезает он. — Иди, поищи в доме у старухи. Я поднимусь выше и попытаюсь разглядеть что-нибудь оттуда.

Воздух рябит оттенками серого пепла. Сначала Партридж не понимает, куда идти. Затем видит входную дверь, где, как он узнал недавно, жила его мать. А теперь пропала Прессия. Это его вина. Он подбегает к дому старухи.

Фанеры уже нет. Он пролазит через тесный проход.

— Прессия! — зовет он. Дом старухи пуст. Партридж видит очаг, там, где нет крыши, несколько корней в темном углу, ветошь, скомканную на полу, как будто спеленатый младенец, рот которого выделяется темно-коричневым, как запекшаяся кровь.

Партридж слышит, как Брэдвел снаружи зовет Прессию. Но никто не откликается.

Партридж выбегает из комнаты обратно на улицу, к Брэдвелу.

— Ее нет? — У него едва получается задать этот вопрос, так он хочет оттянуть неприятный момент. Брэдвел, кажется, уже все знает. — Ее похитили?

Брэдвел разворачивается и ударяет Партриджа в живот, сбивая его с ног. Партридж падает на одно колено, хватается за ушибленное место и опирается другой рукой о камень.

— Какого черта? — бормочет он хриплым шепотом умирающего.

— Твоя мать мертва! Слышишь меня? Ты приходишь сюда и просишь нас рисковать всем ради мертвой женщины? — кричит Брэдвел.

— Мне очень жаль, — оправдывается Партридж, — я не хотел…

— Ты думаешь, ты единственный, кто кого-то потерял и хочет вернуться домой? — продолжает кричать Брэдвел в ярости, вены на его висках вздуваются, крылья бешено шелестят за его спиной. — Почему бы тебе не вернуться в свой чистенький маленький Купол и не придерживаться плана — просто издалека благосклонно наблюдать, как мы умираем?

Партридж все еще пытается вдохнуть, но чувствует, что еще чуть-чуть — и он рухнет на землю. Он заслужил того, чтобы его били. Что он наделал? Из-за него пропала Прессия.

— Мне ужасно жаль, — говорит он, — я не знаю, что еще могу сказать.

Брэдвел советует ему заткнуться.

— Прости, — выдыхает Партридж.

— Она рисковала своей жизнью ради нас, — произносит Брэдвел.

— Да, рисковала.

Партридж понимает, что один его вид противен Брэдвелу.

Брэдвел хватает Партриджа за руки и тянет вверх, но Партридж чувствует внезапный прилив гнева и инстинктивно толкает Брэдвела в грудь. Его движение оказывается быстрее и сильнее, чем он ожидал, он почти опрокидывает Брэдвела на землю.

— Я же не специально все это подстроил!

— Если бы не ты, — цедит Брэдвел, — с ней все было бы в порядке.

— Я знаю.

— Я доставил тебя сюда, — говорит Брэдвел, — теперь ты мне должен. Ты должен мне ее. Это наша главная цель. Не твоя мать, а Прессия. Мы должны найти ее.

— Мы? — спрашивает Партридж. — А как насчет твоей прекрасной речи о том, что ты ни с кем не связываешься, потому что ты всегда одиночка?

— Слушай, я помогу тебе найти мать, если сначала мы найдем Прессию.

Партридж колеблется и сам ненавидит себя за это. Может быть, тогда, в склепе, Брэдвел был прав, и лучше действовать в одиночку? Может, так легче выжить? Смог бы он дойти сюда один и куда бы дальше он пошел? Он думает о Прессии. Она бросила сабо в железный бак. Если бы не она, он, вероятно, был бы уже мертв. Может быть, так все и должно быть. Может, это судьба.

— Мы должны найти Прессию, — говорит Партридж, — конечно, должны. Потому что это единственное правильное решение.

— Ее похитили не просто так, — замечает Брэдвел.

— Что? — переспрашивает Партридж.

— Каким образом ты додумался до того, как выбраться из Купола? — спрашивает Брэдвел. — Чертежи? Ты так говорил?

— Первоначальные чертежи здания, — кивает Партридж, — подарок моего отца.

— Дай мне угадать, подарок недавний, да?

— Да, на двадцатилетие службы. А что?

— Чертов чертеж висит в рамочке на чертовой стене!

— А что в этом такого? — спрашивает Партридж, но сразу же понимает и сам, что не так. Он быстро добавляет: — Но я сам все понял про систему вентиляции. Я сам все вычислил, эти три минуты и сорок две секунды.

— А до тебя не дошло, что ты должен был обнаружить этот план?

— Нет, вряд ли. Отец точно не желал, чтобы я сбежал. Ты его не знаешь.

— Неужели?

— Он был не самого высокого мнения обо мне.

— Действительно. И правда, немного смущает, что им пришлось поместить чертовы чертежи в рамочку и даже повесить их на стену!

— Заткнись! — кричит Партридж.

— Это правда, и ты это знаешь, ты это чувствуешь, пусть и в глубине души. Сейчас все обрело смысл. Все встало на свои места, не так ли?

Казалось, мозг Партриджа сейчас взорвется. Это правда. Ему нужны были материны вещи, и он получил возможность достать их. Глассингс много лет просил разрешения на поездку в Архив, а затем совершенно неожиданно наконец получил?

Брэдвел тихо спрашивает Партриджа, стараясь казаться спокойным:

— Как ты наткнулся на Прессию?

— Я не знаю. Она сказала, что убегала от грузовиков УСР. Они были повсюду.

— УСР, — выдыхает Брэдвел. — Господи! Вы оба были овцами, которых пасли.

— УСР? Ты думаешь, они подчиняются приказам из Купола? Они разве не революционеры?

— Я должен был это понять! Даже Веселье, скорее всего, было спланировано. Команды пели, чтобы загнать Прессию. — Брэдвел шагает, пиная камни. — Неужели ты думаешь, что Купол просто так собрался тебя отфутболить? Они все это подстроили. Твой папик позаботился обо всем.

— Это не так, — возражает Партридж. — Я чуть не погиб в лопастях вентилятора.

— Но не погиб же! — восклицает Брэдвел.

— Откуда они узнали, где Прессия? Ее чип не работает, — говорит Партридж.

— Она ошиблась.

— Но что они хотят от нее?

— Я хочу увидеть все, что у тебя с собой, — говорит Брэдвел. — Я хочу узнать все, что знаешь ты. Мне нужно все, что у тебя в голове. Это все, ради чего ты мне нужен, понимаешь?

Партридж кивает.

— Хорошо. Я помогу тебе.

ЛИДА

ПОЛОСКИ

Из своей комнаты Лида видит лица девушек, выглядывающих в небольшие прямоугольные окна слева от дверей. Она лежит здесь дольше всех. В этом крыле люди появляются и задерживаются лишь на один день, а затем исчезают. Куда? Лида не знает. Санитарки называют это переездом. Когда они приносят Лиде еду на подносе, они говорят что-то о ее переезде. Всем интересно, почему ничего не меняется. Некоторые спрашивают шутя:

— Почему ты все еще здесь?

Это загадка для них, но они не имеют права задавать вопросы. Кто-то из них знает о ее связи с Партриджем. Некоторые даже понижают голос и спрашивают о нем.

Одна из санитарок как-то задала вопрос:

— Зачем ему нож?

— Какой нож? — переспросила Лида.

Нечеткие, кажущиеся бесплотными лица девушек в жестких прямоугольниках окон других палат — всего лишь один из способов следить за течением времени. Скоро придет новая девушка. Потом ее место займет следующая. Иногда они уходят на терапию и затем возвращаются, а иногда — нет. Их бритые головы блестят, глаза и носы опухшие и влажные от слез. Девушки смотрят на нее и видят кого-то другого. Кого-то, кто не потерян, а застрял. Они смотрят на нее умоляюще. Некоторые девушки пытаются жестами задавать вопросы. Но это практически невозможно. Санитарки делают обход и стучат своими дубинками по дверям. Прежде чем язык жестов успевает усовершенствоваться, девушки исчезают.

Сегодня, однако, одна из санитарок приходит внеурочно, не во время обеда. Она открывает дверь и говорит:

— У тебя будет работа.

— В каком смысле? — спрашивает Лида.

— Вроде терапии. Ты будешь плести коврики для сидения.

— Хорошо, — говорит Лида, — я буду плести их здесь?

— Кому-нибудь здесь нужен коврик? — спрашивает санитарка и затем улыбается. — Это хороший знак, — шепчет она, — это значит, кто-то смягчился по отношению к тебе.

Лида задумывается, действительно ли ее мама немного ослабила хватку. Означает ли это начало настоящей реабилитации? Означает ли это, что кто-то подумал, что она снова сможет быть здоровой, хотя она никогда и больной-то не была?

Она входит в зал, как в другой мир. Видит выложенный плиткой пол, залитый чистящим раствором, мельтешение санитарки в форме, подпрыгивающий пистолет-электрошокер, привязанный к ее бедру, кладовку уборщика с машинкой для полировки пола.

За одним из окошек она замечает лицо, девушку с дикими от страха глазами, а затем другое, безмятежное. Лида сразу понимает, что первая еще не получила препараты, а вторая уже приняла. Лида притворяется, что принимает таблетки. Когда санитарка выходит, она выплевывает их и крошит в пыль.

Санитарка сверяется со своим планшетом и останавливается, чтобы открыть другую дверь недалеко от Лиды. Внутри сидит девушка, лицо которой еще не появлялось в окошках и которую Лида не знает. У девушки широкие бедра и узкая талия. Ее гладко выбритая голова, судя по бровям, была рыжей.

— Вставай! — говорит санитарка девушке. — Пошли.

Рыжая смотрит на Лиду и на санитарку. Она берет белый платок, который лежит у нее на коленях, и повязывает его на голову, затем встает и следует за ними.

Их приводят в комнату с тремя длинными столами и скамьями вокруг них. Лида впервые видит других девушек целиком, а не только их лица, что очень удивляет ее. Она будто забыла, что у них должны быть тела. Их головы, как и ее, покрыты платками. Все сидят в одинаковых белых комбинезонах. Почему именно белых? Лиде не дает покоя этот вопрос. На белом ведь так видны пятна. Но затем она думает, что это замечание устарело, страх пятен относится к ее прошлой жизни. Здесь он не существует. Не может существовать одновременно со страхом пожизненного заключения.

Девушки плетут коврики, как и сказала санитарка. Перед каждой лежат пластиковые полоски разных цветов, и девушки, как дети в лагере, сплетают их в клетчатые узоры.

Санитарка просит Лиду и Рыжую занять свои места. Лида устраивается рядом с девушкой с краю стола, Рыжая садится напротив, набирает себе полосок — только красных и белых — и быстро начинает плести, опустив голову.

Девушка рядом с Лидой смотрит на нее своими темно-карими глазами, как будто узнает ее, но затем опускает голову и возвращается к работе. Лида не знает эту девушку. Весь ряд поворачивается и бросает быстрые взгляды на Лиду. Каждый, кто смотрит, подталкивает следующего, и так далее. Цепная реакция.

Лида знаменита, но эти девушки, похоже, знают о причинах этой знаменитости больше, чем она сама.

Санитарки столпились в одном углу и стоят, прислонившись к стене.

Лида смотрит на них и берет горсть полосок. Пальцы не слушаются. Работа идет в полной тишине, пока девушка рядом с Лидой не шепчет ей:

— Ты все еще здесь.

Она имеет в виду комнату труда или больницу вообще?

Лида не отвечает. Зачем? Конечно, она все еще здесь, в любом случае.

— Все думали, что тебя уже выпустили.

— Что ты имеешь в виду?

— Силой выудили у тебя информацию.

— У меня нет никакой информации.

Девушка недоверчиво смотрит на Лиду.

— Они знают, куда он отправился? Что на самом деле произошло? — спрашивает Лида.

— Это ты должна знать.

— Я не знаю.

Девушка смеется.

Лида решает не обращать внимания на смех. Рыжая начинает напевать во время работы детскую песенку, которую мама Лиды пела ей:

— «Мерцай, звездочка, мерцай…»

Это ужасный мотив, который стоит только услышать и он может привязаться на целый день, особенно в одиночной камере. Он может и с ума свести. Рыжей песня явно причиняет боль. Лида надеется, что к ней песня не привяжется. Рыжая на минутку прекращает напевать и смотрит на Лиду, будто хочет что-то ей сказать, но не решается. Лида поворачивается к той, с карими глазами, которая смеялась над ней.

— Что тут смешного? — спрашивает она.

— Неужели ты не знаешь?

Лида качает головой.

— Говорят, ему удалось выбраться.

— Откуда?

— Из Купола.

Лида продолжает плести. Из Купола? Зачем ему было выходить? Зачем вообще кому-то выходить? Выжившие снаружи злы и безумны. Они испорчены, изуродованы и не похожи на людей. Она слышала сотню страшных рассказов о девушках, которые выжили и сохранили в себе остатки человеческого, а их изнасиловали или съели заживо. Что они сделают с Партриджем? Выпотрошат его, сварят и сожрут?

Ей становится трудно дышать. Она смотрит на лица, склонившиеся над ковриками. Одна девушка поднимает взгляд на Лиду. На бледном лице девушки играет улыбка. Лида думает, принимала ли она препараты, вызвавшие эту улыбку. Иначе зачем еще здесь улыбаться?

Рыжая постукивает своим ковриком по столу, напевает и смотрит на Лиду, словно хочет либо привлечь ее внимание, либо вызвать одобрение. У нее получался простой белый коврик с красной полоской посередине. Она смотрит на Лиду вопрошающе, словно говоря: «Видишь? Смотри, что я сделала!»

Девушка с темно-карими глазами шепчет:

— Наверное, он уже мертв. Кто бы смог там выжить? Он ведь всего лишь мальчик из Академии. Мой друг рассказал, что Партридж даже еще не прошел кодирование.

Партридж. Лида чувствует себя так, как будто его уже нет на этой планете. Но мертв ли он? Ей по-прежнему кажется, что она узнает, если он действительно умрет. Она почувствует, что внутри нее что-то умерло. А сейчас она этого не ощущает. Она думает о том, как он держал ее за талию, когда они танцевали, вспоминает поцелуй, и ее сердце замирает, как всегда, когда она думает об этом. Этого не происходило бы, если бы он был мертв. Она бы ощущала страх и горе. Но она все еще чувствует надежду.

— Он смог бы, — шепчет Лида. — Он сумел бы выжить.

Девушка вновь смеется.

— Заткнись! — резко шепчет ей Лида, затем поворачивается к Рыжей и говорит ей тоже: — Заткнись!

Рыжая застывает на месте. Другие девушки оборачиваются.

Санитарки смотрят на стол.

— Работаем, дамы!

Одна из них говорит:

— Это пойдет вам на пользу. Давайте, работайте!

Лида смотрит на цветные полоски. Они расплываются у нее перед глазами и ускользают из виду. В глазах щиплет, но она сдерживает слезы. Она не хочет, чтобы кто-нибудь это видел. Продолжать, говорит она про себя. Продолжать.

ПРЕССИЯ

ХЛОРКА

Это совсем не похоже на то, что представляла себе Прессия. Место больше напоминает старую больницу, нежели военную базу. Воздух пахнет хлоркой, и вокруг слишком чисто. В комнате стоит пять детских кроватей, на них лежат дети. Они не двигаются. Но и не спят. Все лежат в зеленых накрахмаленных униформах и, вытянувшись, чего-то ждут. Один — с жесткой рукой, покрытой красным алюминием. Другой — с головой, закатанной в камень. Еще один спрятался под одеяло. Прессия знает, что она тоже выглядит не очень — с ее шрамами на лице и головой куклы вместо руки. Ее рот по-прежнему заклеен липкой лентой, руки связаны за спиной, и она все еще в своей одежде, поэтому ребята знают, что она новенькая. Если бы она могла, то спросила бы их, чего они все ждут, но хочется ли ей это знать?

Прессия старается вести себя, как они. Она пытается представить, что произошло после того, как Партридж и Брэдвел узнали, что ее похитили. Ей хочется верить, что они объединят свои силы и пойдут за ней, попытаются ее освободить. Но она знает, что это невозможно. Никто из них двоих даже толком и не знал ее. Партридж встретил ее случайно, у него — своя цель. Прессия оглядывается назад и размышляет, нравилась ли она Брэдвелу или он только посмеивался над ней. В любом случае, сейчас это не имеет значения. Последнее, что он сказал, это то, что он выжил только потому, что не привязывался к другим людям. Попыталась бы она спасти его, если бы они поменялись ролями? Ей даже не приходится задуматься над ответом — конечно же, да. Каким бы ужасным ни был этот мир, он все же кажется лучше, когда в нем есть Брэдвел. Он словно заряжен изнутри, весь светится, готов к бою, и даже если он не будет бороться за нее, у него есть энергия, которая нужна всем остальным.

Прессия думает о его двойном шраме и сердитом шелесте крыльев за спиной. Она скучает по Брэдвелу. Это как внезапная, резкая боль в груди. Она не отрицает, что хочет, чтобы и он скучал по ней, боролся, старался найти ее. Она ненавидит это ощущение в груди, хочет, чтобы оно исчезло, но оно не уходит. С ужасом она осознает, что всегда будет носить эту боль в себе. Правда же в том, что он не придет за ней и что Брэдвел и Партридж ненавидят друг друга слишком сильно, чтобы объединиться. Без нее они, наверное, сразу попрощались и быстро разошлись. Она же сейчас предоставлена сама себе.

Жесткая койка туго заправлена, и это наводит на мысль, что где-то поблизости есть медсестра. Прессия представляет больницу, похожую на ту, в которой она родилась, — такую, где ей смогли бы прооперировать руку и избавить от кукольной головы, а деду — вынуть вентилятор из горла. Она представляет себя и деда на соседних койках лежащими на пухлых подушках.

Лежа на боку, Прессия может лишь достать шерстяное одеяло за своей спиной. Иногда она думает о Боге и пытается помолиться Святой Ви, но у нее не получается. Молитва ускользает от нее.

Мерцают огни.

На улице звучит ряд выстрелов.

Внутрь заглядывает женщина-охранник, держащая в руке винтовку, которую она баюкает, будто ребенка. На ней, в соответствии с уставом, зеленая униформа УСР в комплекте с нарукавной повязкой с когтем.

Прессии знает, что в какой-то момент ей придется объясняться. Она знает, что УСР не нравятся те, кто не приходит по собственной воле, кого они вынуждены выслеживать и хватать. Но ее сопротивление должно что-то доказать, по крайней мере, что она сильная и с характером. Прессия, наверное, сможет объяснить, что она бы пришла, но ей нужно было заботиться о дедушке. Это признак верности. А им нужна верность. Ей придется говорить все, что она сможет, чтобы остаться в живых.

Но она видела, как солдаты УСР вытаскивали людей из их домов и швыряли их в кузова грузовиков на глазах у детей и целых семей. Она видела, как они стреляли в людей прямо на улице. Ей хотелось знать, как умерла Фандра, но лучше забыть об этом.

Женщина заходит в комнату. Все лица резко поворачиваются к ней. Это ее все ждали? Охранница больше не прижимает к себе винтовку, она указывает ею на Прессию.

— Прессия Белз? — спрашивает она.

Прессия хочет сесть и сказать «да», но не может. С заклеенным лентой ртом она может только кивнуть, лежа на боку, свернувшись, как креветка.

Женщина подходит и, дернув ее за плечо, рывком ставит на ноги. Прессия выходит вслед за охранницей из комнаты и оглядывается на других детей. Никто не смотрит ей в глаза, кроме одного. Прессия замечает, что он настоящий калека — одна из его штанин пустая. Внутри ничего нет, и девушка знает, что он не подходит ни как солдат, ни даже как живая мишень. Даже если это остатки какой-то больницы, сейчас от нее уже точно ничего не осталось, и, может быть, они используют хлорку, просто чтобы скрыть запах смерти. Прессия пытается улыбнуться калеке, чтобы немного его подбодрить, но ее рот заклеен лентой, и калека не понимает ее.

У женщины крепкая и приземистая фигура и кожа, выжженная до ярко-розового блеска на лице, шее и руках. Наверное, ожог охватил все тело. Дыра в щеке закрыта старой монетой. Она шагает рядом с Прессией и безо всякой причины тычет ее винтовкой под ребра. Когда Прессия скрючивается, женщина произносит:

— Прессия Белз, — с такой ненавистью, будто это проклятие.

По всему коридору попадаются открытые двери, внутри каждой из комнат стоят кровати, в которых ждут дети. Везде тихо, за исключением скрипа кроватных пружин и ботинок.

Прессия предполагает, что место довольно старое: кафельный пол, массивные старинные двери, высокие потолки. Они проходят мимо какого-то холла, в котором лежит потертый ковер и видны высокие окна с декоративными элементами. Стекол давно нет, и по комнате задувает ветер, который играет с тонкими обрывками прозрачных штор и серым пеплом. Раньше здесь люди ожидали, когда за ними кто-нибудь придет. Такие здания похожи одно на другое. Приюты, санатории, реабилитационные центры — их называли по-разному. А еще были тюрьмы.

Из окна Прессия видит сколоченные вместе доски, которые образуют навес, каменную стену с колючей проволокой, а дальше белые колонны, который ничего не держат, просто стоят.

Охранница останавливается перед дверью и стучит.

Мужской голос, грубый и ленивый, отвечает:

— Войдите!

Женщина открывает дверь и еще раз пихает Прессию прикладом.

— Прессия Белз! — произносит она. Это вообще единственное, что Прессия пока слышала от нее, и девушка гадает, уж не единственное ли это, что та умеет говорить.

В комнате стоит стол и за ним сидит мужчина, то есть, на самом деле, двое мужчин. Один большой и толстый. Он выглядит гораздо старше Прессии, хотя возраст трудно угадывается за шрамами и ожогами. Мужчина поменьше выглядит и старым, и молодым одновременно, но, скорее всего, он лишь немного старше Прессии, просто более усталый. Он кажется ее ровесником, но так же странно безвозрастным из-за отсутствующего взгляда. Большой мужчина одет в серый мундир, по-видимому, офицерский, или что-то в этом роде, и ест крошечного запеченного цыпленка из посудины. Голова цыпленка все еще лежит на тарелке.

Мужчина позади него маленький. Они сплавлены вместе. Его тонкие руки обвивают толстую шею большого человека, тощая грудь прижата к широкой спине. Прессия вспоминает водителя грузовика и его голову, которая, казалось, торчала сзади. Может быть, это были те самые двое.

Большой человек говорит женщине:

— Сними с нее скотч. Ей нужно будет говорить.

Его пальцы лоснятся от куриного жира, ногти грязные и блестящие одновременно.

Женщина с трудом отклеивает ленту. Прессия облизывает губы и ощущает вкус крови.

— Можете идти, — бросает офицер.

Охранница уходит, закрыв дверь с неожиданной мягкостью. Та тихо захлопывается.

— Итак, — начинает большой человек, — меня зовут Эль Капитан. Это штаб-квартира. Я тут всем заправляю.

Маленький человек на его спине шепчет:

— Я тут всем заправляю.

Эль Капитан не обращает на него внимания, отщипывает немного мяса и отправляет в блестящий от жира рот. Прессия понимает, что проголодалась.

— Где тебя нашли? — спрашивает Эль Капитан и в то же время поднимает кусок мяса поменьше над плечом и скармливает человеку за спиной, словно птенцу.

— Я была на улице, — отвечает Прессия.

Он смотрит на нее:

— Так и было?

Она кивает.

— Почему ты не объявилась сама? — строго спрашивает Эль Капитан. — Любишь погони?

— Мой дедушка болен.

— Ты знаешь, как много людей оправдывается тем, что кто-то в их семье болен?

— Я думаю, у многих в семье кто-то болеет, если, конечно, у них есть семья.

Он наклоняет голову, и она не знает, как понимать выражение его лица. Офицер возвращается к своей курице.

— Назревает революция, поэтому мой вопрос: ты умеешь убивать?

Эль Капитан говорит это без всякого выражения, будто читает из брошюры. Сердце Прессии уходит в пятки.

Правда в том, что когда Прессия голодна, ей хочется убивать. Это уродливое желание вспыхивает в ней.

— Я могу научиться.

Хорошо хоть, что оба запястья ей связали за спиной, и Эль Капитан не видит головы куклы.

— Когда-нибудь мы их всех уничтожим. — Его голос становится мягче. — Это все, чего я действительно хочу. Я хотел бы убить одного Чистого прежде, чем умру. Только одного.

Он вздыхает и возит костяшками пальцев по столу.

— А твой дед?

— Я уже ничем не смогу ему помочь, — отвечает Прессия. И ее поражает, что это правда и что она чувствует странное облегчение, но сразу же ощущает себя виноватой. У него осталась миска мяса, странный красный апельсин, подаренный женщиной, которую он зашил, и последняя горстка самодельных существ для обмена на еду.

— Я понимаю семейные обязательства, — говорит Эль Капитан. — Хельмут, — он указывает на человека за спиной, — мой брат. Я бы убил его, но он — моя семья.

— Я бы убил его, но он — моя семья, — повторяет Хельмут, сложив руки под шеей, как насекомое. Эль Капитан протягивает куриную ножку, дает ее погрызть Хельмуту, но не слишком много, совсем чуть-чуть, потом отбирает.

— Но все же, — говорит он, — ты такая маленькая, как будто никогда не ела. Я бы сказал, с тебя убытков больше, чем пользы.

Желудок Прессии завязывается в узел. Она вспоминает калеку без ноги. Может быть, между ними и нет большой разницы.

Эль Капитан наклоняется вперед, его локти скользят по столу.

— Это моя работа — делать такого рода вызовы. Ты думаешь, мне самому это нравится?

Кто знает, нравится ему это или нет. Он поворачивается и кричит на Хельмута:

— Прекрати, быстро!

Хельмут смотрит на него широко раскрытыми глазами.

— Он всегда возится — пальцы нервные. Скрипит чего-то, шуршит, скребется. Ты меня когда-нибудь с ума сведешь, Хельмут, со всем этим нервозным дерьмом. Слышишь?

— Слышишь? — повторяет Хельмут.

Эль Капитан вытаскивает файл из стопки.

— Однако происходит странное. В твоем файле говорится, что есть приказ сверху, чтобы тебя тренировали на офицера. Тут говорится, чтобы мы не смотрели на твое образование, и я должен начать тебя обучать.

— Правда? — спрашивает Прессия. Она сразу понимает, что это плохой знак. Неужели они узнали про ее связь с Чистым? Иначе зачем так выделять? Обучение на офицера?

— Большинство людей обрадовались бы больше, — усмехается Эль Капитан. Он вытирает жирные губы, затем открывает коробку с сигарами на столе. — Я бы даже сказал, что тебе чертовски повезло.

Он закуривает сигару и выпускает облачко дыма вокруг своей головы.

— Повезло тебе! — повторяет он. Лицо его брата скрыто за спиной Эль Капитана, но Прессия слышит его голос, шепчущий: — Повезло тебе! Повезло!

ПАРТРИДЖ

ТАЙНАЯ ИСТОРИЯ

Они возвращаются в мясную лавку. Пахнет копченым мясом. Пока Партридж переодевается в одежду Брэдвела, тот повторно жарит объедки гибрида, теперь расположившегося на печи. Он уговаривает Партриджа поесть.

— Нам нужно заправиться.

Но у Партриджа совсем нет аппетита. Он ощущает себя чужим в одежде Брэдвела. Рубашка ему слишком велика, брюки — слишком коротки. Сапоги настолько большие, что нога скользит внутри. Он уже сто раз говорил Брэдвелу, что у него нет чипа, но Брэдвел уверен, что где-то есть подвох и приказал ему сжечь всю его одежду и вещи его матери. Партридж не уверен, что сможет это сделать. В одежде Брэдвела он чувствует себя не в своей тарелке.

На полу Брэдвел разложил все документы, которые, как он думает, помогут ему лучше понять общую картину — распечатанные электронные и рукописные письма своих родителей, несколько документов на японском, рукописные заметки и теперь, в дополнение картины, вещи матери Партриджа. Все это выглядит как куски разных головоломок. Как их соединить, чтобы они стали единым целым? Это кажется невозможным. Но Брэдвел взвинчен до предела. Он откладывает еду и шагает вокруг этих доказательств. Крылья взволнованно шелестят за его спиной.

Партридж сосредотачивает свое внимание на газетных вырезках, посвященных его отцу — несколько его фотографий с микрофоном, иногда склонившегося над чем-то, с прижатой к галстуку рукой, — ложное смирение, которое Партридж так презирает.

— На самом деле, я даже не узнаю его. Кем он был в действительности?

— Твой отец? — спрашивает Брэдвел. — Человек коротких предложений, намеков и обещаний. Среди прочего, мастер говорить расплывчато.

Партридж поднимает одну из пыльных вырезок. Он пристально смотрит на бледное лицо отца, жесткую линию губ и взгляд всегда мимо камеры.

— Он лжец. Он знает больше, чем хочет сказать.

— Держу пари, он все знал, — говорит Брэдвел.

— Что «все»?

— Все, вплоть до Второй мировой.

— Второй мировой войны?

— Мои родители занимались ею, — говорит Брэдвел. — Оттен Брэдвел и Сильвия Бернт. Их отобрали в молодом возрасте, чтобы, как и твоего отца, сделать молодыми специалистами для лучших из лучших. Однажды, когда они уже заканчивали университеты, расположенных в паре штатов друг от друга, их вызвали во второй половине дня и отвезли на обед в «Красные омары».

— Куда отвезли?

— Сеть ресторанов, вероятно, часть плана. Кто-то провел ряд научных исследований и нашел идеальный ресторан для завлечения молодых новобранцев скромного происхождения. Твой отец, наверное, тоже был доставлен в «Красные омары», когда учился в последних классах школы.

Партридж не может себе представить отца в своем возрасте, как ни старается. Отец всегда был старым. Он родился старым.

— Но, в отличие от твоего отца, мои родители отказались. Они шутили, что «Красные омары» не сработали. У них был красно-омаровый иммунитет.

Партриджу не нравится, что из рассказа Брэдвела выходит, будто его отец был слаб. Ему не нравится звук имени его отца, произносимый Брэдвелом.

— Откуда ты все это узнал? — спрашивает он.

— Мои родители знали, что произойдет. У них была секретная безопасная комната с двойной изоляцией стен. После смерти тети и дяди я вернулся к ним и увидел, что все сгорело. Недолго думая, я подобрал четырехзначную комбинацию — 8-1-0-5, номер дома, в котором они сначала жили, в котором я родился, это было в Филадельфии. Я повсюду таскал с собой этот ящик с информацией, хоть это было и нелегко.

— Вещи моей матери могут ничего не значить, — произносит Партридж. — Но в первый раз, когда я держал их в руках, они казались важными доказательствами, будто они могут привести меня к ней. Может быть, это было глупо.

Брэдвел касается шкатулки, дотрагивается до поздравительной открытки, очень аккуратно трогает воздушные шары на обложке, как будто эти вещи священны. Конечно, Партридж не скажет ему об этом, но сейчас Брэдвел выглядит, как те, кого он ненавидит, — кто относится ко всему из Купола благоговейно.

— Я не видел ничего подобного со времен Взрыва, ни обугленным, ни опаленным, ни даже частично уничтоженным или превратившимся в пепел. Должно быть, эти вещи были под Куполом во время Взрыва.

Он прикасается к золотому кулону, лебедю с синим глазом, и гладит края поздравительной открытки.

— Господи! — произносит он, пораженный внезапной вспышкой гнева. — Каково это — жить в окружении всего идеального, а, Партридж? Ни шрамов, ни ожогов, ни птиц? Быть чистым с головы до ног?

Вопрос приводит Партриджа в ярость:

— То, что я живу в Куполе, не значит, что я не пострадал! Просто это не похоже на ваши страдания. Что может сравниться с ними! Вы хотите за них какую-то награду? Медаль с надписью «За лучшие страдания»? Ты выиграешь, Брэдвел, согласен? Ты точно выиграешь.

— Нет, это не про нас.

— Тогда прекрати так говорить про нас.

— Мы должны очистить наши головы от наиболее очевидных предрассудков. Мы хотим увидеть не то, что нам говорили. Мы хотим увидеть то, что здесь было на самом деле, и тени, которые прячутся за всем этим. Тайную историю.

— Это правда, — соглашается Партридж, хотя он все еще сердится и не знает, как успокоиться.

— Сколько тебе было, когда произошел Взрыв?

— Восемь с половиной.

— Эта открытка на твой девятый день рождения.

— Знаю. Папа мне ее так и не отдал.

— Она знала, что собирается оставить вас, возможно, даже умереть…

— Или остаться здесь.

— Почему она сделала это только на один день рождения? Почему не на все?

— Может быть, это доказательство того, что она жива. Может быть, она думала, что десятый мы будем отмечать уже вместе.

— Или может, это только одна открытка, которую сохранил твой отец, — продолжает Брэдвел. — Если вещи твоей матери были в Куполе еще до Взрыва, означает ли это, что вы собрались и переехали туда тоже до Взрыва?

— Нам разрешили перевезти несколько личных вещей — не потому что мы знали, что грянет Взрыв, просто на всякий случай.

— Задолго до Взрыва?

— В день Взрыва мы заехали за вещами в нашу маленькую квартирку. Я положил под кровать небольшую коробку с разными глупостями — видеоиграми, плюшевыми игрушками, которые я выиграл в автомате и думал, что мне повезло.

— Когда вы принесли с собой коробки с вещами, мать уже знала, что, возможно, она не будет с вами.

— Думаю, да.

— Уиллакс мог украсть кое-какие вещи, прежде чем бросил свою жену. Специально. Если это так, то это означает, что эти вещи ценны. Знал ли он, что эти вещи важны? Хотел ли он, чтобы ты нашел их и они что-то в тебе взбудоражили? — Брэдвел заводит шкатулку и открывает ее. — А как насчет этой мелодии?

— Что?

— Она что-нибудь тебе напоминает?

— Я же говорил, что это детская песенка, которую мама скорее всего придумала сама. В этом нет ничего такого.

Брэдвел достает за золотую цепочку кулон и смотрит, как, раскинув крылья, крутится лебедь.

Партриджу передается энергия Брэдвела.

— У тебя есть какие-нибудь идеи? — спрашивает он. — Может быть, план?

Над ними, на поверхности, начинает дуть ветер, со стуком гоняющий мусор по улице. Брэдвел смотрит наверх, затем на цепочку кулона, обмотанную вокруг пальцев.

— Знаешь, что могло бы помочь? — говорит он. — Информация о твоей матери.

— Я сомневаюсь, что отвечу на любые вопросы. Я сам ее едва знал.

— Что именно ты знал о ней?

— Она была умна и красива. Они с отцом познакомились, когда были совсем юными.

Партридж берет открытку и начинает вертеть ее в руках, перед ним мелькают воздушные шары.

— Были ли они счастливы вместе?

— А это не слишком личный вопрос?

— Все это нам необходимо, — отвечает Брэдвел.

— Я думаю, в чем-то они были счастливы. Но я не помню, чтобы они смеялись вместе или целовались. Атмосфера в доме всегда была какая-то холодная. Они были несколько формальны друг с другом. Жутко, до дрожи учтивыми. В конце концов, я думаю, она возненавидела его.

— Почему ты так думаешь?

Партридж колеблется:

— Я не знаю. Ведь так иногда бывает, что родители ненавидят друг друга, правда?

— Чем занималась твоя мать?

— Она была лингвистом, — отвечает Партридж. — Она знала массу языков. Отец говорил, что она так же свободно изъяснялась и жестами. Неважно, на каком языке она говорила, она всегда очень активно жестикулировала. — Партридж размахивает руками. — Возможно, она брала меня в Азию, где-то на год, когда я еще был маленьким. У нее была там какая-то работа, перспектива. Она хотела вернуться, сделать карьеру. Я был тогда малышом, мне было около года.

— Это звучит странно, не находишь? Оставить мужа и другого ребенка, чтобы уехать на год с младенцем в Азию?

— Мой старший брат уже ходил в детский сад.

— Тем не менее…

— Я понимаю, что это странно. — Партридж садится в одно из кресел и откидывается на спинку. Брэдвел что, провоцирует его? — Я не понимаю, что странно, а что нормально, если честно.

— Где сейчас твой брат?

— Он мертв, — быстро произносит Партридж, будто это может облегчить боль в груди.

Брэдвел на мгновение замолкает.

— Мне жаль.

Он словно извиняется за многие бестактности, например, за то, что считает жизнь Партриджа легкой прогулкой.

Партридж не рисуется перед Брэдвелом, хотя знает, что мог бы. Вместо этого он говорит:

— Все в порядке.

— Как он погиб?

Партридж отворачивается. Его взгляд блуждает по металлическим стенам, крюкам с нанизанными животными, ящику.

— Он убил себя.

— В Куполе? — недоверчиво спрашивает Брэдвел. — Как мог тот, кому повезло жить в Куполе, убить себя?

— Это не так уж и необычно. И уже не считается бесчестьем, как раньше. Учитывая очень небольшой процент смертей от болезней и теорию ограниченных ресурсов, это по-прежнему ужасно, но больше не рассматривается как эгоизм. Иногда даже воспринимается как щедрость.

— Теория ограниченных ресурсов? — переспрашивает Брэдвел. — Они спланировали апокалипсис, потому что хотели, чтобы Земля выжила, самовосстановилась, и к тому моменту, как они используют свои ограниченные ресурсы, мировые уже будут готовы к использованию. Вот и весь миленький план.

— Ты действительно так думаешь? — спрашивает Партридж.

— Не думаю, а знаю.

— А я знаю только то, что мой брат был хорошим парнем и люди восхищались им. Он был истинной ценностью, и он был лучше, чем я. Лучшим. Есть на свете вещи и похуже, чем самоубийство. Вот как я считаю.

— Например?

— К чему все эти вопросы? У нас есть план?

Брэдвел вынимает из-за пояса нож, кладет лебедя на ящик и встает на колени.

— Что ты делаешь? — спрашивает Партридж.

Брэдвел понимает нож, держась за рукоятку, и быстро, одним движением, обрушивает его на кулон. Живот лебедя трескается пополам.

Не успев обдумать свои действия, Партридж вскакивает и толкает Брэдвела на землю. Он вцепляется в руку Брэдвела, в которой тот держит нож, хватает за другое запястье и начинает давить ему на шею.

— Что ты наделал? — кричит Партридж. — Это принадлежало моей матери! Ты знаешь, что это для меня значило?

Брэдвел напрягает мышцы шеи и сипит:

— Мне плевать, что это для тебя значило.

Партридж отталкивает его и затем позволяет ему встать. Брэдвел садится, потирая шею. Партридж подбирает обе половинки лебедя. Шея, драгоценные глаза и отверстие для цепочки остались нетронутыми. Только живот уменьшился в два раза, открыв полую сердцевину. Партридж присматривается к двум половинкам.

— Это не просто кулон, — говорит Брэдвел, прислонившись к металлической стене. — Он пустой внутри. Я прав?

— Какого черта ты это сделал?

— Так было нужно. Там что-то есть внутри?

Партридж поднимает кулон и видит непонятные иностранные надписи.

— Я не знаю, — отвечает Партридж. — Надписи. Я не могу их прочесть, они на другом языке.

Брэдвел протягивает руку:

— Можно мне взглянуть?

Партридж с неохотой отдает обе половинки Брэдвелу. Тот внимательно осматривает их, держа над лампочкой посреди комнаты.

— Ты знаешь, что они значат? — нетерпеливо спрашивает Партридж.

— Я потратил годы, чтобы самостоятельно выучить японский. Мой отец говорил на многих языках, и его исследования содержат массу переводных работ. Я не говорю на японском. Но читать немного умею.

Партридж усаживается рядом с ним к лампочке.

— Вот это, — говорит Брэдвел, указывая на первые два символа,  — означает «мой».

Затем он переводит палец к следующей группе символов — .

— А это слово я узнаю где угодно. Первое слово, значение которого я посмотрел. Оно означает «феникс».

— «Мой феникс»? — повторяет Партридж. — Но в этом нет смысла. Мой отец не говорит по-японски. Я никогда не слышал, чтобы он называл мою маму каким-либо ласковым прозвищем. Он был не такой.

— Может быть, это не от него, — говорит Брэдвел.

— Что может означать «мой феникс»? — спрашивает Партридж.

— Я не знаю, от кого это, но все сходится. Это означает, что твоя мать и тот, кто дал ей кулон, многое знали, — объясняет Брэдвел. — Возможно, она тоже знала обо всем.

— Обо всем? Что ты имеешь в виду?

— Операция «Феникс», — отвечает Брэдвел. — Так называлась вся миссия.

— Взрывы…

— Армагеддон. Новый Эдем. Детище твоего отца. Новая цивилизация возродилась бы из пепла, как феникс. Хорошее название, не правда ли?

Брэдвел поднимается и закашливается, его шея краснеет. Партридж чувствует себя виноватым за то, что пытался придушить его. Брэдвел протягивает Партриджу железное ведро, которое когда-то, видимо, использовали для хранения требухи.

— Положи сюда свою одежду и вещи матери. Нам нужно сжечь их. Уничтожить все «жучки».

Партридж ошеломлен. Он передает Брэдвелу небольшой сверток со своей одеждой и рюкзак, хотя он уже вынул из него все материны вещи.

— Что, если я просто почищу все ее вещи? — предлагает он. — Я уверен, что с ними все в порядке.

Партридж вертит в руках открытку, ища «жучки». Он нащупывает маленькое жесткое уплотнение, смачивает палец слюной и трет бумагу. Она расклеивается, и становится виден чип — тонкий, как лист бумаги, но жесткий, из белого пластика, и крошечный.

— Вот дерьмо, — говорит Партридж. — Открытка-то хоть настоящая? Интересно, мама действительно ее подписывала?

Он начинает ходить кругами по комнате.

— Глассингс получил разрешение на эту экскурсию, — продолжает Партридж. — Он мой учитель по мировой истории. Может быть, они и хотели, чтобы я украл вещи. Может быть, они знали, что я сделаю это, и спланировали все подобным образом.

— Открытка может быть настоящей. А чип могли прикрепить к ней позже. — Брэдвел протягивает руку, и Партридж бросает чип ему в ладонь. — Мы пошлем их в погоню.

Брэдвел закрепляет чип на проволоке, используя сильно пахнущие домашние эпоксиды из банки. Затем он открывает клетку, в которой сидят крысоподобные существа, ловит одноглазого грызуна и приматывает чип к его груди. Крыса дергается, пока Брэдвел прикручивает к ней проволоку, закрепляя концы, чтобы крепко держались. Затем он подталкивает крысу к сливу в полу и запихивает ее туда. Партридж слышит, как животное шлепается на пол и быстро уносится прочь.

Брэдвел выливает пахучую жидкость на одежду в ведро. Партридж в последний раз заводит шкатулку.

Брэдвел поджигает ведро. Пламя вздымается вверх.

Когда мелодия заканчивается, Партридж протягивает Брэдвелу шкатулку, и тот бросает ее в огонь. Они стоят и молча смотрят на пламя.

— Где фотография? — спрашивает Брэдвел.

— Что? И ее тоже?

Брэдвел кивает. Партридж не может вытащить ее из защитной упаковки, не может заставить себя снова взглянуть на нее. Он утешает себя тем, что изображение останется в его памяти. Он поднимает снимок над ведром, выпускает из рук и отворачивается. Невозможно смотреть, как пламя съедает лицо матери.

Затем Партридж берет часть кулона, ту, в которой остался синий камень и до сих пор цела петля.

— Что, если Прессия вернется сюда? — спрашивает Партридж. — Пусть она знает, что мы ищем ее, что мы не бросили ее. Мы можем оставить половинку кулона, с камнем, для нее, а сами возьмем половинку с надписью.

Брэдвел подходит к месту, где он прячет оружие. Встает на колени, вытаскивает кирпичи и достает оттуда ножи, крюки и пистолеты.

— Я не знаю, что делать.

— Я просто не могу сжечь кулон, — говорит Партридж. — Не могу и все.

Брэдвел раскладывает оружие.

— Отличная идея. Взять половину, оставить другую. Главное, что мы должны двигаться прямо сейчас. Чем больше времени мы потеряем, тем меньше шансов у нас спасти ее.

Он помещает нож мясника и крюк в ремни на куртке и в петли на поясе.

— Куда мы пойдем? — спрашивает Партридж.

— Есть только один человек, насколько я знаю, который не подчиняется Куполу, — говорит Брэдвел. — Она живет в Тающих землях, на огромном пустыре. Она единственная, у кого есть власть и кому мы можем доверять.

— Если Тающие земли так огромны, то как мы ее найдем? — спрашивает Партридж.

— Нет, все будет не так, — качает головой Брэдвел, протягивая Партриджу мясной крюк и нож. — Не мы найдем ее, а она — нас.

ПРЕССИЯ

ИГРА

Прессия сидит на краешке койки и ждет. Чего? Она сама не знает. Новая зеленая униформа отлично ей походит. На брюках складки и отвороты, которые полируют ботинки при ходьбе. Ботинки тяжелые и жесткие. Прессия шевелит в них пальцами. Носки на ней теплые, шерстяные. Она совсем не скучает по сабо. Она никогда не скажет дедушке, но ей нравятся эти ботинки, жесткие, аккуратно повторяющие форму ноги.

Прессии стыдно признать, что все это ей очень нравилось — теплая и походящая одежда. Дед говорил, что родители сфотографировали ее в первый день в детском саду, одетую в форму, рядом с деревом во дворе. Эта униформа дает иллюзию единства, защищенности. Она часть армии. У нее надежный тыл. Она ненавидит УСР всем сердцем. Но ее темным секретом, одним из тех, в котором она никому не признается, особенно Брэдвелу, остается то, что ей нравится униформа.

Хуже всего повязка вокруг плеча, имеющая магическую власть над всеми детьми в комнате. На ней вышита эмблема УСР — черный коготь, такой же, какой нарисован на их грузовиках, вывесках и на всем официальном. Коготь означает власть. Дети пялятся на коготь так же, как и на голову куклы, будто эти две вещи не могут сочетаться друг с другом. Она бесится от того, что униформа не позволяет ей прикрывать изуродованную руку. Рукава доходят ровно до запястий. Но власть повязки сделала Прессию безразличной к взглядам. На самом деле, у нее есть необъяснимое желание шепнуть ребятам, что если бы у них тоже были головы кукол вместо рук, то, может быть, и им бы повезло получить коготь на плечо. Прессия ощущает странную смесь гордости и вины.

Еще одна причина для того, чтобы ощутить вину, это то, что она так хорошо питается. Вчерашний ужин и сегодняшний завтрак ей принесли на подносе. Оба раза это был какой-то суп, темный и маслянистый, и в нем плавали кусочки какого-то мяса, а также лука. Суп был наваристый. Также принесли два ломтя хлеба, толстый кусок сыра и стакан молока. Молоко было свежим. Видимо, где-то поблизости живет корова, которая дает молоко. Еда окончательно ломает ее волю, заставив сдаться и отказаться от всего, во что она верила раньше. Хотя если она собирается выбраться отсюда, ей понадобится много силы. По крайней мере, так она объясняет это себе.

Все дети получают только хлеб, тонкие куски сыра и чашку мутной воды. Они смотрят на Прессию с подозрением и ревностью, но никто ничего не говорит. Она знает, что за разговоры их могут наказать. Но ей интересно, распространяются ли эти правила и на нее. В первый раз в жизни она ощущает, что ей повезло.

«Повезло тебе! — вот что сказал Эль Капитан. — Повезло тебе!»

Прессия понимает, что ему нельзя доверять. Ничему нельзя доверять. Особое отношение к ней только из-за Чистого. Иного объяснения быть не может. В противном случае она стала бы живой мишенью и, вероятно, была бы уже мертва. Но чего именно от нее ждут, пока неясно.

После того как женщина-охранник заглядывает в комнату и уходит дальше, Прессия чувствует себя смелее и прерывает молчание:

— Чего же мы ждем?

— Приказов, — шепчет калека.

Прессия не знает, откуда он знает это, но звучит официально. Прессия все ждет, когда ее начнут тренировать. Обучать на офицера.

В дверях появляется охранница и называет имя: Дреслин Мартус. Один из детей встает и уходит за ней.

Он не вернется.

День тянется долго-долго. Иногда Прессия думает о дедушке. Она сомневается, что он съел тот фрукт, подаренный женщиной за зашивание. Она думает о Фридле. Смазывает ли его дед? Затем вспоминает бабочек на подоконнике. Торгует ли он ими? Сколько их еще осталось?

Она пытается представить Брэдвела на следующем собрании. Вспомнит ли он о ней? Подумает ли он, что с ней случилось? Что, если однажды она станет офицером, который наткнется на одно из таких собраний? Брэдвел за ней не придет, и это будет ее шанс вернуть ему долг. Она отпустит его конечно же. Она должна ему его свободу. Скорее всего, они вообще больше не увидятся.

Вдалеке слышится стрельба, и Прессия пытается уловить какой-либо порядок, алгоритм выстрелов, которому надо было следовать, но не находит его.

Конечно, еще она думает о еде. Думает о том, как много ее еще будет. То, что она так желает, чтобы о ней заботились, беспокоит девушку. Если она поймет, как тут все устроено, то сможет стать офицером и защитить своего деда. Она сможет его спасти, если спасется сама.

— Прессия Белз. — Женщина снова появляется в дверном проеме. Прессия встает и следует за ней. На этот раз все наблюдают, как она уходит.

Когда они выходят в холл, женщина говорит:

— Тебя приглашают сыграть в Игру.

— В какую игру? — спрашивает Прессия.

Женщина смотрит на нее так, словно снова хочет ударить прикладом, но Прессия скоро станет офицером. На ней повязка с когтем.

— Не знаю, — отворачивается женщина.

И Прессия понимает, что та не врет. Она действительно не знает, потому что ее никогда не приглашали сыграть в Игру. Охранница провожает ее вниз, в холл, и выводит Прессию через черный ход. Теперь Прессия стоит на холоде. Время около полудня. Прессия не удивлена тому, что потеряла счет времени. Вниз по склону расстилаются леса, обугленные после Взрыва. Она видит призрачный образ леса, который когда-то здесь был — высокие деревья, мелькающие птицы, шелест листьев.

— Наверное, здесь было красиво в Прежние Времена, — шепчет девушка.

— Что ты сказала? — спрашивает женщина.

Прессия смущается. Зря, зря она сказала это вслух.

— Ничего, — отвечает она.

Женщина говорит:

— Вон там, вдалеке. Видишь его?

В тени деревьев Прессия замечает Эль Капитана. Из-за брата Хельмута с такого расстояния он выглядит горбатым. Кончик сигары тлеет. У него есть оружие, обвязанное вокруг его груди и Хельмута.

Прессия поворачивается к женщине:

— Вы играете в Игру вон там?

Она ожидала, что это будет карточная игра. Ее дед когда-то объяснял ей, как играть в пул — разноцветные шары, банки, угловые карманы, реплики.

— Да, там, — отвечает охранница.

Прессии не нравится лес и подлесок.

— Как называется эта игра? — спрашивает девушка.

— Игра.

Прессии также не нравится, каким тоном говорит это женщина, но она не подает виду, что нервничает.

— Очень оригинально! Это как назвать кошку Кошкой.

Мгновение женщина смотрит на нее, без всякого выражения, потом протягивает куртку, которая была обернута вокруг ее руки.

— Это мне?

— Да, надень ее.

— Спасибо.

Ничего не ответив, женщина заходит обратно в помещение и закрывает за собой дверь.

Прессии нравится куртка — как она обволакивает нее, как будто идешь внутри горячего поднявшегося хлеба. Куртка ничего не пропускает: ни холод, ни ветер. Так мало вещей, которые действительно нужно ценить, простые удовольствия. Это все, что есть у нее в данную минуту. Куртка теплая, и иногда нужно быть благодарным и за это. Когда в последний раз ей было так же тепло, как в этой куртке? Прессия понимает, что, скорее всего, умрет здесь. Вся эта игра в офицера — это все чушь собачья. Это Игра может быть именно той игрой, где она попадет в ловушку. Она практически уверена в этом. Но тем не менее приятно осознавать, что она умрет в теплой куртке.

Прессия идет вниз по склону, думая о том, что же она скажет Эль Капитану. Его так и называть? Странное имя. Неудивительно, если он сам его придумал. Если она будет называть его Эль Капитан, не будет ли это звучать натянуто или, хуже того, неискренне? Она не хочет, чтобы Эль Капитан думал, что она издевается над ним. Это всего лишь вопрос времени, когда он осознает, что у нее нет никакой связи с Чистым и она просто встретила мальчишку на улице и довела до его старого дома, до кучи щебня. До того как Эль Капитан поймет это, ей нужно установить с ним хорошие отношения — если они тут вообще бывают. Прессия решает все-таки не называть его по имени.

Когда девушка доходит до подножия холма, она останавливается, не зная, как начать. Эль Капитан затягивается сигарой, и его брат смотрит на Прессию выпученными глазами.

Командир выглядит устало и кажется преисполненным отвращения. Он оценивает Прессию краешком глаза и трясет головой, словно показывая, что он умывает руки. Затем протягивает Прессии запасное ружье и произносит:

— Я думаю, ты не умеешь стрелять.

Прессия берет оружие, словно музыкальный инструмент или лопату. Она никогда не видела ружье так близко и тем более не держала в руках.

— Не представлялось еще случая, — отвечает она.

— Особенно такого, как этот, — бурчит Эль Капитан, вырывая у нее из рук оружие. Он показывает Прессии, как держать его и прицеливаться, а затем отдает обратно.

Девушка берется здоровой рукой за курок, а изуродованной поддерживает ствол винтовки.

Голова куклы, похоже, немного смущает Эль Капитана. Но он должен был уже привыкнуть к деформациям. Ему и самому, очевидно, досталось! Носить брата на своей спине…

Он только произносит:

— Ты можешь хотя бы согнуть ее в запястье, чтобы держать крепко?

Прессия конечно же может. Она вырабатывала крепкую хватку в течение многих лет.

Но он все равно поправляет один из ее локтей, регулируя положение. На какое-то мгновение прикосновение кажется совсем братским, и Прессия вспоминает, как дед учил ее замахиваться воображаемой клюшкой для гольфа, управляя ею своими руками. Когда-то существовали холмистые зеленые газоны, которые простирались далеко-далеко, говорил он, и у клюшек иногда были шляпки с пупырчатыми шариками. Но мгновение длится недолго. Эль Капитан смотрит на нее и произносит:

— Все равно я не понимаю.

Он отшвыривает окурок сигары и давит его сапогом.

— Чего?

— Почему ты?

Прессия пожимает плечами, а Эль Капитан смотрит на нее с подозрением, после чего кашляет и сплевывает на землю.

— Не стреляй сразу. Мы не хотим заявить о нашем местоположении. Просто практикуйся, — говорит Эль Капитан. — Прежде чем нажать на курок, сначала глубоко вдохни, потом выдохни, но наполовину. Затем пали.

— Пали, — шепчет его брат, напугав Прессию. Она почти забыла о его существовании.

Прессия прицеливается и думает о дыхании. Она вдыхает, задерживает дыхание, представляет выстрел, затем выдыхает.

— Никогда не забывай про это, — говорит Эль Капитан и опускает дуло ее ружья вниз. — Не вздумай направлять его на меня, пока мы идем.

Прессия задумывается о Хельмуте. Не должен ли Эль Капитан говорить о себе во множественном числе? «Не вздумай направлять его на нас», — разве не так надо было сказать? Эль Капитан хлопает ее по спине.

— Иди за мной.

Его брат шепчет:

— Иди за мной…

— Так в чем состоит Игра? — спрашивает Прессия.

— Никаких правил, просто стрелять по целям. Выслеживать своих врагов и стрелять в них вместо мишеней.

— На кого мы охотимся?

Прессия пытается думать о куртке, чувствуя себя как внутри теплого хлеба.

— На вновь прибывших. Таких же, как ты. Но этим ребятам не так повезло, как Прессии Белз.

Ей не нравится, как именно он сказал, что ей повезло. Это звучит как издевка.

Прессия бросает взгляд на Хельмута.

— А вновь прибывшие вооружены?

— Безоружны. Таков приказ. Мы с тобой начнем с уровня «А», — говорит Эль Капитан. — Считай это этапом своей подготовки на офицера.

Они идут по дороге, которая прорезает лес и спускается по склону холма.

— Кто приказал? — спрашивает Прессия, испугавшись дерзости вопроса. Хотя офицеры должны быть смелыми, тут же успокаивает она себя сама.

— Ингершип, — отвечает Эль Капитан. — Я-то думал, он уже забыл про Игру. Давно это было. Но приказ есть приказ.

Что, если бы он не стрелял во вновь прибывших, а давал им выйти на свободу? Всегда ли приказ есть приказ? Возможно, именно поэтому ее учат на офицера. Она должна научиться не задавать таких вопросов.

Прессия слышит звук позади нее. Это и есть человек, в которого она должна стрелять? Эль Капитан не поворачивается, Прессия тоже. Ей не хочется стрелять в такого же, как она, только невезучего. Прессия знает, что ей вовсе не так уже и повезло, просто произошла какая-то ошибка. В один прекрасный момент кто-нибудь, возможно, Ингершип, сообщит сверху, что они взяли не ту девушку. «Не Белз, — скажут они. — Мы имели в виду другого человека». А потом она будет здесь, в лесу, и на нее будут охотиться Эль Капитан и новый офицер, который никогда раньше не держал в руках оружие. Прессия никогда не любила играть, у нее не получалось. Как бы ей хотелось, чтобы с ней сейчас был Брэдвел! Убил бы он кого-нибудь? Нет, точно нет. Он бы придумал, как остаться на плаву и поступить правильно. Она же просто пытается остаться в живых, и в этом нет ничего преступного. По правде, она почти желает, чтобы он увидел ее здесь, но как на фотографии, просто девушку с ружьем в лесу. По крайней мере, создается впечатление, что она сможет постоять за себя. Через некоторое время Эль Капитан останавливается:

— Слышишь?

Прессия действительно слышит какое-то тихое шуршание, но это просто ветер треплет листья. Девушка смотрит направо и видит фигуру. Она хромает от одного дерева к другому и время от времени ускользает из поля зрения. Какие-то слова из детства всплывают в памяти Прессии: «Выходите! Выходите, где бы вы ни были!» Она начинает нервничать и мысленно умоляет фигуру не высовываться. «Не выходи. Не выходи».

Эль Капитан идет по другой стороне подлеска и останавливается. Он указывает ружьем на что-то, лежащее на земле:

— Смотри сюда.

Прессия подходит и видит корчащийся рыжеватый мех, затем блестящие глаза, свиноподобную морду с усами, но поджарым лисьим телом. Животное, запертое в стальной ловушке.

— Кто это?

— Какой-то гибрид. Генетически мутировавший, но все же высококлассный. Их поколение сменилось быстрее, чем наше. Смотри. — Он трогает ногой когти животного, и Прессия видит на них металлический блеск. — Здорово приспособился к выживанию.

— Выживанию, — эхом отзывается Хельмут.

— Прямо как мы. — Эль Капитан смотрит на нее. Он ожидает, что она согласится, что она и делает.

— Действительно.

— Вот что будет с нашей ДНК с течением времени, — продолжает Эль Капитан. — Некоторые из нас произведут потомство с мутациями, которые сделают нас сильнее, а другие вымрут. Эту лисицу еще можно будет съесть.

— Вы застрелите ее? — спрашивает Прессия.

— Нет, это может испортить мясо. Лучше этого избегать. — Эль Капитан оглядывается и поднимает кусок камня. Он заводит его за голову, прицеливается и ударяет лису по черепу, проламливая его. Металлические когти животного сжимаются, глаза стекленеют.

Прессии становится плохо от такой жестокости, но она не подает виду. Эль Капитан следил за ней, проверяя ее на прочность. Или ей так только кажется?

— Пару недель назад я поймал крысу размером с собаку. Ее хвост был сделан из цепи. Это совсем больные мутанты, с трансформацией.

— С трансформацией, — повторяет его брат.

Прессию трясет, ее руки дрожат. Чтобы скрыть это, она стискивает покрепче ружье.

— Зачем вы меня сюда позвали? — спрашивает она. — Просто поиграть в Игру?

— Сейчас все вокруг игра, — отвечает Эль Капитан, открывая капкан. — Если ты проигрываешь, ты умираешь. Если побеждаешь, просто продолжаешь играть. Иногда я хотел бы проиграть. Я устал, вот и все. Понимаешь, о чем я?

Прессия понимает, но удивлена, что он сказал это вслух, так честно и уязвимо. Она вспоминает, как резала себе запястья. Пыталась ли она избавиться от головы куклы или тоже просто устала? Наверное, Эль Капитан все-таки ее проверяет. Сказать ли ему, что она не понимает, о чем он, что она сделана из жесткого материала для офицеров? Но он так смотрит на нее, что Прессия не может солгать.

— Понимаю, — кивает она.

Эль Капитан нагибается к мертвому животному, поднимает его, вытягивает из недр своей куртки мешок и опускает туда зверя. Мешок мгновенно становится ярко-красным в том месте, где просочилась кровь.

— В первый раз за неделю я нашел целое животное для еды.

— Что вы имеете в виду?

— Кто-то добирается до моих ловушек и ест то, что в них попадает, до того, как я прихожу.

— И как вы думаете, кто это может быть?

Эль Капитан отбрасывает капкан ногой. Он оборачивается и спрашивает своего брата:

— Мы же можем доверять ей, верно? Мы можем доверять этой Прессии Белз?

— Белз! Белз! — взволнованно повторяет брат, явно не понимая, о чем речь.

— Смотри, — говорит Эль Капитан, — я хочу поделиться с тобой. У нас может быть свое мясо, у тебя и у меня. Не придется рассчитывать на то дерьмо, каким тут кормят каждый день.

Он смотрит на Прессию:

— Тебе понравилась та курица, не так ли?

Прессия кивает.

— Но меня и так неплохо кормят. Лучше, чем других.

— Другие ни черта не понимают, — говорит Эль Капитан. — Никогда не поймут. А вот ты… — Его взгляд устремляется к лесу.

— Что я?

— Подойди ближе, — шепчет он вдруг. — Я слышу их. Иногда они движутся быстро, как колибри. Слышишь?

Прессия прислушивается, пытаясь что-то уловить. «Не выходите. Не выходите, где бы вы ни были».

— Что я должна услышать?

— Воздух электризуется, когда они рядом. — Эль Капитан снова медленно зашагает.

Прессия следует за ним. Ей нравится вес ружья в руке. Она понимает, что это не просто клюшка для гольфа. Лучше бы дед учил ее обращаться с оружием, а не с воображаемыми клиньями, девятью железками и клюшками.

Эль Капитан присаживается на корточки и кивает Прессии, чтобы она сделала то же самое.

— Взгляни.

Прессия видит поле, где раньше стоял дом. Теперь это насыпь обломков. Рядом с ней валяется куча пластика, бывшая когда-то, вероятно, детской спортивной площадкой. Там же лежит огромный кусок металла, завернувшийся, будто скатанная в трубу металлическая лестница. Прессия не может понять, что это такое.

— Вон они.

Эль Капитан странно спокоен и неподвижен. Прессия видит фигуры, быстро двигающиеся в тени деревьев по другую сторону поля. Какой-то прихрамывающий силуэт, проворный и быстрый, прячется за большими деревьями. Девушка замечает два, затем третий. Они выходят из леса и оказываются молодыми широколицыми мужчинами, одетыми в облегающую форму с закатанными рукавами темно-пепельного камуфляжного цвета. Их гладкая безволосая кожа, такая чистая и нетронутая, кажется, светится и бугрится не только мышцами, но и оружием из черного металла. Они держат его в руках, а, может, оно встроено. Мужчины наклоняют коротко стриженные головы, будто слышат что-то вдалеке, и принюхиваются. Издали видны их накачанные мускулы. У двоих грудь колесом. У третьего — мощные ноги. Когда они не двигаются с большой скоростью, так, что за ними остается облачко пара — их дыхание, — они передвигаются почти элегантно. Их огромные руки — нет, когти, — все еще напоминают человеческие. Раньше Прессия испугалась бы, но из-за этой странной элегантности и бесстрашия Эль Капитана она не чувствует страха.

— Я уже видел этих троих. Может, они хотят окружить жертву.

— Кто они такие? — шепчет Прессия.

— Не нужно шептать, — говорит Эль Капитан. — Они знают, что мы здесь. Если бы они захотели, то давно бы убили нас.

Прессия видит, как один из них запрыгивает на пластиковую насыпь. Он смотрит вдаль, будто видит на сотню километров.

— Откуда они взялись?

Существа двигаются беспокойно, и Эль Капитан выглядит по-мальчишески взволнованным. Впервые становится заметно, что они с Прессией близки по возрасту.

— Я надеялся, что они покажутся, но не был уверен. Вот, теперь и ты их увидела. Я не одинок!

Прессия думает о брате за его спиной и говорит про себя: «Ты никогда не был одинок».

— Они что-то ищут. Или кого-то. — Эль Капитан разворачивается к Прессии. — Но ты конечно же ничего об этом не знаешь, верно?

— О чем? — качает головой Прессия.

— Любопытно, что они объявились тогда же, когда и ты.

— Я не понимаю, о чем вы. Я никогда ничего подобного в жизни не видела.

Прессия вспоминает Чистого, стоящего среди улицы именно таким, каким его и описывали. Может быть, эти создания ищут его?

— Я даже не представляю себе, кто они.

— Кто-то научился использоваться любые признаки животного или предмета, скрещивая их с человеком, — сказал Эль Капитан. — Супермозг, супертело.

— Купол? — догадывается Прессия.

— Конечно, Купол. Кто же еще? Но они знают, что мы здесь, — цедит Эль Капитан. — Почему бы не убить нас? Мы ведь враги, не так ли? Ну, по крайней мере, стоим того, чтобы нас сожрать.

— Нас сожрать, — эхом отзывается Хельмут.

Прессия разглядывает существа, их резкие движения, странные звуки, которые они издают. В воздухе стоит гул. Эль Капитан прав.

— Видишь вон того? — Он указывает на одного, который будто смотрит на них. — Он взглянул на меня точно так же, как в прошлый раз. Мне кажется, в нем больше человеческого, чем в его дружках. Видишь?

Прессия не уверена. Они кажутся ей настолько чуждыми, что сложно представить их людьми.

— Думаю, да, — отвечает она.

— Они слились с забавными игрушками, тебе не кажется? — усмехается Эль Капитан. — Их пушки самых новых моделей, и я не удивлюсь, если окажется, что в них встроены умные компьютерные чипы. Но и без зверей тут тоже не обошлось. С чем бы они их не скрестили, эти парни стали почти животными. Может, их скрестили с дикими кошками и медведями. Может, с ястребами — для острого зрения. Может, они и эхолокацией обладают, как летучие мыши. Посмотри, как они вертят головами! Неважно, конечно, отчего, но они стали кровожадными.

— Стали кровожадными, — повторяет Хельмут.

Как только звучит эта фраза, три существа разом оборачиваются и смотрят на Прессию, Эль Капитана и его брата.

— Не двигайся, — шепчет Эль Капитан.

Прессия даже перестает дышать. Она закрывает глаза и думает о том, какая же теплая на ней куртка. Она размышляет: «Если я умру здесь, хотя бы…»

Но внезапно другие звуки отвлекают внимание тех существ, и они бегут туда. Воздух наполняет жужжание. Существа стремглав мчатся сквозь деревья.

Все вокруг вновь становится спокойным.

Прессия разворачивается к Эль Капитану:

— Зачем вы мне их показали?

Эль Капитан встает и смотрит на свои сапоги.

— Ингершип отправил срочный приказ.

— Кто такой вообще этот Ингершип?

Эль Капитан смеется, прихрюкивая.

— Он человек, у которого явно есть план. — Он прищуривается, глядя на Прессию. — Я никогда раньше не получал таких странных приказов — принять какую-то мелюзгу и выучить на офицера. Тем более девушку. Ингершип хочет встретиться с тобой лично. А теперь тут эти трое бродят. И это все как-то связано с тобой, — говорит он укоризненно.

— Но я понятия не имею, как это может быть связано со мной. Я ничто. Несчастный человек, как и все остальные.

— Ты что-то знаешь. Либо у тебя что-то есть. Ты им нужна, и это все взаимосвязано, — говорит он, перебирая пальцами. — Я просто никак не могу понять, каким образом. Совпадений ведь не бывает?

— Я не знаю, — качает головой Прессия. — Мне кажется, что совпадения бывают.

— Но лучше я все-таки буду с тобой мил, — говорит Эль Капитан, — ради себя же.

— Ради себя, — повторяет голос Хельмута.

Эль Капитан оборачивается через плечо на своего брата, сидящего со склоненной головой. В этот момент вдалеке раздаются громкий лязг, крик и шорох.

— Там что-то попалось, — произносит Эль Капитан.

Прессия на секунду закрывает глаза, затем встает и следует за Эль Капитаном обратно к ловушке.

На земле лежит калека из комнаты Прессии, единственный, кто посмотрел на нее, когда она впервые приехала. Наверное, он полз, поэтому попался в ловушку верхней частью тела. Металлические зубья вонзились в его ребра. Через тонкую куртку проступила кровь. Он поднимает голову и смотрит на Прессию, закашлявшись кровью.

— Ну, это, конечно, не совсем спортивно, — бормочет Эль Капитан. — Но ты хотя бы можешь его застрелить, так, для практики.

Мальчик продолжает смотреть на Прессию. Его лицо искажается от боли, шея синеет.

Прессия не произносит ни слова. Она поднимает ружье, дрожа всем телом.

— Сделай хотя бы несколько шагов назад, — советует Эль Капитан. — Теперь прицелься.

Прессия шагает назад, то же самое делает Эль Капитан. Прессия поднимает ружье, смотрит в прицел. Делает глубокий вдох, выдыхает половину. Задерживает дыхание. Но прежде чем нажать на курок, она принимает решение — поднять ружье вверх и вправо — и убить Эль Капитана и его несчастного брата. Если у нее есть этот один выстрел, это то, что она обязана сделать. Она понимает это так же, как и все важные вещи в своей жизни. У нее есть возможность выстрелить и побежать.

Прессия зажмуривает левый глаз и прицеливается. Она целится прямо в голову мальчика. А затем, спокойно, как учил Эль Капитан, она вдыхает, позволяет воздуху наполовину выйти, но не стреляет.

— Я не могу убить его.

— Почему? Он же прям тут.

— Я не убийца, — говорит она. — Может, мы можем привезти его обратно, и его вылечат. У вас тут есть врачи?

— Но тогда это получается не Игра, — обескуражено произносит Эль Капитан.

— Если вам обязательно нужно кого-то убить во время Игры, можете убить меня. Я же не могу убить его. Просто не могу, и все. Он ничего мне не сделал.

Эль Капитан хватает свое ружье. На мгновение Прессия думает, что он принял ее предложение. Он собирается убить ее. Ее сердце стучит так громко, что она перестает слышать что-либо еще и закрывает глаза.

В этот момент калека стонет полным крови ртом:

— Сделай это!

Прессия открывает глаза. Эль Капитан целится в мальчика. Она думает, не толкнуть ли ей Эль Капитана, может, вступить с ним в схватку. Но мальчик хочет умереть. Его глаза умоляют об этом. Он сам просит Эль Капитана сделать это. Поэтому она просто стоит и смотрит, как ребра Эль Капитана вздымаются, затем опускаются, и он нажимает на курок.

Голова мальчика скользит по земле. Его лица больше нет. Тело продолжает дергаться.

Наконец Прессия может снова вдохнуть.

ПАРТРИДЖ

КЛЕТКА

Чтобы добраться до Тающих земель, Партриджу и Брэдвелу надо пройти через разрушенный город, мимо дома Прессии.

— Я хочу проверить, как там ее дед, — говорит Брэдвел. — Я знаю, где они живут.

Партридж полностью закутан, чтобы ни кусочка его кожи не было видно. Брэдвел велел ему сгорбиться и хромать. Им, конечно, нужно бы держаться боковых улиц или подземья, но на это уже нет времени.

Они идут через переполненный рынок, в толчее и гаме которого легче спрятаться, как объяснил Брэдвел. По обе стороны стоят люди, похожие на роботов. Партридж видит куски шурупов и проводов, кожу, сплавленную со стеклом и пластиком. Он видит руки, сияющие оловом от старых посудин для соды, ребра, сделанные из белого металла — может, стиральной машины. На головах у некоторых растут луковицы, кожа свисает с ушей. Он видит руки, внутри которых встроена клавиатура. Кто-то идет с тростью, потому что его нога мертва, и он катит ее перед собой. Иногда встречаются просто шерсть на предплечье или выгнутые и маленькие, как лапки, руки.

Но больше всего его удивляют дети. В Куполе не так уж много маленьких детей. Многодетные семьи там не поощряются, а некоторые и вовсе не могут иметь детей, если есть очевидные недостатки в генетике.

— Прекрати пялиться, — шипит на него Брэдвел.

— Прости, я просто никогда не видел столько детей, — шепчет Партридж в ответ.

— Они высосут у вас все ресурсы, да?

— Звучит ужасно, если выражаться, как ты.

— Просто смотри вперед перед собой.

— Это сложнее, чем ты думаешь.

Они проходят еще немного.

— Откуда ты знаешь, где живет Прессия? Ты к ней часто заходил? — спрашивает Партридж, пытаясь отвлечься.

— Я познакомился с ней за неделю до ее дня рождения, а потом подбросил ей подарок.

Партриджу интересно, что же в этом мире представляет собой подарок. Еще ему не терпится увидеть, где живет Прессия. Он чувствует себя виноватым за то, что хочет увидеть их повседневную жизнь, прямо как турист, но он все равно спрашивает. Ему хочется знать, как тут все работает.

— И что же ты ей подарил?

— Ничего, что могло бы хоть что-нибудь значить для тебя, — отрезает Брэдвел. — Они живут тут, неподалеку.

Партридж начинает привыкать к Брэдвелу. Этим комментарием он хочет сказать: «Заткнись и перестань задавать вопросы».

Переулок очень узкий, пахнет зверьем и гнилью. Дома построены прямо в рухнувших зданиях. Некоторые из них не более чем фанера, приставленная к камням.

— Вот он, — говорит Брэдвел. Он подходит к окну, которое выглядит недавно разбитым. Небольшие осколки стекла торчат из рамы. Они оба заглядывают в маленькую комнатку, видят стол, перевернутое кресло, тряпки на полу, которые могли быть постелью. Вдоль задней стенки стоят шкафы с распахнутыми дверцами. Партридж замечает табличку на двери «ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА».

— Что это был за магазин?

— Парикмахерская, но она вся разрушена. Задняя комната — это все, что осталось.

Партридж видит помятую птичью клетку на земле. С потолка свисает крюк.

— Выглядит так, будто тут никто не живет, — замечает Партридж.

— Это очень плохо, — говорит Брэдвел. Он подходит к двери и негромко стучит. Дверь оказывается не заперта и с легкостью открылась от стука Брэдвела.

— Эй! — зовет Партридж. — Есть здесь кто-нибудь?

— Его забрали, — говорит Брэдвел, бродя по комнате. Он открывает и закрывает шкаф, подходит к столу. Затем замечает что-то, висящее на стене, и пробирается поближе.

— Может, он просто вышел, — предполагает Партридж, подходя к Брэдвелу. Тот ничего не отвечает. Он смотрит на картинку, которая висит в рамочке из неровных деревянных полосок.

— Люди в очках в кинотеатре?

Партридж снимает картинку с крючка, чтобы получше ее рассмотреть.

— 3D-очки, — говорит Брэдвел. — Ей очень нравилась эта картинка, я не знаю почему.

— Это и есть тот подарок, что ты ей подарил?

Брэдвел кивает. Он выглядит потрясенным.

Партридж переворачивает картинку и замечает с задней стороны лист бумаги. Он весь в сгибах и покрыт золой и пеплом. Партридж едва может различить слова. «Мы знаем, что вы здесь, наши братья и сестры. Однажды мы выйдем из Купола и присоединимся к вам. Пока же мы благосклонно наблюдаем за вами издалека».

Он смотрит на Брэдвела.

— Послание, — объясняет Брэдвел, глядя на маленький кусочек бумаги, — оригинал.

Партридж чувствует, как у него холодеют руки. Его отец одобрил Послание. Это было частью плана, с самого начала. Братья и сестры.

Партридж снова вешает картинку на крючок. У него сводит желудок.

— Они забрали его, — бормочет Брэдвел и подходит к подоконнику. Пол усеян стеклом и небольшими кусочками металла и проволоки; некоторые из них с белой тканью. Брэдвел поднимает что-то и сжимает в руке.

— Что это? — спрашивает Партридж.

— Одно из созданий Прессии, — отвечает Брэдвел. — Она их мастерит. Ее дед показывал мне некоторых. Он очень ею гордился…

Теперь Партридж понимает, что перед ним бабочка с серыми крыльями и небольшой дырочкой для ключика над проволочными ребрами.

— Они обменивали их на рынке. Возможно, дед пытался их спасти. Похоже, здесь была борьба.

Похоже на правду. Партридж легко может себе это вообразить, видя выбитое окно, сорванную с крюка клетку и опрокинутое кресло.

— Она осталась единственная, эта бабочка.

Партридж подходит к погнутой клетке. Он поднимает ее за небольшое кольцо, прикрепленное сверху, и вешает обратно на крюк.

— Кто бы ни был в клетке, наверняка убежал — произносит Брэдвел.

— Может, это и к лучшему, — отвечает Партридж. — Теперь он свободен.

— Ты так думаешь? — спрашивает Брэдвел.

Партридж не уверен, что лучше — сидеть в клетке или быть выпущенным на свободу в этот мир? Это вопрос, на который ему придется дать ответ. Хочет ли он вернуться в Купол?

ЛИДА

ПАЛЬЦЫ

Лида сидит под маленьким прямоугольным окошком и смотрит в него. А что еще остается делать? Сидеть на коврике, который она сплела? Она намешала в нем все возможные цвета, отвратительные сочетания. Пришлось засунуть коврик под простыню, лишь бы не видеть его.

Фальшивое окно, мигающее на стене, наполняется сумеречным светом. Оно мерцает, будто это листья создают такую рябь. Интересно, в каждой ли палате такое фальшивое окно? С ним что-то не так; глядя на него, Лида чувствует, что ею манипулируют. Лишенная какой бы то ни было реальной точки опоры, она ощущает, будто приют контролирует само Солнце. Даже внутри Купола они полагаются на Солнце, как на мерило дня и ночи. Без него она чувствует себя еще более потерянной и одинокой.

Палата Лиды находится в конце зала, и девушке видны окна напротив. Все они сейчас пустуют. Кто-то, наверное, ушел на терапию, кого-то отвели на общий прием пищи. А кто-то, видимо, сидит на своей кровати, или шагает по палате, или думает о своих фальшивых окнах.

Вдруг кто-то показывается среди ряда окон. Расплывчатое и бледное лицо той самой Рыжей. Ее светлые брови еле видно. Это придает ее облику пустое выражение. Рыжая смотрит на Лиду глазами, полными тревоги, тем же самым странным, ожидающим взглядом, каким она смотрела на нее в комнате труда.

Лиде становится стыдно за то, что она накричала на нее. Рыжая просто напевала, всего лишь пыталась скоротать время. Разве это преступление? Она решает загладить вину и машет Рыжей через окно.

Девушка тоже поднимает руку, но затем прижимает пальцы к стеклу. Начиная с мизинца, она начинает поднимать и прижимать каждый палец, по одному разу, подряд, отображая какой-то ритм. Она сумасшедшая, думает Лида, но так как больше смотреть не на что, продолжает наблюдать. Мизинец, безымянный, пауза. Средний, указательный. Пауза. Затем быстро большой палец, мизинец, безымянный. Средний, указательный, пауза. Большой, мизинец, пауза. Затем снова быстро безымянный, средний, указательный, большой палец, мизинец. Затем, по три: безымянный, средний, указательный, пауза, большой, мизинец, безымянный, пауза, средний, указательный, большой, пауза, мизинец, безымянный, средний. В этот момент Лида понимает, что это песня. Но не по нотам, как на фортепиано, а только ее ритм.

Лида знает эту песню. Это ужасная, отвратительная, застревающая у тебя в голове и сводящая с ума «Мерцай, звездочка, мерцай». Испытывая отвращение, она прислоняется спиной к стене и сползает на пол.

Что, если ей придется торчать здесь вечно? Как быть, если приказ о ее переезде никогда не придет? Она смотрит на фальшивое окно. Неужели уже стемнело? Когда-нибудь она выучит мельчайшие передвижения этого фальшивого солнца, с утра и до самого вечера.

Лида вытаскивает из-под простыни свой коврик и начинает разрывать пластиковые полосы. Она переделает его во что-нибудь красивое. Возьмет — и сделает. Может, это хоть как-то ее успокоит. Она раскладывает полоски по цветам и начинает думать о рисунке коврика, который мог бы поднять ей настроение. Ей хочется вплести в коврик послание: «Спасите меня! — вот что она напишет. — Я не сумасшедшая, выпустите меня отсюда!»

Но кто его прочитает, ее послание? Она могла бы поднести коврик к окну в надежде, что кто-нибудь из девушек увидит его. В этот момент Лида думает о Рыжей. А что, если она не сумасшедшая, а ее песня — послание?

Она прокручивает слова песни в голове. «Высоко ты надо мной. Как алмаз во тьме ночной?» Она продолжала переплетать пластиковые полоски — синие, фиолетовые, красные, зеленые — в шахматном порядке. Песня бессмысленно крутится в голове. Просто застряла там. Она закручивается бессловесно, затем, когда Лида продолжала плести, войдя в ритм, в песню возвращается слова. Но они не про звезду. Они похожи на алфавит. Она и не замечала раньше, что на эту мелодию поют и алфавит. А, Б, В, Г, Д, Е, Ё… Буквы, язык.

Она вскакивает, оставшиеся полоски падают на пол. Лида подбегает к окну и видит бледное лицо Рыжей, ожидающей ее. Лида прижимает пальцы к окну. Она выстукивает алфавит в ритме мелодии, пока палец не попадает на букву П, затем она начинает стучать снова, остановившись на букве Р, затем на И, на В, на Е и на Т.

Рыжая улыбается и на этот раз машет рукой в ответ.

Совсем темнеет. Лиде очень не хватает света. Она рисует знак вопроса на окне. Что так рвалась сказать ей Рыжая? Девушка начинает выстукивать буквы. Это довольно медленный процесс, и Лида кивает каждый раз, когда понимает букву. Она шепчет их про себя, чтобы потом вспомнить, в каком месте слова она находится. Когда слово заканчивается, Рыжая чертит пальцем линию.

Она успевает передать ей: «Н-а-с / м-н-о-г-о. / Мы», когда в коридоре с обходом появляются охранники. Им обеим приходится отбежать от своих окон. Лида ложится в постель, накрывается с головой и делает вид, что спит. «Мы — что?» — думает Лида. Что?

Она прислушивается, понимает, что шаги охранников удалились по коридору, и возвращается к окну. Рыжей там нет, но через пару минут она появляется вновь и передает: «С…»

Смиримся? Лида задумалась. Смиримся с этим заключением? Может, это послание надежды для всех, кто застрял здесь и чувствует себя потерянным?

Рыжая продолжила писать: «…в-е-р-г-н-е-м».

Мы свергнем? Кого они свергнут?

Лида очень быстро стучит пальцами:

«О-х-р-а-н-у». Затем рисует пальцем еще один знак вопроса.

Рыжая смотрит на нее пустым взглядом и качает головой. Нет, нет, нет.

Тогда Лида еще раз рисует знак вопроса. Кого же? Ей нужно знать.

В комнате стоит мрак. Лида едва различает палец Рыжей на окне. Рыжая посылает ей только пять букв.

«К-у-п-о-л».

Лида в ужасе смотрит на Рыжую. Она не понимает. Она снова рисует знак вопроса.

Рыжая отвечает:

«С-к-а-ж-и / е-м-у».

ПАРТРИДЖ

ДРОТИКИ

Тюрьмы, приюты, санатории — все рухнуло, одно за другим, как груды костей, сожженных дотла. Дома стоят обугленные, либо почти полностью уничтоженные. Пластиковые спортивные площадки, пиратские корабли и миниатюрные замки оказались долговечнее. Огромные расплывчатые капли цвета, покрытые пятнами почерневшей пыли и пепла, как извращенные скульптуры, — все это Партридж видел на уроках истории искусств.

Инсталляция, вот как это называл Уэлч. И как ни странно, это Партриджу нравится. Он представляет Уэлча, который был похож на сморщенную версию Глассингса. Иногда Уэлч стоял перед проектором, объясняя что-то, а по его хрупкому телу, впалой груди и блестящей лысине ползли размытые цвета. Он был одним из судей, отобравших птицу Лиды. Партридж, вероятно, никогда больше не увидит ни Уэлча, ни Глассингса, ни Лиду. Никогда не увидит птицу. Да и Прессию увидит ли?

Брэдвел идет впереди Партриджа, его рука покоится под курткой на рукоятке ножа. У Партриджа тоже есть крюк и нож мясника, а также старый нож с выставки, но все же он ощущает себя уязвимым. Кодирование набирает силу внутри его организма. Иногда он чувствует его всплеск, когда у него сводит мышцы, сверлит кости и обжигает клетки мозга. Он не может описать это чувство, эти сгустки крови, бегущие через тело, как что-то инородное. У него был иммунитет к поведенческим кодировкам из-за голубых таблеток, которые мама давала ему на пляже, но все же остатки кодирования присутствуют в химическом составе его мозга. Может ли он доверять собственному мозгу? Именно сейчас он чувствует себя как в тумане и не может запомнить подробностей.

— Еще раз, эта женщина, которой можно доверять, она какая? — спрашивает Партридж.

— Сложно сказать, — бросает в ответ Брэдвел.

— Вы разве раньше не встречались?

— Нет, — отвечает Брэдвел, — все, что я о ней знаю, это лишь слухи.

— Слухи?

— Да. Она наш единственный шанс, — говорит Брэдвел. — Ну, если нас не убьют ее защитники.

— Ее защитники могут нас убить?

— Что они за защитники, если не будут защищать ее!

— Черт возьми, — возмущается Партридж, — ты что, привел меня сюда, полагаясь только на слухи?

Брэдвел разворачивается.

— Так, давай расставим все точки над «и». Это из-за тебя я здесь, в поисках Прессии, которая пропала опять-таки по твоей вине.

— Прости, — произносит Партридж.

Брэдвел продолжает идти. Партридж следует за ним.

— Это не совсем слухи, если честно. Миф, думаю, более-менее правдив. Или у тебя есть идея получше?

Он знает, что у Партриджа нет лучшей идеи. Чистый здесь чужой, и у него здесь ничего нет.

Иногда Партридж представляет, что все это нереально, что это лишь некоторые элементы реконструкции катастрофы, а не сама катастрофа. Он вспоминает, как однажды их возили всем классом в музей. Там в разных частях здания стояли маленькие витрины с живыми актерами, рассказывавшими о том, как все было до Возврата к Цивилизации. Каждый показ был посвящен отдельной теме. Им рассказывали, как все было раньше — до начала строительства впечатляющей тюремной системы и лечения трудных детей, во времена, когда феминизм не поощрял женственность, когда СМИ боролись против правительства вместо того, чтобы работать с ним в одном направлении, когда люди, зараженные опасными идеями, еще не были вычислены, когда власти были вынуждены просить разрешение на защиту своих лучших граждан от зла в этом мире и от зла среди нас, когда еще не были уничтожены границы между частными владениями и все люди не знали друг друга по именам.

В разгар дня на широкой лужайке перед музеем воспроизвели сражения, которые продемонстрировали рост волнений против Возврата к Цивилизации и ее легализации. С военной мощью в руках правительству было легко подавить мятежи. Внутренние войска — Праведная Красная Волна — пришли, чтобы спасти положение. Записанные звуки оглушали, автоматы «узи» и атакующие сирены лились из динамиков. Ребята из его класса купили себе мегафоны, очень реалистичные ручные гранаты и переводные эмблемы Праведной Красной Волны в сувенирном магазине. Партридж хотел наклейку с надписью над развевающимся американским флагом: «Возврат к Цивилизации — лучший путь к свободе!» Но мама не дала ему денег на сувениры, и немудрено.

Теперь он конечно же догадался, что музей был частью пропаганды. Тем не менее он может притвориться, что и Тающие земли — это тоже своего рода музей, который исследуют на подлинность.

— Ты помнишь, как тут все было до Взрыва? — спрашивает он Брэдвела.

— Я жил здесь какое-то время с дядей и тетей.

Партридж, чья мать отказалась покинуть город, бывал там однажды в доме у друзей. Он помнит звук открывающихся ворот — низкий электрический гул, скрип шестеренок, громкие удары металла. Хотя дома в закрытых общинах стояли сплошняком, вплотную друг к другу, у каждого из них был хотя бы небольшой пустынный безжизненный кусочек газона, покрытый бархатистым, химическим блеском.

— У тебя остались хоть какие-нибудь образы в памяти? — спрашивает он Брэдвела.

— Да, только не те, которые хотелось бы.

— Ты был здесь, когда все произошло?

— Я бродил по соседству. Я был таким ребенком, все время находился не там, где нужно.

— Большинство детей держали взаперти, подальше от чужих глаз, — говорит Партридж. — Я знаю, что меня держали.

Дети болтали. Им нельзя было доверять, они все повторяли за родителями, как попугаи. Мама Партриджа говорила ему: «Если кто-то спросит у тебя мое мнение о чем-нибудь, говори, что не знаешь». Она не оставляла его надолго одного в доме у друга. Еще все боялись вирусов. Окружающей среде больше нельзя было доверять. Системы водоснабжения стали подозрительными, часто ломались, магазины предлагали испорченные продукты. В Академии Партриджа учили, что даже если бы Взрыв не произошел, им бы все равно нужен был Купол. Это оказалось пророчеством. Взрыв… может, его отец с самого начала участвовал во всем этом? Он редко говорил о Взрыве, но когда говорил, то всегда как о стихийном бедствии. Не раз Партридж слышал, как отец говорил: «Форс-мажорные обстоятельства. Господь был милостив к нам», и «Благодарим Тебя, Отче, ибо Ты благословил нас».

Партридж помнит, как однажды они с мамой приехали к его другу, и мама ушла. Ему стало интересно, есть ли где-то здесь остатки этого дома.

— Мисс Фарлинг, — произносит он, вспомнив имя.

— Что? — спрашивает Брэдвел.

— Мисс Фарлинг была мамой моего друга. Моей маме она нравилась. У нее был сын моего возраста, Тиндал. Иногда меня привозили, чтобы мы играли вместе. Однажды мы пришли на встречу в песочнице по соседству, а она не появилась. Дверь ее дома нам открыла другая женщина. «Штатный работник», — сказала она. Женщина временно ухаживала за ребенком, пока мистер Фарлинг искал замену своей жене по домашним делам.

— И что сделала твоя мать? — спрашивает Брэдвел.

— Она спросила, что случилось, и женщина ответила, что мисс Фарлинг перестала посещать заседания СФ, а затем и церковь.

— Суперфеминистки, — цедит Брэдвел.

— Твоя мама тоже там состояла?

— Конечно нет. Она не разделяла взгляды консерваторов, как и рассуждения типа: «Разве мы не чудесны? Милые, женственные, спокойные». Она думала, что все это чушь собачья.

— Моя мама тоже презирала это движение. Она всегда ссорилась с отцом из-за этого.

Матери всех друзей Партриджа состояли в СФ. Они всегда красились помадой, что выглядело мило, хотя иногда она оставалась на их зубах.

— Так что случилось с мисс Фарлинг? — спрашивает Брэдвел.

— Я не знаю. — Женщина сказала, что реабилитация не продлится вечно. Она предложила консультацию: «Иногда мы можем помочь, когда кто-то потрясен внезапной потерей». Его мать отказалась. Партридж почти в точности помнит ощущение, как она сжала его плечо, как будто это произошло из-за него. — По дороге домой мама рассказала мне, что тюрьмы, реабилитационные центры и санатории строились такими высокими по одной причине. Чтобы единственным отличием было то, что вы живете либо под их крышей — либо под их тенью.

Небо и тени вокруг становятся темнее. Звери могут появиться откуда угодно. Мальчики минуют несколько расплавленных спортивных площадок и перешагивают забор из цепи.

— Твои родители, — спрашивает Партридж, — как они все поняли, если они отказали лучшим из лучших в «Красных омарах»? Они же не знали всего.

— Просто повезло, — отвечает Брэдвел. — Но теперь, оглядываясь назад, я уже не уверен, удача это или невезение. Мой папа выиграл грант на изучение ритуалов в далекой японской рыбацкой деревне, где семья показала ему видеозапись женщины, которая пережила Хиросиму, но сильно деформировалась. Ее рука приросла к карманным часам. Ее скрывали, потому что были и другие, подобные ей, которые сплавились с животными, с землей, друг с другом, их спрятало правительство, и больше их никто никогда не видел.

— Под Куполом обожают изучать древние культуры. Пещерная живопись, осколки глиняной посуды, иногда мумии. Всякие вещи такого рода. Так проще понять историю.

— Не сомневаюсь! — Брэдвел смотрит на Партриджа, как будто оценивая его реакцию. — Как и многие историки, мой отец не верил, что атомная бомба была единственной причиной капитуляции Японии. Еще до капитуляции Япония показала, что не боится терять людей в таких количествах. Родители задавались вопросом, не был ли причиной капитуляции страх правителя перед этими мерзостями, порожденными взрывом. Япония всегда славилась однородностью культуры, характерной для острова. Для правителя страны критическим моментом стало не то, что они могут быть уничтожены как нация, а то, что они мутируют и деформируются. Генералы были вынуждены сдаться, а всех людей, которые пострадали от бомбы, увезли для последующего изучения. Чувство стыда и цензура Макартура стали кляпом для очевидцев и научных наблюдений последствий атомной бомбы. Все это помогло замять вопрос об истинной истории ужасов, а также мутациях.

Они подходят к части ворот, которая до сих пор цела. Сначала перепрыгивает Брэдвел, за ним — Партридж. Перед ними очередной участок с обугленными остатками и растопленными каплями пластика.

— А как насчет Соединенных Штатов? — спрашивает Партридж.

— Ты действительно хочешь знать? А то мне говорят, что я слишком педантичный.

— Я хочу знать.

— США знали о возможных непредсказуемых последствиях бомбы и тихо разрабатывали новые науки — детище твоего отца. То, что позволит повысить устойчивость к радиоактивности и контролировать воздействие радиации. Вместо возможных непредсказуемых мутаций правительство США хотело предсказуемой мутации для создания сверхвидов:

— Кодировки. Я прошел через некоторые из них. Однако я не стал законченным образцом. — Он гордится этим, как будто ему пришлось бороться за это право с кем-то, хотя все было не так. Просто факт.

— Правда?

— Седж был, я — нет, — говорит Партридж. — Но откуда твои родители получили всю необходимую информацию?

— Один из генетиков, Артур Уолронд, был другой моей матери, Сильвии Бернт. Уолронд вел шумную публичную жизнь и любил поболтать. Однажды на выходных он пришел к папе с мамой, напился и выдал несколько секретов. Все они сходились с теориями моих родителей. Так он начал передавать им информацию.

Брэдвел останавливается и осматривается. Вокруг видны лишь обугленные обломки разрушенного района.

Брэдвел трет голову. Он выглядит уставшим.

— Что случилось? — спрашивает Партридж.

— Ничего. Я просто вспомнил, как он убедил родителей подарить мне собаку. «Единственный ребенок в семье трудоголиков. Подарите же бедняге собачку!» Уолронд был одутловатым, низеньким, кривоногим, ездил на кабриолете, умел хорошо забалтывать, дамский угодник, вообще довольно странный тип. У него не было каких-то определенных правил жизни. Он знал, что родители могут воспользоваться информацией, которую он им выдал. Правительство применяло термин «неограниченный потенциал», но он всегда добавлял «для уничтожения». Уолронд был небрежен. Когда правительство узнало, что он выдал секреты, оно выслало ему предупреждение и дало достаточно времени, чтобы покончить с собой прежде, чем его арестуют. И он повиновался. Умер от передозировки.

Брэдвел вздыхает:

— Я назвал собаку Арт, в честь Артура Уолронда. Мне пришлось ее бросить после смерти родителей. У тети была аллергия. Я любил этого глупого пса.

Брэдвел останавливает и смотрит на Партриджа.

— Мои родители погибли из-за твоего отца. Возможно, он даже сам отдал приказ. Их застрелили во сне еще до Взрыва, с близкого расстояния, с глушителем. Я в тот момент спал. Я проснулся и обнаружил их.

— Брэдвел, — произносит Партридж. Он протягивает руку, но Брэдвел отходит от него.

— Знаешь, о чем я иногда думаю, Партридж? — Где-то вдалеке раздается вой животных и птичье карканье. — Я думаю, ведь мы уже умирали от сверхболезней. Лечебницы были полны. Тюрьмы были переделаны в дома для инфицированных. Вода пропиталась нефтью насквозь. А если и нет, вспыхивали волнения в городах. Мы задыхались от загрязняющих веществ, от излучения. Умирали один за другом от ожогов легких. Предоставленные сами себе, мы проделывали дырки друг в друге, сжигая себя заживо. Даже без Взрыва нас стало бы меньше, и в конце концов мы избили бы друг друга до смерти. Так что они просто все это ускорили, правильно? Вот и все.

— Ты не можешь так говорить.

— Нет, — говорит Брэдвел. — Иногда я чувствую себя оптимистично и думаю, что мы могли бы все изменить. Было много людей, подобных моим родителям, которые боролись своими методами. Им просто не хватило времени.

— Я думаю, это не совсем оптимизм.

— Не так уж плохо быть воспитанным в семье врагов государства. Я вырос, уже зная все. После Взрывов я знал, что нельзя ходить в супермаркеты, как делали все остальные. Я также знал, что не стоит ждать помощи. Все чего-то ждали — воды от армии, одеял и неотложную скорую помощь. Я достаточно услышал от своих родителей, чтобы никому не доверять. Лучше быть зарегистрированным как умерший. И поэтому я мертв. Здесь это не самое худшее.

— Труднее умирать, если ты уже умер.

— Ты знаешь, что всегда было со мной?

— Что?

— Я нашел записку от Уолронда среди вещей родителей. Дело в том, что они могли бы спасти всех — но они не станут этого делать. Это меня всегда беспокоило. А затем в одной из статей, когда кто-то спросил Уиллакса о радиационной устойчивости Купола, он ответил: «Радиационная устойчивость имеет неограниченный потенциал для всех нас».

— Но это же не так. Не для всех.

— Твой отец добился полного уничтожения, чтобы начать все заново. Может, он просто соревновался с теми, кто был ближе? Или с теми, кто был близок к созданию защиты от радиации для всех? Был ли он изобретателем защиты, а затем, когда каждый получил защиту, ему пришлось придумывать еще более совершенное оружие и более совершенную защиту, затем еще лучшее оружие, а потом лучшую защиту?

— Я не знаю. Он для меня как чужой. — На секунду Партридж желает смерти своему отцу. Зло, думает он. Его отец не просто допустил зло. Он напрямую участвовал в нем. Почему? Партридж может только гадать.

— Мне так жаль твоих родителей, — говорит он.

Везде он видит следы разрушений. Его шатает от осознания их масштабов. Затем он зацепляется за что-то ногой и спотыкается.

Когда Партридж вновь обретает почву под ногами, он наклоняется и подбирает металлический предмет с тремя спицами, расходящимися веером вокруг острого кончика, затвердевшего от грязи и пепла. Брэдвел подходит сзади и смотрит на вещицу.

— Это же дротик? — спрашивает Партридж. — Я помню, как бросал такие в мишень, но этот уж больно большой.

— Это газонный дротик, — отвечает Брэдвел.

Партридж слышит шум, прежде чем видит его источник, — шум, похожий на гудение. Он толкает Брэдвела с дороги. Оба тяжело падают, еще один дротик втыкается в землю позади Чистого. Брэдвел, шатаясь, поднимается на ноги.

— Сюда! — кричит он.

Оба бегут к красно-синим сплавам и приседают за ними.

Дротики летят быстро, с глухим жужжанием. Два дротика втыкаются в пластик по другую сторону. Все стихает.

Партридж оглядывается по сторонам от сплава и замечает пятна жилых домов, подпертых кирпичами, и стен, поддерживаемых сплавами с других дворов.

— Жилой дом, — говорит он. — Перед ним короткий забор.

Партридж вспоминает заборы с небольшими защелками, которые распахивались, и было видно собак, прыгающих во дворах. Но этот забор сделан в основном из палок, воткнутых в землю, и на каждую палку нанизано что-то непонятное. Сначала он не понимает, что это, но потом всматривается и видит, что это почерневшие округлые клетки — широкие человеческие ребра, некоторые из костей треснули, некоторых не хватает. Чуть дальше он замечает большой череп. Человеческий. Часть черепа отсутствует. Напротив дома лежат еще два черепа, освещенные изнутри свечками, как тыквы-фонарики на Хэллоуин. Партридж вспоминает, как специально к этому дню он сделал себе костюм робота из обычной коробки. Тающие земли славятся праздниками: деревья с призраками и Санта Клаусы, балансирующие на крышах. Партридж видит что-то, напоминающее сад, полный грязи, но также полный костей. Они разложены как украшения, кости рук воткнуты в землю наподобие цветов на клумбе. В другом мире эти вещи — забор, тыква-фонарь, сад — означали дом. Теперь уже нет.

— Что такое? — спрашивает Брэдвел.

— Ничего хорошего. Они гордятся своими убийствами. — Еще один дротик впивается в пластик. — И у них есть мишень. Это и есть ее защитники?

— Возможно, — отвечает Брэдвел. — Если так, нам надо сдаться. Нам нужно, чтобы нас захватили и привели внутрь. Но я не пойму, они ли это, пока не увижу их. Мне нужен лучший угол обзора, так что я бегу к тому сплаву.

Брэдвел показывает пальцем вдаль.

— Постарайся, чтобы в тебя не попали.

— Да сколько же у них может быть этих дротиков?

— Я даже не хочу знать, что еще они достанут, когда у них закончатся дротики, — бормочет Партридж, качая головой.

Брэдвел бросается бегом. Дротик попадает в него, парень громко вскрикивает и пошатывается, сжимая левый локоть. Его ранили в плечо. Однако он продолжает бежать и укрывается за следующим сплавом. Партридж кидается вслед за ним, прежде чем Брэдвел успевает что-либо сказать. Он подбегает и останавливается прямо рядом с Брэдвелом, рукав куртки которого уже весь в крови. Партридж тянется к дротику, торчащему из руки.

— Не смей! — хрипит Брэдвел, откатываясь подальше от Чистого.

— Лучше вытащить его, — советует Партридж. — Ты что, боишься легкой боли?

Он придерживает руку Брэдвела за локоть:

— Я сделаю это быстро.

— Стой, подожди, — произносит Брэдвел. — Давай на счет три.

— Хорошо.

Партридж наваливается на руку Брэдвела и прижимает ее к земле, другой рукой берется за дротик. Тот застрял глубоко.

— Раз, два… — И Чистый резко дергает за дротик, немного порвав рукав.

— Черт! — кричит Брэдвел. Из раны хлещет кровь. — Почему ты не досчитал до трех?

Это наказание, думает Партридж, за то, что Брэдвел так его презирает, за то, что набросился на него, когда Прессия пропала. Он ненавидит Брэдвела, но может быть, только потому, что тот первый начал ненавидеть Партриджа.

— Нам нужно чем-нибудь перевязать рану, — говорит Партридж.

— Черт побери! — ругается Брэдвел, прижимая локоть к ребрам.

— Снимай куртку. — Партридж помогает Брэдвелу стянуть ее. Затем цепляется за небольшую дырочку и разрывает рукав, оборачивая его вокруг мышц плеча и крепко заматывая его.

— Я бы хотел хорошенько их рассмотреть, — говорит он.

— А знаешь что? Я думаю, у тебя хороший шанс рассмотреть их. — Брэдвел указывает пальцем на что-то прямо напротив них.

Они замечают множество глаз, близко к земле; ребенка, выглядывающего из-за ноги большого существа женского пола в боевом обмундировании — металлические пластины на груди, сделанные из газонокосилки, и шлем. Длинная коса обвивает плечо женщины. Она вооружена чем-то, что можно распознать только по отдельным частям — велосипедная цепь, дрели, пилы.

— Все не так уж и плохо, — замечает Партридж. — Она одна с ребенком против нас двоих.

— Подожди, — говорит Брэдвел.

Остальные в молчании идут позади нее. Они тоже женского пола, у большинства из них тоже есть дети, сидящие на руках, либо плетущиеся рядом. Партридж видит еще оружие — кухонные ножи, вилки, шампуры, инструменты для борьбы с сорняками. Их лица пестрят стеклом, кусочками плитки, зеркал, металла, осколками каменных плит, пластиком. У многих из них украшения слились с запястьями, шеями и мочками ушей. Должно быть, они все время ковыряли кожу, чтобы она наросла на украшения, поэтому те очерчены маленькими темными струпьями.

— Нас нашли? Это ты их ждал? — спрашивает Партридж.

— Да, — отвечает Брэдвел, — я думаю, это они.

— Мне кажется, они похожи на домохозяек, — шепчет Партридж.

— С детьми.

— Почему дети не выросли?

— Они не могут, — отвечает Брэдвел. — Они остановлены в росте телами своих матерей.

Партриджу очень трудно поверить, что люди, когда-то жившие в этих домах, способны к выживанию. Они были из тех, кому не хватало смелости убеждений. А те, кто отличались мужеством, например мисс Фарлинг, наверняка умерли. Неужели это те матери и дети из закрытых общин, которые восхищались пластиком?

— Неужели нас сейчас изобьют до смерти…

По мере приближения толпы становится заметно, что дети не просто идут с матерями, а приросли к ним. Первая женщина, которую они увидели, идет прихрамывая. Кажется, ребенок держался за ее ногу и в результате слился с ней. У безногого мальчика есть только одна рука, и его туловище и голова торчат из бедра матери. У другой женщины голова ребенка висит, как зоб на шее, и сверкает глазками. Их лица угловаты и мрачны. Тела слегка напружинены, будто они готовятся к нападению.

Партридж натягивает шарф, убеждаясь, что его чистое лицо полностью скрыто.

— Уже поздно, — бормочет Брэдвел. — Просто подними руки вверх и улыбайся.

Все еще стоя на коленях, они заводят руки за головы. Брэдвел говорит:

— Мы сдаемся. Мы пришли, чтобы увидеться с вашей Доброй Матерью. Нам нужна ее помощь.

Женщина с ребенком, сплавленным с ее бедром, шагает вперед, поднося нож к лицу Партриджа. Другая, держащая в руках садовые ножницы, подходит к Брэдвелу и с невероятной силой толкает его в грудь. Она держит лезвия перед лицом парня, то открывая, то закрывая острые и сверкающие ножи. Ножницы стали частью одной руки, в другой покачиваются лезвия. Потом она ставит голую ногу на грудь Брэдвелу, открывает ножницы и приставляет к его горлу.

Партридж чувствует, как его руку тянет назад. Он достает мясной крюк и начинает вращать им над головой чахлого ребенка, приросшего спиной к руке матери. Женщина резко ударяет его ногой в живот, затем в подбородок и, держа кухонный нож, приставляет к его сердцу. Ее дочка смеется.

Партридж знает, что у этих женщин и детей есть своя тактика, и они умеют применять насилие. Они солдаты. С его уровнем кодировок он мог бы справиться с полудюжиной таких, но сейчас он видит, что их не меньше сотни. Их тени движутся. Другие женщины быстро подходят и отбирают у мальчиков ножи, мясные крюки и недавно приобретенные дротики.

Женщина с кухонным ножом хватает Партриджа за руку, и он чувствует, как ряд острых зубов вонзается в его кожу. Она резко поднимает его на ноги. Он смотрит на свои бледные руки, измазанные кровью, потом на ее, блестящие осколками стекла. Женщина вытягивает темную наволочку из-за пояса. Другая женщина, стоящая позади него, связывает его руки за спиной так туго, что локти практически касаются друг друга. Он смотрит на Брэдвела, теперь тоже стоящего на ногах и также связанного.

Последнее, что видит Партридж перед тем, как на него набрасывают наволочку, это золотой крест над головой и тонкую цепочку, врезавшуюся в опаленную кожу.

Потом наступает темнота, и вокруг становится влажно от его собственного дыхания, приглушенного внутри темного капюшона.

Партридж думает об океане. Заворачивала ли его мать в одеяло на пляже? Неужели он слышал шуршание ткани и рев океана? Что же сейчас с этим океаном? Он видел какие-то образы океана, в серых тонах. Они бурлили и вращались. Но оттенки серого никогда не передадут океан. Как и статичная картинка. Он закрывает глаза и представляет, что его голова в одеяле и океан уже близко, а мать совсем рядом. Он надеется, что не умрет.

Ребенок кричит как чайка.

ПРЕССИЯ

АРАБЫ

Половина костлявого лица Ингершипа оснащена металлической пластиной и гибким шарниром в том месте, где крепится челюсть. Это явно делали те, кто знал свое дело, профессионалы. Не просто хирурги-самоучки, как дед Прессии. Нет, это делал кто-то с реальными навыками и профессиональными инструментами. Шарнир позволяет Ингершипу говорить, жевать и глотать. Тем не менее слова из него выходят с трудом. Металл вживлен в его кожу под подбородком и простирается вверх так далеко, что нельзя увидеть, где заканчивается металл и начинается кожа, покрывающая череп, потому что на нем надета фуражка. Другая сторона его головы розовая и гладко выбрита. Мысли о голове пугают Прессию, потому что она вспоминает выстрел, толчок, конвульсии мальчика. Она не убийца, но позволила, чтобы его застрелили. Он умер, и ничего не поделаешь. Он сам просил Эль Капитана сделать это. Это был милостивый поступок. Но никакие самооправдания не помогают — она совершила преступление.

Прессия сидит напротив Ингершипа на заднем сиденье сияющего черного автомобиля. Солнце в зените. Приказ гласил, что Эль Капитан поведет Прессию Бэлз за три мили к старой водонапорной башне, обветшалой, с почерневшей и потрескавшейся луковичной головой, где их будет ждать автомобиль. Когда они прибыли, машина уже стояла там, такая чистая и гладкая, что, казалось, принадлежит другому миру. Стекло на окне сзади с гудением сползло вниз, открывая лицо Ингершипа.

— Залезай, — сказал он.

Прессия проследовала за Эль Капитаном к другой дверце. Он открыл ее, и Прессия скользнула первой, за ней Эль Капитан, который захлопнул дверцу. С ружьем на плече и громоздким Хельмутом на спине, он должен был заметить, что в автомобиле стало чересчур тесно. Ингершип холодно взглянул на него, и этого было достаточно, как если бы он попросил Эль Капитана вышвырнуть Хельмута. Прессия представила, как Ингершип говорит: «Может, положим твой груз в багажник?»

Вместо этого Ингершип процедил:

— Убирайся.

— Кто? Я? — спросил Эль Капитан.

— Я? — повторил Хельмут.

Ингершип кивнул.

— Подождете здесь. Водитель привезет ее назад.

Прессия совсем не хотела, чтобы Эль Капитан уходил, не хотела оставаться наедине с Ингершипом. Что-то в его речи и жутком механическом спокойствии ужасно нервировало ее.

Эль Капитан вышел из машины, захлопнул дверь и постучал в окошко.

— Нажми на кнопку, — сказал Ингершип.

Прессия нажала на кнопку на внутренней стороне ручки и почувствовала электрическую вибрацию в пальце. Окно исчезло в двери.

— Сколько ждать? — спросил Эль Капитан. Прессия увидела, как он потирает пальцем курок.

— Просто жди, — бросил Ингершип и приказал водителю ехать.

Автомобиль дернулся вперед, выплевывая пыль. Не считая езды в грузовике УСР со связанными руками и заклеенным ртом, Прессии не доводилось ездить в машинах, по крайней мере, сколько она себя помнила. Может быть, только когда-то в глубоком детстве. Она боялась соскользнуть с сиденья. Ветер бил в окно, задувая пепел.

— Закрой! — громко приказал Ингершип.

Прессия нажала на кнопку с другой стороны, и стекло поднялось.

Накрапывает дождик, но автомобиль так отполирован, что капли соскальзывают с его поверхности как бисеринки. Интересно, откуда этот автомобиль. Он очень гладкий, без вмятин, без каких-либо пятен. Может, он уцелел в каком-нибудь сверхбронированном гараже?

Водитель следит за ними. Это полный человек, Прессия видит его толстые руки, сжимающие руль. Его кожа смуглая, за исключением мест с ожогами, глубокими и розовыми. Машина катится по остаткам ветхого шоссе. Дорога в основном расчищена от мусора, но все равно движение медленное. Пейзаж вокруг абсолютно пустынен. Они давно проехали Тающие земли, сгоревшие тюрьмы, реабилитационные центры и санатории. На дороге теперь появились сорняки и ухабы. По солнцу Прессия понимает, что они движутся на северо-восток. Иногда возникают обезглавленные рекламные щиты, расплавленные останки сети ресторанов, газовых станций и отелей; выпотрошенные фуры и выжженные нефтью грузовики валяются на обочине, как почерневшие ребра мертвого кита. Периодически видны надписи на остатках вещей, вынутых из-под завалов: «Ад там, где твое сердце», или более коротко: «Проклятые».

Затем пейзаж совсем пустеет. Они въезжают в Мертвые земли. Прессия почему-то вспоминает, что ей повезло. Все, что осталось здесь, это лишь выжженная земля, которая бесконечно простирается во все стороны. Дороги нет. Растительность состоит из маленьких засушенных веточек.

Мертвые земли чуть более оживленные, чем остальные. Иногда на поверхности возникает какая-то рябь, наверное, блуждающий холем, ставший частью земли.

Мертвым землям нет конца. Автомобиль тихо урчит, словно воздух вокруг находится под давлением. Совсем рядом поднимается разъяренный холем — огромный и похожий на медведя, только сделанный из грязи и пепла. Водитель сворачивает в сторону, подальше от него.

Ингершип сидит, словно проглотил палку. Он дал понять, что у него нет намерения говорить о чем-то важном, по крайней мере, сейчас.

— Ты ведь никогда не была за городом? — вдруг спрашивает он, поразив Прессию попыткой праздной беседы.

— Нет.

— Хорошо, что Эль Капитан не с нами. Он еще не готов. Не говори ему о том, что увидишь здесь. Он расстроится, — продолжает Ингершип. — Тебе понравится, Бэлз! Думаю, ты оценишь, как мы преобразили место. Ты ешь устриц?

— Устриц? — спрашивает Прессия. — Которые в море?

— Я надеюсь, ты любишь их. Они есть в меню.

— Откуда же вы их взяли? — удивляется Прессия.

— У меня есть связи, — отвечает Ингершип. — Устрицы наполовину в оболочке. Их нужно распробовать.

Распробовать? Прессия не понимает, что означает это слово, но оно ей нравится. Разве попробовать одного раза недостаточно? Она бы с удовольствием питалась чем-нибудь регулярно, чтобы распробовать это. Она бы распробовала одно, потом другое, и еще, и еще, пока не набрала бы целую коллекцию разных вкусов. Но нет. Она напоминает себе, что этим людям вообще не стоит доверять. Охранный пост — может, ее везут туда и там будут выпытывать у нее информацию?

Больше часа они едут в полном молчании. Холемы скользят мимо машины, как змеи. Водитель наезжает на них, и они хрустят под шинами. Прессия понятия не имеет, сколько им еще ехать. Всю ночь? Несколько дней? Как долго еще будут длиться Мертвые земли? Кончатся ли они когда-нибудь? Куда ни направься, неизменно приходишь к ним. Никто никогда не пересекал их от начала до конца. По крайней мере, насколько знает Прессия. Она слышала, что холемы здесь хуже, чем на Бутовых полях — более быстрые, более голодные. Вдруг Ингершип везет Прессию к охранному посту, чтобы выпытать у нее информацию, а затем оставит умирать в Мертвых землях?

Наконец, впереди на горизонте что-то показывается — гора? Когда они подъезжают ближе, Прессия уже уверена, что возвышенность покрыта растительностью. Машина подъезжает к горе и начинается серпантин. Дорога с трудом видна. Один раз на повороте Прессия выглядывает вниз в долину и замечает сельхозугодия, окруженные Мертвыми землями. Она видит пышные поля, но не пшеницы, а чего-то темного, тяжелого, усеянного желтыми цветами, ряды стоячих стеблей, зелени и непонятных пурпурных плодов. Среди грядок ходят солдаты-новобранцы в зеленых униформах УСР. Некоторые катят маленькие пластиковые цистерны и распыляют на растительность. Другие, по-видимому, собирают образцы. Солдаты вялые и еле передвигаются, их испорченная кожа подставлена тусклому солнцу.

Также Прессия видит пастбища крупнорогатого скота, животные более лохматы, чем коровы, с длинными мордами и безрогие. Они топчутся возле теплиц. Дорога поворачивает, она ведет к желтому каркасному дому, и немного вдали от дороги виднеется красный сарай, такой яркий и красивый, будто не было никакого Взрыва. Это выглядит так удивительно, что в это сложно поверить.

Прессия помнит такого рода вещи из вырезок Брэдвела и, совсем смутно, из своей памяти. Ее дед, когда был маленьким, жил в деревне.

— Сельское хозяйство — относительно новое изобретение, если рассматривать его в контексте всего опыта Homo sapiens, — говорит Ингершип. — Если нам удастся возродить его и производить большее количества пищи, чем нам нужно, мы сможем восстановить прежнюю жизнь.

Но выжженная земля враждебна, семена мутировали, солнечный свет закрыт сажей и пеплом. Люди сажают что-то на подоконниках из семян растительности, которая не ядовита. Они ухаживают за ними и убирают на ночь, чтобы никто не украл. В основном все предпочитают гибридных животных, которых могут поймать. При такой жизни нелегко выкормить животное и требовать этого от большинства людей, которые пытаются выжить сами. У каждого поколения животных свои генетические мутации. От одного вы можете заболеть, а от его собрата — нет. Лучше вживую увидеть животное — убедиться, что оно здорово — прежде чем есть его.

— Так много растений, — говорит Прессия. — Достаточно ли им солнца?

— Было несколько попыток кодирования. Сколько солнца нужно растению? Можем ли мы изменить это количество? Теплицы использовали механизмы и отражающие поверхности, чтобы собрать свет, сохранить его и передать листьям.

— А пресная вода?

— То же самое.

— А что это за растения?

— Гибриды.

— Знаете, сколько людей вы сможете накормить всей этой едой? — Прессия понимает, что это звучит несколько вызывающе, но Ингершип воспринимает это как правомерный вопрос.

— Если бы все это было съедобным, мы могли бы накормить одну восьмую часть населения.

— Это все несъедобно?

— У нас есть некоторые успехи. Скудные, если честно. Мутации выходят из-под контроля. Не всегда все можно спланировать.

— Одна восьмая часть населения съест это, наплевав, съедобно это или нет, — говорит Прессия.

— О, нет, не одна восьмая часть несчастных. Это была бы одна восьмая часть тех, кто живет под Куполом, чтобы обеспечивать их и поддерживать, когда они возвратятся к нам, — отвечает Ингершип.

Купол? Но Ингершип работает в УСР. Он начальник Эль Капитана. УСР планирует завладеть Куполом. Они формируют армию.

— А что насчет УСР? — спрашивает Прессия.

Ингершип смотрит на Прессию и улыбается одной стороной лица.

— Все станет ясно.

— Знает ли об этом Эль Капитан?

— Он знает, не зная, что знает. Не хочешь ли сказать ему, что я живу здесь в шатре… как арабы в былые времена в пустыне?

Она не понимает, шутит он или нет.

— Арабы, — повторяет Прессия, как Хельмут. Она думает о свадьбе родителей, вспоминает, как дед описывал белые шатры и скатерти, белый торт.

— Шатер. Поняла? Это приказ. — Голос Ингершипа внезапно становится жестким, как будто не только его лицо, но и связки наполовину сделаны из металла.

— Поняла, — быстро отвечает Прессия.

Затем на несколько минут повисает молчание, после чего Ингершип говорит:

— В свободное время я вожусь с древностями. Я пытаюсь вернуть продукты, которых больше нет. Все еще не могу добиться идеала, но уже близок к нему. — Ингершип глубоко вздыхает. — Немного старомодной культуры.

Старомодной культуры? Прессия даже не пытается понять, что это может значить.

— Где вы берете устриц? — спрашивает она.

— А, — подмигивает Ингершип, — это маленький секрет. Должен же я оставить хоть один козырь в рукаве!

Прессия не понимает, зачем ему оставлять что-то в рукаве.

Водитель припарковывается перед широкими ступенями крыльца, и Прессия вспоминает текст колыбельной, которую пела мама — одинокая девушка танцует на крыльце. Из дома выходит женщина, приветствуя их. Она в ярко-желтом платье, в тон дому, ее кожа выглядит настолько белой, что кажется, светится. Неужели она Чистая? Но вдруг Прессия понимает, что это просто не ее кожа. Это пластинки тонкого, эластичного и блестящего материала. Они облегают каждый дюйм тела женщины, на руках у нее перчатки, а для глаз и рта существуют маленькие аккуратно вышитые отверстия. Теперь, когда женщина близко, Прессия видит отверстия ее ноздрей. Женщина так же худощава, как Ингершип, с костлявыми угловатыми плечами.

Ингершип вылезает, Прессия следует за ним. Когда его жена восклицает: «Замечательно! Я так рада, что вы сделали это!», ее оболочка не шевелится. Она идеально соответствует мышцам лица — сморщивается вокруг губ, остается плоской на носу. На женщине надет парик пышных светлых волос, который скрывает уши и держится на защипке сзади на шее. Она не решается спуститься и стоит, держась за перила.

Прессия поднимается вслед за Ингершипом по лестнице и останавливается на крыльце. Ингершип целует жену в щеку. Но это же не ее щека! Это кожаная оболочка.

— Это моя прекрасная жена!

Жену Ингершипа немного потрясает вид Прессии, будто она не привыкла видеть живых. Одна из ее лодыжек выгинается в заостренных туфлях.

Прессия прячет кулак с головой куклы за спину.

— Приятно познакомиться, — произносит девушка тихо.

— И мне, — отвечает жена Ингершипа.

— Устрицы? — спрашивает Ингершип жену.

— Уже готовы и охлаждены! — улыбается она. Оболочка на ее лице остается гладкой и неподвижной.

ПРЕССИЯ

УСТРИЦЫ

Как только они входят в дом, жена Ингершипа закрывает дверь, затем нажимает кнопку на стене, после чего по контуру двери появляются резиновые уплотнения. Чтобы не пропускать пепел? Если так, то это работает. Стены в доме глянцевые, кремового цвета; деревянный пол сверкает. На стене висит картина — этот самый домик, только весь в сугробах, белый и сияющий, будто пепла и не существовало.

— Добро пожаловать в нашу скромную обитель, — говорит Ингершип, а затем проводит пальцем по полоске белого дерева, идущей вдоль стен. Он поднимает палец, который слегка испачкан в пепле. Ингершип даже не делает усилие, чтобы разблокировать челюсть с шарниром, а цедит сквозь зубы: — Мерзость?

Его жена выглядит потрясенной. Ее голова незначительно покачивается.

— Мерзость! — щебечет она.

Прессия никогда в жизни не видела столько изысков — ярко-синий ковер, причудливый узор резных перил и золотой потолок. Они проходят в столовую с длинным столом, накрытым красной тканью. Стол уже сервирован, серебро сверкает, на стенах — узор из огромных цветов. На потолке висит гигантская лампа, сделанная из сверкающего стекла, и не из осколков, а из специально вырезанных фигурок. Прессия не может вспомнить, как называются такие лампы. Она слышала, как дед произносил это слово, когда она играла с Фридлом, а старик решил поставить свечу в клетку к цикаде. Эта лампа отлично освещает комнату сверху.

Прессия снова вспоминает о Брэдвеле. Что бы он сказал, увидев всю эту роскошь? Он назвал бы это заболеванием. «Знайте, что Бог любит вас, если вы богаты!» Она будто наяву слышит, как он высмеивает это место. Прессия знает, что ей тоже должно быть противно. Нужно совсем не иметь совести, чтобы жить здесь, зная, как живут все остальные. Но это дом — и красивый дом. В таком доме хочется жить. Прессии нравится здесь все: блестящие округлые деревянные спинки стульев, шторы из бархата, резные ручки столовых приборов. Где-нибудь наверху наверняка есть ванная и высокая мягкая кровать. Она чувствует себя здесь в безопасности. Разве неправильно — желать такую жизнь? Прессия представляет выражение лица Брэдвела, как он говорит, что да, это неправильно. И напоминает себе в очередной раз, что больше не имеет значения, что думает о ней Брэдвел. Они, наверное, и не увидятся уже никогда. От этой мысли опять становится больно в груди. Прессия не хочет, чтобы так было. Хочет, чтоб ей было все равно.

На столе лежит большой конверт с ее именем, написанным большими черными буквами. Он выглядит зловеще, но Прессия никак не может объяснить почему. Чтобы не волноваться, она переключает внимание на тарелку с кукурузой, политой маслом, то, что должно быть устрицами в раковинах — коричневатые шарики в блестящей воде на вершине прочных белых раковин, — и яйца. Целые белые яйца, в скорлупе, разрезанные пополам, с твердыми, но все еще влажными желтками. Это и есть те древности, с которыми возится Ингершип — все еще далекие от совершенства? Прессии они кажутся верхом совершенства.

Стол накрыт на шестерых. Они что, ждут кого-то еще? Ингершип сидит во главе стола, и его жена, чье имя Прессии так и не назвали, выдвигает стул слева от Ингершипа.

— Садись, пожалуйста, — приглашает она.

Прессия молча садится на стул, и жена Ингершипа помогает ей, задвинув его, будто Прессия сама не может этого сделать. Девушка прячет голову куклы под стол.

— Лимонаду? — спрашивает хозяйка.

Прессия знает, что такое лимон, но никогда не пила лимонад. Откуда ей было взять лимоны?

Ингершип кивает, не глядя на нее.

— Да, пожалуйста. Спасибо, — произносит Прессия. Ее так давно учили вежливости, что она не уверена, правильно она говорит или нет. Дед пытался учить ее манерам, когда она была маленькой, потому что и его так воспитывали. Его мать говорила: «На случай, если тебе придется однажды обедать с президентом». Не будь президента, все остальные аргументы в пользу манер провалились бы.

Жена Ингершипа подходит к столу с блестящим металлическим кувшином, настолько холодным, что его бока покрылись шариками влаги, и наливает каждому по стакану. Прессия хочет пить, но терпеливо ждет. Она решает, что лучше делать все, как Ингершип, в таком же порядке. Может быть, если он подумает, что она похожа на него, это расположит его к ней. В ярко освещенной комнате металл на лице Ингершипа сияет, как хромированный. Интересно, полирует ли он его перед сном?

Ингершип берет салфетку, разворачивает ее и складывает под подбородком. Прессия делает то же самое, только одной рукой. Ингершип опускает внизу поля фуражки. У Прессия фуражки нет, и она разглаживает волосы.

Когда жена Ингершипа поднимает тарелку с устрицами, он показывает два пальца, и она кладет ему две устрицы. Прессия делает то же самое. То же самое с кукурузой в масле. То же самое с яйцами. Затем женщина говорит:

— Надеюсь, вам понравится!

— Спасибо, куколка, — кивает Ингершип, затем улыбается жене, гордый за нее. Его жена улыбается в ответ.

— Прессия, моя жена в молодости состояла в Суперфеминистках. Ты знаешь, раньше…

— Да, — отвечает Прессия, хотя название «Суперфеминистки» ей вообще ни о чем не говорит.

— Она была членом правления. Ее мать основала это общество.

— Очень мило, — тихо произносит Прессия.

— Я уверен, что Прессия понимает всю сложность проблемы, — продолжает Ингершип. — Ей придется найти баланс между ее офицерским статусом и женственностью.

— Мы верим в настоящее образование для женщин, — вступает жена Ингершипа. — Мы верим в обретение и расширение прав и возможностей, но почему все это должно вступать в противоречии с простой женской добродетелью, красотой и преданностью дому и семье? Почему это значит, что мы должны ходить с кейсами и быть как мужчины?

Прессия бросает взгляд на Ингершипа, потому что не совсем уверена, что ей отвечать. Может, его жена рекламирует что-то, как делали раньше? Но нет же больше никакого образования. Семейная жизнь? И что такое «кейс»?

— Милая, милая, — прерывает жену Ингершип, — давай не будем о политике.

Жена смотрит на свои пальцы, плотно обтянутые оболочкой, сжимает их и произносит:

— Да, конечно. Простите.

Она улыбается, качает головой и быстрыми шагами уходит туда, где, должно быть, располагается кухня.

— Подожди, — окликает ее Ингершип. — Прессия же девушка, в конце концов. Ей может понравиться настоящая, прекрасная, отремонтированная кухня! Что скажешь, Прессия?

Прессия колеблется. Честно говоря, ей не хочется покидать Ингершипа. Она же решила полагаться на него как на образец правильного поведения, но она принимает приглашение, иначе было бы невежливо. Девочки и кухни.

Испытывая отвращение, она восклицает:

— Да, конечно! Кухня!

Жена Ингершипа выглядит так, словно сильно нервничает. По ее лицу это сложно понять, но видно, как она беспрестанно перебирает кончиками пальцев.

— Да, да, — кивает она, — это будет настоящий праздник.

Прессия встает из-за стола, кладет салфетку на стул и задвигает его. Она проходит вслед за женой Ингершипа через вращающиеся двери. Кухня оказывается просторной. Большая лампа висит над длинным узким столом. Все поверхности блестят, аккуратны и безупречно чисты.

— Вот раковина. Посудомоечная машина, — говорит жена Ингершипа, указывая на большую черную блестящую коробку под столешницей. — Холодильник. — Она указывает на массивный ящик с двумя отделениями: одно большое внизу и одно маленькое наверху.

Прессия подходит к каждому предмету и повторяет одно и то же:

— Очень мило. Прекрасно.

Жена Ингершипа приближается к раковине и поворачивает металлическую ручку с шариком на конце. Льется вода. Затем женщина наклоняется к Прессии и тихо говорит:

— Я не сделаю тебе больно. Не волнуйся. У меня есть план, я сделаю все возможное.

— Мне? Больно?

— Разве тебе не сказали, почему ты здесь?

Прессия качает головой.

— Вот, — говорит жена Ингершипа и протягивает Прессии небольшую белую карточку с красной полосой внизу — ярко-красной, как свежая кровь. — Я могу помочь тебе, но ты должна помочь спасти меня.

— Я не понимаю, — шепчет Прессия, глядя на карточку.

— Держи, — жена Ингершипа сжимает руку Прессии, — сохрани ее у себя.

Прессия берет карточку и кладет ее глубоко в карман. Затем жена Ингершипа опускает кран.

— Вот как это работает! Трубы и все такое!

Прессия смотрит на нее, вконец запутавшись.

— Всегда пожалуйста! — говорит жена Ингершипа.

— Спасибо, — бормочет Прессия с вопросительной интонацией.

Жена Ингершипа ведет Прессию обратно.

— Прекрасная кухня, — сообщает Прессия, до сих пор растерянная.

— Я же говорил! — восклицает Ингершип.

Его жена слегка кивает и исчезает обратно в кухне. Прессия слышит звон посуды.

— Прошу прощения, — говорит Ингершип со смехом, — она знает, что лучше не говорить о политике.

Прессия слышит шум в прихожей и бросает взгляд в том направлении. Она видит там девушку в такой же кожаной оболочке, как и у жены Ингершипа, только не в такой нетронутой и чистой. На ней темно-серое платье и туфли с квадратными носами. В руках она держит ведро и протирает губкой стены, особенно старательно пятно, которое Ингершип назвал «мерзостью».

Ингершип берет половинку яйца и запихивает ее в рот. Прессия сразу же делает то же самое. Она позволяет яйцу побыть немного у нее во рту, проводит по гладкой поверхности языком, а затем начинает жевать. Желток мягкий и соленый. Вкус просто божественный.

— Тебе, конечно, интересно — как? — говорит Ингершип. — Как это все возможно? Дом, сарай, еда.

Он обводит рукой вокруг, указывая на все. Его пальцы выглядят на удивление изящными.

Прессия быстро дожевывает свою половину яйца. Она улыбается, сжав губы, с полными щеками.

— Так и быть, я раскрою тебе маленький секрет, Прессия Бэлз. Вот в чем он: моя жена и я — посредники между Куполом и этими землями. Ты знаешь, что такое посредники? — Он не ждет, пока Прессия ответит. — Мы — связные, мы — мост между Куполом и вами. Ты знаешь, что до Взрыва все уже шло по наклонной. Праведная Красная Волна уж больно старалась, и я глубоко благодарен за Возврат к Цивилизации. Но от чего-то пришлось отказаться. Многим не понравилось то, что получилось, но ты же знаешь, даже Иуда был частью Божьего плана. Понимаешь, о чем я? Были те, кто принял новую цивилизацию, и те, кто не смог этого сделать. Мы верим, что Взрыв был для общего блага. Были те, кто был готов к новой жизни, и те, кто не заслужил пропуск под Купол, а Купол есть благо. Он наблюдает за нами, как доброжелательные глаза Бога, и сейчас он хочет чего-то от нас с тобой. И мы служим ему. — Он бросает резкий взгляд на Прессию. — Я знаю, о чем ты думаешь. Должно быть, я тот, кто в великих планах Господа не заслужил входа в Купол. Я был грешником. Ты была грешницей. Но это не означает, что мы должны продолжать грешить.

Прессия не понимает, на чем стоит сосредоточиться в первую очередь. Ингершип — посредник, который считает, что Взрыв был наказанием за грехи. Это то, во что должны верить выжившие, именно этого хотели под Куполом — что они все это заслужили. Она ненавидит Ингершипа главным образом потому, что у него есть власть. Он имеет дело с опасными идеями, бросаясь кругом словами «Бог» и «грехи», чтобы добиться власти. Брэдвел, вероятно, схватил бы его за горло и вмял бы его металлическое лицо ударами в стену, а затем прочитал бы ему лекцию по истории. Но Прессия так не может. Прессия сидит тихо, уставившись на желтоватый конверт. К чему ведет Ингершип? Вручит ей конверт? Она хочет, чтобы он поскорее покончил с этим. Неужели Купол что-то хочет от нее? И что с ней будет, если она откажется? Она проглатывает последний кусочек яйца и кивает, будто соглашаясь с Ингершипом, но на самом деле она думает о яйцах. Она попробовала каждое, распробовала их все и приобрела новые вкусы для своего желудка.

Ингершип поднимает устрицу, берет ее кончиками пальцев, как крошечную чашку чая, и проглатывает целиком. Затем он смотрит на Прессию, как бы подначивая ее. Или это снова проверка?

— Настоящий деликатес, — говорит он.

Прессия кладет устрицу себе на тарелку. Она чувствует грубые края раковины сначала пальцами, потом нижней губой. Затем девушка наклоняет устрицу, и та соскальзывает ей в горло. Она исчезает так быстро, что Прессия даже не успевает почувствовать ее вкус. На языке остался солоноватый привкус.

— Вкусные, правда ведь? — спрашивает Ингершип.

Прессия улыбается и кивает.

Ингершип триумфально хлопает ладонями по столу.

— Да, да! — восклицает он. — Кусочек старого мира у тебя во рту — вот наивысшее удовольствие!

Затем он засовывает руку во внутренний карман пиджака и выуживает оттуда небольшую фотографию. Он кладет ее на стол и двигает в направлении Прессии.

— Ты знаешь, где это мы?

На фотографии Ингершип с женой. Они стоят в углу белой комнаты. За ними виднеется человек в костюме, будто испачканный с головы до ног, примерно одного возраста с Ингершипом. Видно лицо улыбающегося человека за окошечком. Ингершип трясет руку человека в толстой перчатке. У него в руке доска. Его худое лицо с блеском металла и лицо жены в оболочке гротескно скалятся. Оба во всем белом. Ингершип и его жена были под Куполом? Значит, вот так выглядит жизнь там? Грязные костюмы и лица за маленькими окнами? Прессия чувствует какую-то тяжесть в животе. Это из-за фотографии? Или она слишком быстро все съела?

Она возвращает фотографию Ингершипу. У нее немного вспотела спина, и девушка делает глоток лимонада. Это самая дикая вещь, которую она когда-либо пробовала — и кислая, и сладкая одновременно! Язык прилипает к нёбу. Прессии очень нравится лимонад.

— Это была церемония награждения в Куполе, — говорит Ингершип. Он берет фотографию и смотрит на нее. — На самом деле, это прихожая. Мы возвращались через ряд закрытых боксов.

— Они всегда носят такие костюмы?

— О, нет, конечно! Они живут в мире, в котором когда-то жили мы — в безопасном, контролируемом и — чистом.

Он возвращает фотографию во внутренний карман и гладит его.

— Люди в Куполе рожают детей, но не много. В один прекрасный день они хотят заново населить землю. Им нужны люди, которые будут проверять, готовить, держать в безопасности и, главное, Прессия Бэлз, защищать.

— Защищать?

— Защищать, — повторяет Ингершип. — Вот почему мы здесь.

Он посмотрел через плечо, чтобы убедиться, тут ли работница, вытирающая стены. Девушка все еще тут.

— Видишь ли, из-под Купола сбежал Чистый. Они ожидали этого и были готовы дать ему уйти. Купол никого не будет удерживать против воли. Но если уж он сбежал, они хотели его контролировать — вшили ему имплантаты в уши, чтобы они могли слышать его в случае, если он будет нуждаться в помощи, и в глаза, чтобы видеть то, что он видит, и вернуть его домой в случае опасности.

Прессия вспоминает, как разглядывала Партриджа — его бледное лицо, высокое тело и стриженую голову — все, как описывала старуха. Она поняла, что Ингершип закончил свою речь.

— Кто этот Чистый? — спрашивает она. Она хочет выяснить как можно больше, что Ингершип знает о Партридже или, по крайней мере, что он готов рассказать ей. — Зачем они пошли на все эти неприятности?

— Офицерское мышление, Прессия. Это то, что я бы хотел видеть в этой ситуации. На самом деле он сын кого-то из вышестоящих. И он сбежал немного раньше, чем ожидали в Куполе. Прежде, чем его смогли защитить.

— Но почему? — спрашивает Прессия. — Почему ему так хотелось покинуть Купол?

— Никто никогда до него этого не делал. Но у этого Чистого — Рипкарда Крика Уиллакса, также известного, как Партридж, — есть цель. Он ищет мать.

— Его мать — выжившая?

— Да, к сожалению, одна из несчастных. Грешница, как и все мы. — Ингершип проглатывает устрицу. — Это странно, так как у Купола есть информацию о ее местонахождении и известно, что она живет в норе, в бункере. Сложной, но небольшой норе. Под Куполом полагают, что она там против своей воли, в плену. В Куполе прилагают силы, чтобы найти ее, используя земное наблюдение. Они хотят ее благополучно вытащить, прежде чем уничтожить нору. А мы так же не хотим, чтобы в процессе пострадал Чистый. И из-за того, что Чистый не защищен должным образом, мы должны отправить кого-то к нему, чтобы направлять, защищать и отстаивать его интересы.

— Это буду я?

— Да. Купол хочет, чтобы ты нашла Чистого и все время была рядом с ним.

— Почему я?

— Этого я не знаю. У меня высокий уровень осведомленности, но я знаю не все. Знаешь ли ты что-нибудь об этом мальчике? Что-нибудь, связанное с ним?

У Прессии снова сводит живот. Она не знает, лгать ли Ингершипу или нет. Она понимает, что выражение ее лица уже выдало ее с потрохами. Прессия совсем не умеет лгать.

— Я не думаю…

— Это плохо, — говорит Ингершип. Плохо, что она не знает, или плохо, что скрывает информацию?

— Вы думаете, его мать жива? — с надеждой спрашивает Прессия. Она могла бы помочь спасти мать Партриджа.

— Мы думаем, что очень даже жива.

— Кто это «мы»? — спрашивает Прессия. — Вы все время говорите «мы».

— Я имею в виду конечно же Купол. Мы. И в это понятие можно включить и тебя, Прессия.

Он стучит пальцами по столу:

— Нам, конечно, нужно будет тебя подготовить. У нас есть все необходимое для этого. Разумеется, все будет культурно. Моя жена готовит эфир, — он наклоняется к Прессии, — чувствуешь?

Прессия принюхивается и чувствует тошнотворную сладость. Она кивает, и внезапно ей становится очень дурно. Она чувствует тепло в животе и груди, оно медленно растекается по рукам и ногам.

— Со мной что-то не так, — бормочет Прессия.

Кружится голова. В памяти, вопреки логике, все время всплывает образ того калеки в лесу. Прессия не сомневается, что все, что с ней происходит сейчас, это наказание за то, что она позволила ему умереть. Так вот что случается с теми, кто был свидетелем убийства и ничего не сделал?

— Ты чувствуешь? — спрашивает Ингершип. — Чувствуешь, как он проходит через твое тело?

Прессия бросает взгляд на Ингершипа. Его лицо как в тумане.

— Я хотел, чтобы ты испытала это удовольствие перед началом своей миссии. Маленький подарок.

Жена Ингершипа приготовила эфир, чтобы подчинить Прессию? У нее в кармане лежит странная карточка — белая с полоской из свежей крови…

— Угощение? — слабо произносит Прессия, не уверенная, в чем заключается подарок.

— У нас не так много времени. Я тоже его чувствую. — Он быстро потирает руки. — Еще одна фотография.

На этот раз он лезет во внешний карман и протягивает Прессии другую фотографию.

Девушка прищуривается, чтобы сфокусироваться. На фотографии ее дедушка, он лежит в кровати под белым одеялом. К его носу прикреплены какие-то дыхательные аппараты в виде чаши, и по нечетким размытым движениям в тени его челюсти можно угадать вентилятор. Дедушка улыбается в камеру. Лицо его спокойно и выглядит моложе, чем обычно.

— О нем хорошо заботятся.

— Где он?

— Под Куполом конечно же!

— Что?

Возможно ли это? В поле зрения попадает букет с цветами в вазе, стоящей на тумбочке. Настоящие цветы? Интересно, они пахнут? Ее сердце начинает биться быстрее. Дедушка дышит. Вентилятор в горле пропускает чистый воздух.

— Мы подстраховались, чтобы обеспечить тебе мотивацию для выполнения работы. Понимаешь?

— Мой дедушка, — шепчет Прессия. Если она не сделает, что ей скажут, его убьют. Она проводит рукой по голове куклы и чувствует очередную волну головокружения. Она думает о доме, о Фридле. Если дедушки нет, где Фридл?

— Во время миссии ты будешь находиться под защитой. Спецназ будет всегда под рукой. Невидимый, но всегда рядом.

— Спецназ?

— Да, ты, же их уже видела! Они сообщили Куполу, что ты и Эль Капитан их заметили. Невероятные существа. Больше животные, чем люди, но прекрасно контролируемые.

— Тогда, в лесу, те сверхчеловеческие существа… они из Купола? Спецназ…

Продукты, которые она съела, были древностями, с которыми возился Ингершип. Теперь Прессия понимает, что он имел в виду, когда сказал, что они еще не совсем совершенны. Почти, как сказал Ингершип, почти. Ее ими отравили.

Рука Прессии скользит за тарелку, схватив рукоятку ножа. Нужно срочно уходить отсюда. Девушка встает, пряча нож за бедром. Все вокруг кружится и затем начинает раскачиваться. Она пытается разглядеть буквы своего имени на конверте. Он должен содержать приказ в отношении ее.

— Дорогая! — кричит Ингершип. — Мы почувствовали эффект. Наша гостья…

Желудок Прессии скручивает. Она оглядывает комнату, затем смотрит на лицо Ингершипа. Его жена появляется с зеленой маской на рту, сверкая второй кожей. На ее обернутых руках надеты бледно-зеленые перчатки. А затем пол начинается раскачиваться под Прессией.

Ингершип тянется к ней. Она вытаскивает нож и втыкает его Ингершипу в живот.

— Выпустите меня отсюда, — говорит она. Может быть, ей удастся ранить его достаточно, чтобы добраться до двери.

— Это невежливо, Прессия! — восклицает Ингершип. — Это ни капельки не вежливо!

Она делает выпад в его сторону, но теряет равновесие и, когда он тянется к ней, режет ему руку. Кровь быстро заливает рубашку мужчины. Прессия бежит к двери, бросает нож, чтобы схватиться за ручку, и слышит только холостые щелчки. Дверь не поддается. Прессия чувствует себя очень плохо, у нее кружится голова. Она падает на колени, и ее тошнит. Затем она переворачивается на бок, прижимая голову куклы к груди. Ингершип нависает над ней, Прессия смотрит на его лицо, освещенное блестящими стеклянными лампами. Как же они называются?

— Я пригасил тебя попробовать еду, — говорит Ингершип, — но я не обещал тебе, что ты сможешь удержать ее внутри. Скажи, что это не стоило того! Скажи!

Его фуражка куда-то исчезла, и теперь Прессия видит странную морщинистую кожу там, где она соприкасается с металлом. Он шатается, его рука кровоточит, и на мгновение Прессия пугается, что он упадет на нее. Но он тянется к жене, сжимая ее тощие плечи.

— Облей меня водой! Я весь горю, дорогая. Мои руки горят. Мне больно, все горит!

Вдруг Прессия вспоминает слово.

— Люстра, — бормочет она. Красивое слово. Как она могла его забыть? Когда она увидит дедушку, она будет шептать ему это слово на ухо.

Люстра, люстра, люстра.

ЭЛЬ КАПИТАН

КЕПКА

Эль Капитан стоит, прислонившись к большой разрушенной водонапорной башне, и следит за холемами так долго, что за это время успевает стемнеть. Иногда он видит рябь на песке. Эль Капитан пытается стрелять в нее, но не хватает света, а холемы слишком быстры. Выстрелы, кажется, пугают их. Эль Капитан замерз и проголодался.

Его ноги распухли от долгого стояния вместе с братом за спиной. Хельмут спит крепким сном. Он заходится в храпе и Эль Капитан наклоняется вперед, а затем отклоняется назад, прижимая Хельмута спиной к водонапорной башне. Хельмут в гневе задыхается, стонет, затем начинает скулить, пока Эль Капитан не велит ему заткнуться.

Как долго нет Прессии? Эль Капитан не знает, так как его часы сломаны. Он пытался позвать по рации, но прибор молчал.

Когда Эль Капитан наконец видит черную машину и столб пыли, волочащийся за ней, он чувствует скорее злобу, чем облегчение. Автомобиль медленно тащится по Мертвым землям. Водитель движется как-то неравномерно, наверное, потому, что боится Холемов. Трудно сказать точно.

Наконец, машина останавливается. Она вся в темном песке. С шин свисают комья грязи, будто автомобиль побывал где-то на мягкой почве. Эль Капитан встает, и Хельмут почему-то снова начинает скулить.

— Вырубись ты, а, Хельмут, — бурчит Эль Капитан, дергая Хельмута за спиной. Горло Хельмута издает странные звуки, но это не значит, что он умирает. Его горло иногда так делает.

Водитель не опускает стекло. Эль Капитан подходит и просто открывает заднюю дверцу. Ингершипа нет, что неудивительно. Его посетители всегда быстры. Прессия склонилась у противоположного окна, положив ногу на ногу и закрыв глаза рукой. В тусклом свете автомобиля она выглядит как-то усохше и побито. Эль Капитан забирается внутрь, громко хлопнув дверью. На сиденье между ними лежит коричневый конверт с именем Прессии и надорванной печатью. Он выглядит так, словно его мяли.

— Мы возвращаемся на базу? — спрашивает Эль Капитан у водителя.

— Все зависит от того, куда прикажет Бэлз, — отвечает водитель.

— Что? Бэлз?

— Ингершип так сказал.

Эль Капитан потратил на это годы, а Прессия Бэлз вот так обскакала его? После одного только обеда?

— Ингершип сказал вам следовать приказам Прессии в обход моим? Пресвятые угодники!

— Пресвятые угодники, — шепчет Хельмут.

— Так точно, сэр.

Он наклоняется к переднему сиденью и тихо говорит:

— Она чертовски плохо выглядит.

— Ну, она не мертва, — пожимает плечами водитель.

Эль Капитан отклоняется назад.

— Прессия, — шепчет он.

Прессия поворачивается и смотрит на него. Ее глаза красные и мутные.

— С тобой все хорошо?

Прессия кивает и бормочет:

— Ингершип живет в шатре, как арабы в древние времена.

— Это так? — спрашивает Эль Капитан.

— Так? — повторяет Хельмут.

Прессия смотрит в окно, поднимает свой кулак с головой куклы и потрясает ею взад-вперед. Кукла говорит за нее? Она смотрит на Эль Капитана, словно спрашивая его, понял ли он жест. Он догадывается, что она не доверяет водителю, не хочет, чтобы он подслушивал ее. Эль Капитан кивает и проверяет свою догадку:

— Ты повеселилась, почувствовала себя выше свиней?

— Все было чудесно, — отвечает Прессия, а затем качает головой куклы. Эль Капитан понимает, что что-то случилось. Что-то очень плохое.

— Это твои приказы? — он трогает конверт.

— Да.

— У меня есть какая-нибудь роль?

— Они хотят, чтобы ты помогал мне.

Водитель говорит:

— Мне нужен ваш приказ, Бэлз. Куда везти?

— Мне не нравится твой тон, — возмущенно говорит Эль Капитан. Он думает ударить водителя по голове, но не делает этого, чтобы не расстраивать Прессию.

— Он и не должен вам нравиться, — равнодушно отвечает водитель.

Прессия берет в руку конверт, вываливая из него содержимое: лист со списком приказов, фотографию старика, мирно лежащего на больничной койке, небольшое портативное устройство. Эль Капитан никогда не видел работающего компьютера, только сломанные. Черные экраны, расплавленный пластик, части клавиатуры, вросшие в кожу.

— Сигнал, — говорит Прессия Эль Капитану, — мы должны найти изображение на радаре. Парня восемнадцати лет.

Эль Капитан берет наладонник. Он так привык к своей рации, что тот кажется ему чем-то чужим. У него гладкий, блестящий, будто намазанный маслом экран, отображающий местность с высоты птичьего полета. По нему передвигается маленькая пульсирующая голубая точка. Эль Капитан касается этой точки, и на экране внезапно возникает территория вокруг мерцающей точки. Появляется надпись: 24 УЛИЦА, ЧЕНИ АВЕНЮ, Банк коммерции и торговли. Не так ли его называла мама — КТ? Может, это был банк его матери? Он вспоминает леденцы на палочке и лабиринт из очередей, бархат веревок. Но улица не та, что раньше. Экран показывает правду — разрушенный город, с наложением карты прежнего города.

— Я знаю, где это, — говорит он. — Знаю, где синяя точка.

— Да, — кивает Прессия.

Он ищет рынок, который недавно открылся неподалеку. Его там нет.

— Данные не такие уж и новые.

— Да, не совсем.

— Ты знаешь, что это за точка? — спрашивает Эль Капитан.

— Это Чистый. Он сбежал из-под Купола через систему вентиляции.

Эль Капитану хочется убить Чистого. Это естественное желание, как голод.

— А что мы будем с ним делать? Практика стрельбы по мишеням?

— Он нам нужен, чтобы привести к его матери. — Прессия смотрит на горизонт. — В конце концов, мы передадим и Чистого, и его мать Ингершипу.

— Он собирается убить их публично?

— Он собирается вернуть их обратно.

— Вернуть их обратно?!

— Да.

Под Купол. Эль Капитан понимает, что Ингершип работает на Купол. Это как если бы он всегда это знал, но старался не думать об этом. Это означает, что УСР даже не существует. Эль Капитан вспоминает, каково это было — искать оружие, которое он закопал, с умирающим братом на спине, как его кровь отчаянно пульсировала, пока он искал ориентиры. Мир был гол, стерт. Его мать уже умерла и похоронена на кладбище за пределами убежища, и он не знал, где ее могила. Он пережил это, напомнил себе быстро Эль Капитан.

— Я рад видеть, что Ингершип заслужил твою верность и доверие.

— Абсолютно, — отчеканивает Прессия, все еще глядя в окно. Эль Капитан внимательно смотрит на голову куклы, которая приподнимается на дюйм и вертит головой. Затем Прессия поворачивается и смотрит в глаза Эль Капитану: — Вы тоже ему преданны и доверяете, ведь так?

Интересно, водитель подслушивает и потом отчитывается? Это не имеет значения. Эль Капитан не может ответить. Не может даже кивнуть. Нет, он не собирается сдаваться. В его груди горит огонь. Хельмут начинает вести себя беспокойно, будто жар сердитого Эль Капитана распространяется на него через их общую кровь. Он возился со своими пальцами, как будто старушка нервно вяжет ребенку пинетки.

— Куда едем? — повторяет свой вопрос водитель.

Прессия прикрикивает на него:

— Когда надо будет, мы вам скажем!

Эль Капитан гордится ею, с облегчением замечая, что ее щеки немного порозовели. Она снова смотрит на навигатор.

— У тебя есть план?

Она кивает головой куклы, а затем, для большего эффекта, добавляет:

— Мы будем следовать за изображением на экране радара.

Эль Капитан кладет палец на фотографию и подтаскивает ее к себе.

— Ты его знаешь?

— Это мой дедушка.

— Хорошо он там устроился.

— Да.

Значит, у них в заложниках дедушка Прессии. Вот по каким правилам они играют. Эль Капитан подбирает один из листков с приказами и быстро просматривает его. Среди приказов — найти Чистого, завоевать его доверие, следовать за ним, чтобы найти его мать, затем передать цель Спецназу, который появится после вызова по рации.

— Что за Спецназ?

— Существа, крадущие добычу из твоей ловушки.

Эль Капитан пытается собрать все воедино. Он продолжает читать список. Они должны будут зачистить жилище и забрать все, что есть в нем, любой ценой. Особенно таблетки, капсулы, ампулы. Все, что покажется лекарственным. Бэлз в команде. Эль Капитан оказывает помощь и содействие.

Внезапно он чувствует себя плохо, как будто он в ловушке, как новобранец, которого заперли. Он сжимает кулаки. В груди становится тесно.

— Ты знаешь, куда мы направляемся?

Прессия кивает.

— Я лишь собираюсь выполнять приказы, если ты действительно знаешь, в чем твоя миссия.

— Как говорит Ингершип, Купол — это благо. Он наблюдает за нами, как доброжелательные глаза Бога. Он от нас чего-то хочет. И мы будем ему служить.

Эль Капитан уже не может сдерживаться и смеется.

— Все эти годы я воспринимал это неправильно. Ха-ха. Это ведь было глупо с моей стороны? Купол же не злой? Мы всегда думали, что они враги и когда-нибудь нам придется с ними сражаться, так ведь, Хельмут?

Хельмут не произносит ни слова. Прессия смотрит на лобовое стекло.

— Нет, мы не будем сражаться, — говорит она. Но Эль Капитан следит за куклой. Она поднимает голову и позволяет ей упасть. Да. Они будут сражаться. Прессия ударяет кожаное сиденье.

— Хорошо, — говорит Эль Капитан.

Одно ясно: нужно избавиться от водителя.

— Почему бы тебе не проветриться? — Он никогда еще не слышал свой голос таким мягким и спокойным. — Вспомнишь, что у тебя есть ноги. Пройдись чуть-чуть.

Прессия смотрит на него с минуту, затем кивает. Она выходит из автомобиля, опираясь на дверь для поддержки и изо всех сил стараясь принять вертикальное положение. Она мотает головой, будто страдает головокружением. Дверь захлопывается. Эль Капитан видит, как она заворачивает за угол развалившейся водонапорной башни.

— Какого черта? — восклицает водитель, крутясь на месте. Хельмут волнуется. Он начинает покачиваться на спине Эль Капитана.

— Черт, черт, черт, — шепчет он. Это предупреждение. Эль Капитан знает об этом. Хельмут пытается успокоить водителя. Но у него не получается.

— У Бэлз есть миссия. Вы в нее вмешиваетесь? Тогда я должен выдать вас. Ингершип будет…

Эль Капитан протягивает руку и ударяет водителя по голове. Голова водителя врезается в лобовое стекло. Эль Капитан выходит из машины перевешиваемый Хельмутом, в несколько быстрых шагов приближается к двери водителя, открывает ее и вытаскивает его за лацканы пиджака. Эль Капитан ударяет водителя прикладом по голове и бросает на землю в лучах фар. Хельмут ударяется лбом о череп Эль Капитана. Эль Капитан пинает водителя в бок, обходит свернувшееся тело и начинает бить его по почкам. Он берет в руки пистолет, чтобы застрелить его, но решает, что пусть лучше тот сам постоит за себя один на один с Мертвыми землями.

Водитель корчится на земле и кашляет кровью, оставляя пятна на песке. Эль Капитан гладит капот машины. Он вспоминает свой мотоцикл, это было почти как полет. Затем садится на сиденье водителя, протирает приборную доску, берется за руль. Он знает все о самолетах, но понимает, что ему никогда не доведется сесть за их штурвал.

Но возможно, сейчас он сможет немного почувствовать себя как в самолете.

Он опускает окно и свистит:

— Прессия?

Прессия вновь появляется и на этот раз выглядит немного лучше.

— Садись на пассажирское сиденье. Водитель сейчас немного недееспособен. Я поведу.

Прессия садится в машину и захлопывает дверь. Она не задает никаких вопросов. Воздух внутри автомобиля, кажется, наэлектризован. Эль Капитан нажимает на педаль газа, отъезжает немного назад и потом устремляется вперед. Он поворачивает руль, чтобы не наехать на водителя. Шины виляют и затем выравниваются, машина толчками несется вперед с гулом, который отдавался в ребрах, оставляя вихри пыли на повороте, где быстро возникает холем. Эль Капитан видит его в зеркало заднего вида и зажигает задние фары. С почти животным чувством, возбужденный видом крови, холем кидается на тело водителя, которое теряется в песке, отбросив фуражку в Мертвые земли.

ПАРТРИДЖ

МАТЕРИ

В шве черной наволочки есть маленькая брешь. Партридж видит мельком небольшие части того, что его окружает, но не настолько, чтобы понимать, где он. Он знает, что его и Брэдвела сейчас ведут вооруженные до зубов женщины с детьми — сухожилия мышц, нашпигованные бедра, широкие спины — со всех сторон. Одна женщина главнее. У нее есть старый походный фонарь, приклеенный высоко к палке. Он качается, отбрасывая тень. Партридж видит, как шагают женщины с детьми наверху. Те, у кого дети в ногах, идут с трудом. У некоторых из них нет детей, и по сравнению с другими они кажутся раздетыми, урезанными, уменьшенными версиями.

Птицы на спине Брэдвела не шевелятся. Они должны реагировать на страх Брэдвела, или он уже не боится. Может, это одна из привилегий того, чтобы быть мертвым. А может, птицы просто знают, когда молчать.

Несколько раз Брэдвел спрашивает, куда их ведут, и не получает ответа.

Женщины молчат. Когда дети болтают или ноют, женщины затыкают их или достают что-то из карманов и вставляют им в рот. Через брешь Партридж мельком видит детей, смотрящих снизу, перехваченных в талии. Их глаза странно блестят, мелькают улыбки. Они до сих пор кашляют, но, в отличие от детей на рынке, не с глубоким громыханием.

Партриджу кажется, что женщины ведут их прочь от закрытых общин, от растаявшего пластика. Земля вся в каменных осколках, цементе и смоле, поэтому он предполагает, что они где-то в черте торгового центра. Он поворачивает голову так, чтобы брешь оказалась прямо напротив него. Помимо большого фонаря у главной, еще одна женщина держит фонарик, чтобы освещать торговый центр, быстро движущиеся объекты среди останков. Мелькает часть шатра кинотеатра — остались две буквы Е и одна Л, Брэдвелу это напоминает электрического угря. Другие магазины не узнать — из них вынесли все, что можно было использовать. Даже стекла и металл утащили. Осталось несколько плиток потолка, а затем, когда фонарик освещает помещение внутри, обнаруживается чудом уцелевшая флуоресцентная лампа.

Эхо шагов исчезает. Они направляютя к чему-то большому и твердому. Он узнает одно из чудовищных разрушенных промышленных зданий, в которых когда-то держали заключенных, или вывезенных, как мисс Фарлинг, или умирающих от вирусов. Группа движется по обломкам. Одна из женщин говорит:

— Это было моим домом целых три года. Женское крыло. Палата двенадцать восемьдесят четыре. Еду клали под дверь. Отбой после молитвы.

Партридж поворачивает голову, чтобы посмотреть, кто говорит. Это одна из бездетных женщин.

— У меня была только одна молитва, — шепчет другая. — Спаси нас, спаси нас, спаси нас.

Снова долгое время никто ничего не говорит. Они шагают, пока женщина не приказывает:

— Спускаемся вниз.

И тут земля под ногами Партриджа исчезает, и он резко устремляется вниз по лестнице.

Партридж спрашивает:

— Брэдвел, ты еще здесь?

— Я здесь.

— Заткнись! — Это голос одного из детей.

Наконец они спускаются в то, что, судя по аккустике, наверное, было большим подвалом. Температура быстро падает. Воздух влажный. Атмосфера, насыщенная влажным воздухом, спокойная. Партриджа рывком ставят на колени. Его руки все еще остаются связанными за спиной. Наволочку срывают, и он наконец вдыхает воздух и видит все вокруг. С десяток женщин, по-прежнему полностью вооруженных, некоторые с детьми, некоторые без, толпятся вокруг них.

Брэдвел, уже тоже без наволочки, стоит рядом с Партриджем на коленях. Он покраснел и выглядит ошеломленным.

Партридж низко склоняет голову, стараясь скрыть свое лицо без отметин. Он шепчет Брэдвелу:

— Это и был твой план?

— Я думаю, мы близко, — отвечает тот.

— Близко к чему? — спрашивает Партридж. — К смерти?

Центр огромного подвала пуст, обычно такие помещения строили под санаториями. У стен горой свалены самые разные вещи, искореженные, ржавые, сгоревшие большие колеса, лопаты, шары для боулинга, молотки. Грудой высятся ряды рам от кроватей, железных ванн и металлических ведер для швабр.

Перед ними стоит женщина. Она держит светлоголового ребенка, сросшегося головой с ее рукой, будто находящегося под защитой. В другой руке у нее бейсбольная бита с наконечником от топора.

Она спрашивает:

— Смертные, что вы делали в землях Доброй Матери?

Еще сильнее склонив голову, Партридж бросает взгляд на Брэдвела.

Тот отвечает:

— Мы были на задании и потеряли одного человека. Нам нужна помощь Доброй Матери. Это девочка. Ее зовут Прессия, ей шестнадцать лет. Нам кажется, что ее забрали УСР, но мы не уверены.

— Обычное дело, — произносит женщина. — УСР забирает всех, когда им исполняется шестнадцать, смертные.

Она устало вздыхает.

— Это не такое уж обычное дело, потому что он, — Брэдвел указывает на Партриджа, — не такой уж обычный.

Партридж оборачивает.

— Покажи им лицо, — говорит Брэдвел.

Партридж смотрит на Брэдвела с широко раскрытыми глазами. Его принесут тут в жертву? Как Чистого. Это и был план Брэдвела. Он качает головой.

— Нет, — говорит он Брэдвелу, — что ты делаешь?

— Покажи им лицо! — повторяет Брэдвел.

У него нет выбора. Женщины ждут. Он поднимает подбородок. Женщины и дети подходят поближе. Они смотрят на него в изумлении.

— Сними рубашку, — приказывает женщина.

— Там то же самое, только больше, — произносит Партридж.

— Снимай!

Партридж расстегивает несколько пуговиц и стягивает рубашку.

— Он Чистый, — констатирует женщина.

— Точно.

Женщина со светлым ребенком говорит:

— Наша Добрая Мать будет довольна. До нее дошли слухи о Чистом. Она захочет оставить его себе. Что ты хочешь в обмен на него?

— Э… меня нельзя продавать, — возмущается Партридж.

— Он твой товар? — спрашивает женщина Брэдвела.

— Не совсем так, но, я уверен, мы можем договориться.

— Может быть, она согласится на его часть, — говорит женщина Брэдвелу.

— Какую часть? — возмущается Партридж. — Господи Иисусе…

— Мы думаем, его мать все еще жива. Он хочет найти ее, — быстро произносит Брэдвел.

— Это также может заинтересовать Добрую Мать.

— Но все-таки, — сказал Брэдвел, — можете ли вы рассказать всем матерям о Прессии? У нее темные волосы и карие миндалевидные глаза, а главное, голова куклы вместо руки. Она маленького роста, вокруг ее левого глаза — шрам в виде полумесяца, и ожоги на той же стороне лица.

Пока Брэдвел описывает Прессию, Партридж думает о том, чувствует ли тот что-нибудь к ней. Неужели он влюбился в нее или просто ощущает ответственность? Он не мог и подумать, что Брэдвел может влюбиться в кого-нибудь, но он, конечно же, может. Брэдвел всего лишь человек. На мгновение Партридж едва не проникается симпатией к Брэдвелу, ощущая, что у них могло быть что-то общее, но сразу вспоминает, что тот предлагает его по частям незнакомым людям.

Женщина кивает Брэдвелу:

— Я расскажу.

ПРЕССИЯ

СПИЦА

Прессия не совсем понимает, что с ней произошло в домике. Она упала на пол возле входной двери, очнулась же на заднем сиденье автомобиля, несущегося по Мертвым землям. Больше никакой информации. Ей дали эфир? Может, ей дали его, чтобы ее желудок очистился, потому что она отравилась? Зачем Ингершипу делать с ней такое? Может быть, потому что он явно не в себе, и его женушка тоже. Как иначе объяснить, почему она сказала, что не причинит Прессии вреда, в то время как травила ее?

Прессия нащупывает рану на затылке, как будто она ударилась головой об пол, может быть, во время борьбы с Ингершипом. Она боролась и знает, что достаточно долго. И теперь постоянно чувствует резкую боль в макушке, как от сильного удара. Ее все еще тошнит, живот надулся и бурлит. Все вокруг видится как в тумане. Сгустки призрачных цветов, которые расцветают и исчезают каждый раз, когда она моргает. Ее слух приглушен, словно она прислушивается ко всему через чашку, прижатую к стене. Ветер не помогает. Он сеет пыль, еще больше размывающую все перед глазами, и дует в уши.

Водителя больше нет. Пути назад отрезаны. Эль Капитан и Хельмут — все, что у нее осталось. Они быстро движутся через Мертвые земли по направлению к городу. Иногда в свете фар появляются холемы, и автомобиль перескакивает через монстров. Их тела растворяются в пепле, грязи, камнях. Прессия вытаскивает навигатор из конверта. Голубая точка перемещается через Бутовые поля, слишком быстро для пересеченной местности.

Прессия вспоминает, как Брэдвел говорил ей, что ловит крысоподобных зверей, подкарауливая их у труб. Брэдвел и Партридж, должно быть, нашли чип, прицепили его к одной из «крыс» и дали ей потеряться.

— Мы должны добраться до дома Брэдвела, он рядом с Бутовыми полями, — говорит Прессия. — Там я в последний раз видела Чистого.

— Ты его знаешь?

— Да.

— Почему ты мне не говорила о нем раньше?

— А почему я должна была говорить?

— Хах. — Он смотрит на Прессию так, словно теперь вынужден пересмотреть свои предположения.

— Хах, — повторяет Хельмут и тоже смотрит на нее. Она видит, как Хельмут в тревоге перебирает пальцами.

Эль Капитан дергает плечами и бормочет:

— Перестань!

— Перестань, — отзывается Хельмут.

— Вы не сможете убить Чистого, когда мы его найдем, — говорит Прессия. — Они не все плохие. Чистый, которого ищем мы, на самом деле хороший. У него есть сердце. Он разыскивает мать, и я имею к этому отношение.

— Я тоже, — отвечает Эль Капитан, и ее удивляет мягкость его голоса и одиночество, сквозящее в нем.

— Я тоже, — шепчет Хельмут.

— Нам нельзя ездить по городу на этой машине, — говорит Эль Капитан. — Мы привлекаем слишком много внимания.

— Я знаю, где живет Брэдвел, — отвечает Прессия. — Я пойду.

— Ты не в том состоянии, чтобы ходить пешком, — замечает Эль Капитан. — К тому же один из нас должен следить за автомобилем. Я не хочу, чтобы холемы уничтожили этот шедевр.

— Хорошо, — соглашается Прессия, — я нарисую вам карту.

— Я знаю место, где можно спрятать машину, — говорит Эль Капитан.

Через некоторое время он подъезжает к наполовину упавшему рекламному щиту. Он вполне может служить навесом, как у гаража. Эль Капитан припарковывает автомобиль.

Неподалеку видна рухнувшая крыша, которая когда-то накрывала заправочную станцию. Прессия и Эль Капитаном ютятся рядом с ней в надежде отдохнуть от пыльного ветра. Рядом валяется упавшая эмблема с буквами В и Р. [3]Раньше это что-то означало. Она не уверена что именно. Прессия находит металлическую спицу, когда-то, видимо, принадлежавшую мотоциклу. Она не умеет красиво рисовать, но может разобрать часы деда и собрать их снова, починить внутренний механизм Фридла, сконструировать небольшой зверинец — гусениц, черепах, ряд бабочек — потому что она очень точная и дотошная. Она надеется, что ей пригодится ее внимание к мелочам.

На пепельной грязи, освещенной фарами, Прессия начинает царапать карту, сначала с высоты птичьего полета. Она рисует Бутовые поля с краю и отмечает крестиком расположение мясного магазина Брэдвела. Когда Эль Капитан говорит, что понял, она рисует вторую карту — план мясного магазина изнутри, в том числе кулер, где он, скорее всего, найдет вещи, которые они оставили, а также дополнительное оружие. Она должна доверять ему, но сомнения остаются.

На самом деле он внушает ей отвращение. Но, несмотря на всю его жестокость и склонность к насилию, она все равно видит, что он хочет быть хорошим. В конце концов, не так уж ему нравилось играть в Игру. Может быть, в другом мире Эль Капитан был бы хорошим человеком, кто знает. Может быть, все были бы хорошими. Может быть, в конце концов, это величайший подарок Купола — когда вы живете в достаточной безопасности и комфорте, вы всегда можете притвориться, что принимаете лучшие решения, даже находясь в отчаянии.

То, как отвратительно он относится к Хельмуту, скорее всего, его скрытая любовь к брату, которую он не может выразить по-другому. Хельмут — все, что есть у Эль Капитана, и есть что-то в нем очень преданное — хаотичное и вспыльчивое, но верное. И это многого стоит. Она задается вопросом, как он потерял своих родителей и думает ли он о них столько же, сколько Прессия. Но Эль Капитан также злой. Это то, чего не хватает Прессии. Знал ли Эль Капитан, что, оставляя водителя в Мертвых землях, он обрекает его на съедение Холемами? Прессия не уверена. Она намеренно убеждает себя, что шанс был, что водитель мог выжить, но знает, что это не так.

Эль Капитан встает.

— Пошли, — говорит он. — Я все понял.

— Понял, — повторяет Хельмут.

Эль Капитан снимает ружье со спины и протягивает его Прессии.

— Не вылезай из автомобиля, что бы ни случилось. Стреляй во все, что движется.

— Хорошо, — отвечает Прессия, сомневаясь, что сможет. Она усаживается в кресло водителя и закрывает дверь.

— Если нужно будет сматываться, гони вперед, — говорит он. — Ключи справа в замке зажигания. Я справлюсь.

— Справлюсь, — шепчет Хельмут.

— Но я не умею водить.

— Лучше иметь ключи, чем не иметь. — Он кладет руку на крышу автомобиля. — Осторожнее.

Эль Капитан явно влюбился в машину.

— Я не сдвинусь с места, — говорит Прессия. Она чувствует, что обязана ему. Кто бы ей помог кроме него? Она бы не смогла без него. — Мы зашли слишком далеко.

Эль Капитан качает головой.

— Береги себя, хорошо?

Он смотрит в сторону мрачного горизонта разрушенного города.

— Я буду идти вдоль этой гряды, — говорит он. — Я знаю ее. Она приведет меня к Бутовым полям. И по ней же буду ориентироваться, когда пойду обратно.

Прессия наблюдает за тем, как он уходит, ее зрение туманится. Этот район Мертвых земель весь в пепле. Холемы рыскают и извиваются повсюду. Асфальтовые шрамы лежат, свернувшись на земле и свидетельствуя о том, что здесь когда-то пролегало шоссе. Последнее, что она видит, Хельмут. Он машет ей длинными тонкими руками. А потом, буквально в один момент, Эль Капитан и Хельмут исчезают в темном дымчатом сумраке. Прессия должна выключить фары. Все погружается во тьму.

ЭЛЬ КАПИТАН

КУЛЕР

Эль Капитан проскальзывает вниз по пандусу через загон с рельсами на потолке и проходит мимо чанов и полок. Он подтягивается и хватается за крючок.

— Бог мой, — говорит он Хельмуту, — это просто идеальное место!

— Идеальное место, — соглашается с ним Хельмут.

— Мы бы смогли тут выжить в одиночку, Хельмут. Понимаешь?

— Понимаешь?

— Этот Брэдвел — чертов везунчик! — бормочет Эль Капитан.

— Чертов везунчик, — шепчет Хельмут.

Они добрались быстрее, чем рассчитывал Эль Капитан. На улице тихо. Несколько людей, на которых он наткнулся, быстро спрятались от него в дома, либо убежали вниз по улице. Если они не узнавали Хельмута или его, они видели униформу, и этого уже было вполне достаточно.

Эль Капитан двигался так быстро, как только мог. Он признался себе, что полюбил эту чертову машину. Одной из причин, почему он избил водителя, было то, что он хотел гнать со всей дури по Мертвым землям. Так что да, он хотел вернуться к ней, но и защитить Прессию он тоже хотел. Если он вернется, а ее не будет или он найдет только ее кусочки, он не уверен, что выдержит. Есть что-то в этой девчонке. Она добросердечна. Он очень долго не встречал таких, как она, или просто не искал?

Странно осознавать, что кто-то там снаружи ждет его. Существуют истории, легенды о влюбленных, которые умерли друг ради друга во время Взрыва. Люди, которые, подобно Эль Капитану, знали, что произойдет. Они могли составить план побега, обозначить места встреч. Однако это не работало в случае влюбленных. Один все равно будет ждать другого. Может быть, согласно плану, вы сначала подождете полчаса, сорок минут, а затем переместитесь в более безопасное место. Но эти влюбленные всегда ждали очень долго. Они ждали вечно. Они ждали, пока небо не окрашивалось красным. Однажды он услышал, как кто-то пел песенку об этих влюбленных, и не смог забыть ее. Это было странно. Парень просто стоял на улице и пел:

Я ждал ее так долго, что думал, не придет.

Я мог бы ждать здесь вечно, пусть месяц или год.

Смотрел, как дым с вагонов садится на пути,

Затем ее увидел и начал к ней идти.

Внезапно сильный ветер унес ее наверх,

А я остался камнем стоять тут целый век.

Слезный пепел, слезный пепел в камень заковал,

И стоять мне здесь навеки он предначертал.

Эль Капитан был моложе, когда услышал эту песню, будучи в патруле. Кто-то из солдат сказал:

— Господи, да стреляй уже в него.

Но Эль Капитан отрезал:

— Нет, пускай поет.

Он никогда не забудет эту песню.

Он заходит в кулер и, конечно же, замечает одну «крысу» в клетке, как и было обозначено на карте Прессии. Он думает, что ее можно украсть. Она толстая. В воздухе стоит запах обугленного мяса. Слышно, как Хельмут начинает издавать цокающие звуки, будто подзывая животное.

— Ммммм, — стонет Хельмут.

— Да, да. Ммммм. Но нам нельзя отвлекаться.

Проблема заключается в том, что Эль Капитан не знает, что он ищет. Что-то не так лежит? Это не так легко понять, если вы никогда не были в этом месте. Он видит два выпотрошенных кресла, ящик, металлические стены, перила и крюки. Он берет ведро и помешивает в нем пару почерневших брюк и рубашку, обугленные остатки рюкзака и маленькую металлическую коробочку. Он берет коробочку, открывает ее, она издает странный пиликающий звук и затихает. Он засовывает ее в карман на случай, если она окажется важна.

Затем Эль Капитан ныряет под крюк. Там стоит ящик для обуви.

Хельмут опять принимается цокать языком, призывая животное.

— Заткнись, Хельмут! — кричит Эль Капитан.

Хельмут брыкается, пытаясь достать до клетки зверя, и выводит Эль Капитана из равновесия. Тот падает на колено.

— Черт подери тебя, Хельмут! Что случилось, черт возьми?

Но вдруг он коленом чувствует острый камешек. Эль Капитан поднимается.

На полу лежит украшение. Это сломанная птица с голубым глазом, нанизанная на золотую цепочку. Значит ли это что-то для Прессии? Он очень надеется, что да.

Эль Капитан поднимает украшение и кладет в карман. Затем он осматривает все пространство, которая Прессия указала на карте. Оружия не так много, как говорила она. Возможно, это означает, что Брэдвел и Чистый хорошо вооружились. Он поднимает нож и проводит пальцем по лезвию. Он также подбирает то, что должно было быть электрошокером. Сложив все оружие в куртку, он еще раз вдыхает мясной воздух и выходит.

ПАРТРИДЖ

ДВАДЦАТЬ

— Ты готов был отдать меня им, словно я твоя собственность! — возмущается Партридж. Они с Брэдвелом сидят бок о бок на полу небольшой комнаты, где, как в подвале, куда их привели сначала, вдоль стен свалена коллекция вещей, визуально уменьшающая помещение. Словно матери собирали все, что имело хоть какое-то значение, и накапливали это добро.

— Я не собирался отдавать тебя им. Я собирался торговаться. Это совсем другое.

— Но в обоих сценариях я попадаю к ним.

— Но я отговорил их от этой идеи, разве нет? — Брэдвел стягивает с себя куртку. Рана на плече распухла, но кровотечения нет. Он скатывает куртку, сделав из нее подушку, и ложится на бок.

— Да, они согласились на кусочек меня. В качестве сувенира. Это так мило. Какого черта?

— Ты обязан Прессии жизнью.

— Я не знаю, почему ты воспринимаешь это так буквально. Это выражение пришло оттуда, откуда я родом.

— Эту роскошь ты мог позволить себе под Куполом. Но не здесь. Есть только жизнь и смерть. Каждый день.

— Я собираюсь бороться, — говорит Партридж. — Это инстинкт. Я ничего не могу с собой поделать. Никто не отнимет у меня ни кусочка без боя.

— Я бы не думал так, будучи в компании такой толпы, но ты делай то, что считаешь нужным. — Брэдвел ударяет куртку, словно уплотняя подушку, и закрывает глаза. Через считанные минуты он уже, тяжело дыша, крепко спит.

Партридж тоже пытается уснуть. Он сворачивается на полу, закрывает глаза, но может только сконцентрироваться на неустойчивом храпе Брэдвела. Партридж думает о том, что уж Брэдвел наверняка умеет спать в самых плохих условиях. Партридж, наоборот, всегда просыпался от малейшего шума, который издавал патрулирующий по общежитию учитель, чьих-то голосов на лужайке, звуков вентиляции.

Он то погружается в сон, то дрейфует на поверхности бодрствования — Брэдвел, Прессия, мясное хранилище, здесь и сейчас, мертвая старуха, песни Веселья, матери. Он видит лицо Лиды в темноте возле Выставки Домашнего Хозяйства, слышит ее голос, считающий «раз, два, три». На танцполе она целует его мягко в губы, а он целует ее в ответ. Она отталкивается от него, но на этот раз, словно понимая, словно зная, что видит его в последний раз, затем отворачивается и убегает. Он поворачивается на полу и снова просыпается. Где она сейчас? А затем его сознание снова погружается в сон, и ему снится, что он ребенок. Мать держит его на руках, как на крыльях неся его по холодному, темному воздуху. Шорох перьев, шелест крыльев — или это птицы Брэдвела? Темно ли из-за того, что ночь, или из-за дыма в воздухе?

Ему слышится голос в темноте, «шестнадцать, семнадцать, восемнадцать…» Лида считает у темных витрин Выставки Домашнего Хозяйства. Но он все-таки проводит пальцем по лезвию. И Лида говорит: «Двадцать».

ПРЕССИЯ

ЗЕМЛЯ

Прессия пытается следить за движущимся ландшафтом, выгибающимися темными пыльными песками, воронками, рябью. Автомобиль наполовину скрывает рекламный щит. Ключ торчит в замке зажигания. Прессия все еще ощущает в себе тяжелые последствия эфира. Она начинает дремать, затем резко просыпается.

Ружье плотно сжато в здоровой руке. Интересно, стало ли ее обоняние острее, раз слух и зрение затуманены. Запах гнили составляет неотъемлемую часть местности. Вспоминаются бледные влажные яйца и устрицы. Прессию снова мутит, и она закрывает глаза, чтобы восстановить равновесие у себя в голове.

С закрытыми глазами она видит картину, как Брэдвел и Партридж обедают за большим столом. Теперь, после того как она увидела дом Ингершипа, подобная картина вполне может оказаться реальностью, но только не для них. Прессия представляет лицо Брэдвела, его глаза, рот. Он смотрит на нее. Он хочет что-то сказать.

Прессия открывает глаза. Светает. На востоке появилась бледная окантовка.

Она все время слышит какое-то шипение, возможно, от движения песка. Если появится холем, она убьет его. Должна убить. Разве это неправильно — убить то, что хочет убить тебя?

Своим затуманенным зрением она видит несколько кусочков взорванных шин, скелет ржавого фургона, а далеко-далеко, когда ветер утихает и пепел оседает вниз, место, где горизонт встречался с серой полоской неба. Где-то там стоит дом, в котором живет Ингершип и его жена, затянутая в оболочку.

Она ждет, что из-за пейзажа за ее спиной вот-вот появится униформа Эль Капитана. Голова куклы, почерневшая от золы, смотрит на нее выжидательно, как будто чего-то от нее хочет. Раньше, в детстве, Прессия разговаривала с куклой и верила, что кукла ее понимает. Здесь никто не видит кукольную голову. Даже Купол не видит своими доброжелательными глазами Бога. Бог, он и есть Бог. Она представляет склеп, красивую статую за треснутым стеклом.

— Святая Ви, — шепчет она, словно это начало молитвы. Она что, хочет молиться? Ей хотелось бы думать о рассказах деда, а не о застреленном мальчике, не о водителе, съеденном холемом, и не о холеме, который может съесть ее.

А вот и история. Каждое лето в Италии проходил фестиваль. Там были такие огромные чашки, что в них можно было сидеть, играть в игры и даже выиграть пакетик с золотой рыбкой. Рыбка выглядела то больше, то меньше, когда крутишь пакет.

Земля сбоку начинает закручиваться в вихрь от ветра, и Прессии это не нравится. Она инстинктивно моргает, стараясь прояснить зрение, но становится только хуже. Вихрь и ветер, казалось, конфликтуют друг с другом. А потом Прессия видит пару глаз. Сердце сразу уходит в пятки. Она нажимает кнопку на ручке двери, чтобы закрыть окно, но ничего не происходит. Сначала нужно завести сам автомобиль. Прессия хватается за ключи и начинает крутить их в разные стороны. Она слышит несколько кликов и с силой поворачивает ключ. Двигатель оживает, громко урча.

Холем все еще бурлит и пенится. Прессия нажимает на кнопку. Окно закрывается, втянув в салон несколько горсток пепла вместе с ветром. Девушка поднимает ружье и взводит курок. Руки не слушаются. После секунды колебаний Прессия пытается прицелиться. Холем припадает к земле. Снова исчезает, но ненадолго.

Прессия замирает. Пепел кружится в машине. Она готова была стрелять, но она никогда раньше этого не делала. Она не офицер, а всего лишь шестнадцатилетняя девочка! Даже если она передаст Куполу все, что они хотят, что будет с Партриджем? Что будет с Эль Капитаном и Хельмутом? А с дедушкой? Она представляет его на больничной койке, улыбающегося, с размытыми лопастями вентилятора в горле. Было ли беспокойство в его глазах? Предупреждал ли он ее?

Что происходит, когда от тебя больше нет пользы? Прессия знает ответ на этот вопрос.

— Прости меня, — шепчет она, уверенная, что подвела дедушку. Она видела Святую Ви с тонкими чертами лица. Это и была ее молитва. — Прости меня.

В этот момент она чувствует резкий рывок за ружье. Она тянет назад, отказываясь отдавать. Рядом возникают руки. Они сильные, все в земле, не человеческие, с длинными когтями. Они хватают ее за плечи и начинают вытягивать из машины. Прессия старается не выпускать ружье, стрелять она больше не может, но использует приклад, чтобы колотить им холема по груди.

Она знает, что автомобиль — ее лучшая защита. Ни в коем случае нельзя выходить. Но руки тянут ее вперед. Прессия отталкивается и застревает «кукольной» головой в руле, и в это же время ружье выстреливает само по себе.

Руки холема тянут ее к себе. Резко пахнет гнилью, смешанной с запахом ржавчины. Холем пытается высвободить ее руку от руля, потянув ее за талию через окно. Прессия сгибает ноги.

В этот момент она зачем-то смотрит за спину холема. Хребты песка за его спиной оказываются позвоночником с ребрами.

Холем слишком силен. Ее ноги поддаются. Она и холем летят вперед, и существо теряет хватку. Прессия тянется к ружью, поднимает его с земли, переворачивается на живот и стреляет. Холем распадается на маленькие комки грязи.

Колючий хребет продолжает двигаться к ней. Прессия вскакивает на ноги и снова пытается прицелиться, но хребет скользит под ней, как акула под каноэ. Она поворачивается и видит, что земля рябит, как вода в шторм. Это пробуждаются и встают из-под земли другие холемы.

Холем слева от нее размером с волка. Другой вздымается вверх, как гейзер, футов на двадцать в высоту. Она поворачивается и стреляет, затем поворачивается и вновь стреляет, не останавливаясь, чтобы оценить ущерб. Пятясь, она пытается добраться до машины, запереться внутри.

Где же Эль Капитан? Неужели он пошел не тем путем?

Еще один холем размером с волка прыгает на нее и валит с ног. У него нет морды, но она чувствует его горячее дыхание на шее и на лице. Она ударяет его прикладом по тому, что должно быть ребрами. Холем испускает хрип.

Девушка быстро отползает прочь.

Колючий хребет добирается до тела Прессии, вышибив ружье из рук и выдавив воздух из легких. Ружье откатывается к ногам холема-волка.

Прессия слышит крик. Эль Капитан?

Колючий хребет пятится назад. Нож свистит в воздухе и разрезает его пополам. Хребет мякнет и падает. Мясной нож втыкается в землю.

Это Эль Капитан.

— Я был у мясника, — быстро говорит он.

Холемы выползают повсюду. С Хельмутом, дергающимся за спиной, Эль Капитан разрезает на три куска следующий столб пыли и протыкает каждый из них ножом. Какая бы в них ни осталась жизнь, она с шипением удалилась, а остатки золы и грязи смешались с землей Мертвых земель.

Прессия стреляет так быстро, как только может. Эль Капитан что-то кричит ей, но она не слышит его, оглушенная выстрелами.

Еще один холем бросается на нее, прижав к земле и схватив ее за грудь. Прессия упирается коленями и руками, но он крепко держит ее. Ее мышцы шеи напрягаются изо всех сил от его хватки, она роняет ружье и пытается освободиться. Дыхания не хватает. Внезапно возникает Эль Капитан. Он хватает холема за горло и приставляет к нему пистолет-электрошокер. Спускает курок, и холем падает.

Прессия задыхается.

Эль Капитан берет ее руку и сует туда что-то маленькое.

— Возьми.

Прессия ничего не отвечает.

— Надеюсь, оно того стоило.

Другой холем надвигается на них. Эль Капитан хватает ружье и стреляет. Холем шипит, убираясь прочь.

Прессия разглядывает украшение. Она сразу же узнает его. Это значит, что Брэдвел привел Партриджа в мясную лавку после того, как ее забрали. Они все же, наверное, вместе. Но почему кулон сломан? Что случилось со второй половинкой?

Она оглядывается. Холемы роятся повсюду. Прессия чувствует, как что-то хватает ее за талию. Она пинает это ногами изо всех сил. С каждым ударом сыплются горсти пыли и пепла. Она царапается и колотит руками, но все же ощущает, как ее медленно затягивает голодная земля. Прессия пытается вытащить себя, но впереди видит армию холемов, надвигающихся издалека. Вдруг они утащат ее под землю и сожрут? Страх сдавливает дыхание. Она не хочет быть похороненной заживо.

Мир скачет вокруг нее. Девушка вскидывается и начинает дрожать. Она продолжает биться, но ее отравили, подчинили, избили. Она слаба и хочет есть и пить. В уже затуманенных глазах совсем темнеет.

Прессия зовет Эль Капитана. Он отзывается откуда-то, и сквозь комья грязи, поднятые от борьбы, она видит, как Эль Капитан борется с холемом. Он по-прежнему держится на ногах, но холемов становится все больше и больше. Эль Капитан рядом с машиной, Прессия видит ее черный блеск. Холем отбрасывает Эль Капитана к автомобилю. Тот падает на землю. Им суждено здесь умереть.

Прессия обхватывает руками и толкает холема. Зажмурившись, она думает о синем лебедином глазе. Мир становится весь синим, и теперь шум в ушах и шее тоже становится синими, как и Эль Капитан, и автомобиль. Она поворачивается в сторону серых холмов, которые тоже стали синими, и начинает вглядываться, ища лица матери и отца. Она понимает, что сходит с ума. Их нет. Но сознание ищет хоть какое-нибудь утешение перед смертью. Дом. Где же он?

Земля затягивает ее. Она слышит утробное рычание холема, проходящее сквозь все ее тело. Прессия открывает глаза, и Мертвые земли кажутся ей еще более мертвыми — полными пепла, смерти и бесконечного песка. Она продолжает бороться, сжимая в кулаке подвеску, пинаясь, но не нанося никакого ущерба холему. Ее силы на исходе. Конверт с инструкцией и навигатором потерялись. Фотография с дедушкой осталась в ее памяти. Сам снимок тоже исчез, будто его и не было. Где сейчас дедушка? Как там Фридл? Увидит ли она их снова? Умер ли Эль Капитан? Может, он успел добраться до машины. Она поворачивается на звуки борьбы, чтобы увидеть то, что будет последним, что она увидит. Раздается звук шагов. Сначала Прессия видит один пепел, затем возникает лицо ребенка, ребенок на руках у матери. Прессия снова ощущает себя маленькой девочкой, и как будто ее мать здесь, а не разорвана на кусочки оконным стеклом.

— Прессия, — говорит мама, — держись!

Откуда-то возникает рука.

Затем все вокруг сжимается до одной точки и погружается во тьму.

ПРЕССИЯ

ЖЕРТВА

Прессия просыпается, ощущая под щекой что-то твердое. Голова гудит. Она видит шину с истертыми покрышками. Но эта шина не от длинного черного автомобиля. Прессия лежит в комнате, и шины маленькие. Они соединены с мотором с лезвиями. Газонокосилка? Интересно, это ей снится или это что-то вроде загробной жизни? Подвал, посвященный уходу за газоном? Это и есть жизнь после смерти? Девушка пытается сесть.

Вокруг звучат тихие голоса. Один голос раздается совсем рядом:

— Подожди. — Это женский голос. — Не торопись.

Прессия снова ложится на бок. Она вспоминает холемов, Эль Капитана, стреляющего из ружья, мать с ребенком. Затем закрывает глаза.

— Эль Капитан и Хельмут, — произносит она.

— Двое в машине? Твои друзья?

— Они мертвы?

— Мы пришли туда за тобой, не за ними. Живы они или мертвы — это для нас не имеет значения.

— Где я?

Прессия оглядывается и видит лица женщин и детей. Мир начинает вертеться вокруг нее, будто она едет в огромной чашке, о которой рассказывал дед. Дети слиты с телами матерей. Она смотрит то на одну, то на другую.

— Ты здесь. У нашей Доброй Матери.

Матери? У нее нет матери. В комнате промозгло. Прессия вздрагивает. Тела женщин сдвигаются, и за ними Прессия видит коробки с расплавленными игрушками, искореженные почтовые ящики и трехколесные велосипеды.

Прессия снова пытается встать. Женщина поддерживает ее за локоть и помогает сесть на колени. Она держит совсем маленького светловолосого ребенка, слившегося головой с ее рукой.

— Это наша Добрая Мать, — говорит женщина, указывая прямо перед собой, — поклонись.

Прессия смотрит прямо и видит женщину, сидящую на простом деревянном стуле, скрепленном пластиковыми веревками. У нее простое лицо, аккуратное, с маленькими чертами лица, все в кусочках стекла, как мозаика. На нее светит лишь одна лампа, и стекло переливается. На шее бледная кожа практически срослась с ниткой жемчуга — она выглядит как ряд идеальной формы опухолей. Добрая Мать одета в тонкую, почти прозрачную рубашку. Сквозь нее видны контуры гигантского металлического креста, вросшего в живот и грудь, вплоть до горла, отодвигающего ей плечи. Он заставляет ее сидеть очень прямо. Женщина одета в длинную юбку, и из оружия у нее только кочерга, лежащая на коленях.

Прессия опускает голову и так замирает, ожидая, когда Добрая Мать попросит ее подняться. У ног Доброй Матери аккуратно сложено оружие Брэдвела. Это означает, что он может быть здесь. Что он как-то замешан в этом. Может, он все-таки пытался найти ее, когда она исчезла? А Партридж? Сердце начинает тяжело биться в груди. Прессия быстро наполняется надеждой, пока не понимает, что это оружие означает, что его отобрали у Брэдвела и, может быть, его даже убили.

Они оставили ожерелье, чтобы она его нашла? Они ушли?

Кулон. Где он сейчас?

Кровь бросается в голову, и Прессия чувствует головокружение. Тем не менее она не шевелится. Она ждет, когда женщина с кочергой скажет что-нибудь, и наконец это происходит.

— Встань. Ты, наверное, хочешь спросить, — произносит Добрая Мать, — как и все, откуда крест? Была ли я набожной монахиней и сплавилась ли с ним во время молитвы?

Прессия качает головой. Она еще даже не успела подумать об этом. Женщина имеет в виду свой крест в груди?

— Это не мое дело, — говорит Прессия.

— Наши истории — это все, что у нас есть, — отвечает Добрая Мать. — Только они сохраняют нас. Мы дарим их другим. Наши истории имеют большое значение. Ты понимаешь?

Это напоминает Прессии, как она в первый раз услышала в подвале Брэдвела, говорящего о сохранении прошлого. Брэдвел… Она не может даже представить, что с ней будет, если она узнает, что он мертв.

Добрая Мать смотрит на нее. Она о чем-то спрашивает Прессию, а та не может вспомнить о чем, поэтому просто кивает. Это же правильный ответ?

— Я расскажу тебе свою историю, это будет мой подарок тебе. Я стояла у окна с металлической рамой. — Добрая Мать говорит, водя пальцем по ткани рубашки вдоль креста. — Смотрела в окно на небо, содрогаясь и прижимая руку к стеклу.

Женщина протягивает руку, покрытую стеклом.

— Ты уже видишь мою скорую смерть?

Прессия кивает. Ее мать была убита дождем из стекла.

— Что это за оружие? — спрашивает Прессия, показывая рукой на пол.

— Подарки, — говорит Добрая Мать, — от смертного, который привел к нам Чистого, тоже смертного. Мы называем всех мужчин смертными. Думаю, ты понимаешь это.

Это означает, что они живы или мертвы? Они что, убивают всех мужчин, которые им попадаются? Вот почему они называют их «смертными»?

За спиной она слышит движение и оборачивается.

В комнату вталкивают Партриджа и Брэдвела. Они здесь, все еще живы. Их сердца бьются в груди, легкие качают воздух. Прессия чувствует такое облегчение, что чуть не плачет.

— На колени, смертные! На колени перед нашей Доброй Матерью! — кричат женщины.

Партридж и Брэдвел опускаются на колени по обе стороны от Прессии. Выглядят они хуже некуда, с красными глазами, оба потрепанные, одежда вся в пепле. Но все же Брэдвел сияет улыбкой. Он рад видеть ее, и это согревает что-то в груди у Прессии, ее щеки пылают.

— Прессия, — радостно шепчет Партридж, — они нашли тебя!

Так значит, ее не поймали, а нашли? Они искали ее все это время? А она была так уверена, что они разошлись в разные стороны. Думала, что Партридж продолжит искать мать, а Брэдвел не заводит никаких отношений, потому что иначе он не выживет. Что же означает то, что он решил найти ее?

Добрая Мать хлопает в ладоши, и все женщины с детьми кланяются и уходят. Остается только одна, охраняющая дверь, вооруженная метлой, как копьем.

— Мы думали, что эти двое пришли сюда с Веселья, — говорит Прессии Добрая Мать. — Мы не принимаем участие в спорте, но когда они вмешиваются, мы убиваем всех солдат, каких можем, прежде чем они уходят.

Она берется тонкими пальцами за ручку кочерги.

— Я рада, что вы не убили их, — отвечает Прессия, обнадеженная, что Эль Капитан и Хельмут, возможно, тоже живы.

— Я тоже рада. У них есть миссия. — Добрая Мать неуклюже встает, из-за оконной рамы в груди ей приходится приложить усилие, опершись на подлокотники. Ходит она с трудом. — Мы помогли им в этой миссии, потому что ты — женщина. Мы верим в спасение наших сестер. Но это не все. Дело в поиске матери Чистого. — Добрая Мать ходит кругами по комнате. — Чистый имеет для меня значение. Сентиментальную ценность, проще говоря.

Она кивает охраннице, которая подходит к Партриджу, ткнув кончиком метлы ему в горло.

— Мне кажется, это не обычное задание и даже этот Чистый — не просто обычный Чистый. Кто ты? Кто вы все?

Партридж вопросительно смотрит на Брэдвела. Прессия понимает, что он думает — произносить ли имя отца? Сбережет ли это его жизнь? Или только сделает хуже?

Брэдвел кивает, но Партридж, кажется, не совсем ему доверяет. Прессия задается вопросом, что же было с ними после того, как она пропала. Партридж не шевелит головой, но смотрит прямо на Прессию. Он сглатывает, задев кадыком метлу.

— Рипкард Уиллакс. Все зовут меня Партридж.

Добрая Мать улыбается и качает головой:

— Так, так, так.

Она обращается к Прессии:

— Ты видишь, как он неоткровенен? Он ведь скрывает информацию? У него есть что сказать, но он не говорит. Все смертные так делают. Никогда не бывают честными.

— Я ничего не скрываю! — возмущается Партридж.

— Смертные не должны обращаться к Доброй Матери, если их не спрашивают! — Женщина с метлой ударяет Партриджа по спине.

Добрая Мать говорит сейчас только с Прессией.

— Взрыв застал нас здесь, одних, в наших домах или в капкане автомобиля. Некоторые вышли во двор, чтобы посмотреть на небо, или, как я, стояли у окна. Мы прижали детей к груди. Детей, которых смогли собрать. Были среди нас и те, кто умирал в тюрьмах. Нас всех бросили на смерть. Мы ухаживали за умирающими. Мы хоронили мертвых. Мы хоронили своих детей, и когда их стало слишком много, мы соорудили костры и сожгли на них тела наших детей. Смертные, вот кто с нами все это сделал. Мы называли их Отец, или Муж, или Мистер. Мы видели их темные грехи. Пока мы бились о ставни домов, как птицы в клетке, или головой о стены тюрем, мы наблюдали за ними. Только мы знаем, как они ненавидели себя, как им было стыдно за их слабость, за их эгоизм, их ненависть и как они обратили это все против нас, против собственных детей — и против всего мира. — Добрая Мать снова садится в кресло: — Они оставили нас умирать, и мы вынуждены нести наших детей, детей, которые никогда не перерастут нас, и будем делать это вечно. Наше бремя — наша любовь.

Повисает пауза. Прессия думает, что произошло с ребенком Доброй Матери или, может, с детьми. Вроде бы с ней слит только крест и куски стекла, никакого малыша не видно. Она сожгла тела всех своих детей на костре?

— Где ты была, когда тебя забрали? — спрашивает Добрая Мать.

— Меня схватили солдаты УСР, чтобы подготовить на офицера. Сначала я не понимала почему. Меня отвезли в дом к главному офицеру, и оказалось, что он и его жена работают на Купол. У них есть культурная пища.

— Несъедобная, — добавляет Добрая Мать. — Мы знаем. Мы обнаружили это недавно и следим за ними.

— У них мой дедушка, в Куполе. Он заложник. Моя задача состоит в том, чтобы отдать Чистого и его мать в руки Ингершипу. Где-то здесь бродит Спецназ, дикие мутанты. Им мы должны передать Партриджа и его мать.

— Спецназ? За пределами Купола? — спрашивает Партридж.

— В приказе было сказано, когда мы обнаружим твою мать, нам нужно найти лекарства, — отвечают Прессия. — Они думают, что она в каком-то бункере или что-то вроде того.

— Если в Куполе думают, что она здесь, это хороший знак, разве не так? — говорит Партридж.

— Это означает, что мы должны найти ее прежде, чем это сделают они, — мрачно замечают Брэдвел.

— У нас появились конкуренты!

— Моя мать и я не сможем вернуться. Мы точно не вернемся назад.

— Мы можем помочь, — говорит Добрая Мать. — Я обычно не говорю со смертными, но сейчас я должна. Все зависит от оплаты. Смотрите, мы нашли девушку, и если вы хотите выбраться из Тающих земель живыми, вам понадобится наша защита.

Прессия смотрит на Брэдвела. Это правда, что им нужны матери?

Он кивает.

— Я не знаю, есть ли у нас что-нибудь стоящее, чтобы расплатиться с вами, — говорит Прессия.

Добрая Мать бросает взгляд на их оружие.

— Где вы все это взяли?

— В мясной лавке, — отвечает Брэдвел.

— Ты мясник?

— Нет. Я нашел лавку, когда еще был ребенком, сразу после Взрыва.

— Вы хотите, чтобы мы расплатились оружием? — тревожно спрашивает Прессия.

Добрая Мать смотрит на нее с улыбкой.

— У меня есть любое оружие, о котором только может мечтать девушка. — Она протягивает руку: — Дайте-ка мне.

Прессия наклоняется, поднимает один из ножей и, поклонившись, протягивает.

— Ты была с матерью, когда все произошло? — спрашивает женщина.

— Да.

— Потеря есть потеря, — говорит Добрая Мать, касаясь лезвия. — Ты либо принимаешь это, либо нет.

— Какую плату вы хотите? — повторяет Прессия.

Добрая Мать наклоняется к Партриджу и говорит:

— Мы наблюдали за вами в течение долгого времени, еще до того, как мои женщины подошли к вам. Знаете, сколько раз мы могли убить вас и какими способами?

Он качает головой.

— Если хочешь найти мать, тебе не справиться без нашей помощи. Все дело в том, готов ли ты принести жертву ради своей цели.

Партридж смотрит на Брэдвела и на Прессию.

— Это тебя спрашивают, — тихо произносит Брэдвел.

Добрая Мать указывает ножом на Партриджа:

— Это то, как я вижу ситуацию. Ты ведь здесь уже достаточно давно?

— Достаточно для чего? — спрашивает Партридж.

— Достаточно, чтобы перестать быть Чистым.

— Я не понимаю, о чем вы, — шепчет Партридж.

Прессия думает о рубцах, ожогах, отметинах, слияниях, а затем, глядя на нож в руке Доброй Матери, почему-то об ампутации.

— Чистота — это бремя, — заявляет Добрая Мать. — Вот что мы обнаружили. Когда ты уже не Чистый, когда тебе уже не нужно это защищать, ты свободен, терять нечего.

Партридж яростно мотает головой:

— Я не против этого бремени!

— Я хочу, чтобы твоя плата стала также подарком для тебя. Я помогу тебе расстаться с Чистотой. Ты никогда не поймешь до конца, но я сделаю тебя одним из нас, правда, в очень маленькой степени, — она улыбается.

Партридж обращается к Прессии:

— Скажи ей, что не нужно этого делать. Мы придумаем что-нибудь другое, чем расплатиться. Я сын Уиллакса. Он же может быть полезным?

— Ты больше не под Куполом, — напоминает Добрая Мать.

— Нет, давайте придумаем что-нибудь другое, — говорит Прессия.

Добрая Мать качает головой. Брэдвел тихо и спокойно спрашивает:

— Что вы хотите с ним сделать?

— Просто знак, отметину, — отвечает Добрая Мать.

— Какую отметину? — снова спрашивает Брэдвел. — Палец?

Желудок Прессии завязывается в узел. Хватит с нее крови. Больше никаких потерь. Нет, нет.

— Мизинец, — произносит Добрая Мать, держа обеими руками рукоятку ножа. Она бросает взгляд на Партриджа. — Женщины могут тебя подержать.

Прессия чувствует себя дико, будто животное царапает ее ребра изнутри. Она с трудом представляет, что сейчас чувствует Партридж. Он в отчаянии смотрит на нее. Брэдвел, похоже, единственный, кто понимает, что этого не избежать. Он говорит Партриджу:

— Это подарок. Ты легко отделаешься. Это всего лишь мизинец!

— Мне не нужны такие подарки! Меня и так все устраивает. Я рад, что Прессия вернулась. На этом подарков хватит.

Прессия хочет попросить Добрую Мать забрать что-нибудь у нее, но понимает, что это только разгневает ее. Добрая Мать ненавидит смертных. Она будет презирать Прессию за этот акт самопожертвования. Но затем Прессия понимает: а ведь он должен заплатить! Он пришел сюда, что бы найти свою мать, в конце концов, чего он ждал?

— Они оставят нас без защиты, — убеждает Брэдвел. — И мы не найдем твою мать, потому что умрем!

Партридж застывает, побледнев. Дыхание его сбивается. Прессия смотрит на него и повторяет эту простую истину:

— Мы умрем.

Партридж смотрит на свою руку, затем на Брэдвела. Он уже и так подверг опасности жизни Брэдвела и Прессии. Это самое малое, что он может сделать, и он знает это. Он подходит к Доброй Матери и кладет руку на стол.

— Подержи ее, — просит он Брэдвела, — так, чтобы я ее не отдернул.

Брэдвел прижимает запястье Партриджа так сильно, что Прессия видит его побелевшие костяшки. Партридж сжимает остальные пальцы, оттопырив мизинец.

Добрая Мать примеривается, высоко поднимает нож и быстрым движением отрезает мизинец Партриджа посередине. Звук — почти как выстрел — заставляет Прессию вздохнуть. Партридж даже не вскрикивает, все произошло слишком быстро. Он пристально, словно отключившись, смотрит на свою руку и быстро льющую кровь из половины мизинца. Партридж как будто онемел, потому что его лицо не имеет определенного выражения. Но потом он закатывает глаза к потолку и корчится от боли.

Добрая Мать протягивает Брэдвелу тряпку и кожаную повязку.

— Оберни плотно его палец. Создай давление и держи его высоко.

Брэдвел оборачивает кожаную повязку вокруг пальца Партриджа. Он сжимает пальцы в кулак, а затем прижимает яркие окровавленные тряпки к сердцу Партриджа. Букет. Вот о чем думает Прессия — букет красных роз, такой можно было бы увидеть в старых журналах Брэдвела.

Добрая Мать поднимает другую половину мизинца и отдает ее Партриджу:

— Отведи его обратно в комнату. Женщины ожидают по ту сторону двери, чтобы проводить вас.

— Есть еще кое-что, — говорит Брэдвел.

— Что еще? — спрашивает Добрая Мать.

— Чип в шее Прессии, — отвечает Брэдвел, — он все еще работает.

— Нет, это не так, — быстро произносит Прессия.

— Да, это так, — решительно заявляет Брэдвел.

— Ни один из наших чипов не выжил. Кому следить за нами, бегающими тут просто так?

— Так или иначе, они пасли вас с Партриджем. Это же очевидно, — говорит Брэдвел Прессии. Он обращается к Доброй Матери. — Есть у вас тут врачи или медсестры? Кто-нибудь опытный?

Добрая Мать подходит к Прессии и встает за ее спиной. Она берет горсть волос и поднимает их, обнажив шею девушка. Женщина прикасается к шраму на шее Прессии, старому узелку. Прессия ощущает, как холодок побегает по ее спине. Она не хочет, чтобы кто-нибудь резал ей шею.

Добра Мать, как ни в чем не бывало, приказывает:

— Вам нужен нож, алкоголь и чистые тряпки. Я все это обеспечу. Ты сам будешь вырезать чип, смертный.

Прессия умоляюще смотрит на Брэдвела:

— Нет, скажи ей, что ты не будешь это делать!

Брэдвел смотрит на свои руки и качает головой:

— Чип у Прессии в шее. Это очень опасно.

— Ты хороший мясник, — говорит Добрая Мать.

— Вообще-то я далеко не мясник.

— Ты не ошибешься.

— Почему вы так уверены? — спрашивает Брэдвел.

— Потому что, если что-то пойдет не так, я убью тебя. Считай это моей прихотью.

Это совсем не утешает Прессию. Брэдвел выглядит еще более нервным и потирает свои рубцы на щеке.

— Идите, — говорит Добрая Мать.

Женщина с копьем доводит их до двери. Партридж с трудом держится на ногах, и Прессии трудно сохранять равновесие. Женщина открывает дверь, и перед тем как выйти, Прессия оборачивается и видит Добрую Мать, которая баюкает одной рукой другую и, наклонив голову, смотрит на свой левый бицепс. Прессия прослеживает взгляд Доброй Матери и видит сквозь прозрачный материал рубашки маленькую выпуклость — все, что осталось от ребенка — младенческие губы, темный ротик, торчащий из верхней части руки Доброй Матери, все еще живой и дышащий.

ПРЕССИЯ

СКАЗКА

Их отводят в маленькую комнату с двумя подстилками на полу. Женщина закрывает за ними дверь. Партридж сползает по стене на подстилку, прижимая больную руку к груди.

Прессия не находит себе места, в голове звенит. Чип ей будет вырезать не пойми кто — и даже не мясник?

— Я не могу поверить, что вырезать его будешь ты, — говорит она Брэдвелу. — Ты не посмеешь, понял? Даже близко ко мне не подходи.

— Все это время они знали, где ты. Ты этого хочешь? Ты настолько любишь Купол, что тебе нравится быть их куклой?

— Я не их кукла! Ты параноик, просто псих, Брэдвел!

— Псих, который, однако, отправился искать тебя.

— Я не просила о таком одолжении.

— А твой дед просил, и теперь я ему больше ничего не должен.

Прессии кажется, что из нее вышибли весь воздух. Вот почему Брэдвел отправился искать ее… Потому что он был в долгу у деда.

— Будем считать, что долг ты отдал. Я не хочу быть ничьей обузой.

— Я не это имел в виду, — быстро отвечает Брэдвел.

— Тише вы! — кричит Партридж. — Замолчите!

Он сидит весь бледный, его трясет.

— Мне так жаль твой палец, — говорит Прессия.

— Мы все принесли жертву, — добавляет Брэдвел, — и теперь он тоже.

— Очень мило, — цедит Прессия. Она ненавидит Брэдвела. Он искал ее лишь потому, что был должен деду. Только и всего. Зачем он решил это бросить ей вот так, в лицо? — Очень чутко и отзывчиво.

— Забавно видеть тебя в униформе УСР, — замечает Брэдвел. — Ты только посмотри на эти нарукавные повязки. Ты у нас теперь офицер? Они на самом деле милые ребята. Вот уж кто действительно чуткий и отзывчивый.

— Меня похитили и заставили надеть униформу, — заявляет Прессия. — Ты думаешь, она мне нравится? — добавляет она уже менее уверенно, так как униформа ей нравится, и Брэдвел, наверное, уже догадался об этом.

— Прекратите! — не выдерживает Партридж. — Брэдвел прав, Прессия. Они заставили нас встретиться друг с другом. Кто знает, давно ли они следят за тобой? Главный вопрос: почему именно за тобой?

Прессия садится рядом с Партриджем.

— Я сама не понимаю. Это вообще ерунда какая-то.

— У меня все никак не идет из головы кое-что, что сказала Добрая Мать, — Брэдвел наклоняется к Партриджу и пристально смотрит на него. — Ты что-то скрываешь. Ты с нами не откровенен.

— Что я могу от вас скрывать? — возмущается Партридж. — Я рассказал вам все, я даже позволил отрезать себе палец! Почему бы тебе уже не успокоиться?

Прессия вспоминает о кулоне. Она проверяет карманы, и в одном из них нащупывает острые края лебедя. Она его убрала, прежде чем потерять сознание? Или кто-то нашел его у нее в кулаке и заботливо положил в карман? Она чувствует облегчение, когда понимает, что не потеряла его. Прессия достает лебедя из кармана.

— Это вы мне его оставили? Как знак?

Партридж утвердительно кивает.

Прессия вспоминает, как играла с ним в «Я помню». Она рассказала ему о пони, а Партридж — о сказке на ночь, про злого короля и королеву-лебедь. Королева-лебедь — прямо как птица на шнурке. Прессия бросает взгляд на Брэдвела.

— Может, Партридж не скрывает, а просто не знает, насколько это важно.

— Что важно? — спрашивает Брэдвел. — Хотелось бы знать!

— Расскажи нам историю про королеву-лебедь, — просит Прессия.

Партридж никому не рассказывал эту сказку с того самого дня, как он попытался рассказать ее Седжу, после Взрыва. Тогда он еще помнил смех матери, но воздух под Куполом был настолько пустым, что ему казалось, что все запахи, вкусы и воспоминания съедены этой пустотой, заполнившей его голову. Арибэль Кординг Уиллакс — постепенно исчезали любые, даже самые незначительные следы его матери. Уже через неделю после Взрыва он начал забывать звук ее голоса. Но он уверен, что если бы он услышал его вновь, хотя бы одно слово, он бы сразу все вспомнил.

— История такова. — Партридж начинает рассказывать, как рассказывал сам себе в течение многих лет. — Прежде чем стать королевой-лебедью, она была девой-лебедью, которая спасла от смерти тонущего юношу, а он украл ее крылья. Он оказался молодым, но злым принцем и силой заставил ее выйти за него замуж. Злой принц стал злым королем. Король думал, что он добрый, но ошибался. Добрый король жил в другой стране. Королева-лебедь еще не знала, что он существует. Она родила двух сыновей от злого короля. Один из них был похож на отца — такой же честолюбивый и сильный. Другой сын был похож на мать.

Партридж ощущает беспокойство и, хотя он слаб, находит в себе силы, чтобы встать. Он едва сознает себя. Он трогает все вокруг здоровой рукой — ручку тачки, пазы и трещины в стене. Внезапно он останавливается и просит у Прессии кулон. Партридж берет его, как советовала мать, когда рассказывала сказку. Он ощущает острые края лебедя и продолжает:

— Злой король положил крылья королевы-лебеди в ведро и опустил его на дно колодца. Сын, который был похож на королеву-лебедь, услышал шорох и однажды ночью спустился и нашел крылья матери. Она надела их и взяла с собой того мальчика, которого смогла, — того самого, похожего на нее, который ей не сопротивлялся, — и улетела прочь.

Партридж вновь останавливается. Он чувствует головокружение.

— Что случилось? — спрашивает Прессия.

— Продолжай, — говорит Брэдвел, — что там было дальше?

— Дай ему время, — просит Прессия, — чтобы вспомнить.

Но Партридж не забыл, он прекрасно помнит сказку.

Он остановился потому, что практически ощутил, что мать рядом.

Вместе с историей он выпустил наружу какую-то часть матери. Он прервался, чтобы осознать это, а затем чувство ушло. В такие краткие моменты он заново вспоминает, каково это — быть маленьким мальчиком. Он вспоминает свои мальчишеские руки и беспокойные ноги. Вспоминает уплотнения на голубом одеяле, под которым они сидели в домике на пляже. Вспоминает ощущение кулона, сжатого в кулаке, как большого острого зуба.

— Королева-лебедь стала крылатым вестником. Она забрала одного из сыновей с собой на землю доброго короля. Там она рассказала доброму королю, что злой король собирается захватить его земли, что он заставит огонь извергнуться из вершины горы и уничтожить все на своем пути. Все люди доброго короля будут убиты огненным шаром, и новая земля, очищенная огнем, будет принадлежать злому королю. Добрый король полюбил королеву-лебедь. Он не заставлял ее избавляться от крыльев. Здесь она могла быть и девушкой, и лебедем, как когда хотела. И потому она влюбилась в доброго короля. Он подарил ей дочь — такую же красивую, как и сама королева-лебедь. Добрый король соорудил большое озеро, чтобы потушить огненный шар, когда тот скатится с горы. Но поскольку короля отвлекала любовь, воду не успели приготовить к моменту, когда пришел огонь.

Партриджу становится плохо. Сердце бешено бьется в груди. Он никак не может отдышаться, но старается говорить спокойно. Партридж понимает, что история имеет большое значение. Почему он не рассказал им о пляже и таблетках? Он же знает, зачем это все было, так ведь? Его же мать задавала им рифмованные загадки, чтобы они могли понять, куда она спрятала подарки. Традицию заложил отец, когда они еще только встречались и были влюблены. В его семье любят загадки. Как же разгадать эту?

— И поэтому, когда огонь сошел с горы, королева-лебедь стала искать, как же спасти своих детей. Она унесла их обратно в страну злого короля и отдала свою прекрасную дочь, о которой никто не знал, в руки бесплодной женщины. Сына же она вернула в кроватку, потому что ему предстояло вырасти принцем. А потом пришло время для нее улетать к доброму королю, иначе злой король убил бы ее. Но когда она уходила от своего сына, он дотянулся до нее и схватил ее за ноги руками, испачканными сажей. Он не отпускал ее, пока она не пообещала ему, что не улетит. «Заройся под землю, — попросил сын королеву-лебедь, — чтобы я всегда тебя видел». Она согласилась. Она сказала ему: «Я сделаю тропы для тебя, чтобы ты меня нашел. Оставлю много знаков, много следов, и все они будут вести ко мне. Ты пойдешь по ним, когда вырастешь. Она бросила свои крылья и зарылась под землю. И именно из-за перепачканных рук ее сына так получилось, что у лебедя черные лапы».

Его мать была святой.

Ему нравилось так думать.

Его мать умерла святой, разве что теперь он знает, что она выжила.

Он понял это, когда отец сказал: «Все время какие-то проблемы с твоей матерью».

Он понял это, когда старуха, убитая во время Смертельного Развлечения сказала, что он разбил ее сердце.

Именно сейчас он осознал: лебедь оказалась не просто лебедью.

Этот тайный медальон — «мой феникс».

Партридж повторяет:

— Сына она вернула в кроватку, потому что ему предстояло вырасти принцем.

Для чего были эти голубые таблетки? Почему она заставляла его есть их даже тогда, когда от них становилось только хуже? «Не надо таблеток, — он помнит, как плакал, — не надо, пожалуйста». Но она не слушала его. Он принимал их каждые три часа. Она будила его среди ночи. Зачем она давала ему таблетки, сделавшие его более устойчивым? Неужели она хотела спасти его? Знала ли она, что однажды он станет улучшенной версией самого себя — сверхвидом — и хотела сделать его бесполезным? Как таблетки повысили его устойчивость к изменениям в его поведенческом индексе? Почему в нем и только в нем?

Если она не была святой, то кем же она была?

Предательницей?

Партридж снова повторяет:

— И именно поэтому у лебедя черные лапы.

На этот раз это звучит как вопрос.

Прессия не уверена, что поняла все, что услышала. Это же просто сказка! Что она хочет увидеть в ней? Нет, какая-то бессмыслица.

Партридж смотрит на Брэдвела:

— Ты думаешь что-то о моей матери.

— Арибэль Кординг Уиллакс, — произносит Брэдвел, будто бы поражен ее именем.

— Просто скажи уже! — кричит Партридж.

— Что сказать? — спрашивает Брэдвел, и на этот раз Прессия на стороне Партриджа. Брэдвел — вот кто что-то скрывает, как сказала бы Добрая Мать. Вовсе не Партридж.

— Ты что-то знаешь, — заявляет Прессия. — Теперь ты собираешься издеваться над нами? Чтобы мы тебя умоляли на коленях?

Брэдвел качает головой:

— Лебедь с черными лапами — это японская сказка. Я был воспитан на подобных вещах. И в настоящей японской сказке все по-другому. Второго короля там нет. И третьего ребенка — прекрасной дочери — тоже нет. Нет огненного шара, катящегося с горы. И под конец лебедь использует свои крылья, чтобы улететь прочь. Не зарывается под землю.

— Ну и что? — спрашивает Партридж.

— Это не просто сказочка на ночь! Твоя мать зашифровала в ней послание для тебя. Ты должен его разгадать.

Прессия чувствует покалывание в руке, под головой куклы. Она потирает ее пальцами, чтобы успокоить нервы. Она очень хочет, но одновременно боится узнать, что же означает история. Почему? Она сама не знает.

— Я не могу понять, — говорит Партридж, но есть в этой истории что-то такое, что Прессия ощущает где-то глубоко внутри, на уровне подсознания. Это история о разлуке и потере.

— Нет, можешь! — настаивает Брэдвел.

Прессия вспоминает, как Партридж рассказывал ей об этой сказке. Она говорит:

— Ты думал, что твой отец и есть злой король, который украл ее крылья. Ты же сам мне так сказал.

Ее голова тяжелеет, сердце готово вырваться из груди. Это еще не все, она уверена, что видит только вершину айсберга.

— Я думал, что ей могла нравиться эта история по личным причинам, — говорит Партридж. — Мои родители не особо ладили.

— И? — тянет Брэдвел.

— Это ты мне скажи, — бурчит Партридж. — Я думаю, ты, как всегда, уже обо всем догадался.

— У твоей матери было два сына, — быстро начинает Брэдвел. — Потом она взяла тебя с собой в Японию, когда ты был ребенком, и влюбилась там в доброго короля, и родила от него. Кто был добрым королем? Я не знаю. Но он был хорошо осведомлен, это точно.

Прессия бросает взгляд на Партриджа, который застыл на месте — от страха или от злости? Брэдвел выглядит очень взволнованным, полностью поглощенным тем, что говорит. Он смотрит то на Прессию, то на Партриджа, и Прессия не понимает, что происходит в его голове в этот момент. Почему он настолько взвинчен?

— Ну же, Прессия, — почти умоляет Брэдвел, — ты не просто девочка, прячущая свою куклу. Ты же уже поняла, уже все знаешь!

— Девочка? Только что я была долгом, который ты отдал. — Прессия прикасается к кукле. — Не нужно мне говорить, кто я.

Но в то время, как она произносит это, ей становится интересно, а вдруг она все еще девочка? Всего несколько дней назад она собиралась прожить свою жизнь в шкафу около парикмахерской. Она была готова сдаться и выкинуть из головы все вырезки из журналов и мечту о Прежних Временах и Куполе.

— Ты никогда не была для меня долгом. Послушай меня, — начинает оправдываться Брэдвел.

— Давай вернемся к истории, — советует ему Прессия.

— Скажи нам, что ты на самом деле думаешь, — просит Партридж.

— Хорошо, — сдается Брэдвел. — Вот как я все понимаю. Человек, от которого родила твоя мать, был в курсе всего, что делали японцы — или что пытались предотвратить. Радиационная устойчивость. Твоя мать передавала ему информацию, и я согласен с ее решением. В Японии были очень хорошие ребята, я так думаю. Мои родители были того же мнения. — Он делает паузу. — Я едва помню их лица…

Брэдвел бросает взгляд на Партриджа:

— Почему тебя больше не кодировали? Почему не довели дело до конца?

— Они пытались, но я был устойчив к кодированию. Оно не работало со мной, — отрезает Партридж.

— Как твой папочка отреагировал на все это?

— Не называй его так!

— Бьюсь об заклад, он просто рвал и метал!

— Послушай, я ненавижу отца больше всех на свете. Но я его сын. И только я имею право ненавидеть его так сильно.

Становится очень тихо.

Партридж произносит:

— Я ненавижу его снисходительность, его сдержанность. Я ненавижу его за то, что он никогда не смеется громко и не плачет. Ненавижу его лицемерие. Ненавижу то, как он постоянно покачивает головой, будто не одобряет то, что я делаю. Ненавижу то, как он смотрит на меня, будто я не стою ни гроша. — Партридж обводит взглядом комнату. — Был ли он счастлив, видя результаты моего кодирования? Думаю, вряд ли.

— Почему же? — спрашивает Брэдвел.

— Потому что он думал, что на них повлияла мать.

— Он недооценил ее, — говорит Брэдвел. — Я думаю, она знала все об операции «Феникс», как и человек, подаривший ей этот кулон. Ей нужно было знать, что в голове у ее мужа и его людей — массовое уничтожение, выживание под Куполом, в конце концов, регенерация земли и появление сверхвидов. Возможно, она передала другой стороне информацию о том, что он задумал. Королева-лебедь стала крылатым вестником, так было в сказке? Они пытались предотвратить исполнение плана, спасти некоторых людей. Но в какой-то момент твоя мать поняла, что у них не хватит времени… Я не думаю, что Уиллакс беспокоился, жива она или нет, один раз он уже оставил ее умирать. Жалеет ли он, что не убил ее? Неужели это все месть? Может быть, он использует своего единственного сына, чтобы убедиться, что его жена мертва? Или все-таки то, что она жива, означает, что она что-то знает, и ему нужна эта информация.

— Ты его совсем не знаешь, — говорит Партридж, но его голос слаб и звучит так, словно он не уверен в своей правоте.

Брэдвел смотрит в пол и качает головой.

— Посмотри, что он сделал с нами, Партридж. Мы — те, кто имеет право его ненавидеть так, как не можешь даже ты.

Прессия смотрит на голову куклы, как на напоминание о детстве, которого у нее не было.

— Какое отношение все это имеет ко мне? — спрашивает она.

В голове нет ясных мыслей, лишь гул. Она понимает, что ее жизнь вот-вот изменится, но она не знает как. Она смотрит на бахрому кукольных ресниц, на маленькое отверстие в губах. Щеки Прессии пылают. Все вокруг нее уже догадались, но не хотят говорить. Может, она и сама уже поняла? Все сказано там, в сказке на ночь, но она не может разглядеть этого.

— Почему и УСР, и Купол хотят, чтобы я нашла Партриджа? Откуда они вообще узнали о моем существовании?

Партридж нервно засовывает руки в карманы и упирается взглядом в пол.

Наверное, он уже все понял. Скорее всего, он умнее, чем думает Брэдвел.

— Ты — та самая девочка, — шепчет Брэдвел, — из сказки. Ты дочка доброго короля.

Прессия резко переводит взгляд на Партриджа.

— Ты и Партридж… — продолжает шептать Брэдвел.

— Значит, ты — мой брат? — спрашивает Прессия. — Моя мама и твоя мама…

— Это одна и та же женщина, — заканчивает за нее Партридж.

Прессия явственно слышит стук своего сердца. Вот и все.

Ее мать — королева-лебедь. И она может быть жива.

ПРЕССИЯ

ЧИП

Все, о чем может думать Прессия, — это что все ее детство, которое придумал дед, оказалось неправдой. Да и дед ли он ей? Гигантская диснеевская мышь в белых перчатках, пони на день рождения, торт-мороженое, чашка-карусель, золотые рыбки на итальянском фестивале, венчание родителей под белым шатром… Было ли хоть что-нибудь из этого правдой?

Но рыб-то она помнит! И не из дедушкиных историй, не в полиэтиленовом пакетике на фестивале. Бак с рыбами и бумажник с кисточкой существовали, как и что-то урчащее отопительное под столом, пальто отца. Она сидела на его плечах, нагибаясь под цветущими ветками. Она знала, что это был отец. Но женщина, чьи волосы она расчесывала, от которой так вкусно пахло, — была ли это ее мать? Или ее мать — женщина в компьютере, поющая о девушке на крыльце и мальчике, который хочет с ней сбежать? Была ли это ее мать? Она, наверное, записала песню для Прессии, потому что знала, что не будет с ней, потому что должна была вернуться в свою настоящую семью, к законным сыновьям. Кто-то исполнительно каждый день проигрывал эту песню для Прессии, даже когда Прессия выросла и она ей надоела. Бесплодная женщина, вот как сказал Партридж.

Это все не сказка. Это реальность. Песня звучит у Прессии в голове — Земля Обетованная, и звуки гитары, и как парень собирается умчаться с девушкой в автомобиле.

Замок на двери щелкает, и дверь распахивается. Это женщина с метлой-копьем. Она принесла большую бутылку спирта и стопку аккуратно сложенных тряпок, марлю и еще кожаных повязок для остановки кровотечения, такую же они использовали для перевязки мизинца Партриджа. Виднеются завернутые в ткань ножи. Брэдвел берет все это, и, не говоря ни слова, женщина выходит, снова заперев дверь на несколько оборотов ключа.

Прессия закрывает глаза, пытаясь прийти в себя.

— Ты уже решилась? — тихо спрашивает ее Брэдвел.

— Я была бы рада, если бы это сделал кто-нибудь другой. Я не хочу быть тебе должна.

— Прессия, — шепчет Брэдвел, — твой дедушка здесь не причем, я сам пришел за тобой. Я просто выпалил не то, сам не знаю почему. Но это не все…

Прессия останавливает его:

— Давай быстрее покончим с этим.

Она не желает сейчас слушать никакие истории, тем более те, в которых Брэдвел будет пытаться оправдываться.

Прессия ложится животом прямо на пол, подложив куртку под голову. Колокольчик, который она нашла в парикмахерской, чудом остался в кармане. Она забыла о нем и сейчас рада ему — как напоминанию о том, сколько всего она пережила. Прессия кладет голову куклы под подбородок и закрывает глаза. Пол пахнет грязью, пылью и немного нефтью.

Брэдвел разводит ее волосы по обе стороны, обнажая затылок и шею. Прессию очень удивляет его прикосновение — легкое, почти невесомое.

Затем она слышит шепот:

— Все будет хорошо, я буду очень осторожен.

— Хватит болтать, — говорит Прессия, — давай уже, делай.

— О господи, ты что, собираешься резать ее вот этим? — возмущается Партридж. Перед глазами Прессии лежат мясные ножи. — Ты промыл все это спиртом? Инструменты должны быть чистыми!

Вот как себя ведут старшие братья? Носятся вокруг? Беспокоятся?

— Уйди с глаз долой, — бурчит Брэдвел.

— Уж поверь мне, я и не хочу на это смотреть, — отвечает Партридж.

Она слышит шаги Партриджа, которые, однако, не отходят далеко. Он стоит где-то поблизости. Прессия вдруг понимает, что он тоже пытается все это осознать. Образ матери изменился. Она была святой и в то же время имела ребенка от другого мужчины? Интересно, как он пытается ужиться с новым образом матери? Легче думать о Партридже, чем о себе, но мысли не остановить. Почему дед не сказал ей правду? Почему лгал все эти годы? Но в то же время она сама знает ответ на этот вопрос. Наверное, он нашел маленькую девочку и взял к себе.

Если у них с Партриджем одна мать, а Партридж светлокожий, значит, и ее мать тоже светлокожая — ее мать, которая отправилась в Японию, чтобы стать предательницей, шпионкой, продающей секреты! Значит, ее мать и есть та женщина на пляже с фотографии Партриджа и та женщина с монитора компьютера, поющая ей колыбельную. Неужели она записала ее, потому что знала, что оставит дочь? Волосы матери на фотографии треплет ветер, щеки загорелые, улыбка одновременно счастливая и печальная. Тогда кто же ее мать, которую она всегда себе представляла — молодая и красивая японка, погибшая в аэропорту?

Ее отец, должно быть, был японцем — тем самым добрым королем из сказки. А кто тогда мужчина, о котором она думала, как об отце — светловолосый, косолапый, играющий в футбол на лужайке средней школы? Может быть, он был кем-то, кого дед когда-то любил? Его погибшим сыном?

Все это она должна будет рассказать маме, если увидит ее живьем — всю свою жизнь до того момента, как обрела ее вновь. Желание не пропало, только теперь добавилась еще и надежда, что она действительно увидит маму.

Но стоит ли верить, что мать может быть жива? Дед был единственным, кому Прессия верила, и все же он лгал ей все эти годы. Если она не может доверять ему, то кому она вообще тогда может верить?

Брэдвел протирает ее шею спиртом. Спиртом или просто жидкостью? Холодно, и кожа в мгновение покрывается мурашками.

— Чипы — это плохая идея, — заявляет Брэдвел. — Мои родители достаточно хорошо разбирались в теории заговора и не желали, чтобы за мной следили. Они не хотели иметь сверхвозможности, чтобы знать, кто где находится в данный момент. Слишком много власти. Этот чип делает вас мишенью.

— Стой, — шепчет Прессия. Она еще не готова.

Брэдвел отодвигается.

Прессия встает на колени.

— Что случилось? — спрашивает Брэдвел.

— Партридж, — зовет тихо Прессия.

— Да?

Она даже не знает, что хочет спросить. Голова просто разрывается от количества вопросов.

— Что ты хочешь спросить? — говорит Партридж. — Я отвечу на любой вопрос. Все что угодно!

Его голос кажется бестелесным, будто он звучит во сне, а не принадлежит реальному человеку, будто существует лишь в воспоминании. Партридж помнит их мать. Была ли Прессия слишком маленькой, чтобы помнить ее? Воспоминания — они как вода, — говорил дед. Сейчас это все обрело смысл. Или же она не помнит ее, потому что в ее жизни было слишком мало матери? Была ли ее мать королевой-лебедью, которая отдала свою дочь на воспитание бездетной женщине?

— Ты помнишь меня? Мы когда-нибудь встречались детьми?

Партридж сперва молчит. Может быть, на него тоже нахлынули воспоминания, или он пытается придумать для нее какую-нибудь историю, как сделал дед. Разве он не хочет наполнить ее пустое детство, стать настоящей семьей? Она бы хотела это сделать для него. Наконец он говорит:

— Нет. Я тебя не помню. — И затем быстро добавляет: — Но это ничего не значит! Мы были слишком маленькими.

— Ты помнишь маму беременной мною?

Партридж качает головой и проводит рукой по волосам.

— Нет, не помню.

Прессию переполняют вопросы. Как пахла мама? Как звучал ее голос? Похожа ли я на нее? Или я другая? Полюбит ли она меня? Любила ли она меня когда-нибудь? Неужели она вот так просто рассталась со мной?

— Как меня зовут? — шепчет девушка. — Не Прессия же. Я была подобрана дедушкой, и он, скорее всего, даже не знал меня. Его фамилия Бэлз. Это не моя фамилия. И не Уиллакс тоже.

— Я не знаю, как тебя зовут, — признается Партридж.

— Значит, у меня нет имени.

Брэдвел говорит:

— У тебя есть имя. И кто-то его знает. Мы найдем его.

— Седж, — шепчет Партридж, и его глаза увлажняются. — Вот бы вы с ним встретились. Ты бы ему понравилась.

Седж — это его погибший брат. Ее покойный единоутробный брат. Мир дает и вновь отбирает с бешеной скоростью.

— Мне очень жаль.

— Нет, все уже в порядке, — говорит Партридж.

Прессия не может скучать по Седжу, но все же скучает. У нее был другой брат. У нее была еще одна связь в этом мире. И она порвалась.

Прессия откашливается. Она не хочет начинать сейчас плакать, сейчас надо быть сильной.

— Почему у тебя нет чипа, Партридж? — спрашивает она. — Они же нацепили на тебя ярлык.

— Брэдвел прав: с чипом ты становишься отличной мишенью. Мой отец не хотел, чтобы его сыновья были мишенью.

— Они прицепили устройства слежения на открытку, а может быть, и куда-нибудь еще, — говорит Брэдвел. — Мы сожгли вещи Партриджа.

— Но вы также прицепили один из «жучков» к крысоподобной твари, — заявляет Прессия.

— Откуда ты узнала?

— Догадалась.

Откладывать больше не имеет смысла. Прессии хочется покончить с этим раз и навсегда. Она снова ложится на живот.

— Я готова.

Брэдвел низко наклоняется над ней, Прессии кажется, что он хочет что-то прошептать ей на ухо. Она поворачивает голову и кладет щеку на руку. Но Брэдвел не произносит ни слова. Он просто убирает ее волосы за ухо. И снова его жест оказывается настолько нежным, деликатным и легким, что удивительно, что на это способны его большие руки. Брэдвел всего лишь ребенок. Просто ребенок, который сам себя воспитывал. Он здоровый, сильный и злой, но в то же время нежный. И сильно нервничает, насколько можно судить по бешеному трепету крыльев у него за спиной.

— Я не хочу этого делать, Прессия. Мне жаль, что я должен.

— Ничего страшного, — шепчет она, — давай уже.

Слеза соскальзывает у нее по переносице.

Брэдвел снова протирает шею, и Прессия ощущает прикосновение его пальцев на коже. Его руки трясутся. Он, должно быть, бодрился, потому что он берет ее за шею и замирает.

— Партридж, ты мне нужен, — тихо зовет он.

Партридж подходит ближе.

— Держи ее крепко, — приказывает Брэдвел, — вот здесь.

Какой-то момент Партридж колеблется, а потом Прессия чувствует его руки, держащие ее голову.

— Крепче, — произносит Брэдвел, — чтобы она не двигалась.

Руки Партридж сдавливают голову, как тиски.

Прессия ощущает, как Брэдвел упирается коленом ей в спину. А потом она снова чувствует его руку, он прижимает ее шею пальцами, на этот раз очень крепко, и между ними в нее входит острый, как скальпель, нож.

Прессия испускает такой страшный крик, какого она еще не слышала. Боль ощущается, как будто внутри поселился зверь. Скальпель врезается глубже. Прессия больше уже не может кричать, потому что закончилось дыхание. Она непроизвольно пытается сбросить Брэдвела со спины. И хотя Прессия чувствует, что зверь боли снова возвращается и она превращается в животное, она знала, что сейчас нельзя двигать головой.

— Стой, — произносит Партридж.

Непонятно, к кому он обращается — к Прессии или к Брэдвелу. Что-то пошло не так? Ее вообще может парализовать. Все здесь понимают это. Она чувствует, как щекочущие струйки крови текут по обеим сторонам шеи. Дышать тяжело. Ее собственная кровь брызгами алеет на полу, и видно, как она стекается в лужицу. Прессия готовится к новой порции боли. Ее тело охватывает глубокий внутренний жар. Она вспоминает жар от взрыва, волны тепла, которые исходили от него. Она помнит это ощущение — остаться одной во всем мире, неуправляемым ребенком. На самом ли деле она это помнит? Или помнит, как пыталась это вспомнить? Она явственно видит японку — молодую и красивую — ее мать, которая погибла и сейчас погибла снова, потому что не была ее матерью. Она ей чужая, лицо, не говорящее ни о чем. Ее кожа плавилась. Она лежала среди тел, багажа и перевернутых металлических тележек на колесах. Воздух был полон пыли, и волны пепла нахлынули вновь. А потом появилась рука, взявшая ее за руку, и стук сердца отдавался в ушах. Она закрывала и открывала глаза. Когда-то у нее была игрушка, где были наборы для бинокля, и, нажимая на кнопку, ты каждый раз получал новую картинку. Она то открывала глаза, то закрывала, надеясь увидеть новый вид.

Но раз за разом видела лишь грязный пол и чувствовала сильную боль, грязный пол и снова боль.

Она спрашивает:

— Партридж, а мама пела колыбельные?

— Да, — отвечает он тихо, — пела.

Это уже что-то. Вот с этого и можно начать.

ПРЕССИЯ

ВОСТОК

Задняя часть шеи Прессия закутана в марлю, влажную от крови, и обмотана кожаным ремнем, как ожерельем, чтобы держать повязки. Прессия сидит низко на одном из матрасов на полу и прижимается шеей к стене. Чип, вытертый от крови, белеет на полу, как вырванный зуб. Что-то, укоренившееся внутри нее, ныне уже не существующее. Почему-то она не ощущает свободы от него, а чувствует лишь потерю еще одной связи с миром, будто кто-то следил за ней, а теперь нет, и ей от этого невыносимо грустно, хотя наблюдающий явно делал это не из родительских чувств.

Брэдвелу не сидится на месте. Птицы бешено машут крыльями сзади. Он то берет газонокосилку и ставит ее на место, то поднимает мастерок и смотрит на пол.

Партридж подсаживается к Прессии:

— Что это с ним?

— Он немного обезумел, — отвечает она, — оставь его в покое.

— Ты себя нормально чувствуешь? — спрашивает Партридж Прессию.

Она поднимает кулак с головой куклы. Глаза куклы с щелчком открываются. Даже их веки все покрыты пеплом, ресницы слиплись. Маленький кружочек рта залеплен сгустками пепла. Она проводит по пластиковой голове здоровой рукой и чувствует потерянную руку. Это то, как она сейчас ощущает присутствие матери — замершее, под покровом других вещей.

— Пока я не двигаюсь…

Она даже не заканчивает фразу. Она очень сердита на Партриджа. Почему? Ревнует его? У него есть воспоминания о матери, а у нее — нет. Он попал под Купол. Она — нет.

— И это все, — бормочет Партридж, кивая на чип на полу. — Так много неприятностей из-за такой маленькой вещицы.

Он молчит, а потом добавляет:

— Я не знал, — шепчет он, — не знал, пока ты не узнала. Я бы не стал скрывать такое от тебя.

Прессия не может найти в себе силы даже посмотреть на него.

— Я просто хотел, чтобы ты знала.

Она кивает. От кивка от задней части шеи до затылка проходит острая боль.

— Как ты теперь к ней относишься? — спрашивает Прессия.

— Не знаю.

— До сих пор считаешь святой? Она изменила твоему отцу, — говорит Прессия. — У нее был незаконнорожденный ребенок.

Она никогда раньше не думала о себе, как о незаконнорожденной. Почему-то ей нравится это. Это добавляет ей немного жесткости.

— Я пришел сюда не за простыми и понятными ответами, — говорит Партридж. — Я так рад, что теперь у меня есть ты.

— Спасибо, — улыбается Прессия.

— Что странно, так это то, что мой отец знал. Все эти годы он наблюдал за тобой, так что думаю, он знал о тебе. Интересно, как он воспринял эту новость?

— Думаю, не очень радостно.

Прессия сжимает чип здоровой рукой. Ее глаза наполняются слезами. Она думает о словах «мама» — колыбельная, и «папа» — теплое пальто. Прессия — это красная точка, пульсирующая на экране. Да, Купол определенно знал о ее существовании. Они за ней следили, возможно, всю ее жизнь. Но вероятно, и родители следили за ней.

Брэдвел вдруг спрашивает Партриджа:

— Твоя мать ходила в церковь?

— Да, мы ходили туда каждое воскресенье, как и все, — отвечает он.

Прессия вспоминает термин «состоять в организации». Брэдвел говорил об этом во время своей мини-лекции о церкви и государстве. У прихожан были карточки. Их посещаемость отмечалась.

— Не все, — качает головой Брэдвел. — Тех, кто отказался идти, застрелили в собственных постелях.

— Почему ты это спросил? — обращается Прессия к Брэдвелу.

Тот снова садится на место.

— Потому что на открытке были религиозные слова. Как там было написано, Партридж?

— «Всегда следуй за светом в своей душе. Пусть у нее будут крылья. Ты — моя путеводная звезда, что встает на востоке и указывает путь мудрецам».

— Путеводная звезда, библейские мудрецы, — произносит Прессия. Дед знал наизусть целые главы из Библии, их часто читали на похоронах.

Брэдвел замечает:

— Было ли это похоже на твою мать?

— Не знаю, — отвечает Партридж. — Она верила в Бога, но говорила, что отвергла санкционированное правительством христианство, потому что была христианкой. Правительство украло ее страну и ее Бога. Однажды она сказала отцу: «И тебя. Тебя они тоже украли».

Партридж пошатывается, будто вспоминает это только сейчас.

— Странно, я все время это помнил. Я почти слышу, как она говорит это.

Прессия хотела бы помнить слова матери, помнить ее голос. Если ее мать была тем, кто пел колыбельную, тогда у нее были слова и текст.

Брэдвел говорит Партриджу:

— Тогда это может быть искренне.

— И если это так? — спрашивает Партридж.

— Тогда эта открытка бесполезна.

— Если слова искренни, они означают то, что означают, — отрезает Прессия. — Они не бесполезны!

— Именно для нас сейчас бесполезны, — говорит Брэдвел. — Твоя мать хотела, чтобы ты помнил определенные вещи. Знаки. Зашифрованные сообщения, кулон. Я надеялся, это приведет нас к ней. Но возможно, это был просто способ попрощаться и дать тебе последний совет.

На секунду все затихает. Прессия поворачивается и прислоняется спиной к прохладной стене. Если это был совет ее матери, что он мог значить? Всегда следуй за светом в своей душе. Пусть у нее будут крылья. Она представляет себе крылатую душу. Она представляет, как идет за душой. Но куда бы та повела ее? Здесь некуда идти. Вокруг только Мертвые и Тающие земли. И нигде не осталось чистого света — ты все видишь сквозь песчаную завесу пепла. Прессия представляет, как ветер колышет вуаль, а под ней — женское лицо — мамино лицо — еще скрытое из виду. Что, если она действительно где-то жива? Как бы вы повели кого-то, зная, что мир мог очиститься от всех знаков?

— «Ты — моя путеводная звезда, что встает на востоке и указывает путь мудрецам», — шепчет Партридж. — Как ты думаешь, может, она хотела, чтобы мы шли на восток?

Брэдвел вытаскивает из кармана карту, по которой они нашли улицу Ломбард, и раскладывает ее на полу. Вот Купол конечно же на севере, окруженный бесплодной местностью и кольцом растущего леса. Тающие земли — закрытая община — окружают город с востока, юга и запада. За этим кольцом простираются Мертвые земли.

Брэдвел говорит:

— Те холмы на востоке были национальным заповедником.

— И в сказке королева-лебедь зарылась под землю. Может, она в подземном бункере в тех самых холмах, — добавляет Прессия.

— Значит, завтра мы отправляемся на восток, — подытоживает Партридж.

— Но это может оказаться смертельной ошибкой! — говорит Прессия.

— Мне не нравится выражение «смертельная ошибка», — заявляет Партридж.

— Восток — единственное, что у нас пока есть, — замечает Брэдвел.

Прессия смотрит на его лицо. Она видит световые пятнышки, будто золотые, в его темно-карих глазах. Раньше она никогда их не замечала. Они прекрасны, как мед.

— Единственное, что у нас есть? — недоверчиво спрашивает Прессия. — Ты же уже выплатил свой долг!

— Нет, я по-прежнему с вами, — произносит Брэдвел.

— Только разве что из корыстных соображений.

— Хорошо, я с вами из корыстных соображений. Так тебе больше нравится?

Прессия пожимает плечами.

Брэдвел поднимает ее руку и опускает кулон в раскрытую ладонь Прессии.

— Надень его.

— Нет, — отрезает она, — он не мой.

— Но он теперь твой, Прессия! — восклицает Партридж. — Она хотела, чтобы он был твой. Ты ее дочь!

Дочь — слово звучит будто чужое.

— Ты хочешь? — спрашивает Брэдвел.

— Да, — тихо отвечает Прессия.

Брэдвел расстёгивает застежку. Прессия поворачивается к нему спиной и поднимает сзади волосы, делая это очень аккуратно из-за повязки. Брэдвел оборачивает шнурок кулона вокруг ее шеи и щелкает застежкой.

— Выглядит очень неплохо, — говорит он.

Девушка касается подвески пальцем.

— У меня никогда не было настоящего кулона.

Кулон висит на шее ниже повязки, лебедь помещается прямо в выемке между ключицами. Драгоценный камень блестит синим цветом. Этот кулон когда-то принадлежал матери, прикасался к ее коже. Что, если это подарок отца Прессии? Неужели она никогда ничего не узнает об отце?

— Я вижу ее в тебе, — произносит Партридж. — В том, как ты наклоняешь голову, в жестах.

— Правда? — Возможность того, что она похожа на мать, делает Прессию счастливее, чем она ожидала.

— Вот, — добавляет он, — в твоей улыбке.

— Если бы дед видел это, — говорит Прессия. Она вспоминает, как он подарил ей сабо, пожелав, чтобы у нее было что-то красивое. Он сказал, что она этого заслуживает.

Вот он — маленький кусочек красоты.

ПРЕССИЯ

МЕХАНИЗМ

Первым засыпает Партридж, лежа на боку и прижимая больную руку к груди. Прессия ложится на другую подстилку, а Брэдвел — на пол. Он сам настоял на этом, но сейчас Прессия слышит, как он бесконечно ворочается, устраиваясь поудобнее.

— Так, хватит, — заявляет она. — Я не усну, пока ты тут ворочаешься всю ночь. Я могу подвинуться.

— Нет, не стоит! Мне и тут хорошо.

— А, так ты хотел оказать мне услугу и к тому же сделаться мучеником? Это твой план?

— Я отправился искать тебя не потому, что был должен твоему деду, как же ты не понимаешь! Я все пытаюсь тебе объяснить, но ты меня не слушаешь.

— Все, что я слышу сейчас, это то, что ты собрался спать на полу, чтобы я чувствовала себя виноватой.

— Ладно, — бурчит Брэдвел и ложится рядом с Прессией на подстилку.

Она лежит на спине, но Брэдвел так не может — из-за птиц. Он разворачивается к Прессии, и на мгновение она представляет, что они лежат в поле ясной ночью под звездным небосводом.

В комнате повисает тишина. Прессия никак не может уснуть.

— Брэдвел, — шепчет она, — давай поиграем в «Я помню».

— Ты же слышала мою историю. Я все рассказал на собрании.

— Вспомни что-нибудь еще. Все что угодно. Просто говори, мне сейчас нужно слышать чей-нибудь голос.

В действительности она хочет слышать его голос. Его голос способен как рассердить ее, так и звучать глубоко и успокаивающе. Она понимает, что хочет его слышать потому, что согласна она с ним или нет, он все равно всегда честен, и ему можно доверять.

Поэтому Прессия очень удивляется, когда Брэдвел вздыхает и говорит:

— Один раз я тебе соврал.

— Правда?

— Склеп, — шепчет он. — Я обнаружил его, когда был маленьким, еще до того, как наткнулся на мясную лавку. Я спал там несколько дней, пока вокруг умирали люди. А я молился Святой Ви и выжил. Так что потом я регулярно приходил туда.

— Ты один из тех, кто молится о надежде?

— Да, — признается Брэдвел.

— Но это не такая уж ужасная ложь, — улыбается Прессия.

— Нет, не ужасная.

— И помогают молитвы? У тебя появилась надежда?

Брэдвел грубо потирает челюсть.

— С тех пор, как я встретил тебя, мне кажется, я получил еще больше, на что надеяться.

Прессия чувствует, как ее щеки начинают пылать, хотя она не уверена, что Брэдвел имел в виду. Сказал ли он, что надеется на что-то, имеющее отношение к ней? Или признался, что любит ее, после того, как признался, что солгал? Или он имел в виду что-то другое? Например, то, что она заставила его переменить взгляд на вещи?

— Но ты не об этом меня спрашивала, — продолжает он, — ты хотела воспоминание.

— Нет, все нормально.

— Ты сможешь сейчас уснуть?

— Нет.

— Ладно, тогда воспоминание. Оно обязательно должно быть счастливым?

— Нет, — отвечает Прессия, — я предпочитаю правдивые.

— Ладно. — Брэдвел на мгновение задумывается. — Когда тетя попросила меня выйти из гаража, я послушался ее. Я запихнул мертвого кота в коробку и услышал звук мотора и крик. Мой отец обычно так вскрикивал, когда обдирал костяшки или ему скручивало спину. Я представил, что это его голос. Я закрыл глаза и представил, как отец выходит из-под автомобиля с мотором, сросшимся с его грудью, как супергерой. Я представил, что он снова жив.

Прессия как наяву видит маленького мальчика, стоящего на обугленном газоне, с мертвой кошкой у ног и с трепещущими крыльями на спине. Брэдвел на мгновение замолкает.

— Я никогда никому этого не рассказывал, по-моему, это ужасно глупо.

Прессия с трудом качает головой.

— Ты что, это прекрасно. Ты пытался представить что-то великое, что-то из другого мира, совсем иное. Ты же был еще совсем ребенком.

— Наверное, — отвечает Брэдвел. — Теперь ты.

— Я почти ничего не помню с Прежних Времен.

— Это не обязательно должно быть воспоминание из Прежних Времен!

— Хорошо, — шепчет Прессия. — Я тоже этого никому не рассказывала. Мой дед знает об этом, но, по правде, не совсем знает.

— Что? — не понимает Брэдвел.

— Я пыталась отрезать голову куклы, когда мне было тринадцать. Или это было то, что я сказала дедушке. Он быстро меня зашил, но так никогда и не спросил, зачем я это сделала.

— Шрам остался?

Прессия показывает ему небольшую отметину на внутренней стороне запястья, где кукла соединяется с рукой. Кожа на запястье вся в голубых венах и немного эластичная.

— Ты пыталась избавиться от нее или…

— Или, — быстро отвечает Прессия. — Может быть, я просто устала. Я не хотела быть потерянной. Я ужасно скучала по матери, по отцу и по прошлому, может быть, потому что в памяти моей этого всего не осталось. Я чувствовала себя очень одиноко.

— Но ты этого не сделала.

— Мне хотелось жить. Я поняла это, как только увидела кровь.

Брэдвел садится и касается кончиками пальцев ее шрама. Он смотрит на Прессию, будто вбирая глазами все ее лицо, глаза, щеки, губы. В другое время она отвернулась бы, но сейчас не может.

— Красивый шрам, — шепчет Брэдвел.

Сердце Прессии пропускает удар. Она прижимает голову куклы к груди.

— Как шрам может быть красивым?

— Это знак выжившего.

Брэдвел — единственный из всех, кого она знает, кто может сказать что-то подобное. Прессии сдавливает грудь. Она может лишь прошептать:

— Тебе когда-нибудь было страшно?

Она спрашивает не о тех вещах, которых боится сама — о возвращении в Мертвые земли, о холемах, вырастающих из-под земли. Она спрашивает о его бесстрашии в данный момент, когда он назвал шрам красивым. Если бы она сама так не боялась, она бы призналась, что счастлива быть живой, потому сейчас она с ним.

— Я? — спрашивает Брэдвел. — Я настолько боюсь, что ощущаю себя как мой дядя под машиной, с поршнями в груди. Я чувствую слишком многое. Это как быть избитым до смерти изнутри. Понимаешь?

Прессия кивает. Повисает тишина. Слышно, как Партридж бормочет во сне.

— И… — шепчет Прессия.

— Что?

— Зачем тогда ты отправился искать меня, если не из-за долга деду?

— Ты сама знаешь зачем, — шепчет в ответ Брэдвел.

— Нет, не знаю. Скажи мне.

Они так близко, что она чувствует тепло его тела. Брэдвел качает головой и говорит:

— У меня кое-что есть для тебя.

Он тянется к своей куртке.

— Мы искали тебя дома. Деда там не оказалось.

— Я знаю, — отвечает Прессия, — он под Куполом.

— Они взяли его?

— Все в порядке, он в больнице.

— Тем не менее, — возражает Брэдвел, — я не уверен…

— Что у тебя есть для меня? — прерывает его Прессия. Ей не хочется сейчас говорить о дедушке.

— Я нашел это у тебя дома.

Он достает что-то маленькое из кармана и кладет ей на живот.

Это оказывается одна из ее бабочек.

— Она заставила меня задуматься, — шепчет Брэдвел. — Как все еще может существовать на свете что-то настолько маленькое — и настолько красивое?

Щеки Прессии алеют. Она поднимает бабочку и смотрит на нее на свет, проникающий сквозь крылышки насекомого.

— При виде нее унимается боль от потерь, — говорит Брэдвел. — Ты не можешь чувствовать ее только в отношении одной, без других, предыдущих. Но это как противоядие. Мне трудно объяснить, но оно помогает справиться.

— Мне казалось, что это пустая трата времени. Они даже не летают. От завода крылышки трепыхаются — но на этом все.

— Может, им просто некуда лететь.

ЛИДА

ГОЛУБАЯ КОРОБОЧКА

Чтобы скоротать время, Лида распускает и вновь плетет коврик, но никак не может добиться нужного результата. Про себя она мурлычет мелодию про звездочку.

Никто к ней больше не приходит, ни мать, ни врачи. Только охранники, приносящие пищу и таблетки. И все.

Когда Лида проснулась наутро после обмена сообщениями с Рыжей, той уже не было. Может быть, она была сумасшедшей. Кому вообще могло прийти в голову свергнуть Купол? Скажи ему. Кому, Партриджу? Рыжая думала, что Лида общается с ним? Но даже если так, зачем Лиде говорить это ему? Рыжая явно была не в себе. Многие люди здесь сходят с ума. Лида исключение, а не правило.

На следующее утро в палату Рыжей поселили другую девушку, трясущуюся от страха. И, честно говоря, Лиде стало легче. Что она могла сказать Рыжей после ее сообщения? Если ей вообще когда-нибудь удастся отсюда выбраться, будет нехорошо, если узнают, что она дружила с психами. Тем более с революционно настроенными психами. Революционеров под Куполом не существует. Это большой плюс. Таких проблем, как до Взрыва, больше нет.

Лиду не водят на трудотерапию. Как дали эту привилегию, так и забрали. Она спрашивала санитарок, когда ей разрешат пойти туда снова, но они сами не знают. Она бы спросила у них что-нибудь еще, но боится. Это все равно что признаться в том, что она не знает. Ей хочется, чтобы все думали, будто она что-то знает.

Но сегодня две санитарки приходят перед обедом и говорят, что забирают ее в медицинский центр.

— Меня будут переселять? — спрашивает Лида.

— Мы не знаем, — отвечает одна из женщин, которую Лида раньше не видела. Ее напарница стоит в дверях. — Прямо сейчас, без всяких вопросов. Только сказали, где оставить тебя.

Прежде чем сопроводить Лиду, санитарки перехватывают ее руки плотным пластиковым устройством, сжимающим запястья так, что девушка чувствует свой пульс изнутри. Когда они проходят мимо двух врачей в коридоре, Лида краем уха слышит:

— А без этого не обойтись? Подумайте, что скажет Джулис.

Джулис — это первое имя ее матери. Так странно, что они говорят о ней с такой личной интонацией. Они не хотят, чтобы мать увидела ее с наручниками, стыдятся этого. Значит ли это, что она увидит маму, прежде чем уйдет?

Из чувства милосердия врачи просят санитарок ослабить наручники. Санитарка лишь на несколько лет старше Лиды. Интересно, училась ли эта женщина в Академии? Может, они проходили друг мимо друга в залах. Женщина вставляет большую красную рукоятку между наручником и внутренней стороной запястья девушки. Лида представляет на мгновение, что бы она ощутила, перережь ей санитарка горло. На ней все еще надет белый комбинезон, на голове платок. Кровь очень хорошо бы выделялась на белом. Лиду просят идти, сложив руки перед собой. Как только они выходят из реабилитационного центра, она ищет глазами мать, но не находит.

Санитарки сопровождают девушку в одиночном вагоне, который останавливается у медицинского центра, и теперь ведут Лиду по другому коридору. Она никогда не была в медицинском центре, за исключением того раза, когда ей удаляли миндалины и когда у нее была небольшая простуда. Девочек в Академии не кодируют. Слишком боятся повредить их репродуктивные функции, что важнее, чем повышение их умственных или физических способностей. Те, кто постарше и не размножается, могли пройти процедуру кодирования для улучшения работы мозга. Но Лида, наверное, не подходит для этого. Зачем улучшать работу мозга, который психологически скомпрометирован? Она также знает, что у нее есть шанс на своем веку войти в Новый Эдем. В таком случае, им понадобятся все, кто может производить потомство, для заселения Земли, и тогда даже те, кто коротал время в реабилитационном центре, смогут быть полезными. Она все еще на это надеется.

Обои пестреют цветами, напоминая о домах в Прежние Времена. Даже стоит пара кресел-качалок, будто в них можно усесться и душевно поболтать. Это для того, чтобы успокаивать людей, думает Лида. В отличие от остальных девушек, которые преуспевали на уроках по светской беседе, Лида просто зазубривала список вопросов, чтобы поддерживать разговор. Она всегда чувствовала давящую панику, когда беседа прерывалась огромной паузой. Она вспомнила, как Партридж прошептал ей: «Давай делать то же, что и все нормальные люди. Чтобы никто ничего не заподозрил». Она не нормальная. Как и он.

Такими домашне-уютными мелочами никого не одурачишь. Тем более когда над головой постоянно что-то жужжит и мерцают люминесцентные лампы. И когда двери в комнаты отворяются, открывая вид на кровати с железными решетками. Там кто-то лежит? Лида не видит, потому что вокруг снуют медицинские работники в масках, халатах и перчатках.

Впереди в ряд стоят мальчики из Академии. Ее взгляд скользит по их лицам. Некоторые узнают Лиду и выпучивают глаза. Один ухмыляется. Она не отводит взгляд, она же не сделала ничего плохого! Девушка поднимает голову и смотрит прямо перед собой, сфокусировавшись на телефоне-автомате в конце коридора.

Слышно, как кто-то шепчет ее имя, затем имя Партриджа. Интересно, какую историю им рассказали — Лида готова услышать все что угодно, даже ложь сейчас была бы лучше, чем ничего.

Санитарка поворачивает в конце зала, и они наконец подходят к двери с табличкой: ЭЛЛЕРИ УИЛЛАКС. У Лиды перехватывает дыхание.

— Стойте, — шепчет она, — я не знала.

— Если тебе не сказали, значит, это должно было быть сюрпризом, — говорит санитарка, ослабившая Лидины наручники.

— Дайте мне минуту, — бормочет Лида. Ладони вспотели, и она вытирает их о комбинезон.

Другая санитарка стучит в дверь.

— Мы пришли! — кричит она.

— Войдите, — отзывается мужской голос.

Уиллакс оказывается меньше ростом, чем ожидала Лида. Он немного сутулится. Она помнит, что он тверд как камень. Раньше он всегда выступал на праздниках и общих собраниях. Но сейчас она понимает, что Форстид взял над ним верх. Может, потому что Форстид моложе и его зубы блестят, будто подсвеченные изнутри. Уиллакс уже в возрасте.

Он поворачивается в своем кресле, расположенном перед рядом мониторов и клавиатур, и мягко улыбается. Он снимает очки — напоказ он их, что ли, носит? Лида и не помнит, когда в последний раз видела очки. Уиллакс складывает их и прижимает к груди.

— Лида, — произносит он.

— Здравствуйте, — говорит Лида и протягивает руку для приветствия.

— Давай без формальностей, — качает головой Уиллакс, но она ощущает, что он ее сторонится. Или это запрет? Она же теперь нечистая, после того как пролежала в реабилитационном центре.

— Садись. — Он указывает на маленький черный стул. Лида присаживается на самый краешек. Уиллакс кивает санитаркам: — Нам нужно поговорить наедине. Спасибо, что доставили ее в целости и сохранности!

Санитарки слегка кивают в ответ. Та, которая ослабила Лиде наручники, бросает приободряющий взгляд на нее. Потом они выходят, с щелчком захлопнув дверь.

Уиллакс кладет очки на край стола рядом с голубой коробочкой. В ней могло бы поместиться пирожное. Лида вспоминает пирожные и танцы, пышное тесто, и каждый кусочек был таким вкусным, и как она удивилась, что Партридж откусывал такие огромные куски. Он поедал их с такой страстью! Может, в коробочке лежит подарок.

Уиллакс продолжает:

— Я думаю, ты знаешь, что мой сын сбежал.

Лида осторожно кивает.

— Может быть, ты еще не знаешь, что он на самом деле вообще пропал.

— Пропал? — Лида не понимает, что это значит. Он что, погиб?

— Он сбежал из-под Купола, — говорит Уиллакс. — Я бы хотел, чтобы он вернулся в целости и сохранности, как ты понимаешь.

— Ох, — вздыхает Лида. Даже девушки из реабилитационного центра знали это. Он там, где-то снаружи. Ей нужно удивиться? — Конечно же вы хотите его вернуть.

— Я слышал, что он был влюблен в тебя.

Уиллакс поднимает руки и приглаживает редкие волосы. Его почти лысая голова напоминает Лиде голову ребенка и слово «родничок», мягкое место на макушке младенца, в котором чувствуется пульс и по которому можно проверить обезвоживание, когда ребенок болен. У них была куча уроков по правильному уходу за младенцами. Лида всегда думала, что слово «родничок» подошло бы к чему-нибудь другому, например к маленькой-маленькой речке.

Руки Уиллакса дрожат. Он что, нервничает?

— Это правда? Он что-то к тебе чувствовал?

— Я не могу знать, что у кого в душе, кроме моей собственной, — отрезает Лида.

— Тогда я скажу проще, — говорит Уиллакс. — Ты знала о его плане?

— Нет, не знала.

— Ты помогла ему сбежать?

— Не знаю.

— Ты позволила ему украсть нож из витрины?

— Он мог украсть что-нибудь, пока я не видела. Я не знаю. Мы были вместе на Выставке Домашнего Хозяйства.

— Вы играли в семью?

— Нет, — смущается Лида, — понятия не имею, о чем вы.

— Думаю, ты знаешь.

Уиллакс постукивает пальцами по коробочке. Сейчас она пугает Лиду.

— Нет.

Уиллакс наклоняется и понижает голос:

— Ты девственница?

Лида ощущает, как ее щеки начинают пылать. В груди что-то сжимается. Она отказывается отвечать.

— Я могу позвать кого-нибудь из женщин, и они проверят, — говорит Уиллакс, — либо ты просто скажешь мне правду.

Лида сидит, уставившись в кафельный пол.

— Это был мой сын? — спрашивает Уиллакс.

— Я же не ответила на ваш предыдущий вопрос, — возмущается Лида. — И не собираюсь!

Он наклоняется вперед, гладит ее по колену и оставляет там руку.

— Не волнуйся, — шепчет он.

Лиде становится плохо, ей хочется ударить Уиллакса. Она крепко зажмуривается и ощущает, как его рука сползает с колена. Девушка вновь смотрит в пол.

— Если это был мой сын, мы сможем все устроить по правилам — если, конечно, мы вернем его домой.

— Я не хочу за него замуж, — говорит Лида, — если, конечно, вы об этом говорите.

— Но может, это и не так плохо? Ну, я имею в виду твою ситуацию — тебе будет трудно устроиться.

— Я справлюсь.

В комнате становится тихо, а затем Уиллакс спрашивает, сложа руки:

— Ты справишься?

Ее сердце колотится в ушах. Она понимает, что ногтями продырявила свою кожу до крови.

— У нас есть план, который требует твоего участия, — заявляет Уиллакс. — Ты выйдешь наружу.

— Куда?

— Из-под Купола, к Несчастным.

— Из-под Купола? — Это звучит как смертный приговор. Лида не сможет дышать тем воздухом. Несчастные найдут ее, изнасилуют и убьют. Вне Купола у деревьев есть глаза и зубы. Земля проглатывает девушек, которые еще похожи на людей. Их сжигают заживо и поедают. Именно туда ее и отправят. Наружу.

— Спецназ приведет тебя на место по ту сторону, и ты позовешь моего сына обратно к нам.

— Вы уверены, что он жив?

— Да, по крайней мере последние несколько часов, и изменений пока нет.

Лида чувствует своего рода облегчение. Может быть, у нее получится заманить его обратно. Может быть, Уиллакс даже позволит им пожениться. Но что будет с ней, когда они узнают, что Партридж ее не любит? Почему он с ней настолько добр, если знает, что она помогла Партриджу украсть нож?

Уиллакс хлопает в ладоши и кричит каким-то невидимым помощникам:

— Переключите на секцию один двадцать семь Партридж!

Затем он обращается к Лиде:

— Сейчас сама все увидишь.

Экран компьютера загорается, и на нем возникает Партридж, грязный, измученный, весь в синяках, но все же Партридж. Лида видит его светло-серые глаза, его белые зубы — один слегка находит на другой. Его видно будто сквозь чьи-то глаза — глаза девушки. Лида видит ее тело, когда та опускает взгляд, а затем снова смотрит на Партриджа.

Партридж шепчет девушке: «Я не знал. Не знал, пока ты не узнала. Я бы не стал скрывать такое от тебя».

Что он не стал бы скрывать? Лида задумывается. Очевидно, он хорошо знает эту девушку. Лида очень хотела бы посмотреть на ее лицо. Девушка уже не смотрит на Партриджа, ее взгляд бегает по стене, заваленной сломанной техникой. Они вне Купола.

«Я просто хотел, чтобы ты знала», — шепчет Партридж. Лида снова видит его лицо и руку, замотанную в окровавленные бинты. Он улыбается девушке.

Девушка кивает, это становится понятно по толчку камеры.

«Как ты к ней теперь относишься?» — спрашивает девушка Партриджа. Они говорят о Лиде? Она не может не задаться этим вопросом. Иначе зачем же ей показывают это видео?

«Не знаю», — отвечает Партридж.

Экран гаснет.

— Он ранен, — произносит Лида. — Что с его рукой?

— Небольшая травма, не беспокойся. Здесь мы сможем почти все исправить.

— Зачем вы мне это показали?

— Чтобы ты увидела, что он жив и здоров! — восклицает Уиллакс.

Она не доверяет ему. Он показал ей, чтобы она начала ревновать. Правда в том, что Лида лгала и им, и себе. Это она поцеловала Партриджа, а не наоборот. Он никогда не говорил ей, что любит ее. Это все ложь. Уиллакс может пытаться заставить ее ревновать, если хочет. Ей все равно. У нее никогда не было Партриджа, поэтому она не сможет его потерять.

Но было кое-что еще. Партридж поцеловал ее в ответ, когда она отстранилась, и его лицо было такое… Не описать. Одновременно удивленное и счастливое. Лида вспоминает лицо Партриджа и улыбается. Пусть Уиллакс делает с этой информацией все, что ему заблагорассудится. Она снова вспоминает, как Партридж прошептал: «Давай делать то же, что и все нормальные люди. Чтобы никто ничего не заподозрил». Только он мог так сказать. Они только делали вид, что они нормальны. Они были созданы друг для друга, совершенно отличались от остальных. Это своего рода исповедь, их общий секрет.

— Почему ты улыбаешься? — спрашивает Уиллакс.

— Просто рада, что ваш сын жив.

Уиллакс внимательно смотрит на нее, а потом поднимает голубую коробочку и протягивает Лиде.

— Ты доставишь эту коробочку солдату, — говорит он. Его руки снова трясутся. — Мы думали, она будет сотрудничать с нами, но она уже убила одного из наших агентов.

Уиллакс глубоко вздыхает и продолжает:

— Я слежу за ней уже много лет. Думаю, скоро, благодаря блестящим приманкам, она будет наша. Она оказалась практически бесполезной.

Блестящие приманки для кого-то снаружи? Для кого?

Лида задает самый простой, самый допустимый вопрос:

— Можно узнать, что в коробке?

— Конечно, — отвечает он, и теперь она замечает, что и голова его тоже слегка трясется. — Взгляни. Я не думаю, что для тебя это что-то значит, но солдат, Прессия Бэлз, сообщение поймет. Это поможет ей переориентировать свою преданность. Можешь сказать ей, что это все, что у нас осталось.

Осталось от чего? Лида хочет спросить, но не делает этого. Она не хочет открывать коробку, но должна узнать, что внутри. Она поднимает крышку, шурша голубой бумагой. Внутри, на ткани, лежит маленький вентилятор, его лопасти неподвижны.

ПАРТРИДЖ

ТИНДАЛ

Они вышли еще до захода солнца. Сейчас по-прежнему раннее утро, а они уже прошли очень много. Шесть крупных женщин окружают мальчиков со всех сторон. Большинство детей спит. Одна женщина, у которой ребенок сросся с бедром, придерживает его головку, прижимая к груди, в другой руке мать держит мясной нож.

Они идут молча, мимо взорванных домов, вернее, их оголенных каркасов. Затем проходят мимо зданий, от которых остались лишь обугленные рамы. Временами попадаются и кирпичи. Иногда дома вообще нет, но на его месте виднеются, будто расставленные для тревожной пьесы, гостиная из почерневшей пены, остов стула или череп раковины, слишком разрушенный, чтобы быть ценным. Партридж не может сосредоточиться. Он вспоминает ссору между родителями, момент накала, враждебности, кипящего гнева. Они не были счастливы, и отец знал, что у матери есть еще один ребенок, не от него. Должен был знать. Он знал, где Прессия. Наверняка он хотел, чтобы она нашла Партриджа. Зачем? Это он так иронизирует?

Хотел ли отец поиздеваться над матерью с ее выжившими детьми? Возможно ли это — что отец хочет вернуть мать, потому что любит ее, потому что должен сказать ей, что простил ее? Партридж понимает, что это детское желание — двое родителей, которые любят друг друга, счастливая семья. Но он ничего не может с собой поделать. Отец когда-то все-таки любил мать.

Они идут мимо разоренных торговых центров и учреждений — те сохранились хуже всего. Вонь стоит жуткая, хотя тела давно сгнили. Учреждения предполагают вовсе не сказки. Партридж не может им помочь королевой-лебедью или потерянными крыльями. Они являют собой доказательство угнетения, которое предшествовало Возврату к Цивилизации.

Пахнет смертью и гниением. Партридж вспоминает этот странный сладковатый, земляной запах мертвого тела, ведь он обнаружил тело жены пастуха в камышах. Он пытается выкинуть эту картину из головы. Вокруг другие выжившие. Партридж слышит их — свисты, звуки рытья, тихие животные стоны, а иногда женщины останавливаются и прислушиваются, повернувшись все в одном направлении. Но никто на них не нападает.

Чем дальше они идут, тем меньше всего попадается им на пути. Пейзаж становится плоским, за исключением далеких холмов на востоке. Грязь совсем черная. Не встречая никаких преград, ветер гуляет сквозь черную пелену.

Женщины вытаскивают из каких-то невидимых карманов шарфы и оборачивают свои лица и лица детей. Партридж уже давно в шарфе. Брэдвел закрывает лицо рукой. Одна из матерей протягивает шарф Прессии.

Партридж внимательно наблюдает за Прессией. Он беспокоится за нее, ей пришлось пережить так много всего сразу. Но Прессия несгибаемая, Партридж уже понял это.

Внезапно женщина, которая прижимает голову ребенка к груди, говорит:

— Дальше мы не пойдем.

Партридж сказал бы ей спасибо, но он и так уже заплатил мизинцем. Он никак не может найти в себе достаточно признательности.

— Спасибо вам, — произносит Прессия.

Брэдвел просит их поблагодарить за это Добрую Мать:

— Мы у вас в долгу, — говорит он и смотрит на Партриджа, который в состоянии только пробормотать: «Да».

Женщина говорит:

— Будьте внимательны с землей. Берегитесь их глаз.

Они раскланиваются, и одна из женщин подходит к Партриджу. У нее длинные седые волосы. Она берет его за руку и просит:

— Если твоя мать жива, передай ей спасибо от меня.

— Вы ее знаете? — удивляется Партридж.

Женщина кивает.

— Ты не узнаешь его? — спрашивает она и кивает на мальчика лет восьми, с длинными лохматыми волосами и ожогами на лице. Он прячется за ее спиной и пристально смотрит на Партриджа. — Это Тиндал, он не разговаривает.

Партридж смотрит сначала на мальчика, затем на женщину:

— Мисс Фарлинг?

— Я думала, ты узнал его, он ведь не вырос.

У Партриджа подкашиваются колени. Тиндал остался мальчиком, немым и навечно сплавленным с матерью. Партридж с трудом выдавливает:

— Мне ужасно жаль.

— Что ты, — качает головой мисс Фарлинг, — твоя мать умудрилась вытащить меня из реабилитационного центра. Бог знает, как ей это удалось, но я получила освобождение. Официальное. К тому времени, как прогремел Взрыв, я была дома с Тиндалом.

— Тиндал, — шепчет Партридж, всматриваясь в лицо мальчика.

Мальчик несколько раз кивает, то быстро, то медленно. Это похоже на язык жестов.

— Он желает тебе удачи, — говорит мисс Фарлинг, расшифровав кивки.

— Спасибо, — благодарит Партридж.

Мисс Фарлинг внезапно притягивает Партриджа к себе и обнимает, сжимая кулаками его куртку.

Он тоже обнимает ее.

— Она спасла нам жизнь, — плачет мисс Фарлинг, — я так надеюсь, что она жива!

— Она жива, — шепчет Партридж. — Я скажу ей, что вы выжили и что благодарите ее.

Женщина отпускает Партриджа.

— Так странно обнимать тебя, — говорит она. — Думаю, если бы все пошло по-другому, Тиндал был бы сейчас ростом с тебя.

— Мне очень жаль, — снова повторяет Партридж, потому что не знает, что еще сказать. Никто не сможет вернуть все назад. Вот бы его отец сейчас видел Тиндала Фарлинга!

— Вам пора, — говорит она. — Будьте здоровы.

Партридж кивает.

Мисс Фарлинг гладит его рукой, и то же самое делает Тиндал своей крошечной ручкой.

— Спасибо вам за все, — может наконец произнести Партридж, — спасибо!

Мисс Фарлинг и Тиндал кланяются и уходят с другими матерями обратно домой.

— Все хорошо? — спрашивает Брэдвел.

— Да, — отвечает Партридж, — я готов.

Они вынимают ножи и отправляются дальше. Но Партридж оглядывается назад. Женщины поднимают руки, чтобы помахать ему. Партридж поднимает нож и машет им в ответ. А потом облако пепла взмывает вверх, и он понимает, что его самого уже не видно. Они остались одни.

ЛИДА

ОТКРОЙСЯ!

Когда Лида выходит из офиса Уиллакса, санитарок уже нет. Вместо них стоят два охранника. Они сопровождают ее до вагона, где стоит третий охранник, огромный, с маленьким шрамом на подбородке и вооруженный до зубов.

Этот охранник едет с Лидой по затемненным туннелям. Девушка сидит с голубой коробочкой на коленях, наблюдая, как стены туннеля скользят мимо окон. Охранник стоит, расставив ноги. Он переносит вес, когда поезд поворачивает или слегка тормозит.

Охранник, должно быть, знает, что Лида выйдет наружу, но вряд ли знает зачем.

— Мне выдадут защитный костюм?

— Нет, — отвечает охранник.

— А как насчет маски?

— Чтобы закрыть твое симпатичное личико?

— Вы когда-нибудь сопровождали кого-нибудь за пределы Купола? — не унимается Лида.

— Девчонку? В первый раз.

Он сопровождал парней? Она не знает, верить ему или нет. Лида не слышала, чтобы кто-то выбирался из-под Купола до Партриджа. Зачем им посылать туда парней?

— А каких парней?

— Тех, о которых ты больше никогда не услышишь, — отвечает охранник.

— Сына Уиллакса?

— Какого из них?

— Конечно, Партриджа, — произносит Лида нетерпеливо. — Он же не таким образом выбрался, правда?

Охранник смеется.

— Он не был готов к тому, что за пределами. Сомневаюсь, что он все еще жив.

Он говорит так, словно надеется, что Партридж погиб, будто это что-то докажет.

Поезд замедляет ход и останавливается. Двери открываются, и Лида видит зал с белоснежной плиткой. К каждой стене прикреплена система двусторонней связи. Охранник проходит вместе с Лидой через первые три комнаты. Он произносит слово «откройся», и дверь открывается и закрывается за ними, когда они доходят до конца комнаты.

— Тебе осталось пройти еще три отсека. Ты выйдешь через все двери, когда они откроются. Последняя дверь открывается наружу. Погрузочный док закрыт.

— Погрузочный док?

— Мы не настолько отрезаны от внешнего мира, как ты думаешь.

— А что туда загружают?

— Что-то загружают, — отвечает он кратко. — В один прекрасный день это все будет нашим.

Охранник имеет в виду саму планету, и Лида беспокоится, что сейчас он пустится в пространные рассуждения о том, что они являются законными наследниками Рая. Охранник же просто говорит:

— Мы благословенны.

— Да, благословенны, — отвечает Лида по привычке.

— Снаружи тебя будет ждать спецназ.

— Они отправят спецназ из-под Купола?

— Они не люди, не удивляйся, когда увидишь их.

Лида раньше видела спецназ в потрясающей белой униформе, малый элитный корпус — они не были животными. Они были группой крепких юношей.

— Как будет выглядеть этот человек?

Охранник не отвечает. Как она сможет подготовиться, если ей не говорят, чего ожидать? Он посмотрел на окна, на домофон, на камеру в потолке. Она понимает, что он не может сказать ей, нельзя. Он продолжает:

— Мне нужно прощупать тебя. Стандартная процедура. Убедиться, что ты не взяла с собой ничего лишнего.

— Хорошо.

Охранник проводит руками по ее ногам, бедрам, бокам.

— Подними руки, — бросает он.

Он резок, профессионален, и Лида благодарна ему за это. Она удивляется, когда он берется рукой за ее челюсть и просит открыть рот. Он заглядывает внутрь и светит небольшим фонариком. Затем он говорит: «Уши», и она поворачивается. Он снова светит фонариком. Охранник смотрит сначала одно ухо, а затем, когда осматривает второе, шепчет очень тихо:

— Скажи лебедю, что мы ждем.

Лида думает, что не так расслышала. Лебедю?

— Все готово! — громко говорит охранник. — Чисто.

Лида хочет спросить, чего они ждут? И кто ждет? Кто мы?

Но по резкому тону охранника она понимает, что нельзя задавать вопросы.

— Там будет три двери. Последняя ведет на внешнюю сторону.

Охранник смотрит ей в глаза и произносит напоследок:

— Удачи.

— Спасибо вам, — благодарит Лида.

Охранник подходит к двери, через которую они вошли.

— Откройся, — произносит он.

Дверь отъезжает в сторону. Охранник выходит через нее, оставив Лиду совсем одну. Дверь захлопывается.

Лида стоит в одиночестве. Перед ней дверь.

— Откройся, — приказывает она. Дверь отъезжает, Лида проходит через нее и так доходит до последней двери.

Лида не знает, чего ждать. Она ставит голубую коробочку на пол, стягивает белый платок с головы и заматывает им нос и рот.

Затем поднимает коробочку и произносит:

— Откройся.

Перед ней возникает небо, грязь, рвется ветер, и что-то мелькает в облаках. Это настоящие птицы.

ПАРТРИДЖ

МАЛЕНЬКИЕ РЕБРА

Партриджу не нравится, что вокруг очень уж тихо. Ему не нравится, когда стихает ветер, и как Прессия все время говорит: «Что-то тут не так», и как Брэдвел нервничает из-за этого.

— Как вы думаете, может, мы как раз пришли во время какого-нибудь безумного пиршества? — интересуется Партридж.

— Да, Партридж, холемы, скорее всего, заняты пожиранием автобуса, полного школьников, — отвечает Брэдвел. — Вот нам бы повезло!

— Ты же знаешь, что я не это имею в виду, — возмущается Партридж.

Земля под ногами становится мягче.

В этот момент Партридж замечает существо пепельного цвета, размером с мышь, но вовсе не мышь. Существо не имеет меха, оно покрыто обожженным песком, а ребра так выпирают, будто у него нет кожи. На мгновение оно появляется на поверхности, затем снова ныряет под землю.

— Кто это?

— Ты про кого? — спрашивает Прессия.

— Что-то вроде мыши или крота. — Партридж смотрит на размытую линию, где грязь превращается в подлесок, идущий у подножия холмов. Он видит движение, но не мыши и не крота, а что-то, похожее на волны в песке. — Думаю, их здесь больше, чем один.

А затем в одно мгновение облачко взмывает, становится ростом не больше кошки и начинает двигаться по направлению к ним.

— Сколько их, по-твоему? — спрашивает Прессия.

— Слишком много, не сосчитать, — отвечает Брэдвел. Туча маленьких холемов несется к ним, тонко попискивая.

Снова поднимается сильный, сбивающий с ног ветер. Прессия вытягивает из-под куртки два ножа. У Партриджа нож и мясницкий крюк. Его палец пульсирует от боли, но он продолжает крепко держаться за рукоятку. У Брэдвела электрошокер и острый ножик.

Земля вибрирует. Воздух пахнет густо и гнилостно.

— Что мы будем делать? Какой у нас план? — кричит Партридж.

— Оставайся с Прессией! — отвечает Брэдвел, затем поднимает оружие, издает варварский клич и кидается прямо в тучу маленьких холемов.

Маленькие черные глазки холемов блестят, они движутся вплотную друг к другу, их скелеты виднеются сквозь кожу. Некоторые из них срослись друг с другом грудными клетками, некоторые — челюстями или черепами.

Некоторые из них словно сложены друг на друга. И все они срослись с землей. Она движется за ними, когда они обгоняют Брэдвела. Они не существуют в одиночку. Они одновременно и группи, и холемы, приросшие к земле. Скребя коготками, они набегают на Брэдвела, принеся с собой подол земли, одеяло из грязи, которым собираются его удушить.

Все происходит ужасно быстро. Брэдвел режет земляное одеяло ножом. Холемы падают, но их становится все больше и больше. Он выглядит так, будто попал в ловушку из маленьких движущихся пепельных зверушек.

Прессия кидается было к нему, но Партридж отталкивает ее.

— Я сам пойду.

Прессия кричит:

— У тебя с головой не в порядке!

Ее рот закрыт шарфом, волосы сбились, она держит в руке нож, а голова куклы готова к удару.

Прессия его младшая сестра. Партридж осознает это так внезапно, что на мгновение мысль ошеломляет его. Его младшая сестричка.

— Оставайся здесь! — кричит он.

— Нет! — возмущается Прессия. — Я буду бороться!

Ее не остановить. Как только Партридж бросается бежать, Прессия сразу кидается за ним. Они догоняют Брэдвела и начинают бить и резать маленьких существ. Партридж быстрый и сильный. Кодирование, видимо, было лишь чуть-чуть не завершено. Но все-таки маленьких холемов слишком много. Он не успевает. Брэдвел, шатаясь, наклоняется вперед, потом теряет почву под ногами. Одеяло из земли накрывает его ноги, обездвижив их. Брэдвел дергается верхней частью, как пойманная рыба, но все бесполезно.

Холемы нападают на Партриджа и на Прессию, начинают царапать их маленькими когтями и острыми зубками. Партридж видит мелкие капельки крови на рубашке — и на Прессии тоже — и холемы забираются Брэдвелу на спину, атаковав его птиц.

Брэдвел кричит Партриджу и Прессии:

— Нет, вернитесь!

Но они продолжают бороться. Они бьют и колют, разрезая холемов и сбрасывая их с Брэдвела.

Внезапно накатывает следующая волна холемов, высотой по грудь. За этой волной вырастают новые волны холемов. У них головы, рога и шипы за спиной. Партридж понимает, что это конец. Он никогда не будет ближе к матери, чем сейчас.

Но тут высокий писк зверей прорезает крик Прессии:

— Он здесь! Я слышу его!

— Кто здесь? — раздается голос Брэдвела.

Партридж слышит странный звук, затем другой — рычание мотора. Автомобиль, чудесный черный автомобиль, проезжает по волне холемов. Вокруг брызгами разлетаются ребра и блестящие глаза. Автомобиль тормозит прямо перед ребятами. Партридж с трудом может видеть сквозь новую волну пепла, разорванную автомобилем, но он услышит голос, кричащий из машины:

— Садитесь, черт возьми! Быстро в машину!

Партридж не знает, доверять голосу или нет, но он не в том положении, чтобы выбирать. Он разворачивается и видит, как Прессия помогает Брэдвелу встать.

— Открой дверь! — кричит Брэдвел.

Партридж подбегает к дверце и распахивает ее. Брэдвел и Прессия запрыгивают внутрь, Партридж садится рядом с сестрой. Автомобиль трогается еще до того, как успевает закрыться дверь.

Водитель сидит очень близко к рулю из-за чего-то большого у него за спиной. Он разглядывает Партриджа через плечо, тот видит его обожженное и мрачное лицо.

— Это он, Прессия? — кричит водитель. — Это тот самый Чистый?

— Да! — отвечает Прессия. Она явно знает водителя. — А это Брэдвел.

Водитель дергает руль, попадает холему прямо в лоб и создает облако пепла, дождем рассыпавшееся по автомобилю. Жилистый и худой, он движется, как человек, потерявший терпение. Партридж вцепляется в сиденье. Под Куполом они передвигались только по рельсам. Он почти не помнит машин. По крайней мере, он никогда не мчался в автомобиле, управляемом маньяком.

— Я думала, что вы оба погибли, — говорит Прессия.

— Мы тоже так думали!

— Это Эль Капитан! — представляет водителя Прессия.

Брэдвел указывает на лобовое стекло.

— Господи, да их тут целое стадо!

Они сбивают несколько холемов, наехав на них.

— Мы знаем, куда ехать, чтобы найти мать Чистого? — спрашивает Эль Капитан.

Партридж хватается за переднее сиденье и тянется вперед.

— Что вы знаете о моей матери?

Вдруг, словно ниоткуда, из-за сиденья водителя возникает голова. Лицо маленькое, бледное, все в шрамах. Голова открывает маленький рот и шепчет:

— Матери.

— Ух ты! — Партридж отпускает руки и отшатывается на заднее сиденье.

Водитель начинает гоготать и дергает руль так сильно, что Партридж ударяется головой о стекло.

— А это Хельмут, — улыбается Прессия, — его брат.

В дополнение ко всем укусам и царапинам на теле Брэдвела, его рубашка сзади оказывается порвана. Сквозь прореху Партридж видит одну из птиц Брэдвела, крылышки которой в крови. Там три птицы. Партридж думал, что их больше, судя по движению. Две беспокойно шевелятся. Одна сидит смирно, и ясно видно, что ее клюв вошел в мышцы Брэдвела, в старые шрамы от ожогов. Кожа сморщилась вокруг красного клюва птицы. Ее большие черные глаза едва видны среди темных перьев. На мгновение кажется, будто птица внимательно смотрит на Партриджа — неподвижными глазами-бусинками — будто хочет задать вопрос. Она выглядит болезненно и вяло.

— Одна из птиц, — произносит Партридж сухим от пепла ртом, — ранена.

— У твоей матери есть лекарства, — говорит Эль Капитан. — Купол хочет, чтобы, когда мы найдем ее, мы их взяли в первую очередь. Бьюсь об заклад, у нее найдется что-нибудь от этой раны.

— Лекарства? — спрашивает Брэдвел, глядя на Прессию.

— Если мы сможем ее найти, они не хотят, чтобы что-то из ее вещей было повреждено, — отвечает она.

Партридж внезапно осознает, что он совершенно не знает этих людей. Он пришел к ним в середине их жизни, они чужие ему. Он не понимает ни их, ни этот мир, в котором они живут. Вдруг и мать окажется такой же чужой для него?

Партридж смотрит в окно. Они движутся очень быстро, пейзаж вокруг плывет перед глазами. Неужели мама живет в тех холмах? Неужели она расскажет ему историю, которую он запомнит навсегда? Когда в последний раз он точно знал, что делает?

Он пристально смотрит на треснувший кулон, висящий на шее Прессии. Он покачивается вместе с толчками машины, хлопая по ключицам Прессии, покрытым кровью и сажей. Маленький хрупкий лебедь с синими глазами. Для чего он? Что он означает?

ЛИДА

СУЩЕСТВО

После того как Лида выходит из последнего отсека и дверь закрывается за ней, она слышит щелчок замка. Но ни одного существа из Спецназа, как обещал охранник, она не видит.

Лида смотрит на темный пейзаж, сгустки летучей пыли и — далеко за лесами — город разрушенных зданий, с маленькими отдельными следами дыма, ведущими в небо. Она стоит одна, сжимая в руках голубую коробочку.

Лида возвращается к Куполу, оглядывает его массивные стены. Она стучит в дверь сначала вежливо, зная, что с другой стороны никого нет. Услышав далекий вой из леса, Лида не оборачивается, а начинает стучать по двери кулаком.

— Никого нет! — кричит она. — Никто меня тут не ждет!

Она чуть не плачет и силой заставляет себя перестать. Кулак скользит по двери. Лида разворачивается и замечает колею от колес. Она резко обрывается перед куполом, и видно большие прямоугольные швы, которые могут оказаться дверью в погрузочный док, о котором упомянул охранник. Может, он не должен был этого говорить. Теперь Лида знает, что Купол не отрезан от мира, что он связан с ним. Это противоречит всему, чему их учили. Она не должна была знать о погрузочном доке. Но может быть, охранник подумал, что уже неважно, узнает она что-нибудь или нет — все равно она не вернется.

Лида делает несколько шагов. Ее туфли скользят по песку. Она привыкла к плиточным залам Академии, каменным дорожкам, неподвижным под ногами, и эластичному полу реабилитационного центра. Она находится на склоне и шагает все быстрее. Лида понимает, что осталась одна под настоящим солнцем и грядой облаков, которые безгранично простираются до самого космоса, и бросается бежать.

В женской Академии не было спортивных команд, хотя они каждое утро в течение часа делали гимнастику, одетые в специальные короткие шорты и полосатые футболки. Лида ненавидела шорты и гимнастику. Когда она в последний раз так бегала? А бегала она довольно хорошо, ноги были сильными.

Какое-то время она бежит, приближаясь к лесу. Затем слышится жужжание, низкий электрический импульс. Он исходит от невысоких деревьев, но неясно, откуда именно. Лида останавливается и удивляется, потому что чувство движения все еще остается с ней.

Удары ног по земле теперь превратились в удары сердца. Девушка осматривает лес и видит огромные быстро движущиеся фигуры. Лида вспоминает слова охранника: «Они не люди, не удивляйся, когда увидишь их».

Не особо утешительно.

— Кто здесь? — кричит она.

Фигура мелькает снова, она блестит, словно ее кожа отражает свет.

И тогда существо встает во весь рост и выходит вперед на длинных, мускулистых ногах. Его движения почти паукообразные. Она понимает, что он из спецназа — по его идеально сидящему камуфляжному костюму темных тонов, чтобы смешиваться с грязью и пеплом. Бледные руки покрыты мышцами и слиты с оружием, блестящим черным оружием, которое Лида видит впервые. Руки великоваты для такого тела, но отлично подходят для оружия. Сверкает лезвие ножа — оно пугает Лиду больше всего, так как предполагается для совершения более личного убийства.

У существа лицо мужчины, сухое и с массивным подбородком, хотя о нем сложно думать, как о мужчине. Вместо глаз — узкие щели, виднеющиеся из-под капюшона. Оно смотрит на Лиду и подходит ближе. Девушка не двигается.

— Ты пришел встретить меня? — спрашивает она. — Ты из спецназа?

Солдат обнюхивает воздух вокруг нее и кивает.

— Ты знаешь, кто я?

Он снова кивает. Если он не человек, то кто же? Как его заставили работать на Купол? Это один из Несчастных, нанятый для защиты Купола?

— Ты знаешь, куда ты должен меня доставить?

— Да, — отвечает существо человеческим голосом, полным тоски. — Я знаю, кто ты.

Лиде становится необъяснимо страшно.

— Я под твоей ответственностью, — говорит она, надеясь, что он это имел в виду. — Или, может, лучше сказать, твоя заложница?

— Конечно, — отвечает солдат, а затем поворачивается и приседает. — Я перенесу тебя. Так будет быстрее.

Она колеблется.

— Я поеду у тебя на закорках?

Она сама удивляется, что использовала это слово. Давно не вспоминала его.

Солдат не отвечает, просто остается на месте.

Лида оглядывается. Других вариантов у нее нет.

— У меня есть коробка, — говорит она, — я должна ее доставить.

Он протягивает руку и берет у нее коробку:

— Я сохраню ее.

Девушка снова немного колеблется, но затем забирается ему на спину, обхватив руками его могучую шею.

— Хорошо, — произносит Лида.

Они мчатся по лесу, прочь от города. Его походка мягкая и почти бесшумная. Даже когда он перепрыгивает большие пространства, он приземляется всегда мягко. Иногда солдат резко останавливается и прячется за деревьями. Лида слышит лай собак, а затем чье-то пение. Пение! Здесь, за Куполом, тоже поют — это ее удивляет.

После чего они снова бегут. Холодный воздух наполняет легкие, Лида задыхается. Платок прикрывает нос и рот, но в ушах свистит ветер. Это так и было, когда люди ездили на лошадях, все время ветер, деревья и скорость? Она сидит на спине солдата, как ребенок. Но он не солдат. Да и она не ребенок.

Со всех сторон доносится электрический жужжащий звук. Солдат останавливается, прикладывает руку ко рту и начинает издавать звуки, которые Лида не может различить. Но она понимает, что он зовет кого-то, потому что ногами ощущает вибрацию у него под ребрами. Он встает неподвижно.

— Надо подождать, — говорит солдат и приседает на колени, чтобы Лида слезла.

Она спускается на землю, немного пошатываясь.

— Ты знаешь, кого мы ищем?

Он смотрит на нее резко, будто она его в чем-то обвиняет.

— Конечно.

— Извини, — говорит девушка.

Они ждут еще немного.

— Откуда ты знаешь, кто я? — тихо спрашивает Лида.

Солдат смотрит на нее глазами-щелочками.

— Я был, — произносит он.

— Что? — не понимает Лида.

— Я был, — повторяет он, — а теперь нет.

Она видит, что он совсем молодой, лет на шесть старше ее. Его лицо никого ей не напоминает, широкие брови, массивная челюсть, но он ведь мог быть кем-нибудь?

— Я тебя видела в Академии? Ты учился там?

Он смотрит на нее, будто пытается вспомнить что-то давно забытое.

— Ты был мальчиком из Академии. Ты стал спецназовцем. Вот что они с вами сделали…

Лида думает о небольшом элитном корпусе. Не может быть, чтобы с ними сотворили такое. Это невыносимо жестоко. Девушка поднимает руку и прикасается к одной из его пушек. Она видит место на руке, где сливаются металл и кожа. Солдат не произносит ни слова и не двигается, лишь смотрит ей в глаза.

— А как же твоя семья? Они знают, что ты здесь?

— Я был, — снова повторяет солдат. — Теперь нет.

ПРЕССИЯ

СВЕТ

Прессия чувствует себя потерянно. Пыль кружится вокруг автомобиля. Перед ними простираются бесплодные равнины. Восток. Бывший национальный заповедник. Это все, что у них есть. И это даже может оказаться ненастоящим ключом. Может обернуться пшиком. Она говорит:

— Дымовые сигналы сейчас были бы кстати.

Брэдвел бросает резкий взгляд на нее.

— Ты права, — соглашается он, как кажется, серьезно. — Из Купола увидят дым, хотя нам нечто подобное и нужно.

— Прочитай открытку еще раз, — просит Прессия Партриджа, — с самого начала. Эль Капитан еще не слышал.

— Она же бесполезна, — произносит Партридж, — в ней ничего нет. На востоке нет ничего, кроме холмов и бесплодных земель. Что мы здесь делаем, кроме того, что рискуем жизнью?

— Прочитай еще раз, — просит Брэдвел.

Партридж вздыхает.

— «Всегда следуй за светом в своей душе. Пусть у нее будут крылья. Ты — моя путеводная звезда, что встает на востоке и указывает путь мудрецам. С девятым днем рождения, Партридж! С любовью, мама». Та-да!

— Всегда следуй за светом, — повторяет Эль Капитан.

— Светом, — шепчет Хельмут.

— Ничем не могу помочь, — заявляет Эль Капитан.

— Не могу, — повторяет Хельмут.

Прессия расстегивает кулон, острая боль тут же пронзает шею. Она разглядывает его, держа на ладони, синий камешек глаза. Затем подносит его к своим глазам и начинает смотреть сквозь него на пустынные синие земли.

— Как работают 3D-очки? Те, в которых люди сидели в кинотеатрах, поедая попкорн из ведерок?

— Они были разные, — отвечает Брэдвел. — В некоторых были две разноцветные линзы, красная и синяя, они были для фильмов, в которых было одновременно два изображения. Другие — поляризационные очки, в которых вертикальное и горизонтальное изображения проходили через линзу.

— Может ли кто-то посылать сообщения при помощи света, который можно увидеть только через определенную линзу? — размышляет вслух Прессия.

— В Куполе был мальчишка, Эрвин Вид, писавший на траве газона сообщения для женского общежития с помощью лазерной указки, — отвечает Партридж, постукивая костяшками по окну. — Кто-то говорил, что он пытается изобрести такой вид лазера, который будет видеть только его подруга.

— Значит, если вы хотите, чтобы вас нашли, и не хотите использовать дымовой сигнал, — подытоживает Прессия, — вы можете использовать свет такого рода, который можно будет увидеть только через определенную линзу.

Брэдвел спрашивает:

— Партридж, что ты знаешь о фотонах, инфракрасных и ультрафиолетовых? Вы изучали физику под Куполом?

— Я был не лучшим студентом, — признается Партридж. — У нас есть детекторы этих видов света. Но Эрвин Вид прав. Есть другие уровни света. Он сможет посылать луч прямо подруге — из своего окна, — а она будет видеть его только через специальную линзу, которая показывает частоты, невидимые нашему глазу. Ну, например, два-шесть-два, три-четыре-девять, три-семь-пять.

Прессия и Брэдвел переглядываются. Нет, таких подробностей они не знают. Прессия видит, как лицо Брэдвела искривляется. Она думает о том, как сильно он любит узнавать что-то новое. Они были обделены образованием, которое Партриджа воспринимает как само собой разумеющееся. Он продолжает как ни в чем не бывало:

— И им бы понадобились линзы, чтобы обнаружить этот свет. Пучки света должны быть направлены прямо на человека, смотрящего в линзу, так? Потому что лазеры не рассеивают свет.

— Это все равно, как собаки слышат свист, который вне нашего диапазона, — произносит Брэдвел.

— Думаю, да, — признает Партридж. — У меня никогда не было собаки.

— Свет может быть спектром, который можно будет увидеть только через один вид фильтра? Так ведь? — спрашивает Прессия.

— Так, — кивает Партридж.

Прессия чувствует, как у нее по коже бегут мурашки. Она снова берет в руки кулон с синим глазом лебедя. Ландшафт проплывает мимо нее, купаясь в синих лучах.

— Что, если это не просто синий глаз лебедя, а наша линза. Наш фильтр.

— Всегда следуй за светом в своей душе, — произносит Брэдвел.

Прессия смотрит на холмы перед собой. Она пробегает глазами, замечая по ходу маленький огонек, затем останавливается и возвращается к нему. Он сверкает на дереве, как маяк, как звезда на вершине елки в Прежние Времена.

— Что такое? — спрашивает Брэдвел.

— Я не знаю, — отвечает Прессия, — я вижу маленький белый огонек.

Прессия фокусируется и видит еще один белый огонек, мерцающий на далеком дереве, на склоне холма.

— Может, это ее огоньки?

Если это сделала ее мать, то это первая реальная вещь, которую Прессия узнала о ней — не истории, не фотографии, не туманное прошлое. Ее мать — мерцающий белый огонек на деревьях.

— Арибэль Кординг Уиллакс, — снова произносит Брэдвел, будто в последний раз, с благоговением и таинственностью.

— Можно, я посмотрю? — спрашивает Партридж.

Прессия протягивает ему кулон. Партридж опускает голову и прищуривается, глядя сквозь камень.

— Я вижу просто голубую дымку.

— Смотри дальше! — говорит Прессия. Она не сошла с ума, она точно видела свет.

И вдруг Партридж тоже замечает его. Прессия чувствует это.

— Стой, — шепчет он. — Это прямо перед нами.

— Если это так, когда мы приблизимся, нам не будет видно, куда он ведет, — говорит Брэдвел. — Мы должны найти точку, откуда будет видно огонек.

— Мы доберемся туда, — говорит Партридж.

— Может, нам и повезет, — усмехается Эль Капитан.

Хельмут расслабляет челюсть, но его руки нервно двигаются за спиной брата. Есть что-то такое в его глазах, что заставляет Прессию задуматься, что он умнее, чем кажется.

— Повезет, — шепчет Хельмут.

ПРЕССИЯ

РОЙ

Машину оставляют у подножия холмов, среди вьющихся растений. Эль Капитан накрывает автомобиль всем, что можно поднять с земли или вырвать с корнем. Он предупреждает, какие растения лучше не трогать:

— Те трехлистные, что с шипами, покрыты тонкой пленкой кислоты. Тронете — все покроетесь волдырями, — затем Эль Капитан показывает на цветущую белую грибницу. — Эти разносят инфекцию. Если вы на них наступите и раздавите, они выстрелят спорами.

Некоторые из них оказываются наполовину животными.

— Позвоночные, — поясняет Эль Капитан, — используют ягоды, чтобы заманивать зверей, потом душат их и съедают.

Прессия идет за Партриджем, который ступает только по следам Эль Капитана, избегая ядовитых растений.

Брэдвел настоял на том, чтобы идти последним, «чтобы следить», но Прессия понимает, что он беспокоится о ней. В памяти всплывает прикосновение его рук к ее шее, когда Брэдвел вырезал чип, и то, как нежно он трогал шрам на ее запястье. И еще эти золотистые блики в его глазах. Откуда они взялись? Они появились словно ниоткуда, вдруг. Все-таки красоту можно найти где угодно, если прилагать усилия к ее поиску. Часто Прессия мысленно возвращается к тому моменту, когда Брэдвел смотрел на нее, вбирая в себя ее лицо. Это воспоминание заставляет ее чувствовать себя так, словно у нее есть секрет, который она боится, что кто-нибудь узнает.

Дорога вся заросла кустарниками, продираться по холму приходится через тернии ежевики и лозы с шипами, но главное — не потерять из виду свет. Прессия чувствует себя крайне неустойчиво, будто у нее ноги только что родившегося жеребенка. Слышен звон лезвий ножей и крюков, ударяющихся друг об друга. Время от времени каждый из путников теряет под собой твердую почву. Эль Капитан пыхтит, а Хельмут иногда тихонько цокает за его спиной. Дует сильный ледяной ветер, не дающий расслабиться. За спиной простираются Мертвые земли.

Тело ощущается более остро. Прессия по-прежнему видит все как в тумане, уши заложены. Голова и шея ноют от боли. Если она найдет мать, не станет ли это ее смертью? Они в любом случае обрекут себя на смерть, если не доставят маму в безопасное место и не передадут ее в Купол. А если у них ничего не выйдет и спецназ найдет ее мать первым, то Прессию сразу же убьют за ненадобностью.

Девушка трясется от страха. Все идет не так — она же должна быть счастлива, что ее мать жива, что та укрылась в бункере в горах. Но если это так, почему же она не нашла Прессию раньше? Бункер же не на другом конце света, он здесь, совсем рядом. Почему было не найти дочь и не вернуть ее? А что, если ответ будет прост: «это того не стоило»? Или еще хуже: «я не так сильно тебя люблю»?

Партридж останавливается так резко, что Прессия чуть не врезается ему в спину.

— Стойте, — произносит он.

Все останавливаются и замолкают.

— Я, кажется, что-то слышу.

Из кустов доносится тихий гул. Он становится все громче и громче, и внезапно воздух вокруг наполняется крыльями.

На них с деревьев спускается туманная золотистая туча. Эль Капитан начинает размахивать руками. Прессия попадает ладонью по странной бронированной пчеле, похожей на жука. Жужжание раздается и в голове, и в груди, вибрирует, передаваясь через деревья. Кажется, целый улей кружит над их головами. Партридж прихлопывает нескольких, и они падают в куст ежевики.

Прессия разглядывает одного из жуков, лежащего на земле. Он похож на Фридла, только не такой ржавый. Она берет его в руку, прикрыв пальцами, чтобы он не улетел, и сразу же узнает это ощущение — толстое блестящее насекомое. Крылья его плотно приделаны к тельцу, как у цикады, и он сделан из филигранного металла, легкого и красивого. У него ребра из проволоки и медленно вращающиеся шестеренки, жало, как у осы, — золотая иголочка, — и маленькие глаза по бокам.

— Стойте. Они добрые, — говорит Прессия. Насекомое знакомо щелкает и начинает урчать.

— Откуда ты знаешь? — недоверчиво спрашивает Партридж.

— У меня был такой питомец.

— Откуда он был? — интересуется Брэдвел.

— Не знаю. Он просто всегда у меня был.

— Открытка, — шепчет Партридж. — Всегда следуй за светом в своей душе. Пусть у нее будут крылья.

— Что это все значит? Следуй за светом в своей душе? — спрашивает Эль Капитан.

— Душе, — эхом отзывается Хельмут.

— Это значит, что мы близко, — говорит Партридж.

— Ты думаешь, это она их послала? — спрашивает Прессия.

— Если бы это сделала она, это означало бы, что она уже знает, что мы идем к ней, — качает головой Брэдвел, — а это невозможно!

— А как бы еще мы узнали, куда идти? Они специально прилетели, чтобы показать нам дорогу, — говорит Партридж. — Это часть плана.

— Но ведь и кто-то другой мог обнаружить кулон и присвоить его, — возражает Брэдвел. — Эти насекомые могут нас привести к врагу.

Прессия наклоняется ближе к цикаде, дергающейся в ее кулаке. Она приоткрывает пальцы и сквозь щели рассматривает насекомое.

Шестеренки цикады начинают двигаться быстрее. Насекомое задирает голову и посылает луч света в левый глаз Прессии. Она моргает, смахивая слезу. Цикада пытается снова.

— Механическое насекомое со сканированием сетчатки глаза, — произносит Партридж.

— Старо как мир, — добавляет Брэдвел. — Но оно, кажется, не узнает сетчатку Прессии.

Прессия смотрит на Партриджа:

— Попробуй ты. Если его послала она, оно узнает тебя.

Бусинка в центре груди насекомого начинает мерцать, крылья трепещут.

— Оно тебя узнало! — восклицает Брэдвел.

Прессия раскрывает ладонь и поднимает ее вверх.

— Давайте посмотрим, куда он нас приведет.

Если насекомых послала мать, может, это она подарила Прессии Фридла?

Насекомое светится, порхая в воздухе между идущими.

ПАРТРИДЖ

ПУЛЬС

Все насекомые разлетелись, кроме одного, который сканировал сетчатку. Странное ощущение — когда кто-то сканирует твою сетчатку. Устроила ли мать все это еще до Взрыва, спланировав все наперед и записав данные его сетчатки? Как иначе? Детальность ее плана лишала Партриджа силы духа. Если у нее получилось так хорошо все подготовить, то почему же она не смогла сохранить семью? Он желал знать, что же произошло в последние дни.

Но все же что-то в ее плане не сходится, он выглядит разрозненным. Они так много раз могли потерять след, упустить нить, что Партридж сомневается, верила ли мама в то, что он разгадает головоломку. В детстве она помогала ему найти те подарки, которые он не мог найти сам. Партридж предполагает, что план стал результатом отчаяния. Мать работала с тем, что он даже представить себе не мог.

Насекомое быстро носилось над их головами, нарезая круги вокруг деревьев. Странно наблюдать за грубым Эль Капитаном, следующим за маленьким жучком, будто ловец бабочек.

Брэдвел, Прессия, Эль Капитан со своим братцем — вот теперь все его друзья, его собственная «стая». Партридж вспоминает «стаю» из Академии и их последнюю встречу в центре кодировок. Вик Веллингсли, Алгрин Ферт, близнецы Элмсфорд — с широкими плечами и низкими голосами. Они третировали друг друга и в итоге каждый пошел своей дорогой. Иногда Партридж скучает по Гастингсу. Интересно, пообедал ли он с Эрвином Видом, как посоветовал ему Партридж? Или попытался присоединиться к «стае»? Вспоминает ли он Партриджа? Интересно, что им наговорили о его исчезновении. Может быть, они думают, что ему встроили «тикалку» и кто-то повернул выключатель и избавил Партриджа от его никчемной жизни.

Эль Капитан останавливается и указывает пальцем на деревья. Все застывают и смотрят туда, куда он показывает. Партридж косится на тень. Там что-то быстро мелькает. Но никого за деревьями нет.

— Это они, — произносит Эль Капитан. — Спецназ. Они так общаются друг с другом. Чувствуете, воздух наэлектризовался? Они используют что-то вроде эхолокации.

— Спецназ? — переспрашивает Партридж.

— Но как они узнали, что мы здесь? — удивляется Брэдвел.

— Чипа же больше нет, этого не может быть! — восклицает Прессия.

Электрический пульс покалывает кожу и трещит, как статическое электричество. В воздухе стоит гул. Партридж пытается проследить по волнам импульса, откуда он идет.

— Они наполовину звери, наполовину машины, — поясняет Эль Капитан. — Они могут по запаху выследить, где ты.

— Но не за мили же, — возмущается Прессия. — Кто-то показал им, где мы.

Партридж пораженно смотрит на Прессию.

— Твои глаза. Скан сетчатки должен был распознать и твою тоже. Я имею в виду, она, наверное, сканировала нас обоих?

— Откуда мне знать.

— Интерференция, — произносит Партридж, — вот в чем дело.

— Где ты была? — спрашивает он Прессию. — В смысле, откуда этот автомобиль? Он ведь не остался после Взрыва. Он из-под Купола. И все остальное тоже, так ведь? Что они с тобой сделали?

— В штабе УСР меня одели, накормили, попытались научить стрелять в людей и между делом отравили в фермерском домике.

— Что? Отравили?

— Если честно, я не знаю, что произошло на самом деле. Я потеряла сознание, меня накачали каким-то эфиром, и я очнулась в машине. С дикой головной болью. Все вокруг было как в тумане, а уши будто заложило.

— Тебя напичкали «жучками», — произносит Партридж.

— Что ты имеешь в виду? — сразу вступает Брэдвел.

— Глаза, уши. Господи… — шепчет Партридж. — Они видели все, что видела она, и слышали тоже.

Он смотрит на Прессию. Интересно, его отец сейчас видит его? Партридж представляет, как смотрит в Купол сквозь глаза сестры.

— Значит, мне зря вырезали чип, — шепчет Прессия.

— Нет, — отвечает Брэдвел. — Это все временно! Мы тебе поможем! Правда ведь? — Он с надеждой смотрит он на Партриджа.

— Не знаю.

— Электрический импульс усиливается, — произносит Эль Капитан, — значит, они быстро приближаются.

— Тогда стоим спокойно, — говорит Брэдвел, — все равно она вся напичкана «жучками».

— А может, и того хуже, — шепчет Партридж. Он не хочет этого говорить, но должен. — Твоя головная боль… У тебя не осталось шрама или пореза?

— Да, я думаю, что ударилась головой, пока дралась с Ингершипом.

Партридж вспоминает, как Гастингс паниковал по поводу «тикалки». Партридж тогда сказал другу, что такого не бывает, что это миф. Оказалось, очень даже бывает.

— Что такое? — начинает паниковать Брэдвел. — Что еще не так? Говори!

Импульс все усиливается. Электрические волны отдаются рикошетом между деревьями.

— У нее в голове бомба, — наконец произносит Партридж.

— Какого черта ты тут несешь? — кричит Брэдвел.

Прессия неподвижно смотрит в землю, вспоминая, что произошло в домике.

— У них есть выключатель, который они могут повернуть, и ее голова разлетится на кусочки, — произносит Партридж.

Все смотрят на Прессию. На долю секунды Партриджу кажется, что она вот-вот расплачется. И он не может ее винить. Вместо этого она очень спокойно обводит всех взглядом, словно приняв свою участь. Партридж понимает, что все еще борется с мыслью, что люди способны на подобное зло.

Прессия смотрит на вершину холма, заметив что-то.

— Насекомое остановилось. Описывает круги над чем-то.

Цикада кружится над небольшим пространством.

Эль Капитан подбегает и начинает раскапывать землю голыми руками. Скоро обнажается участок земли с полумесяцем толстого стекла.

— Это здесь.

Партридж подбегает и ложится на живот, чтобы заглянуть внутрь. Внутри темно, но в глубине мерцает свет.

— Вот оно! — кричит он. — Дайте камень, надо разбить стекло.

Импульс не исчезает. Электрическое жужжание нарастает, становится выше. Времени, чтобы найти камень, не остается.

Одна за другой из-за деревьев возникают фигуры. Всего их пять. Они выглядят гротескно, как монстры — огромные бедра и выпуклые груди, руки, покрытые мышцами, сросшиеся с оружием, искаженные лица, с выпуклыми костями черепов. Как могут эти монстры быть мальчишками из Академии, которые толкались на зеленом дерне, сидели на лекции Уэлча напротив проектора, слушали опасные отступления от темы Глассингса? Сколько таких создал Купол? Они и с Седжем хотели сотворить подобное? Может, зная о том, что его ждет, он и убил себя.

Один из них ударом локтя по лицу заставляет Эль Капитана упасть. Тот тяжело опускается на землю, Хельмут принимает на себя всю тяжесть падения. Солдат выхватывает ружье у Эль Капитана.

Другой выходит вперед, прикрытый чем-то белым. Партридж понимает, что белое — это пижама. Маленькая фигурка с бритой головой и замотанным белом платком лицом. Девушка. Солдат — если его можно так назвать — держит ее за талию. Он срывает платок. Это оказывается Лида — ее тонкие скулы, сейчас все покрытые пеплом, голубые глаза, губы, вздернутый нос.

— Зачем ты здесь? — изумленно восклицает Партридж, уже зная ответ. Она заложница. Она здесь, чтобы заставить его принять решение. Но какое?

— Партридж, — шепчет Лида. Она сжимает в руках голубую коробочку. На какое-то безумное мгновение Партриджу кажется, вдруг он пришла, потому что забыла ему что-то отдать — бутоньерку для танцев.

Лида высоко поднимает коробочку.

— Это для Прессии Бэлз!

Она обводит всех взглядом. Прессия выходит вперед и подходит к Лиде, определенно не желая брать в руки эту коробочку. Лида тоже колеблется.

— Ты лебедь? — спрашивает она.

— Что ты сказала? — оживляется Партридж.

— Кто здесь лебедь? — спрашивает Лида.

— Тебе кто-то говорил о лебеде? — изумляется Партридж.

— Они ждут ее. Лебедь, — говорит Лида и протягивает коробочку Прессии.

Руки Прессии дрожат. Когда она открывает коробочку, то видит оберточную бумагу. Она заглядывает и сначала, как кажется со стороны, ничего не понимает. Но затем она заглядывает внутрь еще раз, и коробочка выпадает у нее из рук. Прессия мгновенно бледнеет и, покачнувшись, падает на колени.

— Встань! — кричит солдат. Прессия смотрит на него.

Солдат направляет ей на лоб красный луч. А затем добавляет уже более спокойно:

— Давай, вставай. Уже пора.

И в этом голосе — или, может быть, в ритме слов, — Партридж слышит голос брата, когда тот будил его по утрам.

«Давай, вставай. Уже пора».

Седж.

ПРЕССИЯ

ТОННЕЛЬ

Сначала Прессия пытается уверить себя, что дедушка жив. Они просто вынули его вентилятор, вылечили горло и затем зашили. Земля под ногами кружится, встать с коленок очень тяжело. Лицо девушки мелькает перед глазами. Ее зовут Лида, и Партридж ее знает.

— Он не умер, — шепчет Прессия.

— Меня попросили сказать, что это все, что осталось, — тихо произносит Лида.

Лопасти вентилятора отполированы, будто кто-то потратил на это время. Дед умер. Вот что это значит. А то, что свет проникает в грязь через окно в виде полумесяца, означает, что ее мать жива? Вот как работает мир — все время давая и забирая? Это слишком жестоко.

Прессия зачерпывает ладонью землю. В голове тикает бомба. Купол видел все, что видела она, и слышал все, что слышала она. Купол подслушивал, о чем они с Брэдвелом говорили ночью, его признание во лжи, его мечту увидеть отца с двигателем в груди, ее шрам. Она чувствует, будто ее лишили личной жизни. Она смотрит на красивое лицо Брэдвела, мучительно искаженное, и закрывает глаза. Все. Она больше не позволит им что-то увидеть. Прессия прижимает руки к ушам. Она заставит врагов голодать — людей, которые убили дедушку, которые могут в любой момент повернуть выключатель и взорвать ее голову. Но становится только хуже. Она наказывает себя, чтобы наказать кого-то еще. «Убейте меня, — шепчет она. — Сделайте это». Будто она может поймать их на блефе. Но вся проблема в том, что они не блефуют.

Прессия снова смотрит на Брэдвела. Тот смотрит на нее, отчаянно желая помочь, шепчет ее имя, но она качает головой. Что она может поделать? Они убили Одвальда Бэлза, кто-то специально отполировал лопасти и обернул их в бледно-голубую оберточную бумагу и поместил в идеальную коробку. Люди, сделавшие это, в ее голове. Это нельзя изменить.

Прессия встает, по-прежнему сжимая грязь в кулаке. По ее лицу тихо текут слезы.

Партридж выглядит ошеломленным. Его лицо выражает одновременно страх и ожидание. Он смотрит на девушку, Лиду, и на солдата рядом с ней. Это те самые существа, которых они с Эль Капитаном видели пару дней назад. Когда-то они были людьми, мальчиками. Прессия замечает цикаду. Та сидит на листьях, сложив крылья. Ее огонек погас.

Первый прибывший солдат подходит к Партриджу. Прессия изо всех сил пытается послушать, обратить внимание. В ушах у нее звенит.

— Найди свою мать. Не трогай ничего в ее штабе. Отдай ее нам. Мы отдадим тебе девушку. Если ты этого не сделаешь, мы убьем девушку и заберем мать.

— Хорошо, — соглашается Партридж, — мы сделаем это.

— Я не пролезу в окно, — качает головой Брэдвел.

— Я тоже, — говорит Эль Капитан. — Не с ним. — Он указывает на Хельмута.

Один из солдат подходит к окну, которое повторяет рельеф холма, коленом выбивает стекло, а остальное разбивает голой рукой, даже не порезавшись.

— Зайдут только Уиллакс и Прессия, — приказывает солдат.

— Ее может там не оказаться, — говорит Прессия, — она могла уже умереть.

Солдат минуту колеблется, будто ожидает подтверждения приказа.

— Тогда вынесите тело, — говорит он.

Окно блестит полумесяцем, тускло освещенным изнутри. Партридж залезает вперед ногами, придерживаясь одной рукой за окно, затем спрыгивает. Прессия садится на край окна, земля внизу вся усыпана стеклом. Она спускает ноги и болтает ими. Затем она ощущает руки Партриджа и напоследок оборачивается. Наверху стоят Эль Капитан и Хельмут, дико вращающий глазами, Чистая девушка со стриженой головой, окруженная солдатами, и Брэдвел с пятнами грязи и крови на лице. Он смотрит на нее так, словно пытается запомнить ее навсегда, будто больше ее не увидит.

— Я вернусь, — говорит Прессия, но сама не знает, сможет ли исполнить обещание. Как можно обещать, что они возвратятся? Она думает об улыбающемся лице, которое она нарисовала в пепле на шкафу. Какое ребячество. Глупость. Ложь.

Она соскальзывает и падает вниз. Даже с помощью Партриджа приземление выходит тяжелым. Прессия оказывается в маленькой комнате. Пол и стены покрыты грязью. Пройти можно только по одному коридору, узкому и покрытому мхом. Прессия смотрит в окно, но видит только полумесяц неба и края верхушек деревьев.

Мужской голос из коридора кричит:

— Сюда!

В конце тоннеля появляется высокая узкоплечая фигура, но слишком темно, чтобы разглядеть лицо человека. Прессия на секунду вспоминает слово «отец». Но она больше ничему не верит.

Прессия поворачивается к Партриджу и быстро шепчет:

— Я хочу знать о девушке.

— Это Лида.

— Ты собираешься передать им нашу маму, чтобы спасти ее? — спрашивает Прессия.

— Чтобы выиграть время. Лида что-то знает. Она знает о лебеди. Кто ждет лебедь? Что все это значит?

— Ты собираешься передать им мать, если она жива? — повторяет Прессия.

— Не думаю, что это зависит от меня, в конце концов.

Прессия хватает его за рубашку.

— Ты сделаешь это? Чтобы спасти Лиду? Я сделала. Я пожертвовала дедом. Он мертв.

А могла бы спасти его, если бы действовала по приказу?..

Партридж пристально смотрит на Прессию.

— А как насчет Брэдвела?

Вопрос застает Прессию врасплох.

— Почему ты спрашиваешь об этом?

— Что бы ты сделала, чтобы спасти его?

— Никто не просил меня предавать мать, чтобы спасти его!

Он обвиняет ее в чувствах к Брэдвелу?

— Поэтому это не имеет значения, — бросает она.

— Что, если бы тебя заставили выбирать?

Прессия колеблется.

— Я бы сдалась им сама.

— Но если этот вариант не рассматривается?

— Партридж, — шепчет Прессия, — они все слышат, все видят.

— Мне уже все равно, — говорит Партридж. Его глаза увлажняются, голос дрожит. — Седж, мой брат. Он не погиб. Он среди них.

— Кто? — спрашивает Прессия.

— Спецназ, — отвечает Партридж. — Один из солдат. Они превратили его — я даже не знаю, осталось ли хоть что-нибудь от него. Я не знаю, что стало с его душой. Мы не можем…

Впереди снова слышится мужской голос:

— Сюда, мы здесь.

Партридж тянется к ее руке, но вместо здоровой хватает руку с головой куклы. Прессия ожидает, что он отпрянет, но вместо этого он просто обхватывает голову куклы, будто ладонь, и оборачивается:

— Ты готова?

ПАРТРИДЖ

ВНИЗУ

Грязный пол туннеля уступает место перепачканной плитке, практически черной. Воздух влажный, пахнет плесенью. В конце зала горит свет. Вокруг порхают, стуча металлическими крылышками, существа, похожие на мотыльков. Партридж держит сестру за руку, за голову куклы. Она частью ее — не с ней, но ее. Он ощущает человеческое тепло, настоящую руку под пластиком, живую. Партридж чувствует ответственность за сестру. Дальше все может пойти плохо. Он знает, что Прессия сильная и ей защита не нужна. Она прошла через большее, чем он может себе представить.

Мать где-то здесь. Но окажется ли она той матерью, что помнит он? Практически вся правда, которую он знал, — даже ее смерть — оказалась ложью. Тем не менее она оставила ему все эти загадки. Она привела их сюда, что было правильно, по-матерински.

У человека в конце зала сутулые плечи и угловатое лицо.

— Вы Чистый? — спрашивает, не задумываясь, Партридж.

— Нет, не Чистый. И даже не Несчастный, — отвечает мужчина. — Я выжил здесь. Я бы сказал, что я американец, но этого термина больше нет. Думаю, можете звать меня Карузо.

Затем он спрашивает, хотят ли они увидеть мать.

— Это то, зачем я проделал весь этот путь, — отвечает Партридж.

— Да, — произносит Карузо, — но лучше бы ты этого не делал.

— Не делал чего? — удивляется Партридж.

— Не покидал Купол, — отвечает Карузо. — У твоей матери был план.

— Что вы планировали, если бы я остался?

— Захват Купола, изнутри.

— Не понимаю. Захват? — недоумевает Партридж. — Это невозможно.

— Не болтайте слишком много, — напоминает Прессия, — меня прослушивают.

— Правда? Кто?

— Купол, — отвечает Прессия.

Карузо останавливается и смотрит на нее.

— Ну, тогда они могут смотреть во все глаза. Гляди сюда. Мне-то какое дело? Я не разрушал планету. Мне нечего стыдиться. Мы жили здесь, изолированные от остальных. Мы выжили, несмотря на все усилия нас уничтожить.

Он обращается к Партриджу:

— Захват изнутри вполне реален, если у вас есть лидер.

— Лидер внутри? Никто не способен на это! Кто же он? — поражается Партридж.

— Ну, предполагалось, что это будешь ты. Пока ты не сбежал.

Партридж пошатывается и опирается о стену.

— Я? — переспрашивает он. — Лидер восстания? Я ничего не понимаю.

— Иди сюда, — произносит Карузо. — Пусть мать тебе все объяснит.

Они идут дальше по коридору. Цикады кружат над их головами.

Мужчина останавливается около металлической двери с рядом петель и смотрит в пол.

— Имейте в виду, Арибэль уже не та. Но она выжила ради вас. Помните это.

Партридж не совсем понимает его. Он бросает взгляд на Прессию:

— Ты готова?

— Да, — кивает она. — А ты?

Партридж напуган. Он чувствует себя так, будто стоит на краю пропасти. И совсем не так, будто снова станет сыном и вернется в прошлое. Нет ощущения, словно он в начале чего-то непознанного.

— Да, — отвечает он, — я в порядке.

Он надеется, что это на самом деле так. Карузо нажимает на кнопку, и дверь отъезжает в сторону.

ПРЕССИЯ

ОБЛАКА

Комната, в которую они попадают, немного напоминает домашнюю сцену из журналов Брэдвела. Здесь есть кресло с вышитыми птицами, шерстяной ковер, небольшой торшер и занавески. Но они не обрамляют окно, так как комната под землей, а просто скрывают стену.

Но это совсем не маленькая домашняя сценка — из-за длинного металлического стола, полного всяких устройств связи: радио, компьютеры, старые серверы, мониторы. Ни одно из устройств не включено. Вдоль стены стоят совсем уж необычные вещи — длинные металлические капсулы с защитным стеклом, наполненные мутной водой. Прессия вспоминает, как дед рассказывал ей о лодках с прозрачным дном, туристических приманках, как он их называл, вывозящих вас в болота во Флориде, где вы могли пересчитать аллигаторов на дне. Странно думать о Флориде сейчас, откуда Прессия якобы возвращалась домой, когда дедушка встречал ее в аэропорту. Дисней, мышь в белых перчатках. Этого ничего не было.

Еще металлическая капсула напоминает Святую Ви, статую девушки из склепа, и каменный гроб, который стоял за оргстеклом.

И еще она напоминает Прессии ее шкаф.

Интересно, ее мать лежит внутри?

Несколько цикад влетает с ними, и теперь они кружат под потолком. А вдруг Карузо сумасшедший? Неудивительно — столько лет прожить взаперти. Они что, попали на похороны? Или это жестокая шутка?

Партриджу, видимо, приходит в голову то же самое, потому что он смотрит на Карузо, стоящего в дверях.

— Что это такое?

— У нас таких шестьдесят два, — отвечает Карузо. — Мы их придумали на случай загрязнения воздуха и нехватки кислорода. Для этого они нам не пригодились, но пришлись кстати из-за вирусного заражения и распада органов.

— Шестьдесят два? — изумляется Партридж.

— Все, что мы смогли достать тогда. Нас здесь было триста человек. Ученые и их семьи.

— Где они все сейчас?

— Твоя мать и я — единственные, кто выжили. Многие погибли. Остальные покрыли себя шрамами, чтобы смешаться с остальными выжившими, и ушли. Они по-прежнему поддерживают контакт с нами. Благодаря им мы узнали, что ты сбежал. Все слухи. Мы не были уверены, что они не врут, пока не подобрали источник света для камня.

— Он отразил свет? — спрашивает Прессия.

— Преломление, верно.

Заглянуть за стекло оказывается очень трудно. Прессия встает за Партриджем, пропуская его вперед. Он наклоняется и задерживает дыхание, его лица не видно. Тогда Прессия тоже склоняется над капсулой. Внутри лежит женщина, с закрытыми глазами и безмятежным лицом. Это женщина с фотографии Партриджа, их родная мать. Ее темные, вьющиеся, слегка поседевшие волосы свободно рассыпались по подушке. Она все еще красива, хотя кожа тонкая-тонкая, а под глазами виднеются синяки.

Но тут Прессия замечает ее разрушенное тело…

Одна из ключиц представляет собой стальной стержень, ведущий через шестеренку к плечу. Рука сделана из нержавеющей стали. Металл весь в маленьких дырочках, наверное, чтобы уменьшить его вес. Вместо пальцев рука оканчивается шарниром там, где должно быть запястье, вместо ладони — клещи с двумя металлическими зубцами. Другая рука сделана протезом чуть выше локтя. Она деревянная, тонкая, цвета загара, и смотрится почти как настоящая. На шарнирах крепятся изящные пальцы. Кожаные ремни удерживают ее на месте, застегиваясь вокруг узловатой кости плеча. Ног также нет. На матери юбка чуть ниже колена. Протез ее ноги напоминает скелет — две кости, как спицы, встречающиеся на лодыжках, а затем что-то близкое к педали на ногах. Обе помяты и вышли из употребления.

Это трудно объяснить, но Прессии конечности матери кажутся красивыми. Может быть, повлияли слова Брэдвела, что есть красота в их шрамах и слияниях, потому что они являются признаками страданий и выживания, что само по себе красиво, если подумать об этом. В данном же случае кто-то смастерил эти руки и ноги, металлические швы, кожаные ремни, болтики, шероховатые дырочки. Видно любовь и заботу, которую мастер вложил в них. Мать лежит в белой рубашке с пожелтевшими перламутровыми пуговицами, которые сочетаются с белой юбкой, и сложно сказать, где заканчивается протез. Но так же и с куклой — Прессия не знает, где заканчивается ее рука и начинается игрушка. Где-то внутри нее есть пара легких, сердце. Другие, кто живет в бункере, были в нем во время Взрыва, но их мать — нет. На мгновение Прессия думает, а что если она и впрямь святая, что если она пыталась спасти Несчастных?

Карузо нажимает на кнопку на краю капсулы, и крышка отъезжает с пневматическим звуком.

Партридж хватается за края капсулы, чтобы удержать равновесие.

Карузо делает шаг назад.

— Я оставлю вас наедине.

Как она должна называть мать? Арибэль, мисс Уиллакс или, может, мама?

А потом глаза матери открываются. Они серые, как у Партриджа, словно пепельные облака. Сначала она видит лицо Партриджа, склонившегося над ней. Она прикасается своей деревянной рукой к его щеке.

— Партридж, — шепчет она и начинает плакать.

— Да, — бормочет Партридж, — это я.

— Ты здесь, — продолжает шептать мама. — Прикоснись своей щекой к моей.

Он выполняет просьбу. Наверное, мама хочет почувствовать его кожу. Они оба тихо плачут. На мгновение Прессия ощущает себя лишней, будто ее не звали, будто она вторглась без разрешения. Партридж отстраняется от матери.

— И Седж здесь. Он наверху.

— Седж здесь? — спрашивает мать.

— И Прессия, она тоже здесь.

— Прессия? — Мать будто не слышала раньше ее имени, хотя, возможно, так и есть. Это же в конце концов не настоящее имя Прессии. Оно было придумано. Она не знает своего настоящего имени.

— Твоя дочь, — поясняет Партридж. Он хватает Прессию за руку и притягивает вперед.

— Как? — слабым голосом произносит мать. Она цепляется за ремень внутри капсулы и садится, растерянно глядя на Прессию. — Не может быть, — бормочет она.

Прессия опускает голову и быстро пятится назад, ударяясь о стол с электроникой. Один из радиоприемников с грохотом падает на пол.

— Простите, пожалуйста, — говорит Прессия, и рукой с головой куклы кладет радио обратно на место. — Мне пора идти. Произошла ошибка.

— Нет, — произносит вдруг мать, — подожди.

Она указывает на куклу.

Прессия шагает вперед.

Мать раскрывает деревянную ладонь, и Прессия кладет голову куклы в нее.

— Рождество, — произносит мать. Она прикасается к носу куклы, к губам. Она смотрит на Прессию. — Твоя кукла. Я бы узнала ее где угодно.

Прессия закрывает глаза. Она ощущает себя так, будто все внутри разрывается.

— Ты моя девочка, — произносит мать.

Прессия кивает, мама раскрывает руки во всю ширину.

Прессия склоняется над капсулой и позволяет маме прижать ее к груди. Это ее мать, ее настоящая мать. Она слышит тихое биение сердца матери, дыхание ее грудной клетки. Прессия хочет рассказать ей все, что она собирала, — воспоминания, как бусины ожерелья. Она хочет рассказать ей о дедушке, о задней комнате в парикмахерской. Она вспоминает о колокольчике в кармане. Она подарит его маме. Не бог весть какой подарок, но все же. Он говорит о том, что у Прессии была своя жизнь, а теперь она изменилась.

— Как меня зовут? — спрашивает Прессия.

— Бедняжка, ты даже не знаешь, как тебя зовут?

— Нет.

— Эмми, — произносит мама. — Эмми Бриджит Иманака.

— Эмми Бриджит Иманака, — повторяет Прессия. Настолько чужое имя, что и на имя-то не похоже, а просто какой-то набор звуков, прекрасно друг с другом сочетающийся.

Глаза матери останавливаются на сломанном кулоне.

— Значит, он пригодился, после стольких лет, — шепчет она.

— Ты спланировала все это для нас, чтобы мы нашли тебя? — спрашивает Партридж.

— Я спланировала много вещей, — отвечает она. — Я не могла полагаться только на один след, разметавшийся Взрывом, поэтому я сделала столько, сколько смогла. И сработало!

— Ты помнишь песню? — спрашивает Прессия.

— Какую?

— О том, как хлопает дверь, и о девушке на крыльце с развевающимся платьем?

— Конечно. — И затем мама шепчет: — Ты здесь. Ты нашла меня. Я так скучала. Я скучала по тебе всю жизнь.

ПРЕССИЯ

ТАТУИРОВКИ

А затем события начинают развиваться очень быстро.

— У нас не так много времени, — говорит Партридж. — Его вообще нет, если честно.

— Хорошо, — отвечает Арибэль Прессии, — сними цветочное покрывало с кресла, а ты, Партридж, подними меня и усади в него.

Прессия послушно стягивает покрывало с кресла. Под ним обнаруживается плетеное кресло с колесами. Диски колес оловянные с резиновой окантовкой. Сиденье выложено маленькими вышитыми подушками.

— У меня в глазах и ушах «жучки», — произносит Прессия.

— Купол? — резко спрашивает Арибэль.

Прессия кивает.

— Что им нужно?

Партридж достает хрупкое тело матери из капсулы и усаживает в кресло. Ее тело хрустит.

— Им нужно все, что у тебя есть, — произносит Партридж.

— Особенно лекарства. Мы думаем, именно они, — добавляет Прессия.

Арибэль надавливает клещами на рычаг сбоку кресла, раздается жужжание двигателя, прикрепленного к спинке. Кресло оказывается с мотором. Открытые поршни в его спинке качают воздух.

— Значит, они разрушаются, — произносит Арибэль. — Классические признаки: небольшой тремор рук и головы, паралич. Зрение и слух слабеют. Кожа истончается и иссушается. В конце концов кости и мышцы разрушаются, и органы падают. Это называется быстрым вырождением клеток и происходит от чрезмерных кодировок. Мы знали, что так будет.

— Это происходит с отцом, — говорит Партридж, будто только что осознав это. — Я думал, он просто сердится на меня, тряся головой, показывает свое отвращение… Так вот почему ему срочно нужны лекарства!

Арибэль замирает.

— Так он живее всех живых?

— Да, — кивает Партридж.

— У меня были особые причины считать иначе.

— Какие?

Мать клещами отцепляет застежку на рубашке, открывая кожу прямо над сердцем. Партридж видит шесть маленьких квадратиков, их края едва различимы под кожей. Три из них пульсируют, три — мертвы.

— Мы все вживили себе сердцебиения друг друга, чтобы всегда знать, кто из нас жив, а кто нет. Что-то вроде пульсирующих татуировок. — Она указывает на первые два квадратика.

— Эти двое мертвы. Этот, Иван, умер молодым, почти сразу после того, как ему вживили пульс. Этот прекратил биться незадолго до Взрыва, а этот — пульс твоего отца — перестал биться сразу после Взрыва.

— У него остались шрамы на груди, — вспоминает Партридж. — Однажды я видел их. Ряд шрамов — прямо как твоя татуировка.

Арибэль делает глубокий вдох.

— Он говорил, что покончил с нами. Он отрезал нас от себя. Вот что он имел в виду. Он вырезал нас из груди, — говорит она, — ножом. Звучит логично. Он не знал, живы ли мы, но пожертвовал этим знанием, лишь бы мы думали, что он мертв.

— А кто выжившие? — спрашивает Прессия.

Мать начинает по очереди показывать на квадратики.

— Бартранд Келли. Авна Гош. И Хидеки Иманака.

— Мой папа? — тихо спрашивает Прессия.

Мама кивает.

Глаза Прессии наполняются слезами.

— Ты думаешь, что он жив?

— Факт в том, что его сердце бьется, помогает жить и мне.

— Почему татуировка? — спрашивает Партридж. — Что вас всех объединяло?

— Система взглядов. — Арибэль приближается к столу и включает компьютер. Загорается экран. — Нас всех отбирали как лучших из лучших. В группе было двадцать два человека, избранных для того, чтобы спланировать сценарий Конца Света. Нам еще не было даже двадцати лет, мы были почти детьми. Тогда твой отец набрал своего рода кружок. Он считал, что нам нужен кружок. Он был умнейшим из нас — и будто неприкаянным. Его мозг, даже до усовершенствования, работал в бешеном темпе. Только сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, насколько он был не в себе с самого начала.

Арибэль снова смотрит на кулон.

— Его дал мне твой отец, Прессия. Я знала о надписи внутри. Лебедь был для нас семерых очень важным символом. Но затем операция «Феникс» убила лебедя и сделала символом птицу, возрождающуюся из пепла. Это была идея Эллери Уиллакса. Хидеки хотел, чтобы я стала той лебедью, что превратится в феникса и выживет через все, что нам предстояло. Он называл меня своим фениксом…

Арибэль закрывает глаза, еле сдерживая слезы.

— Все начиналось так красиво. Мы хотели спасти мир, а не разрушить его.

— Зачем ты отправилась в Японию? — спрашивает Прессия.

— Иманака, твой отец, проделал большую работу. У японцев своя личная история с бомбой и радиацией. Они были впереди всей планеты в деле защиты и противостояния. Его исследования соприкасались с моей областью — лечение травм биомедицинскими нанотехнологиями. И Эллери, отец Партриджа, хотел, чтобы я посмотрела, насколько Иманака продвинулся в своих исследованиях. Он боялся вырождения. Он больше всего нуждался в этой информации. Думаю, все еще нуждается. Сильнее, чем когда-либо.

Она смотрит на Прессию, понимая, что ту прослушивают.

— Остались еще выжившие. Если Гош, Келли и Иманака живы, значит, есть и еще. Эллери не хотел бы, чтобы об этом говорили под Куполом, но я знаю, что так и есть. Я не сумела установить контакт с кем-либо, кто дальше ста миль. Радиоволны, спутники — ничего не работает. Купол блокирует все пути сообщения. Но я все равно жива — благодаря надежде.

Прессия вспоминает Святую Ви и Брэдвела, склонившегося перед статуэткой за треснутым стеклом. Надежда.

— Ты пичкала меня таблетками для сопротивляемости? В смысле, ты делала что-то со мной, чтобы сделать меня невосприимчивым к кодировкам? — спрашивает Партридж.

— Да, но все вышло не так быстро, как хотелось. Взрыв уже нельзя было предотвратить — можно было только защищаться, а потом уже восстанавливать. Мы знали, что нам не спасти множество жизней. Люди бы умерли от разрушения — миллионы тел. Но мы могли уменьшить слияния выживших и их отравление. Мы планировали добавлять в их питьевую воду материал, помогающий противостоять радиации. Но это было слишком опасно. Доза, которой хватало для взрослого, могла бы убить ребенка. Вот почему я определилась с тобой, Партридж. Я не могла защитить тебя полностью. Тебе было всего восемь…

— Ты выбрала мой поведенческий код?

— Я хотела, чтобы он остался твоим собственным. Право сказать «нет», отстаивать свою правду. Хотела, чтобы твой характер остался нетронут.

— А я? — спрашивает Прессия.

Арибэль тяжело вздыхает.

— Ты была на полтора года младше, совсем малышкой. Для тебя это была бы слишком рискованная доза. Я держала тебя в Японии, под присмотром твоего отца и его сестры. Я не могла просто так прийти домой с ребенком. Меня бы отправили в реабилитационный центр. Там бы я и умерла. Я обнаружила, что мой муж планирует массовое уничтожение, и когда я поняла, что оно уже близко, я послала за вами. Пришлось сказать мужу. Он пришел в ярость. И не только, всего не могу сейчас сказать — все уже в прошлом. Я узнала много темных вещей, которые он скрывал. Я не могла жить под Куполом. Я решила выкрасть мальчиков. Твой отец действовал очень быстро, с его ускоренным мозгом, и было понятно, что для поспешных решений у него есть и силы, и полная безнаказанность. Я хотела оставить Прессию здесь, со мной, в безопасности в бункере. Начались задержки, проблемы с паспортами. Тетя привезла тебя на самолете. Взрыв должен был произойти нескоро. Но в тот день твой отец, Партридж, позвал меня. Он объявил, что наступил тот самый день. Раньше, чем планировалось. Он хотел спрятаться в Куполе. Он умолял меня. Я поняла, что он говорит правду. Уже существовали странные расписания. Люди, которым уже шепнули, спешили спрятаться внутри. Самолет Прессии был на подходе. Я отказала твоему отцу. Я попросила его говорить мальчикам, что я люблю их, каждый день. Я сказала ему: «Пообещай мне». А он повесил трубку. Я в ужасе со всех ног помчалась в аэропорт. Получила звонок от твоей тети, что самолет приземлился. До сих пор думаю, что мы бы успели добраться до бункера до Взрыва… Я припарковала машину и побежала к пункту выдачи багажа. Увидела тебя сквозь зеркальные стекла — ты стояла с тетей — такая маленькая, такая прекрасная. Девочка моя! Я споткнулась на тротуаре, упала на колени, подняла голову. Вспышка света, и стекло разбилось. Я слилась с тротуаром руками и ногами. Кое-кто знал, куда я направилась. Они вызволили меня. Помню четыре жгута и пилу. Я была спасена. Вопреки всем ожиданиям я выжила.

— А ты знала, что я жива? — спрашивает Прессия.

— У тебя был чип. Каждый, кто попадал в эту страну как иностранец, награждался чипом.

Наше оборудование после Взрывов показывало весьма схематично, не очень хорошо. Когда мы обнаружили твой чип, я использовала информацию с твоего скана сетчатки глаза, мне прислала ее твой отец из Японии. Она была в одном из компьютеров, устойчивом к радиации, и выжила с незначительными огрехами. Я сканировала и сетчатку мальчиков. Я сконструировала небольших крылатых посланников. Наши цикады. Я посылала их, закодировав на ваше местоположение, и тоже снабдила чипами. Но чаще они уничтожались раньше, чем достигали места назначения. Наконец один добрался до тебя.

— У меня был чип, — произносит Прессия. — Ты знала, где я. Ты могла послать кого-нибудь за мной и привести меня к тебе.

— Здесь все было ужасно. Тесно, все время болезни, ссоры. И как бы я заботилась о тебе в моем состоянии? Я бы даже не смогла держать тебя.

Она поднимает руку с протезом, затем указывает на компьютер. Там сияет карта, в которой Прессия узнает рынок, Бутовые поля, парикмахерскую.

— В то же время чип мерцал на экране, цикада была с тобой, всегда поблизости. Часто точки были так близко, что сомнений не было — ты держала ее в руке. И твое изображение на экране радара стало рассказывать мне историю. Ночью оно было всегда в одном и том же месте в одно и то же время. Оно просыпалось и двигалось. Бродило одно и возвращалось на место, домой. Это была история ребенка, о котором заботятся — обычная история. Здорового ребенка. Ребенка состоятельного. Ты же была в порядке? Кто-то заботился о тебе, любил тебя?

Прессия кивает.

— Да, — отвечает она, и слезы текут по ее щекам, — кто-то заботился обо мне и любил меня.

— А потом твоя точка на экране вдруг ушла и не вернулась. Тебе уже было шестнадцать, и я была обеспокоена по поводу УСР. В это же время до нас дошли слухи о Чистом, а затем одно из старых насекомых вернулось. Твоя цикада.

Она открывает ящик под компьютером. Ящик мерцает теплым светом. Это инкубатор, и в нем на кусочке ткани лежит Фридл.

— Без сообщения. Я подумала, что все это просто странно, но потом поняла, что это был знак.

— Фридл, — шепчет Прессия. — С ним все хорошо?

— Просто устал от путешествия, восстанавливается. Он же уже пожилой. Но вот кто заботился о его шестеренках?

Фридл наклоняет голову и издает серию кликов.

— Я пыталась, — произносит Прессия, касаясь его одним пальчиком. — Не верится, что он добрался сюда. Мой дедушка… — ее голос упал. — Его больше нет. Но он, должно быть, оставил его.

— Лучше оставить Фридла здесь, — говорит Партридж, — тут он будет в безопасности.

Непонятно как, но факт, что Фридл жив, наполняет Прессию надеждой.

— Прессия, — тихо произносит Арибэль, — думаю, я сейчас буду говорить вещи, которые Куполу лучше не слышать.

— Я выйду в коридор и подожду. — Затем Прессия прикасается к рукаву Партриджа и шепотом добавляет: — Предупреди ее о Седже. Он уже не тот мальчик, каким она его помнит.

— Я знаю.

Прессия подходит к маме и целует ее в щеку.

— Мы быстро, — обещает мама.

ПАРТРИДЖ

СОЗВЕЗДИЕ ЛЕБЕДЯ

— У тебя ведь его нет, да? — спрашивает Партридж.

— Лекарства для восстановления при быстром вырождении клеток? — Она качает головой. — Мы раскусили твоего отца. Мы знали, что он отделился от нас, что он опасен.

— Откуда ты знаешь?

— Он предал меня.

— А разве ты его не предавала? — против воли вырывается у Партриджа.

Мать смотрит него.

— Справедливо. Но он оказался не тем человеком, за которого себя выдавал.

— Мы не всегда можем быть теми, кем хотим быть.

Партридж думает о Седже. Можно ли вернуть его? Сможет ли мать спасти его?

— Послушай, есть вещи, о которых ты должен знать. Когда мы еще были молодыми, твой отец принимал препараты для усовершенствования мозга, прежде чем они были протестированы, — она опустила глаза. — Уже перед Взрывом его мозг был полностью закодирован. Он сказал, что ему нужно улучшить свой мозг, чтобы суметь создать новый мир. Мир людей, достойных Рая, — Новый Эдем. Я редко его видела. Он говорил мне, что перестал спать. Только думал. Его мозги кипели. Синапсы сжигали его мозг, по крохе. Но он продолжал думать…

— О чем? — спрашивает Партридж.

— Купол был не просто его работой. Купол был одержимостью всей его жизни. Ты бы слышал его лекции о древних культурах, когда ему было девятнадцать… Он видел себя на вершине человеческой цивилизации. И он знал, что стимуляторы для мозга, которые он принимал, поднимут его до этого уровня. Он знал, как это все провернуть. Как только он понял это, он решил, что будет жить вечно.

Партридж качает головой.

— Ты сказала, что придумала ряд биохимических нанотехнологий для использования во время травм. — Он вспоминает Эрвина Вида, бормочущего о самогенерирующихся клетках. — Почему ты не использовала эти лекарства на себе? Неужели у тебя нет костных клеток, чтобы создать кости? Мышечные ткани? Кожу? Неужели всех этих препаратов у тебя тут нет?

— Конечно, есть. Великое множество. И есть такие, о которых ты должен знать. Очень мощные. — Она тянется к открытому ящику, там виднеется ряд выемок с ампулами.

— Насколько мощные?

— Они часть ответа. Твой отец нуждается в них, но также в ингредиенте, которого может и не существовать. Один из членов нашей группы работал над ним. И, скорее всего, ему нужна формула, как соединить две части вместе.

— Такая формула существует?

— Существовала давно, но сейчас — не знаю.

Партридж думает о встроенных орудиях в руках у Седжа, о кукле-руке Прессии, о птицах Брэдвела, об Эль Капитане и его брате.

— А могут ли эти лекарства исправить слияния?

Мать зажмуривается, будто ей становится больно, а затем медленно сгибает свои клещи и качает головой.

— Нет, — отвечает она сердито. — Они не разъединяют ткани. Они соединяют и строят их. Твой отец собирался запустить эти биосинтезированные нанотехнологии в коктейль из бомб с единственной целью — слияния выживших с миром вокруг них, чтобы создать расу недолюдей, новых рабов, которые будут служить им в Новом Эдеме, когда Земля омолодится. Я должна была рассказать другим. Я должна была бросить его и попытаться найти способ спасти людей. Мне не удалось. Это и есть причина, по которой я взяла тебя в Японию, где я встретилась с отцом Эмми — Прессии, — одним из семерки. Я должна была передать ему все секреты отца, которые знала.

— Но почему ты не использовала ни один из этих препаратов на себе?

— С одной стороны, препараты не совершенны. Они не всегда знают, как остановиться. А кроме того, Партридж, даже если бы они были идеальны, ты знаешь, почему я этого не сделала.

— Нет, — раздраженно отвечает Партридж, — я не знаю!

— Это было бы как сокрытие истины. Мое тело — это правда. Это история.

— Так не должно быть.

Мать бросает взгляд на его руку.

— Что с тобой произошло?

— Я принес небольшую жертву, — отвечает Партридж.

— Хочешь ли ты забрать ее обратно?

Он пристально смотрит на повязку, вымазанную засохшей кровью, и затем качает головой.

— Тогда ты, наверное, понимаешь. — Она захлопывает ящик. — Я сожалею о стольких вещах. Я в столь многом виновата, Партридж. — Мать начинает плакать.

— Ты не можешь винить себя, — возражает Партридж.

— Мне надо прекратить оглядываться на прошлое. Оно меня живьем пожирает. То, что я вижу тебя и твою сестру, помогает мне сейчас видеть будущее.

— Отец хочет чего-то еще, — говорит Партридж.

— Чего же? — спрашивает мать, глядя на сына. Ее глаза такие же, как у него, но немного другие. Он так долго скучал по ней, что теперь едва дышит. Он отводит взгляд, чтобы сохранить хладнокровие.

— Ему нужна ты.

— Я? Зачем? У него что, мало прислуги?

— Карузо сказал, что я должен был стать лидером восстания. Что он имел в виду?

— Именно это. Ты должны был стать нашим лидером, захватить отца и Купол. У нас есть «спящие ячейки» внутри.

— «Спящие ячейки»?

— Люди внутри, которые на нашей стороне, — отвечает мать.

Она открывает ящик и достает лист бумаги. На нем длинный список имен.

— Купол не знает о них. Это могло бы поставить под угрозу их жизни.

Глаза Партриджа пробегаются по списку.

— Вид? — изумленно спрашивает он. — Родители Эрвина? И отец Алгрина Ферта? Но Алгрин же должен был пойти в спецназ. — Взгляд скользит дальше по списку. — Глассингс, — бормочет он и вспоминает разговор с ним и его бабочку во время танцев. — Он позвал меня на экскурсию и помог взять твои вещи из Архива личных потерь. Он сказал, что я могу поговорить с ним о чем угодно, что я не один.

— Дюран Глассингс, — произносит мать. — Он очень важен нам. Он самая ближайшая связь с тобой.

— Он мой учитель по мировой истории.

— Он был одним из тех, кто все это спланировал, — произносит она.

Партридж крайне удивлен.

— Но я не лидер! — возмущается он. — Я не смогу командовать «спящими ячейками» и развалить Купол!

— Мы ждали знака, который покажет, что ты готов. И мы получили его.

— Что же это было?

— По иронии судьбы, твой побег.

— Что же нам теперь делать? — спрашивает Партридж. — Они хотят, чтобы мы выдали тебя со всем содержимым твоей лаборатории!

— А если мы откажемся?

— У них заложник, — произносит сдавленно Партридж. — Девушка по имени Лида. — Как только он произносит это имя, его голос звучит глухо.

— Лида, — повторяет мать. — Она много значит для тебя?

Партридж кивает.

— Хотел бы я, чтобы она не значила так много.

— Нет, не хотел бы.

— Она рисковала жизнью ради меня. Я готов рискнуть своей ради нее. Но не твоей.

— Может быть, у нас получится дать им то, что, они думают, они хотят. Я могу дать им несколько лекарств, и к тому времени, как они поймут, что таблетки бесполезны, вы будете в безопасности, — произносит Арибэль. — Мы выиграем время. В конце концов, тебе все равно придется биться, Партридж.

— Я не могу. Я не Седж. Это он был лидером, не я.

— Был? — резко спрашивает мать. — Что с ним случилось?

— Мне сказали, что он мертв. Убил сам себя. Оказалось, что мне врали, — он жив. Сейчас он наверху. На другой стороне — на стороне солдат, захвативших заложницу. Купол превратил его в наполовину зверя, наполовину машину. Это невозможно описать. Я понял, что это он, только по голосу. Его я узнал бы где угодно.

— Я хочу его увидеть, — резко произносит Арибэль.

— Это значит, что ты хочешь подняться наверх? Сдаться им?

— Я не боюсь твоего отца.

— Но он может убить тебя.

— Я и так почти мертва.

— Это неправда! — Есть что-то в его матери такое, что-то живее всего, что Партридж встречал раньше.

— Ты справишься, Партридж. Ты можешь захватить власть и перестроить мир для Несчастных. Чистый, так они тебя называют. Но что это значит в действительности?

Он не знает, что ответить. А хотелось бы. Хотелось бы, чтобы слова возникли сами по себе.

— Наша связь с Куполом очень слаба, и с момента твоего побега она вообще перестала существовать. Если бы мы знали, что люди внутри по-прежнему на нашей стороне, это бы здорово помогло.

— Они с вами, — шепчет Партридж. — Они передали сообщение через Лиду. Простое: «Скажите лебедю, что мы ждем».

— Лебедю, — шепчет Арибэль.

Резко над головой раздается стук. Цикады хаотично начинают кружиться под потолком.

Пулеметная очередь.

ЭЛЬ КАПИТАН

НАВЕРХУ

Эль Капитан стоит, заложив руки за голову, как и Брэдвел, находящийся немного ниже по склону. Солдаты приказывают и Хельмуту заложить руки, но Эль Капитан говорит, что это пустая трата времени, потому что он идиот.

— Ни мыслишки нет в его пустой башке.

— В пустой башке, — отзывается Хельмут.

Уж солдаты должны знать это, они следили за ними еще в лесу, когда казались элегантными, сильными и спокойными. Эль Капитан замечает солдата, держащего девушку в белом, в таком белоснежно-белом, что белее, чем любая ткань, которую Эль Капитан видел со дня Взрыва. Этот солдат больше всех походит на человека. Вообще, Эль Капитан доверял им всем, хотя конечно же зря. Наверное, они убьют его и Хельмута здесь, в лесу. Всех их. И это будет конец.

Солдаты отобрали у них оружие. Сложили его в кучу, как дрова. Девушка сама спокойствие. На самом деле, похоже, что она в состоянии шока. Она опасно красива. Интересно, у спецназа есть сексуальное влечение? Нужно ли ей волноваться? Или же их кастрируют, как собак?

Солдат, который держит девушку, отпускает ее и подходит к Эль Капитану. Нащупав ребра Эль Капитана, он тычет туда дулом пистолета, чуть выше бедра Хельмута.

— Этому я не доверяю, — говорит солдат остальным.

Интересно, его сейчас застрелят? Эль Капитан напрягается, но вместо этого солдат продолжал прижимать пистолет к его ребрам.

— Шумы по периметру! — бросает солдат. — На разведку! Я прослежу здесь.

Он тут явно главный.

Остальные пять солдат мигом бросаются делать то, что им приказал начальник, молча, через лес, в разных направлениях. Сверкнув оружием, солдат шепчет Эль Капитану:

— Когда они вернутся, защити девушку. Найди укрытие.

Девушка тоже это слышит.

Любопытно. Этот солдат что, на их стороне?

— Сделаешь?

Он что, собирается вырубить других солдат? Эль Капитану нужно дотянуться до пистолета?

— Да, сэр, — говорит он.

— Да, сэр, — повторяет Хельмут.

Иногда, когда Хельмут повторяет за ним, эхо звучит, будто оно возникает в мозгу самого Эль Капитана. Хельмут не просто брат. Они одно целое. Эль Капитан снова бросает взгляд на девушку, на этот раз увидев в ее глазах силу, которой раньше не было. Если это их единственный шанс, она явно готова умереть за него.

И Брэдвел, стоящий чуть выше, со сцепленными пальцами, весь полон энергии. Он словно дымился. Готов на что угодно. Эль Капитан приподнимает брови, чтобы привлечь его внимание и вовлечь его в план, но Брэдвел просто смотрит на него и одними губами произносит: «Что?»

Так же тихо, как и исчезли, солдаты появляются через несколько минут. Сообщить им нечего. УСР поблизости нет. Несчастных и зверей тоже. Все тихо.

— Проверьте сканеры, — приказывает главный. — Не должно быть никаких ошибок.

И когда все они смотрят на руки, главный толкает девушку в объятия Эль Капитана. Тот хватает ее за бока, пробегает три-четыре шага и ныряет. Седж открывает огонь по остальным солдатам. Брэдвел прыгает в укрытие — расщелину в скале. Грудь ближайшего к нему солдата вспыхивает. Он начинает крутиться и дико стрелять по сторонам.

Главарь хладнокровно целится с обеих рук и стреляет. Затем у него открываются бластеры, и он стреляет по очереди с каждой руки, его плечи дергаются, словно он танцует рок-н-ролл.

Другой солдат стреляет в сторону Эль Капитана. Они выстреливают почти одновременно, и один солдат попадает в перекрестный огонь, пораженный прямо в череп.

Минус два, думает Эль Капитан. Он ползет к своему ружью, но Лида хватает его и с силой тянет назад.

— Подождите, — произносит она.

Брэдвел добирается до оружия первым и вытаскивает ружье Эль Капитана. Он разворачивается и открывает огонь по трем оставшимся солдатам. Один из них получает удар в шею и накреняется вбок, к камням. Главный выстреливает еще одному прямо в живот.

Падая на землю, этот солдат, кажется, начинает что-то понимать, что он должен стрелять в своего начальника, что что-то идет не так. Как будто он понимает, что нужно преодолеть какую-то программу. Он поднимает оружие и стреляет, попав главарю в бедро. Седж теряет равновесие, но не падает. Раненный в живот солдат отступает за дерево.

Видно, что тот, в кого выстрелил Брэдвел, возвращается к жизни, скрывшись за огромным, корявым пнем. Он также перенастроил программу и теперь направляет свое оружие на главаря. Эль Капитан из своего укрытия видит, что солдат тяжело ранен, но не будет лежать в ожидании смерти. Неповрежденный солдат сбежал, но Эль Капитан понимает, что он явно не дезертир. Он вернется.

— Дайте мне нож, — просит Лида.

Эль Капитан подползает к куче оружия. Он хватает нож и бросает его Лиде, которая ловит оружие за рукоятку. В это время Брэдвел бросается к раненому солдату, чтобы добить его, пока тот не выстрелил в главного. Парень выстреливает ему в руку, пробив бицепс, кровь хлещет, впитываясь в униформу. Он все еще борется?

Эль Капитан тянется за вторым ножом и за мясницким крюком, но вместо этого получает удар ногой в живот от солдата, раненного в брюшную область. Удар такой силы, что подбрасывает Эль Капитана. У Хельмута вышибает весь воздух из легких, и он начинает задыхаться.

Брэдвел подходит к солдату, который все не хочет умирать. Солдат сбивает его ударом слева, затем хватает за рубашку. Одежда Брэдвела оказывается такой тонкой и рваной, что у солдата в руке остается лишь ткань. Брэдвел, без рубашки, падает на пыльный гравий и ударяет коленом солдата, но тот лишь едва вздрагивает. Солдат спокойно поднимает автомат в правой руке, взводит курок и направляет на Брэдвела, который свернулся на боку. Птицы на его спине замирают.

Эль Капитан слышит звук выстрела и думает, что Брэдвел уже, наверное, мертв, но на землю падает солдат. Главный успевает пустить в него пулю, когда Брэдвел дает ему время подойти к ним на своей раненой ноге. Остался только один солдат, сжимающий руками живот. Он возвышается над Эль Капитаном, который, безоружный, пятится назад. Главарь стреляет, попадая в руки солдата и отрывая его оружие. Солдат взвывает. Ружья на его плечах начинают крутиться, когда он принимается искать лидера. Свистят пули. Одна попадает Брэдвелу в плечо — то, в которое не попал дротик, — и ружье выпадает у него из рук. Брэдвел хватается за рану, ошеломленный кровью и шумом. Он пошатывается и падает за скалу, зажмурившись.

Седж стреляет снова, хотя он уже лежит на земле, не в силах встать, вокруг него повсюду кровь. Его пули прошили насквозь грудь и руки солдата. Тот пытался отстреливаться, но его оружие заклинило. Он ослаб и шатается. Его безумный взгляд останавливается на Лиде, и он кидается к ней. Эль Капитан прыгает на спину солдату, заставив того потерять равновесие и упасть на колени. Он выигрывает время для Лиды, чтобы она могла убежать, но это все равно бессмысленно. Солдат такой сильный, что все равно пытается встать на ноги. Эль Капитан принимается его душить. А затем внезапно возникают тощие ручонки Хельмута. Он держит тонкую веревку, сделанную то ли из шерсти, то ли из волос, затем перебрасывает ее через горло солдата и тянет. Эль Капитан хватается за другой конец веревки и тоже тянет изо всех сил. На шее у солдата вздуваются вены, веревка врезается ему в кожу. Откинувшись назад, он размахивает своими обрубками. И тут появляется Лида. Она наносит ему удар в нижнюю часть живота, а затем изо всех сил дергает нож вверх.

Солдат пошатывается. Лида вытаскивает нож и вытирает о свой белоснежный комбинезон, готовая снова нанести удар. Но он не нужен. Солдат падает лицом вниз, вместе с Эль Капитаном и Хельмутом на спине. Эль Капитан вытягивает веревку и рассматривает ее — окровавленную, со сгустками плоти. Он вспоминает, как Хельмут все время копошился за спиной, нервно перебирая пальцами.

— Хельмут, — восклицает он, — ты все это время ее плел, чтобы убить меня?

И на это раз Хельмут не повторяет слова брата.

Его молчание означает — да.

Впервые с тех пор, как он себя помнит, Эль Капитан гордится своим братом.

— Черт подери, Хельмут! Вот дерьмо! Ты намеревался убить меня!

А потом раздаются какие-то звуки. Все замирают и готовятся. Это может оказаться солдат, который скрылся.

Но звук доносится из полумесяца в земле. По сторонам от рамы появляются две руки, а затем возникает Партридж, будто поднявшийся из могилы.

ПАРТРИДЖ

ПОЦЕЛУЙ

Когда Партридж встает на ноги, он видит следы побоища. Эль Капитан и Хельмут все в крови и синяках. Брэдвел стоит на коленях, склонившись, будто в молитве с обнаженной грудью и кровоточащим плечом. Его руки сжаты. Белый костюм Лиды блестит пятнами крови. Она стоит не дыша, уставившись на Партриджа своими голубыми глазами.

Вокруг лежат тела солдат. Грудь одного, разрезанного посередине, взорвана, вместо рук у него торчат окровавленные обрубки. Другому пробило череп. В затылке у него виднеется дырка, но, когда Партридж подходит к нему поближе, он видит, что у солдата нет лица.

— Что здесь произошло?

Партридж ощущает слабость, колени подгибаются.

И тут он видит брата, наполовину скрытого в траве. Он подбегает к нему и падает рядом с ним на колени.

— Седж, — шепчет Партридж.

Правую ногу Седжа изрешетили пули. Под ребрами все залито кровью, она льется прямо на колени Партриджа.

— Боже, только не это, нет, — умоляет Партридж.

Грудь брата неравномерно вздымается. Партридж припадает к мощной голове Седжа.

— Все будет хорошо, — в беспамятстве шепчет Партридж. — Мама здесь. Она сейчас подойдет, ты увидишь ее.

Партридж кричит остальным:

— Приведите маму! Помогите Прессии вытащить ее!

Прессия уже выбралась наружу. Увидев тела, она охает:

— Боже, нет!

Брэдвел моментально вскакивает и бросается к ней.

— Прессия, — выговаривает он, но ее всю трясет, и она ничего не отвечает.

Вместе они вытаскивают из люка тонкое тело и беспомощные конечности Арибэль. Карузо выталкивает ее, но сам наружу не вылезает.

Партридж прикладывает руку к груди брата и чувствует кровь — сырую и теплую. Седж смотрит на Партриджа и молча улыбается.

— Партридж, — шепчет он, — ты лучший.

— Нет, — возражает Партридж, чуть не плача, — им всегда был ты.

Он снова зовет Прессию.

— Она здесь? — Он поворачивается и видит Брэдвела, несущего их мать. Тот кладет ее к сыновьям. Ее глаза дико смотрят на Седжа.

— Малыш, что они сделали с тобой? — Ее голос звучит резко и дрожит. — Седж, взгляни на меня, сынок!

— Посмотри, Седж, — шепчет Партридж, — это она. Она правда тут!

Седж закрывает глаза.

— Нет, — еле слышно произносит он, — история, что ты рассказывал мне. Про лебедь.

— Она реальна, — говорит Партридж. — Она здесь.

Мать берет пузырек с таблетками и отдает его Партриджу.

— Скажи отцу, пусть берет что хочет. Таблетки, меня… Только не это.

Слезы заливают ее глаза и капают на тело Седжа.

Партридж берет пузырек и пошатывается. Его брат умрет у него на глазах. Ничего нельзя сделать.

— Седж! — кричит мама.

Седж замечает ее, будто только что увидел и узнал.

— Седж, малыш мой!

На какой-то момент Партридж думает, что она сможет спасти его — столько надежды в ее голосе!

Седж улыбается и прикрывает глаза.

Партридж видит, как мама склоняется над телом его брата и целует его в лоб, как делала перед сном, когда они еще были детьми.

А потом, по велению далекого щелчка выключателя, голова Седжа взрывается, а вместе с ней Партридж видит, как разлетается на куски лицо матери. Брызги крови наполняют воздух красноватым туманом.

Партридж теряет слух. Он перестает что-либо видеть, кроме кровавого тумана. Он попытается подойти к ним, но земля кружится под его ногами, и он падает. Снова встает. Медленно разворачивается. Мама и брат умерли.

Прессия кричит. Он видит ее открытый рот, расширенные от ужаса глаза, голову куклы, прижатую к груди. Брэдвел крепко держит ее.

Партридж не слышит ни звука.

К нему подходит Лида и берет за руку. Ее губы шевелятся.

Эль Капитан дотрагивается до его плеча. Партридж сжимает кулак и замахивается. Эль Капитан уворачивается, и Партридж теряет равновесие и падает на камни.

Лида зовет его, он видит это по ее губам. Партридж, Партридж. Он встает и кричит: «Лида!», но не слышит даже собственного голоса.

Эль Капитан тоже что-то говорит ему и, видимо, громко — Партридж замечает, как вздымаются вены на его шее. Хельмут бормочет вслед эхом, закрыв глаза.

А затем Партридж снова смотрит на Прессию, а точнее, на ее глаза. Ее прослушивают, и глаза, и уши. Купол наблюдает за ними, и его отец там. Партридж шагает прямо к Прессии, которая все еще кричит, и хватает ее за плечи. Прессия зажмуривается от страха.

— Открой глаза! — кричит он, и звук его собственного голоса оглушает его. — Открой, черт возьми, свои глаза!

Прессия смотрит на Партриджа. А он смотрит мимо нее, сквозь. Он смотрит через ее глаза в глаза отца.

— Я знаю, что ты там! Я приду и убью тебя за это! Если бы я мог вырвать часть тебя из себя! Я бы вырвал тебя с корнем, слышишь?!

Партридж поднимает глаза к небу. Его начинает трясти. Он отпускает Прессию и еще раз смотрит в глаза сестры. Она не спускает с него глаз, по ее грязному лицу текут слезы. Его сестра.

Кровавый туман рассеивается.

ПРЕССИЯ

КРОВЬ

Вырвавшись из рук Партриджа, Прессия подбегает к телу матери. Ей оторвало челюсть. Лицо все в крови, но один глаз чист, и он моргает. Она все еще жива. Прессия кладет руки на мамину окровавленную грудь и видит, что три из шести квадратов пульсируют. Может, нужно сделать массаж сердца?

— Она жива! — кричит Прессия. — Жива!

Брэдвел присаживается рядом на колени и шепчет:

— Она умирает, Прессия. Все кончено. Ее уже не спасти.

Партридж уходит в глубь леса. Слышно, как его душат рыдания.

Арибэль смотрит на Прессию сверху вниз. Слышится голос Эль Капитана:

— Ей плохо, она страдает. Не затягивайте.

Мать изо всех сил пытается дышать. Глаза яростно мигают. Прессия встает. Брэдвел делает то же самое. Она поворачивается к Эль Капитану, и он тихо говорит:

— Ты можешь помочь ей? Сможешь сделать это сама?

Прессия смотрит на Эль Капитана, затем на мать, которая уже начинает трястись. Ее голова глухо ударяется о грязь и камни.

— Дай пистолет.

Эль Капитан протягивает ей оружие. Прессия хватает пистолет, прицеливается, вдыхает, потом выдыхает половину и зажмуривается. Звучит выстрел. Прессия ощущает, как взрыв проходит сквозь ее тело.

Девушка замирает и открывает глаза. Лица матери нет. Три маленьких квадрата еще чуть мерцают, а затем гаснут.

— Она там, где ей хорошо, — говорит Эль Капитан.

Прессия возвращает ему пистолет. Она идет в гору, не оглядываясь. Она знает, что она хочет запомнить.

— Пора двигаться! — кричит Брэдвел. — Где-то тут ходит еще один солдат!

Листья под ногами. Лоза. Земля смещается под ногами.

Я здесь, думает Прессия. Я продолжаю жить.

Но кто она? Прессия Бэлз? Эмми Иманака? Чья-то внучка или дочь? Сирота, внебрачный ребенок, девочка с головой куклы вместо руки, солдат?

Она мчится вниз по склону, все толпятся вокруг нее. Перед ее глазами лицо матери рассыпается вновь и вновь, раскалываются кости, головы матери и Седжа — все в крови. Затем кровь оказывается повсюду — пленка крови на крапиве, на травах, на колючих сорняках.

Но они двигаются вниз быстро, очень быстро.

Прессии хочется похоронить тела.

Но нет.

Там где-то еще один солдат. Он придет за ними.

Ее дед был владельцем похоронного бюро. Он бы положил их красиво. Он смог бы повернуть головы, чтобы скрыть трещины в черепе. Мог бы воссоздать нос из кусочка кости. Мог бы растянуть кожу, сделать веки и закрыть глаза. Были такие гробы с шелковыми подкладками. Теперь дед мертв и тоже исчез.

Прессия уже у подножия. Похорон не будет. Тела сожрут дикие звери. Они похоронены под саванами из собственной крови. Машина так и стоит, наполовину укрытая растениями. Эль Капитан отбрасывает их и кидает на землю. Партридж, Лида и Брэдвел стоят рядом с Прессией, затаив дыхание. Брэдвел делает себе повязку, разорвав ткань на одной штанине. Он оборачивает ее вокруг плеча. Кровь темная. Рубашки больше нет, торс Брэдвела обнажен. Партридж предлагает ему куртку, но Брэдвел отказывается, сказав, что у него сверху все горит. Его птицы быстро-быстро машут крыльями. Прессия давно хотела увидеть их, и теперь они трепыхаются прямо перед ее глазами, она может видеть их бледные грудки, сияющие глаза, утонченные коготки, ярко-красные. Интересно, что это за птицы? Прессия представляет, как маленький мальчик проходит через стаю. Они взлетают, и тут все вокруг заполняет ослепительный свет. И птицы остаются с ним навсегда. Брэдвел протягивает Прессии руку.

— Нет, — отказывается она. Нужно идти самой.

Рука сжимает колокольчик, найденный на пороге парикмахерской. Она так и не отдала его матери как доказательство ее прежней жизни. Не рассказала ей все те истории, которые так долго собирала и хранила. Не было времени. Она даже не успела сказать маме, что любит ее.

Девушка в белом теперь вся покрыта красными полосами. Лида. Партридж шагает рядом с ней. Она поддерживает его явно сильнее, чем он ее.

— Но они же хотели, чтобы мать была жива! — говорит Партридж. — Они хотели допросить ее. Все так бессмысленно!

В руке он сжимает пузырек с таблетками.

Прессия все еще глаза и уши Купола. Они все еще видят все, что видит она, и слышат все, что доносится до ее ушей. Но она все равно не понимает, что произошло. А они? Разве это то, чего они хотели все это время?

Эль Капитан расчищает свой автомобиль от лоз и говорит:

— Пошли.

— Пошли, — эхом отзывается Хельмут.

Все забираются в машину. Партридж и Лида садятся на заднее сиденье. Брэдвел и Прессия — на переднее, Эль Капитан — за руль. Хельмут смотрит в пустоту и весь трясется.

— Нужно вынуть всю эту дрянь из Прессии, — говорит Брэдвел. — Кто бы это ни сделал, он должен все переделать.

Они возвращаются в Мертвые земли и теперь направляются на юг, вокруг гор.

— Фермерский домик, — произносит Прессия. — Нам нужно попасть на другую сторону этой горы.

— Как здесь может быть фермерский домик? — устало спрашивает Партридж.

Прессия вспоминает голос жены Ингершипа, как та тихо шептала ей на кухне, что не причинит ей боль.

— У них были устрицы, яйца и лимонад, резиновые прокладки от пыли, красивая люстра в столовой и свои посевы в поле, — говорит Прессия, пытаясь объяснить, но вместо этого только чувствует себя сумасшедшей.

Она вновь и вновь вспоминает лицо матери, целующей старшего сына. Курок спущен — мама мертва. Прессия сгинается, закрывает и открывает глаза несколько раз. Каждый раз, когда она поднимает веки, она видит голову куклы. Именно благодаря ей мама узнала Прессию. Благодаря этим глазам и пластиковым ресницам, небольшим ноздрям и отверстию между губ.

Холемы вырастают вокруг, но уже реже, изредка начинают попадаться участки с травой. Но холемы все еще кружат повсюду. Эль Капитан протаранивает одного, и другие вроде бы отступают.

Тут Брэдвел кричит, что он видит кого-то.

— Это не холем! Это солдат из спецназа!

Они огибают гору. Из-за выступающей скалы выпрыгивает солдат, глухо приземлившись на крышу машины. Прессия видит две вмятины, которые оставляют его тяжелые сапоги.

Брэдвел хватает ружье, лежащее рядом с Эль Капитаном на коврике. Прицелившись прямо в крышу автомобиля, он взводит курок и стреляет, продырявив металл. Выстрел попадает в ногу солдата, но тот, ударившись о крышу, удерживается.

Эль Капитан пытается сбросить его, резко виляя вправо и влево, но это не помогает. Солдат заглядывает в пассажирское окно, выбив его ногой, и хватает Партриджа за горло. Но Партридж, благодаря своей невероятной скорости, успевает выхватить свой мясницкий крюк и, обхватив грудь солдата, вонзить его тому прямо между лопаток.

Солдат испускает гортанный стон и ослабляет хватку, тем самым позволяя Партриджу высвободиться и сесть на место. Тем не менее солдат все еще цепляется за автомобиль. Свободной рукой он царапает спину, пытаясь дотянуться до крюка. Брэдвел опускает свое стекло, наполовину высовывается из машины, поднимает ружье, но, прежде чем он снова успевает выстрелить, солдат замечает его и начинает вытягивать из автомобиля. Они выпадают из машины на землю и катятся.

Прессии хочется кричать — только не Брэдвел! Она не может больше никого терять. Она этого не допустит. Больше не будет смерти. Ее рука тянется к ручке двери, но та оказывается заперта.

— Разблокируй дверь! — кричит Прессия.

— Нет! — отрезает Эль Капитан. — Ты не сможешь ему помочь! Это слишком опасно!

Прессия снова толкает дверь головой куклы.

— Выпусти меня сейчас же!

Партридж хватает ее за руки и тянет обратно.

— Прессия, не надо!

— Попробуй выстрелить. Прицелься, — советует Лида.

Прессия хватает пистолет и наполовину высовывается из окна.

Эль Капитан поворачивает, чтобы ей было удобнее стрелять.

— Приготовься, как только они разъединятся. У тебя будет лишь один шанс.

Солдат пытается поразить Брэдвела, но ему мешает раненая нога и застрявший в спине крюк, который вызывает сильную боль. Он хватает Брэдвела за горло, но парень пинает его прямо в рану, ударяет локтем в живот и с трудом встает на ноги.

Привлеченные кровью солдата, вокруг из земли начинают собираться холемы, как стервятники, но только снизу. Клубы пепла растут, солдата становится все труднее видеть. Брэдвел пинает его ногой в живот. Но солдат умудряется схватить Брэдвела и бросить его на спину. Брэдвел тяжело ударяется о землю, лицом к лицу с холемом. Он отползает назад. Солдат останавливается, видимо, чтобы оценить состояние ноги.

Брэдвел выдергивает мясницкий крюк из спины солдата и, потеряв равновесие, снова падает на землю, приземлившись на грудь. Прессия вдыхает и, выпустив наполовину воздух, стреляет.

Солдат начинает кружиться и падает на землю.

Брэдвел поднимается на ноги и быстрым движением — бешено мелькают размытые крылья птиц — разрезает холема напополам мясницким крюком. Прессии приходит в голову, что сейчас он очень красив — раненые плечи, будто его кто-то жестоко посвятил в рыцари, волевой подбородок, сверкающие глаза.

Эль Капитан подъезжает к Брэдвелу, разблокировал двери, но Прессия уже успевает вылезти через окно. Она хватает Брэдвела и помогает ему добраться до машины. Открыв дверь, они оба залезают внутрь. Прессия захлопывает дверь и затем смотрит на Брэдвела. Ее рука касается пореза на его нижней губе.

— Обещай мне, что не умрешь, — просит она.

Эль Капитан нажимает на педаль, и двигатель начинает урчать.

— Я обещаю, что постараюсь не умереть, — отвечает Брэдвел.

Прессия оглядывается — еще несколько холемов окружили солдата. Один поднял и распустил спину, как кобра. Солдат исчезает, поглощенный землей.

Брэдвел проводит рукой по волосам Прессии. Она обвивает рукой его шею и, закрыв глаза, слушает стук его сердца. Она представляет, что так будет всегда, а все остальное исчезнет.

Вскоре Брэдвел произносит:

— Мы приехали.

Прессия поднимает голову — они поворачивают за угол и видят грядки, а затем выезжают на дорогу, которая ведет к крыльцу желтого домика. На мгновение Прессия воображает, что едет к себе домой.

Но когда они приближаются, Прессия замечает небольшую рябь в одном из окон, выглядящую как сигнал — ручное полотенце с красной полосой посередине. Она лезет в карман и достает карточку, которую дала ей жена Ингершипа на кухне. Что это значит? «Ты должна помочь спасти меня». Разве не это сказала женщина?

ПАРТРИДЖ

СОГЛАШЕНИЕ

Его мать не умерла. Седж не умер. Сознание Партриджа просто не допускает этого. Произошла ошибка, он сможет разобраться с ней позже. В Академии ему приходилось ошибаться, иногда серьезно, в основном это были ошибки восприятия, человеческие ошибки. Его отец виноват. Его отец человек. Это человеческий фактор.

А может быть, это тест. Его отец поместил чертежи и дал Партриджу снимки, надеясь и зная, что тот использует информацию. Может, с того самого момента, когда загорелась вспышка, все было частью плана, чтобы оценить умственные и физические силы Партриджа, и в конце концов все выйдут из укрытия, будто это сюрприз на день рождения. Это объяснение помогает верить, что мать и Седж живы. Но в то же время Партридж понимает, что он не прав. Другая часть мозга твердит ему, что они мертвы.

Марля, обернутая вокруг руки, скрывает кончик отрубленного мизинца, но Партридж сразу же ощущает боль, будто все еще пульсирующую, когда Прессия начинает говорить о ферме. Партридж не верит ей. Как это возможно? Откуда мог здесь взяться дом? Автоматическая система герметизации? Люстра в столовой? И вокруг поля с работниками, распыляющими пестициды?

Сейчас любые устрицы — отравленные или нет — показались бы чудом науки. Но под Куполом есть лаборатории, занимающиеся восстановлением добычи природной пищи. Дом, должно быть, принадлежит Куполу. Эти два мира связаны настолько, насколько он не мог себе этого представить. Автомобиль, в котором он сейчас сидит, тому доказательство. Он явно из-под Купола. Откуда же еще?

Когда Прессия пытается описать дом, Лида перебивает:

— Я видела следы шин около Купола. Там есть погрузочный док. Грузовики ездят туда и обратно.

Может, уже испытывают способы переселения из Купола обратно, в их законный Рай, в Новый Эдем? Благословенные. Все, кто под Куполом, благословенны. Партридж вспоминает голос матери — толпа новых рабов. Ее голос напоминает маленькую полоску ткани, трепыхающуюся в его сознании, а затем он чувствует боль от злости. Она ранена, но Седж с ней, и Карузо присмотрит за ней, как в тот раз, когда ее бросили умирать. Человеческий фактор. Нет, она умерла. Они оба умерли, и Карузо никогда не выйдет наружу. Он единственный, кто остался. Одним прекрасным днем он умрет там — теперь этот день наступит скоро, потому что отец Партриджа знает, где бункер.

Мисс Фарлинг… он вспоминает о ней и Тиндале. Он так и не рассказал маме, что они выжили. Не передал благодарность. Да он много чего не сказал ей, слишком много, можно со счету сбиться. После того как Прессия сказала, что они уже близко, Лида поворачивается к Партриджу и говорит:

— Кое-кто хотел, что я тебе передала кое-что.

— Кто?

— Просто девушка из реабилитационного центра, — произносит смущенно Лида, краснея за то, что лежала там. Вот откуда бритая голова. Партриджу хочется спросить, что еще она пережила из-за него. Он хочет взять свои слова обратно. Но она не хочет говорить об этом сейчас. То, что она должна была передать ему, очень важно. — Она попросила меня передать тебе, что их много, тех, кто хочет свергнуть Купол. Это все. Ты понял?

— «Спящие ячейки», — бормочет Партридж.

С Лидой все сложнее. Она не просто заложник. Она посланник. Знает ли она, что сейчас работает на стороне матери Партриджа? Он хочет рассказать ей все, что мать говорила о нем, как о лидере. Но не может. В голове все сильно запуталось.

— Да, — отвечает он. — Я понял.

Они уже приближаются. Эль Капитан направляет автомобиль за ряд густых фруктовых деревьев, посаженных так часто, что их ветки переплетаются. И вот он — желтый дом, такой, каким его описывала Прессия, и пышные ряды растений в долине, и Мертвые земли раскинулись вокруг, как море из пепла вокруг этого фермерского островка. Рядом стоят красный амбар с белой отделкой и теплица. Партриджа волнует то, как внезапно появился этот дом, будто вырванный из другого места и времени. Солдат УСР, работающих в поле, нет, но к дому прислонены две лестницы, на ступеньках которых балансируют ведра, и рядом лежат две длинные жерди.

— Кто-то мыл дом? — спрашивает Партридж.

— Тот маленький флаг в окне. Это знак, я видела его раньше, — вдруг произносит Лида.

— Знак сопротивления, — кивает Брэдвел. — У моих родителей он лежал, свернутый в ящике стола. Он давно уже устарел.

— Это жена Ингершипа, — говорит Прессия, — думаю, она в опасности.

— Как этот дом оказался здесь? — шепотом спрашивает Партридж.

— Он как из журнала, — замечает Прессия, — но изнутри он больной и сгнивший.

— Это никак не похоже на старые арабские шатры, — качает головой Эль Капитан.

— Брэдвелу нужна куртка, — говорит Прессия Партриджу. Жар сражения спал, и парня начинает трясти. Его плечи дрожат. Партридж снимает куртку, которая все равно изначально принадлежит Брэдвела, и протягивает ему. Брэдвел надевает ее.

— Спасибо, — благодарит он очень неискренне, как кажется Партриджу, — или это просто слух Партриджа уже отказывает ему? Он не может доверять больше ничему, что видит и слышит: ни дому, который появился ниоткуда, ни расплывчатой крови, ни глазам сестры.

— Мы можем отдать Ингершипу лекарства в обмен на то, чтобы он вытащил эту штуку у тебя из головы, — предлагает Партридж. Он единственный, кто знает, что лекарства нужны лишь для того, чтобы выиграть время.

— А как насчет жены Ингершипа? — спрашивает Прессия. — Мы сможем ей помочь?

— Разве не она тебя отравила? — резко спрашивает Брэдвел.

— Я не знаю, — отвечает Прессия.

Толстые птицы, похожие на куриц, высыпают на дорогу. Они гротескные, с двумя когтистыми лапами, неловко качающими их. Перьев у них нет. Вместо них их тела покрывает чешуйчатая кожа, которая раньше была только на ногах. Костлявые крылья неудобно болтаются по бокам.

— Такого ты в журналах не увидишь, — усмехается Брэдвел.

Партридж думает, что его отец тоже болен изнутри, как и этот дом.

— Когда мы выйдем, держи таблетки как можно ближе к голове, — говорит он Прессии.

— Ну уж нет, — сразу заводится Брэдвел, перегнувшись через сиденье, и кладет руку Партриджу на грудь. — Это слишком.

— Что? — спрашивает Партридж. — Они взорвут ее, но не бесценные таблетки.

Его отец — убийца. Партридж зажмуривается, стараясь избавиться от образа. Но он точно знает, что его отец не повернет выключатель, пока не увидит, что лекарство в кулаке у Партриджа, достаточно далеко от «тикалки».

— Это для ее защиты, — добавляет он.

— Он прав, — соглашается Прессия, поворачиваясь к Брэдвелу.

Партридж представляет, как отец наблюдает за каждым их словом, за каждым движением. Он, должно быть, связался с Ингершипом, потому что тот час же два солдата в униформе УСР выбегают на крыльцо. Они из Несчастных, но хорошо вооружены. Подойдя к краю крыльца, они замирают, как часовые.

Эль Капитан косится на них через лобовое стекло.

— Знаете, что меня расстраивает больше всего? Это мои же чертовы новобранцы! Они даже оружие толком держать не умеют. Полагаю, нам это на руку.

— Расстраивает, — громким шепотом повторяет Хельмут.

— Ладно, готовы? — спрашивает Брэдвел.

Партридж хочет сказать еще кое-что. Он хочет заключить соглашение, здесь, в машине, прежде чем выйти, но не знает, в чем заставить их поклясться.

— Эй, я забыл кое-что, — говорит вдруг Эль Капитан. Он вытаскивает что-то из кармана. — Это чье?

В руке у него лежит музыкальная шкатулка ручной работы, маминой работы, почерневшая от дыма.

— Возьми, — говорит Партриджу Прессия.

— Нет, — отказывается Партридж, — забери ее себе.

— Она играет мелодию, которую знали только вы оба, — произносит Прессия. — Она теперь твоя.

Партридж берет шкатулку и потирает большим пальцем. Сажа смазывается.

— Спасибо.

Он ощущает, что держит что-то очень важное, какую-то часть матери, то, что он сможет сохранить навсегда.

— Мы готовы? — спрашивает всех Прессия.

Каждый кивает.

Эль Капитан заводит автомобиль и направляет его прямо к дому.

Рекруты не стреляют. Вместо этого они подбегают к двери и начинают стучать. Эль Капитан слишком поздно нажимает на тормоз, и машина заезжает на крыльцо, стукнувшись о решетку.

Все выбираются из автомобиля. Эль Капитан держит винтовку в руках. Партридж и Лида — ножи и мясницкие крюки. У Брэдвела есть нож. Прессия держит пузырек с лекарством, прижимая его к голове и касаясь костяшками виска.

— Где Ингершип? — кричит Эль Капитан.

Новобранцы обмениваются нервными взглядами, но ничего не отвечают. Они тощие, и даже сквозь опаленную кожу видно, что их недавно избили. Синяки и рубцы имеются у них на руках и лице.

В этот момент открывается окно, расположенное на противоположной стороне от окна с полотенцем с красной полосой. Высовывается Ингершип, с задранным подбородком и жесткими руками. Металлические пластины на его лице блестят. Он улыбается.

— Вы здесь!

Его голос весел, но, похоже, что он боролся. На открытых участках кожи на левой щеке виден ряд царапин.

— Сложно было найти меня?

Эль Капитан вскидывает ружье и стреляет. От выстрела тело Партриджа содрогается. Он снова представляет взрыв — брат, мать, воздух, весь в струях их крови.

— Господи! — кричит Ингершип, ныряя в окно. — Это же не цивилизованно!

Один из рекрутов с замедленной реакцией стреляет по их автомобилю.

Эль Капитан снова стреляет, на этот раз выбив окно на первом этаже.

— Хватит! — говорит Партридж.

— Я не хотел попасть в него, — отвечает Эль Капитан.

— Попасть в него, — шепчет Хельмут.

— Все в порядке! — восклицает Партридж. — Мы больше не стреляем!

— Твой отец уже мог бы окружить это место! — кричит Ингершип Партриджу. — Он мог бы уже всех вас расстрелять! Знаешь что, мальчик? Он очень добр к тебе!

Партридж не уверен, что это правда. Спецназ был совершенно новым элитным корпусом. Их было шесть, и все они теперь мертвы. «Стая» — вот те, кто будут следующие в очереди. Но они не готовы к бою так, как Спецназ. У них не было достаточно времени на трансформацию и обучение.

— Ему кое-что нужно, и у нас это есть! — кричит Партридж. — Все очень просто.

Ингершип замирает.

— У вас лекарства из бункера?

— А у вас дистанционный выключатель, который взорвет голову Прессии? — отвечает Брэдвел.

— Мы предлагаем сделку! — произносит Партридж.

Ингершип исчезает. В верхнем окне раздается какой-то шум. Двое новобранцев стоят на крыльце, держа оружие наготове.

Затем внутри дома поднимается гул, и отключаются резиновые уплотнители, не пропускающие пепел. Дверь с щелчком открывается. В верхнем окне с полотенцем мелькает белое лицо — наверное, жены Ингершипа, затем бледная рука, прижатая к стеклу.

ПРЕССИЯ

ЛОДКИ

Они шагают в прихожую и видят белые стены, все в цветах, и широкую лестницу, ведущую на второй этаж. Прессия сразу же чувствует себя в ловушке. Она по-прежнему прижимает пузырек к голове, сдавливая его пальцами, все ее тело болит. Она заглядывает в столовую, и опять ее поражает блеск люстры, дрожащей над длинным столом.

Над головой слышатся шаги — может, это жена Ингершипа? Люстра напоминает Прессии о деде и о том, как он лежал на больничной койке. Девушка пытается вспомнить чувство надежды, но потом на ум приходит обед с ножом в руке, латексные перчатки, жжение в желудке и то, как ей не поддавалась дверная ручка. Она только щелкала, а затем это щелканье превратилось в щелканье курка пистолета, толчок в руку, потом в плечо. Прессия зажмуривается и вновь открывает глаза.

Двое солдат держат оружие, направив его на них. Ингершип появляется наверху и начинает спускаться к ним, чтобы поприветствовать, немного шатаясь и держась за перила из красного дерева. Запер жену в спальне? Они дрались?

— Бросьте ваше оружие здесь, — говорит Ингершип. — Мои люди тоже это сделают. Мы же не варвары!

— Только если дадите нам вас обыскать, — произносит Брэдвел.

— Прекрасно. Но доверие — это недооцененная вещь, если вы меня спросите о моем мнении.

— Похоже, вы ждали нас, — говорит Партридж.

— Есть вещи, которые мне сообщает Купол, и я один из приближенных твоего отца.

— Действительно, — с сомнением произносит Партридж. Даже того, что Прессия знает об Эллери Уиллаксе, достаточно, чтобы засомневаться, имеет ли он вообще доверенных лиц? Уиллакс, похоже, никому не доверяет.

— Положите все оружие на тот столик, — говорит Ингершип, указывая на стол около стены.

Они складывают туда ножи и крюки, как и рекруты. Эль Капитан обыскивает своих собственных солдат. Он смотрит им в глаза, и они отводят взгляд. Прессия думает, что, наверное, он пытается понять степень их преданности. Они не стали стрелять, когда он второй раз открыл огонь во дворе. Только однажды, да и то — в машину. Значит ли это, что их преданность разделена? Если бы Прессия была на их месте, она бы делала то же самое — играла на обе стороны, пытаясь выжить.

Брэдвел обыскивает Ингершипа. Позже надо будет спросить у него, каково это. Сколько в Ингершипе живого? Металл со стороны лица идет по всему телу? Надо будет узнать. Интересно, думает ли Брэдвел сейчас о ней? Ее щека все еще помнит его теплую кожу и стук его сердца. Палец помнит его изрезанные губы. Она заставила его пообещать, что он не умрет. Чувствует ли он то же самое к ней — головокружение и стук сердца? Она потеряла столь многих, что все, что она понимает сейчас, это что она не может потерять еще и Брэдвела. Ни за что.

Солдаты обыскивают их по очереди. Прессия стоит рядом с Лидой, солдаты быстро проводят руками по ее телу.

— Я бы не хотел, чтобы меня застрелили, — говорит Ингершип Эль Капитану.

— А кто бы хотел? — отзывается Эль Капитан.

— А кто бы хотел? — повторяет Хельмут.

— Солдаты будут сопровождать меня, просто на всякий случай, — продолжает Ингершип, — а девушки будут ждать нас в гостиной.

Прессия застывает. Она смотрит на Лиду, та качает головой.

Гостиная слева от них. Она вся в шторах и мягкой мебели с разбросанными подушками.

— Нет, спасибо, — отвечает Прессия. Она вспоминает заднюю комнату в парикмахерской, шкаф, в котором она когда-то пряталась. Больше нельзя скрываться. Она вспоминает улыбающуюся рожицу, которую она нарисовала в пепле. Сейчас она исчезла, пепел покрылся сверху новым пеплом. Прессия не собирается снова скрываться и прятаться.

— Ждите в гостиной! — кричит Ингершип так громко, что даже пугает Прессию.

Лида бросает взгляд на Прессию и спокойно произносит:

— Мы будем сами выбирать, что делать.

Кожа Ингершипа краснеет, царапины загораются. Он смотрит на Эль Капитана, на Брэдвела, на Партриджа.

— Ну? — он ждет, что они что-нибудь сделают.

Те обмениваются взглядами. Брэдвел пожимает плечами:

— Они же вам ответили.

— Я не позволю их жуткому упрямству помешать нам.

Ингершип поворачивается к лестнице и начинает с трудом подниматься. Поднявшись, он отпирает дверь ключом, висящим на цепочке в кармане.

Они входят в комнату, напоминающую большую операционную, стерильную и белую. Под окнами на столешнице лежат металлические лотки, небольшие ножи, марлевые тампоны и резервуар с чем-то, напоминающим раствор анестезии. Все встают вокруг операционного стола. Прессия представляет, что именно здесь ей вживили «жучки» и «тикалку». Она не помнит ничего, разве что обои. Прессия прислоняет голову куклы к стене, по-прежнему держа пузырек с лекарствами близко к голове. Обои бледно-зеленые с рисунком из лодок. Они выглядят странно знакомыми. Возможно, это их она увидела, когда пришла в себя на мгновение — лодки с раздутыми парусами.

— Вы часто делаете здесь операции? — спрашивает Брэдвел.

— Иногда, — отвечает Ингершип.

Солдаты выглядят встревоженно, они не сводят глаз с Ингершипа и с Эль Капитана, не зная, кто следующим может выкрикнуть приказ.

— Иди и приведи мою прекрасную жену, — приказывает Ингершип одному из них. Солдат кивает и исчезает на пару минут.

Из зала доносятся голоса и какая-то возня. Дверь остается закрытой. Солдат возвращается с женой Ингершипа. Ее руки и лицо все еще покрыты оболочкой, с отверстиями только для глаз и рта, и пышный парик с медового цвета волосами все еще на ней. Она одета в длинную юбку и белую с высоким воротом блузку, покрытые кровью, которая проступает через ее оболочку на одежду, как темные разводы. Оболочка на одной руке порвана, из-под нее торчат пальцы. Некоторые из пальцев голубоватые, будто их выворачивали. Может, так Ингершип получил царапины. Оболочка на лице тоже порвалась, в районе челюсти, и открылась бледная кожа с темными синяками и двумя рубцами, выглядящими как свежие ожоги. Прессия пытается в точности вспомнить слова жены Ингершипа на кухне. «Я не сделаю тебе больно». Разве она помогла Прессии? Если да, то как?

Ингершип указывает на малюсенький кожаный стул в дальнем углу. Жена быстро пересекает комнату и усаживается на него. Когда она садится, Прессия думает, что она выглядит совсем как манекен, затянутый в оболочку, подобно чучелу Чистого. Дети любили делать такие, чтобы иногда их сжигать. Но ее глаза живы, они моргают и бегают. Она смотрит на их лица. Ее взгляд останавливается на лице Брэдвела, будто она его узнает и хочет, чтобы он узнал ее тоже. Но он ее не узнает. Затем она быстро смотрит на Прессию и снова опускает глаза.

Прессия кивает ей, не зная, как прочесть ее невыразительную мимику. Жена Ингершипа кивает в ответ, а затем быстро переводит взгляд на свои обнаженные пальцы. Должна ли Прессия спасти ее?

— Здесь когда-то была детская? — тихо спрашивает Лида, может быть, чтобы снять напряжение.

— Нам нельзя иметь детей, — отвечает Ингершип, — официальный приказ. Правда, дорогая?

Прессия в замешательстве. Официальный приказ? Затем Партридж обменивается взглядом с Лидой. Они хорошо знают правила. Прессия понимает, что кому-то можно размножаться, а кому-то — нет.

— Коробка? — просит Ингершип жену.

Она встает и поднимает что-то, лежащее рядом с хирургическими инструментами. Это маленький круглый металлический контейнер с выключателем. От него идет провод к розетке в стене. Жена снова садится на стул, держа коробку на коленях.

Брэдвел выкрикивает:

— Это оно, да?

Внезапное движение пугает жену Ингершипа. Она прижимает выключатель к груди.

— Спокойно, — приказывает Ингершип. — Моя жена очень пуглива в последнее время.

Он машет рукой перед ней, и она закрывается от него.

— Видишь?

Она прячется так же, как собака, которую Прессия иногда подкармливала, та самая собака, которую застрелили солдаты УСР.

— У нас есть то, что нужно вам, — произносит Партридж. — Давайте все сохранять спокойствие.

— Вы подумали, что будете делать дальше? — спрашивает Ингершип. — Я вот этого не понимаю. Здесь нет будущего, но ты же знаешь, что можешь вернуться назад. Ты мог бы покаяться. Твой отец заберет тебя обратно. С этими ему точно нечего делать, — он указывает рукой на остальных, — но ты, ты мог бы выжить.

— Я не хочу возвращаться туда. Я предпочитаю умереть в бою.

Прессия верит ему. Она недооценивала Чистого, принимая за слабость отсутствие у него опыта жизни в ее мире.

— Готов поспорить, твое желание исполнится! — серьезно говорит Ингершип.

— Обезвредь эту штуку, Ингершип! — кричит Эль Капитан.

— А ты, — обращается к нему Ингершип, — ты, с дебилом на спине! Что будет с тобой? Ты никогда не победишь. Ничего, во что ты веришь, не существует. Твои солдаты — даже не твои собственные солдаты! Этот мир, куда ни глянь, принадлежит Куполу.

Эль Капитан смотрит на двух солдат.

— Не потеряй хватку, Ингершип. Ты знаешь, со мной все будет в порядке.

— В порядке, — эхом отзывается Хельмут.

— Моя жена начала капризничать с тех пор, как ты нас посетила, Прессия. Очень нагло. Но я был добр. Я просто хотел покаяния. И взгляните на нее сейчас — само послушание. Если я скажу ей повернуть выключатель, она это сделает. Хотя она очень деликатное существо, по своей природе она послушна.

Он бросает властный взгляд на жену. Это все шоу, догадывается Прессия, но непонятно, для них или для Купола, или это что-то более личное, игра на публику.

Ингершип шагает к Прессии, которая крепче прижимает таблетки к голове.

— Что, если я скажу вам, что они идут. Они уже близко. Спецназ. Подкрепление. Не полдесятка, а целый взвод.

— Это ложь, — отчеканивает Лида. — Если бы Уиллакс хотел, чтобы они были здесь, они бы уже давно были здесь.

Прессия не знает, верить ей или нет, но восхищается ее убежденностью.

— Ты говоришь со мной? — возмущается Ингершип. Он подходит к Лиде и звонко ударяет ее по щеке тыльной стороной ладони. Девушка отшатывается и хватается за стену, чтобы удержать равновесие. Прессия чувствует, как у нее в животе начинает разгораться ярость.

Партридж протягивает руки и хватает Ингершипа за лацканы.

— Кем вы себя считаете? — Он так крепко вцепился в Ингершипа, что тому нечем дышать.

Несмотря на это, Ингершип смотрит на Партриджа хладнокровно.

— Ты не на той стороне, — хрюкает он. Не глядя на жену, он приказывает: — Поверни выключатель.

— Нет! — кричит Брэдвел.

Пальцы жены Ингершипа трогают выключатель легко и нервно — как сделало бы деликатное существо.

— Она еще совсем юная, — тихо произносит Брэдвел. — Она только что лишилась матери. Представьте себе — ребенок без матери.

Прессия понимает, что он делает. Жене Ингершипа нельзя иметь детей. Но когда-то было можно. Так ведь? Зачем еще обклеивать комнату обоями для детской? Брэдвел играет на этой памяти, ищет уязвимое место.

— Пожалейте ее, — умоляет он. — Вы можете ее спасти.

Ингершип кричит еще раз:

— Поверни выключатель!

Женщина бросает взгляд на мужа и слушается его приказа, повернув ручку. Прессия глубоко вдыхает, а Брэдвел устремляется к жене Ингершипа, выбивая из ее рук коробочку, та разлетается при ударе о пол. Все в комнате застывают. Взрыва не происходит.

Внутри Прессия слышит тупой щелчок — в каждом ухе — а потом все становится слышно очень четко. Линзы в ее глазах на мгновение гаснут, и она перестает видеть, но ненадолго. Прежде чем она успевает вскрикнуть, ее зрение возвращается, и оно больше не затуманенное, а ясное.

Партридж толкает Ингершипа о стену.

— Что случилось? — кричит он.

— Я жива. Я могу видеть и слышать четче. На самом деле, все очень громко, даже мой голос. — Прессия опустила руку с пузырьком вниз.

Жена Ингершипа встает со стула.

— Я не активировала «тикалку». Я сдвинула провода. Если бы кто-нибудь повернул выключатель, отключились бы только «жучки». Я сказала, что не сделаю тебе больно. Я обещала.

Она поворачивается к Прессии:

— Вы должны забрать меня с собой.

— Они убьют нас за это! — орет Ингершип на жену. Он стоит, ссутулившись у стены и затаив дыхание. — Понимаешь? Убьют нас!

— Сейчас они думают, что она мертва, — произносит жена Ингершипа. — У нас есть время, чтобы сбежать.

Ингершип в шоке смотрит на жену.

— Ты это спланировала?

— Да.

— Ты даже колебалась, прежде чем повернуть выключатель, пока меня душили, чтобы они подумали, что ты не хочешь ее убивать…

— Я же деликатное существо.

— Ты ослушалась меня! Ты предала меня! — кричит Ингершип.

— Нет, — отвечает его жена ровным голосом. — Я спасла нас, чтобы мы успели сбежать.

— Сбежать куда? Чтобы быть Несчастными?

У его жены кружится голова. Чтобы не упасть, она хватается за шторы над столом. Ее лицо под оболочкой искажается, она начинает плакать.

Прессия смотрит на Лиду, на царапины от кольца Ингершипа на ее скулах.

— Она спасла меня, — произносит Прессия.

Ингершип бросается к столу и вынимает из нижнего ящика пистолет. Направив его на Партриджа, он произносит:

— Я могу убить тебя, и теперь, без «жучков», твой отец ничего не узнает!

Он кричит солдатам:

— Схватить их!

Но солдаты не двигаются с места. Они смотрят на Эль Капитана, а затем на Ингершипа.

— Они действительно тебя не уважают, Ингершип, даже с оружием. Не так ли? — усмехается Эль Капитан.

Солдаты по-прежнему не двигаются.

— Тогда я убью вас сам, по очереди, — цедит Ингершип. Он направляет пистолет в лицо Брэдвелу. — Ты думаешь, он не знает, кто ты?

— О ком вы говорите? — спрашивает Брэдвел.

— Уиллакс знает все о тебе и о людях, приведших тебя в этот мир.

Брэдвел прищуривается:

— О моих родителях? Что он о них знает?

— Ты думаешь, он позволит их сыну бросать ему вызов?

— Что он знает о них? — повторяет Брэдвел, делая шаг к Ингершипу, дуло утыкается парню прямо в грудь. — Скажите мне!

— Он был бы не прочь, если бы я добавил тебя в коллекцию. Маленькие реликвии. Но я бы, конечно, предпочел, чтобы ты умер.

— В его коллекцию? — удивляется Партридж.

Жена Ингершипа слишком сильно повисает на тонких занавесках, и они срываются с карниза. Она падает назад, потеряв равновесие. Развернувшись за спину мужа, она оказывается в ловушке из белой марли, в коконе. Но что-то блестит в ее руке. Это скальпель.

Она шагает вперед, занавеска скатывается с нее, как одежда. Женщина резко втыкает скальпель в спину Ингершипа. Он испускает крик и бросает пистолет, скользнувший по плитке. Ингершип изгибается и падает на пол. Лида быстро хватает пистолет и направляет его прямо на Ингершипа, который корчится со скальпелем в спине, размазывая кровь по полу.

Брэдвел опускается рядом с ним на колени.

— Так что насчет моих родителей? Что о них говорил вам Уиллакс?

— Жена! — кричит Ингершип. Непонятно, зовет ли он на помощь или кричит от злости.

— Мои родители! — кричит Брэдвел. — Скажите, что Уиллакс говорил о них!

Ингершип зажмуривается.

— Жена! — кричит он еще раз. Она дотрагивается ногтями до дырки в оболочке на челюсти, и слезы текут из ее глаз. Рыдания вырываются у нее из груди. Она стягивает с головы парик, обнажив густые, спутанные рыжие волосы. Лицо все покрыто шрамами, не только старыми, но и свежими — синяками, рубцами и ожогами. Видно, что когда-то она была красивой.

Ингершип, корчась на кровавом полу, орет:

— Жена! Принеси таблетки!

— Они ничего не стоят, — произносит Партридж.

Ингершип поворачивается на плече.

— Жена, иди ко мне! Ты нужна мне, мне ужасно больно!

Жена Ингершипа прислоняется к стене. Она прижимается к ней щекой и слегка касается рукой обоев, одной-единственной лодки. На мгновение это походит на головокружительный конец всего. Брэдвел поднимается и еще раз смотрит на Ингершипа. Тот моргает и отводит взгляд. Он явно умирает. От него уже не добиться информации о родителях Брэдвела. Парень подходит к Прессии и притягивает ее к себе. Она прижимается головой к его шее, и он обнимает ее.

— Я думал, что она убила тебя, — шепчет он, — думал, что больше не увижу тебя.

Прессия снова слышит биение его сердца, как гулкий барабан. Брэдвел жив, а Ингершип уже мертв, его глаза пусты. Она думает о профессии своего деда, владельца похоронного бюро, и чувствует, что над мертвым телом нужно прочитать молитву, но не знает ни одной. Дед говорил, что на похоронах, которыми он руководил, они пели песни, похожие на молитвы. Он сказал, что песни были для тех, кто оплакивал, чтобы исцелить их. Прессия не знает ни одной такой песни, кроме колыбельной, что пела ее мать. Что-то есть в этой детской комнате без ребенка, что заставляет ее вспомнить о матери, о ее лице, что появлялось на мониторе, о ее голосе. Прессия открывает рот и тихо поет.

Ее голос не удивляет Партриджа. Он как будто много лет ждал, чтобы услышать его. Ее голос грустный, и Партридж в какой-то момент узнает мелодию — это та самая песня, что мама пела им ночью. Колыбельная, которая вовсе и не колыбельная, а история любви. В голосе Прессии он слышит голос матери. Она поет о том, как закрылась дверь и как развевалось платье девушки. Он вспоминает ночь танцев и дыхание Лиды под плотной тканью. Ее тоже поражает песня, потому что она хватает его за руку, ту, с марлей, без пальца. Он знает, что это не конец войны, но на мгновение можно представить, что все закончилось. Он наклоняется к Лиде и спрашивает:

— Твоя птица из проволоки… она попала на выставку в Зале Учредителей?

Лида хочет спросить его, что будет с ними. Куда они пойдут? Какой у них план? Но слова не сходят с ее языка. Все, что есть в ее голове, это птица из проволоки. Одинокая птица, красиво кружащаяся в клетке из проволоки.

— Я не знаю, — говорит она. — Я здесь. И больше не вернусь.

Жену Ингершипа зовут Иллия. Она думает, быть ли ей Иллией. Она больше не жена Ингершипа, он мертв. Она думает о Марии, о девушке из песни, девушке на крыльце. «Не ходи», — вот что она сказала бы этой девушке. Кровь ее мужа на ее обуви. Она прикасается к лодке на обоях детской и вспоминает лодку отца, как она девочкой вычерпывала ведром из нее воду. Ее укачивает, будто в лодке. Она слышит слова отца: «Небо как кровоподтек. Только буря сможет исцелить его».

Эль Капитан смотрит на солдат. Он думает, что они могут сказать ему. На этой земле живут и другие, и их кожа вся в синяках, как и кожа жены Ингершипа. Они живут где-то на земле. У них не так много еды, которая не отравлена. Некоторые из них, конечно, умирают. Он кладет руки на стол под окном, чтобы перенести вес брата. Отсюда видно, только немного мутно, остатки старого шоссе. Когда-то здесь было приютское кладбище. Он бывал там однажды с мамой в грозу. Она хотела найти свое место на кладбище. Сам Эль Капитан не пошел. Он стоял за воротами в проливной дождь и ждал ее, держа за руку Хельмута, потому что его пугали молнии. По дороге домой мама сказала им: «В ближайшее время мне не нужен будет участок. Я умру старухой. Не грусти».

Но она поехала в приют для легочных больных. Срок был известен, и они не знали, когда она вернется.

«Ты за главного, пока я не вернусь, Эль Капитан».

И он в ответе за Хельмута до сих пор. Более того, он сам и есть Хельмут. Когда он ненавидит Хельмута, он ненавидит себя. А когда любит своего брата? Работает ли это так же? Правда в том, что вес Хельмута не просто сделал его сильнее, он прижал его к земле, будто без Хельмута он улетел бы с этой планеты.

Хельмут ощущает ребра брата между колен, сердцебиение брата прямо перед своим сердцем. Он говорит:

— Вниз… взреветь. По ветру взобраться.

Сердце брата везде, куда бы он ни пошел, оказывается перед сердцем Хельмута. Это тот путь, который он совершает по миру — сердце брата, удар, затем его сердце. Сердце над сердцем. Сердце ведущее, сердце ведомое. Сердца-близнецы, связанные вместе.

Брэдвел помнит эту песню. Арт Уолронд, пьяный физик, сливающий данные родителям, включал ее в кабриолете. Брэдвел помнит, как ездил с Уолрондом, а сзади сидела собака по имени Арт, и ветер играл их волосами. Уолронда давно уже нет, как и родителей Брэдвела. Но Уиллакс знает их. Что сказал бы Ингершип, если бы был еще жив? Брэдвел хотел бы знать. Но он не думает об этом долго, голос Прессии проникает в его сознание. Щека Прессии прижата к его груди, и он ощущает песню всей кожей. Тонкие вибрации, движения ее челюсти, мышц шеи, голосовых связок — хрупкий инструмент, дрожащий в горле. Память об этом останется в его коже, как и мягкое быстрое дыхание Прессии, каждая выведенная нота, песня, текущая из ее уст, ее закрытые глаза. Это снисхождение — думать о будущем, и он бы не думал, если бы не Прессия. Что, если они будут сражаться с Куполом и одержат победу? Будет ли у него жизнь с ней? Не кабриолет, не собака и не обои в детской с лодками. Но что-то больше, чем это.

Партриджу надо выйти. Слишком много всего сразу. Мать мертва. Ее голос — это песня в горле Прессии. Лида гладит его руку. Он качает головой и отодвигает ее.

— Нет.

Ему нужно побыть одному.

Он выходит из комнаты и проходит через зал. Там он видит дверь, открыв которую, находит комнату связи. Все приборы включены, огромный синий монитор, провода, клавиатура, колонки. Он слышит голос отца, дающий инструкции. Люди отвечают ему: «Да, сэр. Конечно, сэр». А потом кто-то произносит: «Там кто-то есть, сэр». Отец вздыхает:

— Ингершип. Черт побери! Наконец-то.

— Он мертв, — говорит Партридж.

На синем мониторе появляется лицо отца, его косящие водянистые глаза, небольшой паралич головы, руки на клавиатуре перед ним. Кожа его как будто сырая, темно-розовая, чешуйчатая, словно недавно ошпаренная. Он выглядит бледным и тяжело дышит. Грудь слегка вогнута.

Убийца.

— Партридж, — тихо произносит отец. — Партридж, все кончено. Ты один из нас. Вернись домой.

Партридж качает головой:

— У нас твой близкий друг, Сайлас Гастингс, и твой приятель Эрвин Вид оказался нам очень полезен. Мы бы никогда не узнали, над чем он работает, если бы не задали ему несколько вопросов о тебе. Они оба хотят видеть тебя.

— Нет! — кричит Партридж.

— В лесу произошла ошибка, с Седжем и матерью, — быстро шепчет отец. — Несчастный случай. Безрассудство. Но мы искупили это. Все закончилось.

Теперь Партридж видит, что кожу на шее отца тоже опалило, будто это всего лишь тонкая розовая мембрана. Может, его кожа вырождается? Это один из тех признаков, которые распознала мать?

«Безрассудство? — думает Партридж. — Искупили? Все кончено?»

— И я свел тебя с твоей сестрой. Видишь? Это мой подарок тебе.

Партриджу становится трудно дышать. Его отец все подстроил. Он знал Партриджа, знал, что тот будет делать. Он обращался с ним как с марионеткой.

— Ты получил все, что нам нужно здесь. Это многим поможет. Ты молодец.

— Разве ты не знаешь?

— Что? — спрашивает отец. — Что такое?

— Все только начинается.

— Партридж, — начинает лепетать отец, — выслушай меня!

Но Партридж пулей вылетает из комнаты и сбегает вниз по лестнице. Он открывает дверь, а затем, без причины, запрыгивает на крышу черного автомобиля. Он стоит и смотрит вдаль, ощущая начало.

Затем он оборачивается и оглядывает дом, большую желтую махину, небо, давящее сверху, и колыхание полотенца с кровавой полосой. Ветер, как же он все еще удивляет Партриджа.

Когда песня заканчивается, повисает тишина. Как долго она продолжается? Прессия не знает. Время больше не движется. Оно наполняет и исчезает. Прессия подходит к окну, Брэдвел встает позади нее, обнимает ее за талию и смотрит через плечо. Никто из них не может сейчас далеко отойти друг от друга. И хотя никто из них не обозначил словами то чувство между ними, они связаны, потому что были близки к тому, чтобы потерять друг друга.

Жизнь возобновляется, потому что должна продолжаться. Эль Капитан вместе с солдатами поднимают Ингершипа за руки и волоком выносят из комнаты, оставляя следы крови.

Лида выходит следом и вбегает обратно.

— А где Партридж? Кто-нибудь знает, куда он пошел?

Никто не знает, и она выходит снова.

Жена Ингершипа поднимает занавеску и начинает складывать ее.

— Ты пришла за мной.

— А вы спасли мне жизнь, — отвечает Прессия.

— Я все поняла, как только увидела тебя впервые, — говорит жена Ингершипа. — Иногда ты кого-то встречаешь и понимаешь, что твоя жизнь уже не будет прежней.

— Это точно, — кивает Прессия. Это было в точности про нее, Брэдвела и Партриджа. Она никогда уже не будет прежней.

Иллия кивает и смотрит на Брэдвела:

— Ты напоминаешь мне мальчика, которого я знала, но это было сто лет назад.

Ее глаза смотрят мимо него, не в фокусе, немного вдаль. Она прикасается к мягкой ткани и выходит в коридор.

Прессия и Брэдвел остаются в операционной одни. Прессия разворачивается к нему, и он нежно целует ее в губы. Она ощущает тепло его губ на своих губах.

Он шепчет:

— Теперь твоя очередь обещать мне не умирать.

Прессия говорит:

— Я постараюсь.

Поцелуй как во сне. Было ли это на самом деле?

А потом она вспоминает про немой колокольчик. Она вытаскивает его из кармана и протягивает Брэдвелу.

— Это подарок. Всегда думаешь, что еще будет время, но его не будет. Не бог весть что, но я хочу отдать его тебе.

Брэдвел берет колокольчик и трясет его. Тот не издает ни звука. Он прикладывает его к уху.

— Я слышу океан, — говорит он.

— Я бы хотела когда-нибудь увидеть океан, — отвечает Прессия.

— Послушай. — Он прикладывает колокольчик к ее уху. Девушка закрывает глаза. Тусклый солнечный свет пробивается через окно, она ощущает его сквозь закрытые веки. Она слышит приглушенные воздушные звуки — это и есть океан?

— Он звучит так?

— Нет, не совсем, — отвечает Брэдвел. — Настоящий шум океана не может поместиться в колокольчике.

Прессия открывает глаза и бросает взгляд на серое небо. Ветер дрожит от пепла, а затем она слышит голос Партриджа, выкрикивающий их имена.

Их настигает запах дыма. Что-то горит.

ЭПИЛОГ

Они стоят в задымленном поле и смотрят, как горит дом. Тонкие провода загораются и похожи на трещины, проходящие через стены ярко освещенного дома. Каждый провод поджигает соседний. Прессия думает о том, что дом — это тоже своего рода «тикалка», и кто-то в Куполе повернул выключатель. Огонь разгорается и растет. Он распространяется с невероятной скоростью и вздымается вверх спиралями пепла. Окна рушатся. Шторы вспыхивают огнем, и даже ручное полотенце с кровавой полосой, что висит за окном, сгорает. Жгучий жар напоминает Прессии о Взрыве. Как солнце, потом еще солнце, а потом еще…

Лида держится за руку Партриджа так крепко, будто боится, что тот снова сбежит. Хотя скорее похоже на то, что он один из немногих, кто останется там, где он сейчас.

Брэдвел и Прессия стоят и смотрят на пожар, прильнув друг к другу, будто они танцевали и музыка уже закончилась, а остановиться нет сил.

Эль Капитан отъезжает на автомобиле от крыльца. Они с Хельмутом наблюдают за пожаром через лобовое стекло. Солдаты прячутся от жара за машиной. Тело Ингершипа осталось в доме. Эль Капитан приказал солдатам оставить его там.

— Идеальные похороны! — говорит Эль Капитан, хотя вряд ли Ингершип вообще мечтал о похоронах.

Единственная, кто не смотрит на пожар, это жена Ингершипа, Иллия. Отвернувшись, она оглядывает далекие холмы. Прессия видит ее профиль, шрамы и синяки, оболочку, потертую на шее. Пора идти, но никто не двигается. Огонь будто удерживает их.

Совсем скоро Прессия забудет этот день. Уже сейчас она чувствует, как детали путаются у нее в голове, теряя подробности и реальность.

Наконец дом сжигает сам себя дотла. Фасад все еще виден, дверь широко открыта. Прессия делает несколько шагов к крыльцу, и Брэдвел пытается ее остановить.

— Не надо!

Но Прессия продолжает идти. Ее терзает подавляющий все страх что-то оставить позади, что-то потерять, забыть. Разве воспоминания не нужно спасать? Девушка поднимается по лестнице и входит в сгоревшую прихожую. Внутри Прессия поворачивает к столовой. Люстра упала с потолка на обеденный стол. Над головой зияет дыра, а под ней, будто королева на почерневшем троне, расположилась люстра.

— Прессия, нам нельзя здесь находиться, — слышится из прихожей голос Брэдвела.

Прессия тянется к люстре и прикасается к одному из покрытых пеплом кристаллов. Он каплевидной формы и все еще очень горячий. Прессия откручивает его от люстры и опускает в карман. Это как собирать фрукты с дерева, что-то из детства. Неужели она это еще помнит?

— Прессия, — мягко зовет Брэдвел, — давайте уйдем отсюда.

Девушка проходит на кухню, которой практически нет, среди щебня тлеют искры. Прессия поворачивается и видит Брэдвела. Он хватает ее за плечи:

— Мы должны идти.

В этот момент они слышат тихий треск, похожий на скребущие когти крысы. Сквозь обломки сияет свет и слышится легкое гудение. Прессия вспоминает шум вентилятора в горле деда. Больше всего на свете ей хочется, чтобы дед оказался жив и вернулся к ней.

Чуть-чуть провалившись под пол, лежит маленькая черная металлическая коробочка с элементами робота и множеством колесиков. Она зарылась под обломки, ее детали сцепились. На верхней части коробочки мерцает тусклый огонек.

— Что это? — спрашивает Прессия.

— Наверное, черный ящик, — предполагает Брэдвел. — Такие штуки раньше встраивали в самолеты, чтобы после авиакатастрофы посмотреть запись полета и не совершать больше прежних ошибок.

Огонек в верхней части начинает искриться. Брэдвел делает шаг к коробочке.

Черный ящик отодвигается назад, прочь от парня.

Дует ветер.

— Куда он ползет?

— Вероятно, получил сигнал возвращаться домой.

Возвращаться домой. Прессия понимает, что черный ящик вернется в Купол, но эти слова в очередной раз напоминают ей, что у нее больше нет дома. Пучок света издает хлопок и звук, похожий на вздох. Прессия смотрит в потолок.

— Он сейчас рухнет.

Брэдвел хватает черный ящик, и они с Прессией выбегают из дома, чтобы укрыться в высокой траве. Они ложатся бок о бок и задерживают дыхание.

Дом скрипит, его доски гудят и ломаются. Затем луч света затухает, и дом обрушивается, подняв вокруг облако пыли.

— Ты в порядке? — спрашивает Брэдвел.

Интересно, он поцелует ее еще раз? Она так и будет теперь жить в ожидании, когда же он наклонится к ней?

— А ты?

Брэдвел кивает.

— У нас нет выбора, — говорит он, — у нас все должно быть хорошо.

Они выжившие. Это все, в чем они уверены. Брэдвел встает и протягивает Прессии руку. Она хватает ее и поднимается.

Остальные стоят в поле перед домом. Уже так холодно, что они видят свое призрачное дыхание, едва заметное сквозь дым от пожара.

Брэдвел прижимает к себе черный ящик. Он нежно дотрагивается до лица Прессии своими грубыми костяшками, затем накрывает рукой ее лицо.

— Ты же остался с нами ради выгоды, по своим собственным эгоистичным причинам. Ты сам так сказал!

— Так и есть.

— Что это за причины?

— Ты и есть моя эгоистичная причина.

— Обещай мне, что когда-нибудь у нас будет дом, — просит Прессия.

— Будет, — отвечает Брэдвел. — Я обещаю.

Прессия понимает, что именно в этот момент любит Брэдвела в полную силу, потому что этот момент не будет длиться вечно. Она позволяет себе поверить его обещанию и удержать ее. Его стук сердца такой же прерывистый, как трепет крыльев за спиной, и Прессия представляет, как сажа покроет землю новым слоем, черным снегом, благословенным пеплом.

Под обломками снова чудится какое-то движение. Другой черный ящик выкарабкивается наружу, крутя свои шестеренки, и начинает пробираться сквозь обломки на своих веретенообразных конечностях. А затем покрытая золой древесина приходит в движение, и один за другим из-под обломков вылезают черные ящики.

БЛАГОДАРНОСТИ

Этот роман сам продолжил себе путь в моих мечтах. Каждый раз, когда я пыталась остановиться и оглянуться назад, были люди, которые убеждали меня не делать этого, а именно моя дочь, которая твердила мне, что я должна закончить книгу и что это лучшее, что я когда-либо писала. Когда я призналась своим друзьям Дэну и Эми Хартман, что пишу роман, она тоже стали настойчиво возвращать меня к его написанию. Я благодарна им за то, что они сделали для меня.

Я хочу поблагодарить также моего отца, который разыскал для меня тонны исследований — о нанотехнологиях, истории, медицине, животных, теории света, коммуникациях, драгоценных камнях, географии, сельском хозяйстве, черных ящиках… заставил сделать архитектурные чертежи Купола, довел до совершенства информацию, содержавшуюся в секретных документах об операции «Феникс», а также присылал мне статьи, чтобы я могла их прочитать, и вещи, чтобы я могла их рассмотреть. Я навсегда обязана ему за ту умную, продуманную и наполненную любовью поддержку, которую он оказывал мне во время работы.

Хочу сказать спасибо доктору Скотту Ханна, кандидату наук, заведующему отделом полевых исследований в национальной лаборатории по изучению магнитного поля в Университете Флориды, за небольшую консультацию с моим отцом о возможности создания кристаллических детекторов. Спасибо Саймону Ламсдому за блестящую лекцию о нанотехнологиях. Мне также очень пригодилась статья Чарльза Вудса о захоронении оружия, которая была опубликована в «Backwoods Hone Magazine» и доступна по адресу: http://www.backwoodshome.com/articles2/wood115.html.

Я хочу сказать спасибо моему мужу, Дейву Скотту, который терпел мои приступы разочарования, день за днем позволял мне читать ему вслух страницы из этого романа и помог написать сцены сражений. Я благодарна всем, кто читал ранние наброски романа — Аликс Рейд, Фрэнку Джампьетро, Кейт Петерсон, Кирстен Карлтон и Хитер Уитейкер, людям с блестящим умом. Также отдельное спасибо моим агентам — Нэту Собелу, Джудит Вебер и Джастину Манаску, которые верят в меня, вдохновляют меня и помогают мне ориентироваться в этом мире. Я благодарна Карен Розенфельт и Эмми Карстен — я восхищаюсь ими и горжусь тем, как они высказались о моем романе. Я благодарна за все моим зарубежным редакторам и моему редактору здесь, Хайме Левин, — спасибо, спасибо, спасибо!

Исследования, которые я проделала при подготовке к написанию романа, привели меня к осознанию последствий взрыва атомных бомб в Хиросиме и Нагасаки. Во время редактирования романа, я наткнулась на книгу Чарльза Пеллегрино «Последний поезд из Хиросимы», которая сейчас уже не продается. Она стала очень важным чтением для меня из-за описаний тех, кто погиб, и тех, кто выжил. Я надеюсь, что новое издание этой книги найдет себе путь обратно на книжные полки. И я надеюсь, в целом, что этот роман вдохновит читателей на прочтение нехудожественных книг об атомных бомбах — том ужасе, который мы не можем позволить себе забыть.

Примечания

1

Международный аэропорт Балтимор/Вашингтон.

2

С чистого листа (лат.).

3

BP (British Petroleum) — британская нефтегазовая компания и круглосуточные заправочные станции.

Content

Джулиана Бэгготт
ПЕПЕЛЬНОЕ НЕБО

ПРОЛОГ

ПРЕССИЯ ШКАФЫ

ПАРТРИДЖ МУМИИ

ПРЕССИЯ В ПОИСКАХ

ПАРТРИДЖ ЖЕСТЯНОЙ ЯЩИК

ПРЕССИЯ СОБРАНИЕ

ПАРТРИДЖ «ТИКАЛКА»

ЛИДА ПИРОЖНЫЕ

ПАРТРИДЖ НОЖ

ПРЕССИЯ ПОДАРКИ

ПАРТРИДЖ ТРИ МИНУТЫ СОРОК ДВЕ СЕКУНДЫ

ПРЕССИЯ СТУК В ДВЕРЬ

ПАРТРИДЖ КОПЫТО

ЛИДА РЕАБИЛИТАЦИЯ

ПРЕССИЯ БАШМАК

ПАРТРИДЖ ЧЕРЕП

ПРЕССИЯ СЕРЫЕ ГЛАЗА

ПРЕССИЯ ВЕТЕР

ЭЛЬ КАПИТАН ПУШКИ

ПАРТРИДЖ ПЕНИЕ

ПРЕССИЯ САРКОФАГ

ПАРТРИДЖ ЧАСТЬ ПЛАНА

ЛИДА ПОЛОСКИ

ПРЕССИЯ ХЛОРКА

ПАРТРИДЖ ТАЙНАЯ ИСТОРИЯ

ПРЕССИЯ ИГРА

ПАРТРИДЖ КЛЕТКА

ЛИДА ПАЛЬЦЫ

ПАРТРИДЖ ДРОТИКИ

ПРЕССИЯ АРАБЫ

ПРЕССИЯ УСТРИЦЫ

ЭЛЬ КАПИТАН КЕПКА

ПАРТРИДЖ МАТЕРИ

ПРЕССИЯ СПИЦА

ЭЛЬ КАПИТАН КУЛЕР

ПАРТРИДЖ ДВАДЦАТЬ

ПРЕССИЯ ЗЕМЛЯ

ПРЕССИЯ ЖЕРТВА

ПРЕССИЯ СКАЗКА

ПРЕССИЯ ЧИП

ПРЕССИЯ ВОСТОК

ПРЕССИЯ МЕХАНИЗМ

ЛИДА ГОЛУБАЯ КОРОБОЧКА

ПАРТРИДЖ ТИНДАЛ

ЛИДА ОТКРОЙСЯ!

ПАРТРИДЖ МАЛЕНЬКИЕ РЕБРА

ЛИДА СУЩЕСТВО

ПРЕССИЯ СВЕТ

ПРЕССИЯ РОЙ

ПАРТРИДЖ ПУЛЬС

ПРЕССИЯ ТОННЕЛЬ

ПАРТРИДЖ ВНИЗУ

ПРЕССИЯ ОБЛАКА

ПРЕССИЯ ТАТУИРОВКИ

ПАРТРИДЖ СОЗВЕЗДИЕ ЛЕБЕДЯ

ЭЛЬ КАПИТАН НАВЕРХУ

ПАРТРИДЖ ПОЦЕЛУЙ

ПРЕССИЯ КРОВЬ

ПАРТРИДЖ СОГЛАШЕНИЕ

ПРЕССИЯ ЛОДКИ

ЭПИЛОГ

БЛАГОДАРНОСТИ

Примечания